— ПОСАДКА, — раздался голос в динамике.

Ракета плавно и мягко снижалась со скоростью лифта Стоп!

— Мы на Луне, — лаконично сообщил водитель. Он вышел из своей кабины и стал в дверях, потягиваясь; желание пойти размяться или посидеть за столиком в кафе было написано на его лице. Но он терпеливо ждал.

Прежде приходилось надевать громоздкие скафандры и шагать через пустое поле к зданию космовокзала, удерживая тело от прыжков. Теперь все упростилось.

— Трап подан, — доложил автомат.

Эдвардс встал с кресла, подошел к выходной двери, она сейчас же распахнулась, он ступил на площадку, а затем на верхнюю ступеньку лестницы, которая понесла его вниз. Все это происходило внутри телескопического тамбура, который выдвинулся снизу и плотно прилип к выходному люку. Лестница опустила Эдвардса в тоннель и передала ленте, бегущей по полу куда-то вдаль.

Лента поднесла его к самым обыкновенным дверям, распахивающимся на две половинки. И Эдвардс уже сам двинулся по паркету из пластмассы, сверкающему, чистому — без единой соринки. Лунные ботинки с пластинами из мягкого железа притягивались созданным под полом электромагнитным полем ровно настолько, чтобы человек чувствовал себя совершенно так же, как на Земле.

В зданиях Лунного города все было как на Земле: температура, состав воздуха, сила притяжения. И вещами пользовались самыми обыкновенными — земными: столы, кресла, стенные шкафы, электрическая почта; вы нажимаете кнопку на стене, открывается отверстие, вы бросаете в него рубашку, она летит в прачечную-автомат и возвращается на свое место — в шкаф, которого вы даже не видите, он обнаруживается только, если нажать другую кнопку. Все остальное — в том же духе, по рецептам научных институтов, разрабатывающих основы быта человека. Остряки недаром говорили, что если хочешь ознакомиться с нормальными типовыми условиями существования человека на Земле, отправляйся на Луну.

Эдвардс пересек зал, кивнул двум-трем знакомым и подошел к стойке. Автомат налил лунный коктейль в высокий узкий бокал. Когда-то это было необходимостью — после утомительного путешествия напиток восстанавливал силы и бодрость, — а сейчас превратилось в традицию.

Неторопливо прихлебывая голубоватую искрящуюся влагу, ощущая приятное щекотание во рту и свежесть во всем теле, вдыхая тонкий, аппетитный фруктовый аромат, Эдвардс задумался над тем, как быстро течет время. Давно ли он волновался, мобилизовывал все свои умственные силы, организуя полет одной-единственной ракеты куда-нибудь на Марс, а сейчас, как истый «прораб Вселенной», — так окрестили ею журналисты, любящие хлесткие прозвища, — он движением пальцев пошлет на Венеру армаду космических кораблей. «Движением пальцев» — это тоже из лексикона журналистов. Эдвардс никогда не представлялся себе героем, титаном и тому подобным. Он хорошо знал работу, которая составляла суть его профессии, и любил ее. Если уж и суждено ему носить какое-нибудь звучное прозвище, то скорее всего «борец со Случаем». Предвидеть неприятные случайности и вовремя предотвратить их — вот в чем видел он романтику своей профессии в той степени, в какой он вообще признавал романтику. По крайней мере та борьба, которая составляет интерес жизни, интерес всякой профессии, для него выражалась в борьбе со Случаем.

Эдвардс опустил бокал на стойку — механическая рука подхватила его, окунула в переплетение горячих струй в поставила на полку, тотчас же задернувшуюся прозрачной пластмассой.

Такими же коридорами с бегущими дорожками он проследовал на свой командный пункт. Это было здание обычной лунной архитектуры: прозрачный полый сталагмит, разделенный на этажи. Эдвардс поднялся на самый верх. С минуту он постоял под куполом, разглядывая звездные миры, еще не достигнутые человеком, затем перевел взгляд на зубчатые пики, блестевшие в косых лучах Солнца. Отчетливо, как огненный кинжал, выделялся обелиск — неугасимое пламя урана освещало всю его толщу. Там, на его вершине, лежит круглый вымпел с исторической датой «Сентябрь 1959 года».

Эдвардс смотрел на обелиск несколько мгновений, потом тронул рукоятку, и все исчезло.

Теперь Эдвардс находился один в башне. Он сел в кресло посредине зала и положил руки на подлокотники. Миг — и Эдвардс на Земле. Перед ним африканский космодром: ракеты нацелились в небо, поодаль башенка управления. Солнце сверкает на полированных боках ракет, заливает светом серый бетон, простирающийся почти до горизонта. Какая-то птичка летает около ближайшей ракеты, садится на бетон, клюет что-то коротким носом. Эдвардсу хочется ее отогнать.

— Птица, — говорит он машинально.

— Ладно, — отвечает с Земли голос начальника космодрома. — Сейчас мы ее прогоним.

Эдвардс спохватывается: он не должен отвлекаться. Мобилизация всех сил — вот что сейчас от него требуется.

На Земле что-то делают. Птица испуганно срывается с места, описывает круг и исчезает. Эдвардс испытывает легкое удовлетворение. Дисциплина в космической службе, как всегда, на высоте.

Австралийский космодром, куда переносится Эдвардс, тоже в полном порядке. Ракеты выстроились, как на параде. Одна в одну, серийный выпуск, все испытаны в обкатке, на соплах сохранились следы нагара, механизмы тщательно отрегулированы.

Стройные, словно устремленные ввысь тела, с синеватым отливом металла. Строгий порядок в расстановке, свидетельствующий о расчете каждого метра в будущем полете.

Эдвардс возвращается на Луну, но не к себе, в башню, а на равнину «Моря Дождей». Здесь расположен главный лунный космодром. Могучие тела, более грузные, чем у ракет, стартующих с Земли, заполняют его. В безвоздушном пространстве резче, чем на Земле, обрисовываются контуры кораблей. Сверкающие гроздья, готовые в любой момент ринуться в пространство.

Два других лунных космодрома в тени. Эдвардс просит включить прожекторы, и те выхватывают из темноты ракеты: они похожи на елочные игрушки. Фантастичность картины не устраивает Эдвардса. Он любит реальность, четкость. Но к моменту старта космодромы окажутся освещенными. Грант все хорошо рассчитал.

После того как Эвелина[1] сообщила результаты голосования, у Эдвардса, надо прямо сказать, здорово прибавилось хлопот. Хорошо было Карбышеву открывать вместе с другими участниками Восьмой экспедиции разумные существа на Венере. Да и люди, проголосовавшие за открытие на Венере постоянной научной станции и за весь этот план контакта с жителями Венеры, не задумывались особенно над тем, как это практически осуществить. Они просто сообщили свое мнение Эвелине при помощи обыкновенных блок-универсалов, которыми в наши дни пользуются даже дети, и через два часа с удовольствием услышали, что их мысли совпадают с соображениями подавляющего большинства населения нашей планеты.

А главные заботы свалились на плечи Эдвардса. Правда, если бы они миновали его, он, вероятно, чувствовал бы себя не лучше, но это совсем другой вопрос.

В общем для Эдвардса наступили горячие денечки. Прежде всего никто толком не знал, сколько людей должно работать на станции. Когда Эдвардс попытался выяснить имеющиеся на этот счет мнения, со всех сторон посыпались самые разнообразные предложения: от трех человек до семи тысяч. Одни считали, что на первых порах достаточно небольшого наблюдательного поста, своеобразной миссии Земли на Венере, другие предлагали создать обширнейший научно-исследовательский институт с полным штатом и необходимым оборудованием. Сторонники наиболее решительных мер настаивали на постройке целого города с множеством воспитательных учреждений, в которых обитатели Венеры, не знающие сейчас даже одежды, должны были проходить ускоренный курс развития. Такого рода обучением авторы проекта предполагали охватить все население Венеры. Но кто знает, сколько его? Восьмая экспедиция столкнулась только с одним племенем, которое отнеслось к землянам настороженно, чтобы не сказать враждебно. С прочими племенами надо было еще встретиться, и пока не известно, каким способом можно получить их согласие на обучение.

Карбышев насчитал около двухсот пятидесяти профессий, необходимых для начала работ. Эдвардс, ознакомившись со списком Карбышева, вычеркнул двадцать профессий как совершенно, по его убеждению, излишних, зато вписал тридцать таких, о которых можно прочесть лишь в энциклопедиях.

— Вы думаете, что когда у вас испортится на Венере какой-нибудь прибор, вам тут же пришлют новый? Вы привыкли, что где бы ни находились — на дне океана или в кратере действующего вулкана, — достаточно сказать вслух, чего не хватает, и вам тотчас же доставят это и еще термос с горячим кофе в придачу. Разумеется, я постараюсь набить склады вашей станции двойным комплектом всего, что может износиться или выйти из строя, но все равно вам потребуются люди, которые могут лудить, паять, чинить и даже готовить еду из местных продуктов. Ведь жить придется без всякого сообщения с Землей три с половиной года. Раньше мы не сможем послать ракеты, что бы у вас ни случилось. Даже радиосвязь, как вы знаете, будет действовать с перерывами. Следовательно, исключена даже консультация в экстренных случаях. Мы должны все продумать заранее. Пока ведь никто еще не жил на Венере больше трех недель. Ваша знаменитая Восьмая пробыла там всего три дня. Через полгода вы хватитесь, что вам недостает дюжины специалистов в самых неожиданных областях.

Карбышев знал все это не хуже Эдвардса. Однако и он понимал кое-что в космических экспедициях. Поэтому поспорил немного, а потом они представили свои соображения в Плановое бюро. Там привлекли к этому полк консультантов и, выслушав абсолютно все мнения, все учтя и все взвесив, объявили, что на Венеру в первую смену должны отправиться 37 человек, не больше и не меньше.

Астрономы назвали свои цифры раньше. Конечно, астрономия — весьма возвышенная наука, как по крайней мере утверждают сами астрономы, и общение с нею способствует философски спокойному отношению к жизни, но попробуйте не волноваться, когда вам сообщают, что если вы упустите ближайший удобный период для полета на Венеру, следующего придется ждать три с половиной года. Причем оба эти периода — и первый и второй — очень короткие. А длинный период, самый подходящий, наступит через четырнадцать лет.

Эдвардс сразу понял, что станцию придется забрасывать одним махом. Гонять одни и те же ракеты подобно тому, как снуют грузовозы по трансконтинентальным шоссе, к сожалению, не придется. Сколько же потребуется ракет?

— Мы должны создать нашим ученым условия, не отличающиеся от земных, — сказал председатель Планового бюро академик Вильямс, решительно сдвинув свои короткие, похожие на двух ежей, брови. И далее разъяснил, что он под этим подразумевал: — Спорт, включая беговые дорожки, плавание, футбол. Вы понимаете, что это — не роскошь, а гигиена умственного труда. Людям придется работать гораздо напряженнее, чем дома, на Земле. Затрачивая огромные средства на экспедицию, мы заинтересованы в том, чтобы ни одна минута каждого из 37 не пропадала даром. По этой же причине быт не должен отвлекать их внимание. И научная работа, само собой разумеется, должна облегчаться современной техникой.

Эдвардсу пришлось основательно подумать над многими вещами. Когда-то исследователь, отправляясь в дебри неведомой Африки, шел пешком, а его багаж несли двадцать-тридцать носильщиков. Сейчас на каждого члена экспедиции потребуется, вероятно, двадцать, а может быть, тридцать грузовых ракет. На далекой планете, сияющей на небе голубоватой звездочкой, нужно организовывать все с самого начала. Склады питания на три с половиной года, аварийные запасы, транспортные средства и все прочее. Не говоря уже о зданиях самой станции в разобранном виде и ее оборудовании.

Ясно было одно: надо конструировать специальные ракеты. Ни одна из существующих систем для этой цели не годилась.

Во всяком случае цифра «37» была первой реальной величиной, которая из сферы фантазии и не всегда обдуманных проектов ставила вопрос на деловую почву. Эта цифра явилась как бы ключом, приведшим в действие огромный механизм. Ракетный институт по предложению Эдвардса приступил к предварительному проектированию грузовых ракет в разных вариантах. Австралийский космодром, самый крупный, начали расширять: ведь отсюда будет стартовать почти одновременно множество ракет, а раньше взлетали одна-две в год. Африканский космодром, считавшийся вспомогательным, решили оборудовать заново. По рекомендации Эдвардса Плановое бюро объявило конкурс на проект станции на Венере. Тысяча больших и малых дел обрушилась на Эдвардса как лавина.

Пожалуй, только создание моста на Луну могло сравниться по размаху с задуманной операцией. Тогда это действительно было грандиозное предприятие — достойное завершение большого пути, пройденного человечеством с сентября 1959 года, когда первая ракета коснулась поверхности спутника Земли. Но с тех пор минуло немало лет. Ныне ракеты ходят по освоенной трассе, на манер пригородного сообщения прошлого века, заправляясь то на лунном, то на земном космодроме. В задуманной же операции предстояло впервые выпустить залп ракет на дальнюю дистанцию без промаха и потери хотя бы одной из них.

Эдвардс-то уж хорошо знал, что значит промазать по планете. Во время второй экспедиции на Марс, когда ее участникам пришлось пробыть там восемь месяцев, горючее для обратного рейса забрасывали грузовыми ракетами. Из-за какой-то ошибки самонаводящего механизма одна проскочила мимо и превратилась в спутника Марса. Вторая врезалась в рыхлый грунт планеты где-то около полюса. И хотя впоследствии, восемь лет спустя, удалось установить, что все баллоны с горючим уцелели, несчастным «марсианам» было от этого не легче. Их спасла третья ракета, упавшая в трехстах километрах от лагеря, баллоны доставили на вездеходе. Хорошо, что Эдвардс заготовил тогда три ракеты — он всегда отличался запасливостью! Конечно, теперешние астронавигаторы работают гораздо точнее. Но ведь и точность для задуманной операции требуется совсем другая!

Как только у Эдвардса выдался денек посвободнее, он не преминул слетать в Музей Неосуществленных проектов. Кто из инженеров, конструкторов или просто туристов не побывал на обширном плато в Гоби, где на десятки километров раскинулись под открытым небом самые фантастические сооружения нашей эпохи. Одних космических ракет там выставлено около десятка. А знаменитый «механический птеродактиль», предназначавшийся для Марса, Эдвардс до сих пор не может без улыбки вспомнить, как провалилась эта в общем остроумная идея. Машина при посадке зарывалась в песок пустынь Марса, он оказался более рыхлым, чем ожидали. Он, Эдвардс, тогда приложил руку к тому, чтобы забраковать «птеродактиль» после истории с исчезновением двух членов экспедиции: их едва вытащили из рыжего праха, в который они ушли с головой.

В Музее много всяких — космических и земных — сооружений, овеществленных памятников человеческой мысли. И любую идею каждый мог черпать отсюда, как из учебника или научного труда, опубликованного к всеобщему сведению, — мысли принадлежали всем. Вот и сейчас, готовя операцию «Венера-9», Эдвардс счел нужным заглянуть в Гоби.

Он сел в обычный туристский воздушный автобус, и тот быстро домчал его. Под открытым небом пустыни, четко различимые в сухом воздухе, раскинулись здания и сооружения самого удивительного вида: словно бутафоры киностудий свезли сюда то, что накопилось за многие годы. Машины, которые никогда не использовались, мосты, переброшенные над сушей, дома, не похожие на те, в которых мы живем. Кажется, что вы попали на другую планету.

Эдвардс сразу почувствовал, что прилетел не зря. После некоторого раздумья он решил, что тот же «птеродактиль», если его переделать, пригодится на Венере. Пусть у живущих на окутанной облаками планете будет как можно больше самых разных средств сообщения. Кто знает, какое из них выручит, когда случится что-нибудь непредвиденное. Это ведь не Луна, изученная вдоль и поперек, и даже не Марс, обследовать который оказалось гораздо легче, чем Венеру, покрытую почти сплошь дремучими лесами и непролазными болотами.

Затем ему понравилась одна идея, которую в свое время запечатлели в металле ввиду ее оригинальности. Один из постоянных жителей Галапагосских островов предложил транспортное средство в виде огромной черепахи. Возможно, его натолкнули на эту идею слоновые черепахи из Галапагосского заповедника. Джемс, так звали автора проекта, предложил создать черепаховидные экипажи с движителями в виде загребающих ног: по его расчетам, они должны были хорошо передвигаться по земле и плавать по воде. Оригинальный механизм Джемса никого не заинтересовал: на Земле, в любую точку которой можно доставить все что угодно, самыми разными способами, медлительная, хотя и очень надежная, «черепаха» Джемса казалась пережитком прошлого. Другое дело — на Венере! Там бесконечные болота, озера, разбухший грунт и знаменитая синяя глина, непроходимая даже для гусениц… На Венере, пожалуй, такому экипажу самое место. Конечно, следует взять лишь принцип «черепахи», а машину сконструировать заново, учитывая все особенности планеты.

Эдвардс придирчиво разглядывал экспонаты музея. Ничего не упустить, все использовать! Дотошность и даже педантичность Эдвардса были столь же известны, как и его осторожность и расчетливость. Может быть, и правы те, кто называл Эдвардса «сухарем» и «человеком, лишенным фантазии». Но не может же человек обладать всеми талантами сразу. И конце концов Эдвардс не пишет фантастических романов о полетах на планеты, он просто организует их. И то, что его рассматривают как редкое исключение в нашем наполненном романтикой XXI веке, в известной мере даже нравилось ему.

Чего Эдвардс действительно терпеть не мог, так это лишних разговоров во время работы.

— Подумайте, — обратился к Эдвардсу один из его сотрудников, самый юный, не побывавший еще нигде дальше Луны, — а вдруг дикие обитатели планеты, с которыми столкнулась Восьмая экспедиция, не единственные ее жители. Может быть, там есть и более развитые племена и целые народы. Ведь существовали же на Земле люди, принадлежащие к разным историческим формациям. Или, может быть, венерианцы, которых сфотографировал Карбышев, в прошлом имели более высокую цивилизацию. Вдруг…

— Послушайте, — сухо оборвал его Эдвардс, — давайте условимся раз и навсегда — никакой фантастики! Мы организуем полет на Венеру — и все. Что там будет — это в конце концов выяснится в свое время. Наше дело — подготовить все так, чтобы это могло произойти, то есть чтобы наши ученые попали на Венеру, благополучно прожили там и вернулись домой и чтобы их работа там протекала успешно. Меня интересует, в частности, что вы думаете о порожняке?

— Порожняке?!

— Не думаете же вы, — начал раздражаться Эдвардс: хуже нет, когда в деловую обстановку попадет романтик. — Не думаете же вы, что мы загоним чуть не тысячу ракет на Венеру и оставим их там в качестве памятника нашего расточительства? Вам приходилось когда-нибудь иметь дело с Плановым бюро?

— Нет, — честно сознался юный помощник.

— Так вот, эта организация, которая ничего не жалеет для развития науки, с нас зато спросит за каждый израсходованный грамм материала. Там все считают. У них такие машины, что не пропустят даже атома. Современные ракеты — не для одноразового употребления, как было раньше. Их можно использовать и на других трассах. Самое разумное, пожалуй, вернуть их на Землю.

Нужно сказать, что ракеты вообще отнимали много забот. Институт, проектировавший ракеты, все допытывался от Эдвардса, откуда он собирается запускать их: с Земли или с Луны. Проще всего и выгоднее, конечно, было бы использовать Луну. Но лунные космодромы не в состоянии обеспечить почти одновременный запуск тучи космических стрел. По расчетам астрономов, старт должен продолжаться две недели — не больше. Все лунные космодромы очень маленькие — с некоторых вообще больше одной ракеты не стартовало за все время их существования. Эдвардс послал на Луну лучшего своего помощника — Гранта.

Грант сообщил, что Луна сможет обеспечить старт до трехсот ракет в те сроки, которые оставались до вылета экспедиции. Эдвардс пришел к выводу, что нужно изготовлять ракеты двух типов: большой грузоподъемности — для отправки с Луны и с более мощными двигателями — для старта с Земли.

— Ну, — спросил Эдвардс своего юного помощника на второй или третий день после предыдущей беседы, — решили вы задачу возврата порожняка?

Помощник стал излагать такой сложный план, что Эдвардс вскоре потерял желание дослушивать его до конца.

— Знаете, ваш план напоминает древнюю задачу про волка, козу и капусту, которых надо было перевезти на одной лодке. У вас люди должны пересаживаться с ракеты на ракету и лететь то к Венере, то к Земле. Вам, конечно, кажется, что такие пересадки в космосе самое простое дело. Все нужно сделать гораздо надежнее. Мы пошлем дополнительно двадцать больших грузовых ракет с запасом горючего. Участники экспедиции должны будут заменить во всех ракетах пустые баллоны на баллоны с горючим. Астронавигаторы пусть рассчитают траекторию обратных маршрутов и вложат все данные в управляющие машины. А участники экспедиции нажмут кнопки автоматического старта, отойдут на порядочное расстояние и помашут рукой отлетающим ракетам.

— Ясно! Пойду, сейчас прикину и…

— Гм, — Эдвардс недоверчиво посмотрел на собеседника. — Если вам все ясно, объясните, пожалуйста, как вы думаете обеспечить старт ракет с Венеры, ведь там нет даже самого паршивого космодрома?

— Я подумаю… — смутился «романтик».

На этот раз он ломал голову добрых три дня.

— Ваш проект, — сказал ему Эдвардс, — разработан довольно тщательно и, главное, зрело. Могу вас поздравить. В ваших рассуждениях есть только один недостаток. Вы исходите из того, что все ракеты будут садиться на Венеру нормально. Должен вам сказать, что я сам отправлял немало ракет и знаю историю всех космических полетов. Конечно, случаи нормальной посадки ракет встречаются — этого отрицать нельзя, но обычно они садятся как угодно, только не так, как рисуется в учебниках космонавтики. При обратном взлете приходится маневрировать, чтобы положить ракету на рассчитанный курс. Обычно эти дополнительные расчеты делает экипаж ракеты на портативных вычислительных машинах. Но мы не можем загружать персонал научной станции подобными расчетами. Ракет слишком много, да и люди должны приступить как можно скорее к своей прямой работе. Мы с вами обязаны позаботиться о том, чтобы у них не пропал ни один лишний час, ни одна секунда рабочего времени.

Эдвардс привык уже к тому, что некоторые элементарные истины приходится разъяснять даже своим сотрудникам — тем, разумеется, которые недавно получили это звание. Конечно, Гранту ничего не надо говорить, тот понимает все с полуслова. Но молодых приходится приучать к правильному пониманию особенностей работы, ничего не поделаешь.

Юный помощник совсем повесил нос. Ему казалось, что организация межпланетных путешествий — увлекательное дело.

— Я говорю скучные вещи, — смягчился Эдвардс. — Но что поделаешь, полет в космос не похож на то, как расписывают его журналисты. У них все получается очень просто: вы нажимаете кнопку — и события развиваются как по мановению волшебной палочки. Но чтобы события развивались как надо, до нажатия кнопки приходится проделывать большую подготовительную работу, продумывать и предусматривать каждую мелочь. Об этом почему-то почти совсем не пишут. А мы с вами и есть те люди, которые наделяют волшебную палочку ее волшебными свойствами.

Юноша не мог удержаться:

— Да вы романтик, — сказал он. — Как здорово сказали про волшебную палочку. — И он впервые за время разговора улыбнулся.

— Я — романтик? — удивился Эдвардс. — Космос не любит романтиков. Я вам расскажу как-нибудь в свободное время, как два человека с избытком фантазии сели на Марсе на «механический птеродактиль» и чем это чуть было не кончилось. И про того чудака, который вздумал приручать тавтолона — это было во время Шестой экспедиции на Венеру. Тавталон прокусил скафандр, и, прежде чем материя сама затянулась, в открывшееся отверстие хлынули полчища микробов, против которых никто еще не знал никаких средств. Томсона охладили, чтобы затормозить биологические процессы, и в таком виде доставили на Землю. Здесь его не расхолаживали еще две недели, пока не нашли средства против бактерий, нападению которых он подвергся. Его спасли, но экспедиция сорвалась. Вот во что обходятся порывы, не проконтролированные разумом.

На юного помощника смотрел прямой, высокий человек, с лицом, похожим на алгебраический знак, как показалось юноше.

— Ну, а что касается ракет, — продолжал Эдвардс уже обычным деловым тоном, — то попросите Институт вычислительной техники подумать над машиной, которая бы автоматически делала все расчеты для вывода ракеты на маршрут из любого, повторяю, из любого положения и передавала бы все данные управляющему устройству. Давно пора сделать такую штуку. Правда, до сих пор наша организация никогда еще не отправляла такого огромного количества ракет — они летали поштучно, и вопрос, естественно, не вставал.

«Правду про него говорят, что он сухарь», — подумал юноша.

Как ни отбивался Эдвардс от энтузиастов, они, конечно, хлынули к нему, как это всегда бывало. Сотни и даже тысячи людей обращались к Эдвардсу с предложением своих услуг, хотя многие из них, кроме желания лететь на Венеру, не могли представить каких-либо других, достаточно серьезных, с точки зрения Эдвардса, аргументов.

В механизме секретаря Эдвардса было специальное устройство для таких посетителей, оно действовало независимо от основного механизма, занятого действительно важной и нужной работой. Это устройство голосом Эдвардса суховато перечисляло требования, которым должны удовлетворять участники экспедиции. Последним он называл условие, поставленное Контролем безопасности: «опыт работы в космосе или на Земле, сходной с той, что предстоит на Венере». Конечно, можно было бы сразу сказать это многим просителям и разговор отпал бы. Но Эдвардс считал полезным в чисто воспитательных целях дать представление самым горячим людям, какая это серьезная вещь — экспедиция на Венеру и какие качества они должны вырабатывать в себе, если намерены когда-нибудь туда попасть.

Эдвардс хорошо понимал, что люди — самое главное для успеха задуманного предприятия.

Половину сотрудников подбирал сам Карбышев. Известно, что ученые — люди узкого профиля: каждый из них имел 3–4, от силы 4–5, ну, максимум, 6 специальностей. Значит, уже простая арифметика говорила, что те два десятка людей, которые остались на долю Эдвардса, должны были обладать множеством знаний при выдающихся личных качествах.

Организатор межпланетных путешествий любил во всем порядок, он отдал список профессий своему секретарю, а тот, конечно, связался с Элеонорой. (Кому только пришла в голову мысль называть все эти машины на букву «Э»?)

Говорят, когда-то в старину были отделы кадров чуть ли не на каждом заводе или в учреждении. А чтобы узнать, сколько людей живет в какой-нибудь стране и что это за люди, устраивались специальные переписи раз в несколько лет. Элеонора сделала ненужным и то и другое. В любой момент она сообщит вам, сколько сегодня на Земле людей, много ли из них мужчин и женщин, а среди них, допустим, астрономов, из последних — специалистов по дальним галактикам, а уже из этих — умеющих плавать и знающих древние языки.

И вот секретарь Эдвардса вместе с Элеонорой принялись раскладывать своего рода пасьянс в двадцать карт. Без машины было бы трудно, чтобы не сказать невозможно, перебрать миллиард человек (столько примерно нужно было просмотреть за вычетом возрастных и других категорий) с гарантией, что не пропустил ни одного достойного.

Кандидат № 1, подобранный секретарем, заинтересовал Эдвардса тем, что наотрез отказался лететь на Венеру. Перед Эдвардсом сидел чуть выше среднего роста человек, рыжий, в крупных веснушках, с оттопыренными ушами, похожими на приставленные к голове ручки. Жизнерадостность так и била из каждой его веснушки. Знает шесть профессий и все великолепно, может изучить еще дюжину. Данные о состоянии здоровья могут вызывать только восхищение. Он сказал, что его фамилия Лыков.

— Почему вы не хотите лететь? — спросил Эдвардс.

— А зачем? — ответил Лыков вопросом на вопрос. — Мне и на Земле отлично.

Эдвардс спросил: не боится ли?

— Боюсь? — откровенно удивился Лыков. Видимо, мысль показалась ему оригинальной. Он чистосердечно рассмеялся. — Да нет, — сказал он подкупающе просто. — Мне просто ни к чему. — Он прямо посмотрел в глаза Эдвардсу. — Разумеется, — добавил он, если будет настоятельная необходимость, то я поеду. А вообще-то мне и так хорошо.

Эдвардс посмотрел на его улыбающееся лицо и подумал, что ему, наверное, везде будет хорошо.

— Меня ведь всякая там романтика не привлекает, — пояснил его собеседник.

Эдвардс чуть не простонал: настолько этот человек соответствовал его представлениям о кандидате в члены ответственной экспедиции.

— Нет, вы должны поехать, — сказал он решительно.

— Вы поищите получше, — посоветовал Лыков. — Да не при помощи ваших машин! О, — быстро возразил он на протест, который отразился на лицо Эдвардса, и Эдвардс не мог не отметить мгновенность этой реакции, — я отдаю должное машинам. Да, да, они замечательны! Но они никогда не смогут дать действительного представления о человеке.

— Эти машины, — заметил Эдвардс, — сообщили о вас такие вещи, о которых вы не стали бы говорить — по скромности или потому, что не придаете им значения. Например, об истории со спасением трансконтинентального лайнера. Вы тогда не растерялись, а это очень важно для нас. Машина избавляет вас от необходимости систематизировать рассказ о себе, она просто расспрашивает, потом берет сведения от Элеоноры и составляет толковый и ясный доклад. Я уже не говорю о том, какую это дает экономию времени.

— А я и не отрицаю пользы машин! — возразил его собеседник. — Но только к машинам нужно обращаться после. Понимаете? Потом! После того, как вы остановились на какой-то кандидатуре. Да вот простой пример: известен вам такой Игорь Горин?

— Нет, — ответил Эдвардс, быстро заглянув в список, подготовленный секретарем.

— Вот видите. А все потому, что машины не учитывают одного важного обстоятельства.

— Какого же? — заинтересовался Эдвардс. Он сам составлял список вопросов для секретаря, и ему казалось, что он предусмотрел все.

— Потенциальных возможностей человека, — ответил Лыков. — Картотеки учитывают выявленные способности человека, а невыявленные? Ведь очень часто нужен только случай, чтобы человек раскрыл свои способности. И вот приходит случай — работа на Венере. А вы подходящего человека не берете.

— Чем же он замечателен, этот ваш Игорь Горин? — спросил Эдвардс.

— Он пилот. Рожден, чтобы летать, в смысле управлять машинами. На Земле пилотов, как вы знаете, даже на трансокеанских лайнерах заменяют автоматами. А на Венере он вам очень пригодится.

— А что он знает еще?

— Его вторая профессия — биология. Снимает фильм из жизни уссурийских тигров. Основал заповедник на сопке Остроконечной для осмотра с воздуха.

— Только-то! Мы отказывали людям, владеющим шестью профессиями.

— Вот-вот. В этом и заключается ваша ошибка. В вашем списке наверняка наберется с полсотни профессий, которых вы вообще не отыщите на Земле! А Игорь Горин сможет делать все эти пятьдесят видов работ и, если понадобится, еще десять. Таким, как он, цены не было лет двести назад, когда все делалось вручную. Он родился слишком поздно, то есть как раз в самое время для Венеры. Поэтому-то я и считаю, что вы должны идти от рекомендации знающих людей, а потом уже обращаться к электронным картотекам.

— И упустим людей, которых никто не догадался рекомендовать, — спокойно возразил Эдвардс. — Например, вас. Вероятно, лучше сочетать два способа. Но вернемся к Игорю Горину. Сам-то он захочет работать на Венере?

— Ах, он сам не знает, чего хочет. Это такой романтик! Знаете, из породы мечтателей.

— Романтик? — поразился Эдвардс.

После ухода Лыкова он некоторое время раздумывал. Первый раз в жизни он ощутил отсутствие романтики в человеке как известный недостаток: равнодушие Лыкова к поездке на Венеру почему-то задевало его.

Игорь Горин оказался худощавым человеком с длинным лицом, свободной прической — что-то от поэта или художника ощущалось в его облике. Но он не сочинял стихов и не писал картин, а разговаривать мог только о механизмах. Из тех людей, что при поломке любой машины не обращаются в Бюро замены, чтобы прислали новую, а сами с наслаждением погружаются в нее и не успокаиваются, пока не найдут причины неисправности и не устранят ее своими руками. Клад в любой экспедиции! И, разумеется, он готов лететь на Венеру или куда угодно хоть сегодня.

Расставшись с Гориным, Эдвардс с огорчением констатировал, что первый человек, зачисленный им в состав научной станции, оказался самым настоящим и неисправимым романтиком, — в этом не оставалось ни малейшего сомнения. Он говорил о машинах так, как не всякий поэт говорит о возлюбленной. Впрочем, не будь он таким, подумал в утешение Эдвардс, он не знал бы так машины. А главное, подобного склада человек, конечно, с особенной охотой будет придумывать выход из любого трудного положения, в котором могут очутиться сотрудники станции со своими многочисленными механизмами; искать выход из безвыходных обстоятельств для него — сущее удовольствие. В этом он и видит всю прелесть своей профессии. Но зато уж Эдвардс твердо решил привлечь в экспедицию Лыкова.

Приходил Барч, рекомендованный Карбышевым. Это был работник Биологической защиты, один из тех, на чьих плечах лежала огромная работа по переустройству мира микробов на нашей планете. Глядя в лицо Барча с сухой кожей, обожженной в тропиках и продубленной морским ветром, в ясные голубые глаза, спокойно взирающие на мир, Эдвардс чувствовал перед собой бойца, закаленного, бывалого, готового идти на любую опасную операцию без ненужного риска, обдуманно и расчетливо, но и без страха. На Венере, где опасности подстерегают на каждом шагу, где любая лужа полна неведомых существ и даже воздух кишит невидимыми представителями незнакомой человеку жизни, такому человеку, как Барч, есть возможность применить свои способности и навыки, ставшие для него уже чертами характера. Карбышев умеет подбирать людей, ничего не скажешь.

Следующего кандидата раскопали секретарь с Элеонорой. Все-таки удивительно остроумно устроена машина, неутомимо ведущая летопись жизни каждого обитателя Земли. Лыков ее недостаточно оценил. О многих людях мы ничего не знаем, пока не затребуем те или иные сведения о них. И тут оказывается, что скромнейший человек, никогда словом не обмолвившийся о себе, совершал когда-то чуть не геракловы подвиги. Или что известный ученый вне своей специальности — единственный на Земле человек, который владеет редчайшей профессией, даже название которой знают немногие, а изучил он ее просто так, для интереса, и оказывает услуги обществу, когда оно в них нуждается. Многое может рассказать Элеонора — бесстрастная, как судебный протокол, и точная, как всякая математическая машина.

Человек, предложенный вниманию Эдвардса Элеонорой, принадлежал к редкому в наши дни племени бродяг и непосед. То ли остатки инстинкта кочевых народов вдруг пробудились в его крови, то ли ненасытное любопытство гнало его по белу свету и не позволяло засиживаться подолгу на одном месте, — но он действительно исколесил весь земной шар. Его видели тропики, умеренные области, полярные зоны; он опускался на дно глубочайших впадин океана, работая там на бурении скважин; он дежурил на высокогорных станциях, выполняя один обязанности всего персонала, он прокладывал знаменитую Меридианную дорогу, строил Лунный город, чистил вулкан Везувий — легче перечислять, чего он не делал, чем то, кем он был. К тому же он обладал завидным характером, дружелюбие переполняло его. По виду это был щупленький, похожий на семечко одуванчика человек и так легко передвигавшийся, словно его и правда поддерживал в воздухе парашютик. Звали его чрезвычайно коротко: Ив.

Побеседовав с ним, Эдвардс быстро понял, чем будет полезен в составе экспедиции такой неугомонный человек. Он, конечно, не успокоится, пока не перепробует по крайней мере половины из двухсот пятидесяти профессий, которые нужны на Венере. Значит, в случае необходимости он сможет заменить там многих.

Каждый день являлись кандидаты. Список Эдвардса все рос.

Все участники Восьмой экспедиции попросились работать в первой смене научной станции на Венере, и с их желанием согласились. Теперь, кроме Карбышева, Эдвардс все чаще видел в своем бюро огромного Нгарробу — как уверяли журналисты, единственного представителя Земли, способного поспорить силой с обитателями Венеры, маленького изящного Гарги из Индийской, академии и всегда спокойного Сун-лина, который сам про себя говорил, что в глубине души он не менее пылок, чем Нгарроба, но просто лучше владеет собой.

Закончился конкурс на лучший проект здания станции на Венере. Плановое бюро отобрало три проекта для осуществления в натуре. После испытания на полигоне одна станция будет отправлена по прямому назначению на Венеру, остальные займут место в Музее Неосуществленных проектов.

Дела шли как нельзя лучше, но Эдвардс все чаще и чаще испытывал беспокойство.

Сборка отобранных типов зданий научной станции для Венеры на полигоне двигалась полным ходом. Сто двадцать специализированных заводов изготовляли оборудование. Ракетный институт заканчивал конструирование шести образцов грузовых ракет и одной пассажирской.

Все шло явно хорошо, но беспокойство не покидало Эдвардса. Не то, чтобы у него возникло предчувствие. Он не знал таких ощущений. Но Эдвардс ждал какой-нибудь неприятности. Не могло все идти гладко. Так не бывало еще ни разу. Он знал — «что-нибудь» случится.

Конечно, коэффициент случайности на нашей планете сейчас очень низок, нет никакого сравнения с прошлыми временами. Но чем более удаляется человек от родной планеты, тем резче возрастает этот опасный коэффициент. И, вероятно, риск непредвиденных осложнений сохранится до тех пор, пока человек будет все так же неутомимо штурмовать неведомое.

И тут случилась эта история с ураганом. В наши дни, когда ураганы ходят по маршрутам, предсказываемым синоптическими машинами, она выглядела особенно нелепой. Ураган, чуть больше средней силы, шел себе спокойненько — обычный мирный ураган, явно не желавший, чтобы его расстреляли. Но потом ему словно попала вожжа под хвост. Он взял и изменил маршрут — вопреки всем вычислениям, которые сделала синоптическая машина на основе анализа его же собственного движения. Никто не успел ничего предпринять — люди отвыкли от шуток ураганов. Он направился прямо на полигон, где стояли три станции, предназначенные для отправки на Венеру. Творение необузданной природы прошло как варвар, попирая ногой продукты цивилизации технически совершенного XXI века. Ураган разрушил станцию, построенную в виде кольца, и разбросал ее части, как взбесившийся носорог. Другую станцию — в виде исполинского куба — он не мог сломать; тогда он, понатужившись, опрокинул ее. А третью станцию — целый квартал пластмассовых домов, соединенных трубами-коридорами, — поднял, как связку бубликов, и забросил за облака.

Смятение еще не улеглось, когда Карбышев объявил, что он очень рад приключению. На Венере, объяснил он, часты ураганы, по мощи они оставляют далеко позади все земные. Службы предупреждения там, естественно, нет. Таким образом, сорвавшийся с маршрута земной ураган воссоздал условия, сходные с теми, в которые попадут обитатели станции на Венере. И в согласии с ураганом Карбышев забраковал проекты станции «кольцо» и «куб», как не выдержавшие экзамена. Что касается «черепахи», как называли третий вариант, то инженеры пришли к выводу: если бы она не просто лежала на бетонном полигоне, а ее закрепили на якорях, как это и будет на Венере, никакой ураган ничего бы с ней не сделал.

Тогда Эдвардс решил, что это вовсе не тот злосчастный случай, которого он опасался. Тот еще придет.

И он действительно наступил. Конечно, «что-то» произошло с ракетами; этого следовало ожидать — слишком много их участвовало в операции и они были новых типов. Случай любит как раз такие ситуации.

Вначале все шло благополучно: ракеты выходили с конвейера и поступали в обкатку. Уже минуло три года с тех пор, как Контроль Безопасности после нескольких промахов грузовых ракет, а главное, трагической гибели «Марса-11» с людьми, запретил выпуск ракет в космос без предварительного опробования на трассе Луна — Земля.

И вот новехонькие ракеты, снятые с конвейера, устремлялись по обкаточной трассе на Луну. Далее события развивались следующим образом.

Ночью наблюдатели Пулковской обсерватории обнаружили яркую вспышку в созвездии Девы. Одновременно дальние локаторы доложили, что потеряли ракету № 78, которую вели в полете от Земли к Луне. Затем пришло сообщение с Луны, что семьдесят восьмая не прибыла на космодром, где ее ожидали. Одновременно Луна запрашивала подтверждения прибытия ракеты № 76 на космодром «Африка». Локаторы «Африки» донесли, что семьдесят шестая не входила в зону полей наведения. Тем временем в космос, согласно расписанию, ушли две новые ракеты — с Луны и с Земли. Все ждали: не столкнутся ли и они?

Немедленно был созван Совет по межпланетным путешествиям. Заседание открылось в пустом зале. Один за другим люди, находившиеся в самых разных местах системы Земля — Луна, появлялись на экранах, взволнованные и обдумывающие события. Председатель Совета, единственный, кто находился в зале, предоставил слово главному космонавту Дорджи. Тот назвал сто одну возможную причину столкновения: нарушение режима работы двигателей и в результате — замедление или ускорение хода ракеты, выход из строя или порча какого-либо прибора управления, отклонение ракеты от орбиты вследствие встречи с метеоритом и т. п. — причин хватало. Самое трудное было установить, почему ракеты не разминулись автоматически. Ведь они снабжены рулями, связанными с локаторами. Конечно, мог выйти из строя и какой-нибудь из этих механизмов. Но неисправность сразу в двух ракетах исключалась. Таких случаев да последние двадцать лет не было.

Разговор шел довольно беспредметный, пока инженер Главной испытательной станции Майкл не сделал сенсационного сообщения. Он заявил, что ракеты оказались жертвами чрезмерной точности полета. Удобные для обкатки трассы сходились временами в пространстве, поэтому испытываемым ракетам был дан строгий приказ — не отклоняться от заданного маршрута больше определенной величины. Но что значит дать приказ автомату? Так сблокировать механизмы и подвести такое напряжение к приборам управления, чтобы оно пересиливало все другие токи, все другие электрические мысли пли ощущения, если можно так выразиться, откуда бы они ни поступали. Другими словами, от ракеты потребовали слепого выполнения приказа. И она повиновалась «не рассуждая».

Майкл нарисовал картину того, что случилось. Встреча в космосе произошла на максимальной точке отклонения семьдесят восьмой от своей орбиты. Встречная ракета просигнализировала, что берет в сторону, и изменила курс. А семьдесят восьмая, вместо того чтобы уклониться в противоположную сторону, продолжала лететь прямо. Она не могла поступить иначе, так как приказ запрещал отходить от маршрута дальше нормы. В космосе все решают секунды, часто их доли. Упущенный для начала маневра момент может означать невозможность его выполнения. Обе ракеты проскочили свои критические точки, а на близком расстоянии поворот равносилен аварии. Вероятно, были экстренно включены тормозные и поворотные двигатели — ракеты от этого закувыркались, подобно электромобилям при резком торможении на полном ходу, и уже, как камни, по инерции полетели навстречу друг другу.

Что тут поднялось! Один за другим участники совещания требовали слова. И было от чего волноваться. Впервые на Венеру отправлялось столько ракет. Конечно, ни одна ракета в полете не повторит маршрут другой. Вылетаете ли вы через день, через час или хотя бы через минуту после вашего товарища, вы идете уже совсем другой дорогой — другая длина, другая кривизна, другие скорости на отдельных участках, все другое, только место посадки то же самое. Но вблизи Венеры пучок трасс сходится, и ракеты прибывают вовсе не с теми интервалами, с которыми они стартовали. Здесь возможны столкновения, если будет допущена малейшая ошибка. И вот одно столкновение уже произошло, и главное, на трассе Земля — Луна, где существуют станции наведения и локаторы, которых нет на Венере. Весь замысел операции «Венера-9» был поставлен под сомнение.

Больше всех волновались, конечно, представители Контроля Безопасности.

— Вы хотите высадить на Венере людей, — говорили они, — а потом обрушить на их головы град грузовых ракет. Люди должны разгружать ракеты и отправлять их обратно, слыша над головой свист все новых прилетающих ракет и видя, как они шлепаются вокруг с возможными, «допустимыми» отклонениями от орбиты.

— Чтобы ракеты не столкнулись в полете, — возражали другие, — их нужно снабдить высокочувствительными и быстро реагирующими устройствами, отклоняющими их друг от друга при малейшей угрозе чрезмерного сближения.

— Такие «шарахающиеся» ракеты, — объясняли третьи, — гораздо опаснее обыкновенных, идущих себе спокойно по заданному маршруту. Нужно просто точнее рассчитать и скрупулезно соблюдать эти маршруты.

— Такая точность, — сомневались некоторые, — в настоящее время не может быть достигнута, тому доказательство — столкновение на обкатной трассе. Ведь до сих пор все космические полеты производились так, что в бескрайних просторах космоса больше одной ракеты не находилось. Возникла совершенно новая проблема, и современная техника к этому не готова.

— Что же делать?

— Отложить полет на три с половиной года или на четырнадцать лет до тех пор, пока техника не обеспечит стопроцентную безопасность.

Председательствующий уже дважды уменьшал изображение людей на огромных экранах, иначе все желающие высказаться не уместились бы. Кажется, один только Эдвардс сохранял спокойствие. Такой шум бывал и прежде, когда в игру вступали обстоятельства, не предусмотренные первоначальным планом. Эдвардс знал, что операция все равно состоится и, конечно, в назначенный срок. Он внимательно слушал всех и соображал, что же нужно сделать? Он не мог позволить себе фантастические домыслы, представлять живую картину падающих на людей ракет, столкновение в космосе и прочее; он был тем человеком, который должен сделать так, чтобы ничего этого не произошло. И все умолкли, когда он попросил слова.

— Было бы недостойно людей, — сказал он, — если бы мы отказались от полета в ближайший допустимый срок только вследствие того, что техника в данный момент не вполне готова. Техника — наша гордость, наша сила, это то, что обеспечило нам практический доступ к другим мирам, и признаваться в ее слабости нет никаких оснований. Значит, все дело во времени. Его мало, но вспомните, что каждая наша минута по заложенным в ней возможностям соответствует по крайней мере суткам сто лет назад или году полтысячи лет назад. В наших руках сделать это время еще более емким. Итак, я предлагаю…

Эдвардс сделал паузу, обвел взглядом экраны, с которых на него смотрело множество глаз (сам Эдвардс сидел в своем бюро перед экраном, против письменного стола), и продолжил:

— Первое. Послать на Венеру специальные, особо точным образом нацеленные ракеты — станции наведения. Изготовить их с тройным запасом. Те, что попадут в цель наиболее точно, послужат для работы, остальные мы выключим. Станции наведения обеспечат правильную посадку всех прибывающих рабочих ракет.

Второе. Ракеты должны прибывать по графику разгрузки и садиться на максимально удаленных друг от друга концах посадочного поля — этим мы обеспечим безопасность людей. Третье…

Эдвардс перевел дух, но совершенно твердым голосом закончил:

— Ввиду особой сложности операции я прошу руководство ею поручить мне. Я должен прибыть на Венеру первым и покинуть ее последним, когда улетят все ракеты. Но так как мне чрезвычайно важно быть и на старте — абсолютная точность всех операций на старте имеет решающее значение, — я прошу разрешить мне использование сверхскоростного полета.

На людей, подключившихся к залу своими блок-универсалами, смотрело с экранов лицо Эдвардса: плотно сжатые губы, высокий лоб, светлые, почти прозрачные глаза. Нет, его решение не было порывом романтика. Он пришел к нему на основе трезвого расчета. Смелость, грандиозность идеи, ее головокружительная фантастичность — все это не подлежало даже рассмотрению. Так исключается все конкретное при математическом абстрагировании. Остается чистая логика.

Это была уже самая настоящая сенсация. Миллионы людей следили за ходом заседания. И холодок пробегал по спинам даже самых смелых, самых закаленных. Сверхскоростной полет человека в космосе… Этого еще не бывало!

Эдвардс отгоняет воспоминания. Он поднимает голову. Гм? Перед ним индонезийский островной космодром.

Прицельные ракеты стоят здесь же, на противоположном краю плато. К ним не разрешено приближаться никому. Они укрыты чехлами. Тщательно настроенные, выверенные особым способом, они оберегаются от всяких внешних воздействий. Только приборы ведут за ними непрерывное наблюдение. В рассчитанный момент они сбросят чехлы и первыми откроют навигацию. Сорок восемь часов спустя станут стартовать пассажирские корабли. А спустя еще сутки начнет отчаливать в космос армада грузовых кораблей.

Последним Эдвардс включает в сферу своего наблюдения совсем маленький космодром на Луне. Здесь не стоит, а лежит на короткой наклонной эстакаде всего одна ракета. Она не похожа на все предыдущие. Очень длинная, напоминающая сильно увеличенную иглу. В нижней ее части — пояс из множества цилиндров. Она взлетит при помощи этих вспомогательных ракет по касательной, а затем включатся основные двигатели. Многоступенчатые ракеты когда-то проложили путь в космос, и этот принцип человек сохранил в испытательных ракетах, пытаясь достичь максимальной скорости, чтобы установить, как будет протекать такой сверхскоростной полет. Ракета, на которую смотрит Эдвардс, предназначена для рекордов. Человек в ней еще не летал. Теперь полетит Эдвардс. Его предшественниками были собаки, кролик и обезьяна. Никто из них не вернулся на Землю или на Луну. Новейшая сверхскоростная ракета еще не умеет возвращаться. Она никогда раньше не садилась на другие планеты. Эта же сделает первую попытку.

Почему Контроль Безопасности согласился? Не только потому, что доводы Эдвардса показались убедительными. Сыграло роль и другое соображение: сверхскоростной снаряд способен достичь Венеры и при наибольшем ее удалении от Земли. Значит, если расчеты инженеров оправдаются и полет Эдвардса пройдет удачно — а конструкторы убеждены в этом, — то в экстренном случае на Венеру может быть послана ракета до истечения трех с половиной лет. Соображение веское: 37 человек в случае нужды смогут получить помощь с Земли.

Эдвардс думает о том, что произойдет, если расчеты инженеров не оправдаются. Тогда это долговязое сооружение здорово его подведет. Конечно, по правилам полагается сначала испытать ракету в посадке без человека. Но нет времени. Да и не первый день человечество занимается конструированием ракет. Теперь инженеры так не ошибаются.

Эдвардс смотрит на часы. Еще много работы. Не все ракеты загружены. Некоторые заводы поставят грузы в самый последний момент. «Проклятая астрономия! Нет возможности заблаговременно, не спеша, все обстоятельно подготовить и тысячу раз проверить. Техника отстает, — думает он. — Новейшие ракеты привязаны к твердым орбитам, как и самые первые. Когда-нибудь будет же человек летать, когда захочет и куда захочет?!»

Он спускается вниз, садится за стол, вызывает заводы.

То с одного, то с другого космодрома стоявшая с краю ракета вдруг трогалась с места: не сразу набирая высоту, она висела некоторое время в пространстве, окутанная клубами дыма и пыли, потом с быстро возрастающей скоростью устремлялась ввысь. Огненный султан был виден и после того, как сама ракета исчезала. Он уменьшался, превращался в светлую точку и таял.

— Тридцать четвертая идет по курсу, — докладывала Пулковская радарообсерватория.

— Приборы показывают отклонение тридцать пятой — три десятитысячных, — сообщала станция приема радиодонесений на Луне. — Отклонение уменьшается, — добавила она. — Тридцать пятая идет по своей орбите.

Эдвардсу не приходится даже шевелить пальцами. Он сидит и смотрит. Слушает, потом вызывает ведущего инженера по космонавтике:

— Почему ракеты не сразу ложатся на маршрут? У половины из них отклонения в самом начале.

— Это предусмотрено, — успокаивает его мягкий голос. — Прицеливание прямо с места старта очень трудное дело. Тем более на такой дистанции. Мы усилили управляющие полетом устройства. Так вернее. Наши «пули» летят тем точнее, чем ближе к цели. Что вы волнуетесь? — добавляет инженер уже неофициально. — Ведь пристрелочные ракеты вышли на орбиты очень точно. Они подведут корабли к месту посадки. Лишь бы те не вышли из зоны наведения. Но этого не может случиться.

Но Эдвардс волнуется. Сейчас, когда он почти ничего не может уже предпринять, он начинает испытывать нечто вроде лихорадки. Тот самый Эдвардс, которого назначили на этот пост за несокрушимое хладнокровие и выдержку! Только работа может вернуть ему нормальное состояние. И он уходит в тысячи дел, готовя каждую ракету к отправке, как родную дочь. Конечно, это уже второстепенные заботы. Вроде: «Застегни воротник, а то простудишься!». Главное все определено. Железный график действует, и ракеты в заранее разработанном порядке то там, то здесь, с Луны или с Земли, срываются в космос. Эдвардс словно стоит у гигантского конвейера, движение которого не в силах изменить.

Первыми после прицельных ракет ушли пассажирские. Люди улетали весело, счастливо возбужденные, довольные предстоящим делом, тем, что выбор пал на них. Меньше всего они думали об опасностях в полете. А вот на Венере… Глаза их разгорались от предвкушения неизведанного, с которым они встретятся на нехоженых тропах далекой планеты. В пути же все пройдет скучно и так, как надо. Ведь тысячи людей готовили ракеты, рассчитывали и регулировали каждый винт. И во главе этих тысяч — знаменитый организатор космических полетов, ничего не забывающий, ничего не упускающий, все помнящий и все предусматривающий Эдвардс. На всем пути к Венере их будет нести не только сила двигателей, но и заботливая мысль Эдвардса.

— На Эдвардса можно положиться!

О, сколько раз он слышал эту фразу! Эдвардс чувствует, как испарина выступает у него на лбу. Слабость? Уже восьмой день не покидает он свой командный пункт. Отдых, чтение, спорт, беседы на посторонние темы — ничего этого он не знает. Только сон — три часа в сутки, строго регламентированный, контролируемый электрическим прибором. Без сновидений, без мыслей — полный отдых мозгу. Он сам словно находится сейчас в ответственнейшей экспедиции.

… Ракеты уходят в космос.

— Все в порядке! Все в порядке! Все в порядке! — радируют, сообщают, доносят со всех сторон. Это рапортуют итоги его, Эдвардса, предварительной работы.

Пустеют космодромы. Уже на них торчат лишь одинокие ракеты, как обелиски, как памятники человеческому устремлению вперед. И чем больше ракет уходит с космодромов, тем спокойнее на душе Эдвардса. Он успевает проанализировать старт первых, чтобы внести какие-то изменения в технику отправления последующих.

Последний грузовоз с трехзначным номером берет старт. Эдвардс испытывает облегчение: этот уже не сможет выкинуть никакого номера. На крайний случай в распоряжении Эдвардса есть запасные ракеты с тем же грузом горючего.

Эдвардс с минуту думает и отдает распоряжение: все запасные грузовозы с горючим послать на Венеру. Зачем держать запас на Луне? Вдруг не дойдет или совершит неудачную посадку как раз ракета с горючим. Или часть горючего подвергнется изменениям за те три с половиной года, что будет храниться на Венере. Пусть лучше запас будет там. Грант отправит эти ракеты самостоятельно.

Все. Теперь Эдвардс абсолютно спокоен. Он покидает командный пункт. Неплохо немного размяться. Он выключает механизм движущейся ленты и идет по коридору пешком. Эта забота об экономии сил людей на Луне доходит до смешного. Словно какой-нибудь другой Эдвардс постарался.

Он шагает не спеша, наслаждаясь, смакуя каждое свое движение. Не скоро ему придется так работать ногами: в сверхскоростной ракете никаких удобств по сравнению, конечно, с теми комфортабельными кораблями, на которых улетела Девятая экспедиция. Честная, рабочая ракета, только в самый последний момент приспособленная для перевозки человека. Даже маршрут ее, подготовленный давно, изменили лишь частично. В вестибюле вокзала он выпивает не торопясь бокал лунного коктейля. Ощущение радости жизни обрушивается на него, как дождь. Ему хочется танцевать. Все отлично!

Он садится в лунолет. Конечно, приходится надевать скафандр и тому подобное. Кратковременное путешествие в недалекое прошлое. Что поделаешь! Не все ново на Луне. Лунолет мчится рывками, подпрыгивая на невидимых ухабах. Взбрыкнув в последний раз, он как вкопанный остановился у эстакады.

Эдвардс вылезает и, не дожидаясь спутников, карабкается вверх по тонкой лестнице. Вот для чего экономят силы людей на Луне! Чтобы они могли потом лезть по такой лестнице, которой, кажется, не будет конца. Но вот узенькая площадка с перилами в виде решетки.

Нужно пройти по ней вдоль ракеты, уложенной на эстакаде, туда, к головной части. Провожатые догоняют Эдвардса. Они жмут ему руку, говорят что-то, последние предостережения, последние наставления. Он почти не слушает. За его полет отвечают другие — вот эти милые люди, что так беспокоятся и даже, кажется, волнуются. Это первый в его жизни полет, который его лично совершенно не беспокоит.

Уже в кабине, без скафандра, сидя в кресле сверхмощной конструкции, напоминающей лафет артиллерийского орудия, он вспоминает, что забыл сказать об одной интересной идее Карбышеву. «Впрочем, успею, — думает он тут же. — Ведь я раньше него прибуду на Венеру. Удивительная это вещь — современная техника! — приходит ему в голову. — Получается что-то вроде путешествия во времени».

— Приготовиться, — раздается спокойный механический голос.

Кресло, в котором сидит Эдвардс, начинает запрокидываться, разгибаясь в могучих шарнирах, мягкие обхваты настойчиво придают телу Эдвардса нужное положение. Он лежит на пружинном плоту, плавающему на чем-то. Залп!

Ему кажется, что ракета соскользнула с эстакады и падает в бездонную пропасть. Секунда, другая…

Страшная сила вдруг вдавливает его в пружины кресла. В глазах Эдвардса идут круги. Потом он перестает видеть. «Как же собаки»? — мелькает в его мозгу, и он теряет сознание. Он приходит в себя после того, как сработала последняя стартовая ступень. Бокал какого-то напитка оказывается около его губ. Он жадно выпивает. Эдвардс все еще лежит. «Собаки проходили тренировку, — мелькает в его мозгу окончание мысли, которая беспокоила его. — И, конечно, более основательную, чем я». Наконец он соображает, что плот так и не превратится в кресло, если не нажать какую-то кнопку. Он отдыхает еще с полчаса и нажимает ее.

Все. Он сидит в кресле. Ракета мчится со страшной скоростью, развитой в результате тройного толчка. Теперь она летит, как камень, закинутый в глубины пространства. Потом будут еще толчки, еще ускорения. Но это впереди. У ракеты необычный маршрут: она сначала удаляется от Солнца, а потом летит к Венере. Ведь это испытательная ракета, и она выполняет свою программу. Повороты в космосе и на больших скоростях — это еще предстоит испытать Эдвардсу.

… Гаснет свет. Открывается металлическая заслонка, и круглый луч проникает в ракету через иллюминатор. Он совсем маленький. Чуть меньше человеческого лица. Эдвардс приникает к окошку в мир.

Земли не видно. Она где-то позади. Солнце сбоку. Его лучи сияют на остром носу ракеты, который можно увидеть, если прижаться плотнее к иллюминатору и скосить глаз.

Но что это там впереди? Звездочка. Сверкающая, быстро приближающаяся. Эдвардс не может нагнать ракеты, отправленные им на Венеру. Они идут по другим трассам. Что же это такое?

Звездочка летит прямо на Эдвардса. Метеорит? Вот это нечто сверкает прямо перед глазами Эдвардса. И тут Эдвардс понимает сразу две вещи: это нечто вовсе не летит навстречу, он, Эдвардс, нагоняет его, и второе… Ну, конечно же. Сердце у Эдвардса подпрыгивает и начинает стучать взволнованно торжественно… Какая встреча! Первая ракета, запущенная людьми в космос, первая искусственная планета. Она продолжает свой путь вокруг Солнца, вечный памятник дерзновенной человеческой мысли. Первая и непревзойденная, какие бы ракеты ни создавали после.

В технике ли, в жизни ли людей первый шаг всегда самый трудный. Первая страна социализма послала эту планету. И она как бы вознесла над миром слово «Коммунизм».

И вот оно пришло грядущее! Какое удачное предзнаменование для Эдвардса: его рейс совпал с приближением первой планеты, созданной людьми, к Земле. Сверкнув и исчезнув, она словно передала ему напутствие людей, чьими усилиями создан весь тот мир, в котором живут Эдвардс и миллиарды его сопланетников.

Минуту-другую Эдвардс охвачен глубокими раздумьями. Никогда еще он не осознавал так остро ход истории. Романтика? А может быть, она нужна, эта романтика!

Наконец Эдвардс словно приходит в себя. Внутри кабины полумрак. Он включает свет.

«Надо посоветоваться с Карбышевым, — соображает Эдвардс. — Может быть, часть грузовозов оставить на Венере. Ведь наверняка будут разные материалы, добытые экспедицией за три с половиной года. Надо их как-то перебрасывать. Да и вообще, пожалуй, гонять ракеты порожняком не очень-то здорово. Надо их все загрузить, — решает он, — оставить все на Венере. Но ведь тогда, — думает он тут же, — придется организовать старт с Венеры. Сделать это должен кто-то опытный в таких делах. Гм! Не остаться ли на Венере? Или прилететь снова на сверхскоростной незадолго перед стартом?»

И Эдвардс привычно погружается в тысячи забот…

ВОТ УЖЕ четверть века я интересуюсь научно-фантастической литературой вообще и советской в частности. Перед последней войной я обладал весьма полным ее собранием, которое, к сожалению, было захвачено немецкой полицией во время моего ареста. Ввиду этого настоящий очерк частично написан по памяти и может содержать неточности. Надеюсь, что он побудит советских специалистов, располагающих необходимыми библиотечными материалами, заняться более полными исследованиями. Вопрос изучения научно-фантастической литературы в СССР представляется мне важным, ибо советская научно-фантастическая литература уже сыграла важную роль в деле улучшения взаимопонимания и укрепления мира между народами и, вероятно, призвана в будущем сыграть такую же роль.

Рассматривая советские научно-фантастические романы и рассказы, мы сталкиваемся с большим разнообразием тем.

Так, мы находим произведения без научных объяснений [научной основы], взывающие скорее к нашему чувству романтики, чем к логике. Таковы, например, «Блистающий мир» и «Бегущая по волнам» А. Грина. Автор знакомит нас с чудесами, не давая им объяснений, но и не прибегая ни к ложным реакционным наукам, ни к мистике.

Американцы назвали бы его творчество «science fantasy» (научная фантазия). Книги Грина очень хороши и замечательно написаны. Одна из них — «Бегущая по волнам» — недавно переведена на французский язык и опубликована в Париже издательством Лафон. В общем она была встречена благоприятно, но привела в замешательство критику. Поверив некоторым «знатокам» советской литературы, которые на деле совершенно не знают ее, многие решили, что советская литература исключительно реалистична и никогда не касается таинственного. Это, разумеется, совершенно неверно. К тому же великие основоположники диалектического материализма — Маркс, Энгельс, Ленин — допускают бесконечность материального мира и как следствие бесконечное число еще не открытых явлений. Поэтому я считаю вполне естественным, что два вышеупомянутых романа Грина появились в «Библиотечке научно-фантастической литературы».

Далее мы находим в советской научно-фантастической литературе произведения, описывающие явные чудеса, например человека, летающего по воздуху благодаря силе воли в романе «Ариэль» А. Беляева.

У Ю. Долгушина в «Генераторе чудес» говорится о людях, общающихся между собой посредством мысли; в «Шести спичках» Аркадия и Бориса Стругацких человек перемещает на расстояния различные предметы силой своей воли. Во всех этих произведениях явным чудесам даются объяснения, основанные на новых, еще не возникших науках. Я бы отнес произведения этого жанра к «science fantasy».

Американцы, которые насчитывают в своей научно-фантастической литературе большое количество таких книг, называют их псионическими.

Этот термин придуман американским автором Джоном Кемпбеллом и относится к воображаемой науке, изучающей явления, обозначаемые греческой буквой «пси». Пока явления этого порядка не получили научного обоснования, такие произведения, по моему мнению, нужно относить к «science fantasy».

Затем мы встречаем таких писателей, как Г. Адамов, И. Ефремов, А. Казанцев, В. Немцов, создающих действительно научно-фантастическую литературу, основанную на воображаемых открытиях ныне существующих наук.

И, наконец, надо отметить произведения, подобные «Магнетрону» Г. Бабата и А. Гарф. На этот раз речь идет о научных романах, основанных на реально существующих изобретениях и принадлежащих, таким образом, в равной степени как к научно-популярному, так и научно-фантастическому жанру.

Все эти жанры интересны. Чтобы не утомлять читателей однообразием, советские издательства, мне кажется, должны публиковать произведения, относящиеся ко всем этим жанрам.

Теперь в хронологическом порядке я попытаюсь рассмотреть все, что мне известно о научно-фантастической литературе в СССР.

Надо отметить, что еще в дореволюционной русской литературе имелись определенные тенденции к научной фантастике. Такие журналы, как «Мир приключений», «Вокруг света», «Природа и люди», публиковали множество значительных научно-фантастических произведений. Среди них можно было найти истинные шедевры, например «Жидкое солнце» Александра Куприна или «Ужасы на бригантине» Оссендовского. Специализировались в те времена в области научно-фантастической литературы Первухин и Алазанцев.

Было бы очень интересно, по крайней мере на мой взгляд, познакомить советского читателя с некоторыми научно-фантастическими произведениями той эпохи. Они, мне кажется, ближе современному читателю, чем некоторые переводы американских авторов.

С научной точки зрения многие из них, вероятно, еще не устарели. Поскольку научно-фантастической литературы в СССР в настоящее время издается не так уж много, это могло бы служить полезным дополнением.

Развитие научно-фантастической литературы с 1917 по 1939 год я смог проследить не только по советским журналам «Мир приключений», «Всемирный следопыт», «Техника молодежи», но и благодаря американским «Amazing Stories» и «Wonder Stories» («Удивительные рассказы», «Диковинные рассказы»).

Эти американские журналы свободно публиковали тогда не только переводы советских научно-фантастических произведений, таких как, например, «Бунт атомов» Орлова, а также письма читателей из СССР, но и рассказы с такими подзаголовками: «Этот рассказ повествует о героических приключениях строителей пятилетнего плана».

Этот период свободы продолжался с 1927 по 1933 год. Его значение велико. Большинство современных американских физиков нашли свое призвание в научной фантастике той эпохи, и мы находим их имена рядом с именами прогрессивных писателей и политических деятелей в разделах переписки с читателями тех времен.

Если когда-нибудь можно будет написать историю либерального мышления в США между двумя войнами, то переводы советской научно-фантастической литературы сыграют в ней важную роль.

В настоящее время к такому труду нет стимула. Когда я завел об этом разговор с американским писателем Реем Бредбэри, которого советские читатели хорошо знают по его книге «451° по Фаренгейту», он рассмеялся и, вынув бумажник, спросил меня: «Сколько за то, чтобы вы молчали?»

Во всяком случае, надо пожелать, чтобы эти времена вернулись, так как современные советские научно-фантастические произведения проникнуты таким духом гуманности и благородства, что это может лишь содействовать взаимопониманию между русским и американским народами.

Я не могу претендовать на исчерпывающее знание советской научно-фантастической литературы того времени. Единственно, чем я сейчас располагаю, это превосходная антология, опубликованная в 1959 году издательством «Молодая гвардия» под названием «Невидимый свет». Можно лишь упрекнуть эту антологию в том, что она недостаточно полна. Я был бы счастлив увидеть еще много таких антологий.

Среди авторов той эпохи самый значительный, на мой взгляд, — Александр Беляев. У меня есть три тома его произведений, но это собрание, надо думать, далеко не полное. Когда я был в концентрационном лагере Маутхаузен, пленные советские товарищи рассказывали мне о многих романах этого автора, которые я так и не смог впоследствии достать. Прочитанные же мной романы Беляева я нахожу просто замечательными. Научная мысль превосходна, рассказ ведется очень хорошо и главные научно-фантастические темы отлично развиты. Лично я просто проглотил бы не прочитанные мной книги Беляева, если б нашел их. Надеюсь, что будет переиздано то, что не вошло в три тома его избранных произведений. Беляев, безусловно, один из крупнейших научных фантастов. Как и произведения Жюля Верна и американца Роберта Хэйнляйна, книги Беляева, мне кажется, совсем не устарели. А часто они оказываются пророческими, как, например, «Звезда КЭЦ».

Я, разумеется, читал и два научно-фантастических романа Алексея Толстого: «Аэлита» и «Гиперболоид инженера Гарина». Но если сказать правду, они гораздо больше устарели, чем произведения Беляева. На мой взгляд, это скорее примитив, чем классика.

К этой же эпохе относятся и различные романы ученого В. А. Обручева. Они во многом напоминают Жюля Верна и Конан-Дойля и представляют интерес для современных читателей. В Париже, в магазине научно-фантастической книги, их продают во французском переводе.

Я имел в своем собрании буквально сотни рассказов того времени. Было бы интересно переиздать их в соответствующих журналах или таких сборниках, как «Невидимый свет».

Уже в довоенных научно-фантастических произведениях проявляются достоинства и недостатки советской научно-фантастической литературы. Главный недостаток, как мне кажется, состоит в том, что эта литература не очень фантастична, в ней отсутствуют неземные существа, нет больших путешествий во времени и пространстве. Потому-то так часто догонял и перегонял ее технический прогресс. Другой недостаток, который впоследствии был исправлен, заключается в том, что слишком часто действует гениальный изобретатель-одиночка, а не коллектив.

Эти недостатки, с моей точки зрения, возмещаются значительными достоинствами: надежным научным содержанием, гуманистической направленностью, отсутствием предателей и чудовищ, чувством юмора.

Следует отметить, что опубликованные до войны научно-фантастические рассказы лучше, чем романы (за исключением романов Беляева). Как правило, романы слишком длинны.

Научно-фантастическая литература этого периода заслуживает того, чтобы с ней ознакомились советская молодежь и читатели всего мира еще больше. В предисловии к антологии «Невидимый свет» М. В. Ляпунов указывает, что это первая попытка, сделанная в данном направлении. Надо надеяться, что за первым сборником последуют другие.

С советскими научно-фантастическими произведениями послевоенного периода я, разумеется, знаком лучше. Но тоже, к сожалению, далеко не со всеми, так как, кроме журналов «Знание — сила» и «Техника молодежи», эти произведения печатаются и в других самых различных изданиях. Часто я читаю в «Литературной газете» рецензии на научно-фантастические рассказы, появившиеся в уральских или крымских журналах, которые не доходят сюда, в ассоциацию «Франция — СССР», не говоря уже о том, что их нет в книжных магазинах. Я надеюсь, что в Союзе советских писателей СССР или в другой организации займутся сбором и систематизацией этих повестей и рассказов, даже если они не все очень удачны. Научно-фантастические произведения во многом отражают характер народа со всеми его достоинствами и недостатками. Все, кто интересуется СССР, желают ли они ему добра или зла, с увлечением собирают советскую научно-фантастическую литературу. У меня в руках был циркуляр американского Государственного департамента, который искал возможность достать экземпляр «Войны в эфире» А. Беляева. Составитель циркуляра даже не знал, что сам автор не принимал всерьез своего произведения, в конце которого рассказчик просыпается: конфликт между СССР и США был лишь плохим сном… (Дай бог, чтоб так было на самом деле.)

Я думаю, что для советских писателей было бы важно, чтобы какой-либо центральный орган собирал все научно-фантастические произведения, выходящие в СССР, даже если они напечатаны в провинциальных журналах. Я нахожу замечательным, что научно-фантастические рассказы публикуются в самых различных изданиях, в том числе в превосходном массовом техническом журнале «Изобретатель и рационализатор», что «Промышленно-экономическая газета» обсуждает на своих страницах научную фантастику, даже если эти отзывы не всегда благоприятны.

Мне хотелось бы остановиться на некоторых фактах, которые представляются весьма важными при изучении современной советской научно-фантастической литературы.

Как я уже писал в настоящем очерке, я отношу замечательную книгу Юрия Долгушина «Генератор чудес» скорее к «sience fantasy», чем к научно-фантастическому жанру. В самом деле, теории, на которые опирается эта работа, скорее всего смахивают на алхимию (когда автор говорит об изменении элементов через вибрацию и резонанс) или на традиционные учения восточных стран (когда речь идет о передаче мыслей). Но это совершенно не значит, что в действительности эти теории ложны.

Мы присутствуем теперь при самой настоящей реабилитации алхимии, чему я лично содействовал во Франции несколькими очерками.

В Великобритании и Соединенных Штатах Америки серьезные ученые, а не шарлатаны посредством опытов добились передачи мыслей на расстояние.

Огромное достоинство такой книги, как «Генератор чудес», состоит в том, что она заставляет думать. Даже если эти теории и не являются строго научными, оригинальность и серьезность этой книги делает ее очень ценной, и я был бы рад увидеть ее переведенной на французский язык. Мне хотелось бы также, чтобы появились другие книги Долгушина. В предисловии к книге «Генератор чудес» автор говорит, что у него собран материал для многих новых произведений.

Книги Ефремова, Казанцева и Немцова хорошо известны советским читателям, и нет нужды их перечислять или излагать их содержание. Я считаю две из них — «Туманность Андромеды» Ефремова и «Пылающий остров» Казанцева — подлинными шедеврами научно-фантастической литературы. Они могут занять место наравне с произведениями Жюля Верна, Уэллса, Хэйнляйна и Мэрритта в библиотеках не только любителя научно-фантастической литературы, но и всякого культурного человека.

К сожалению, ни один из романов Немцова не достигает того же уровня. Мне кажется, что это происходит от некоторой робости автора. Он старается строго придерживаться реализма, не доводит своей мысли до конца, и потому произведение остается иногда расплывчатым и неопределенным. Так, если бы автор до конца развил свои мысли в повести «Огненный шар», она превратилась бы в настоящий шедевр.

Мне представляется, что будущее научно-фантастической литературы в СССР идет скорее в направлении книг Ефремова и Казанцева, чем Немцова.

Я крайне увлечен последним романом И. Ефремова «Туманность Андромеды» и в курсе оценок критики этой работы, в частности высказанных «Промышленно-экономической газетой». Не хочу вмешиваться в спор, который ведется вокруг этого произведения, но мне кажется, правы Ефремов и его защитники. И вот почему: людей, занимающихся наукой, в западных странах немного, а в Советском Союзе ныне буквально миллионы мужчин и женщин проводят научные исследования и десятки миллионов косвенно участвуют в этом в качестве техников, квалифицированных рабочих и так далее.

Ясно, что при таком количестве исследователей будут cделаны новые, совершенно неожиданные открытия. Очевидно также, что наука будущего будет становиться все более и более диалектической, то есть готовой признать факты, противоречащие ей, и на основе этих противоречий создавать новые синтезы. Вот почему автор советских научно-фантастических книг, если он хочет быть верен методу социалистического реализма, должен как можно больше фантазировать. Действительность несомненно обгонит его.

Я надеюсь увидеть как можно больше таких книг, как «Туманность Андромеды» или «Пылающий остров». Нужно отметить, между прочим, и последнее произведение Немцова «Последний полустанок». Это научно-фантастическое произведение о космосе — лучшая из книг автора.

Среди произведений молодых советских научных фантастов больше всего меня поразили рассказы Аркадия и Бориса Стругацких и Валентины Журавлевой. Два рассказа первых авторов — «Извне» и «Шесть спичек» — мне кажутся замечательными.

Некоторые рассказы Журавлевой, в особенности напечатанные в журнале «Изобретатель и рационализатор», меня также поразили.

Я высоко ценю и опубликованный недавно сборник рассказов «Однорогая жирафа» Сапарина.

С удовольствием отмечаю и тот факт, что американские журналы, например «Amazing Stories», начинают переводить на английский язык рассказы Стругацких. Я со своей стороны желал бы, чтобы такие журналы, как «Fiction», «Satellite» или «Horisons» («Фантастика», «Спутник», «Горизонт»), печатали побольше советских рассказов. Для последнего журнала я недавно перевел повесть А. Днепрова «Машина ЭС 1».

В заключение хотелось бы сказать, что лучшие советские научно-фантастические романы и рассказы безусловно принадлежат к произведениям мирового класса. Поступающая к нам во Францию советская литература этого жанра с каждым годом неизменно растет как в качественном, так и в количественном отношении. Разумеется, мы получаем и вещи, которые нельзя назвать удачными. К таким произведениям можно отнести, например, книгу С. М. Беляева «Приключения Самуэля Прингля», которая показалась мне крайне скучной. В ней нельзя обнаружить ни точной науки, ни поэтического воображения. Но в целом советская научно-фантастическая литература — явление значительное. Ведь СССР сегодня — это научная фантастика в действии!

НАД ОТМЕЛЯМИ начинался вечер; ветер утих, море застыло, блестящее, как шелк. На юге из туч свисала темная бахрома дождя; воздух был пропитан розовой мглой. На Отмелях плавали толстые слои водорослей; один из них поддерживал плот Био-Минералов — металлический прямоугольник длиной футов в 200 и шириной в 100.

В четыре часа пополудни с высоты мачты рупор возвестил о смене. Сэм Флетчер, помощник начальника, вышел из столовой, подойдя к конторе, отодвинул дверь и заглянул внутрь. Кресло, где обычно сидел Карл Райт, заполняя бланки отчета, было пустым. Флетчер обернулся и взглянул на палубу, но Райта нигде не было видно. Странно. Он пересек комнату и проверил дневной тоннаж:

Треххлористый родий	4,01
Сернистый тантал	0,87
Хлористый трипиридил рения	0,43

Общая добыча, по подсчету Флетчера, достигала 5,31 тонны — средняя цифра за смену. Он все-таки шел впереди Райта. Завтра кончается месяц; Флетчер наверняка сумеет уйти еще дальше. Предчувствуя протесты и воркотню Райта, Флетчер улыбнулся и засвистел сквозь зубы. Через тридцать дней окончится его шестимесячный контракт, и тогда можно будет вернуться в Стархолм с полугодовым жалованьем в кармане.

Но где же, черт возьми, Райт? Флетчер выглянул в окно. В поле его зрения был вертолет, привязанный к палубе с учетом Сабрианских бурь, мачта, черная выпуклость генератора, водяной бак, а на дальнем конце палубы — измельчители, выщелачиватели, башни Цвета и бункера для готовых продуктов.

Дверь заслонила темная фигура. Флетчер обернулся, но это был Агостино, оператор дневной смены, которого только что сменил Блю Мерфи, оператор Флетчера.

— Где Райт? — спросил Флетчер.

Агостино оглядел комнату.

— Я думал, он здесь.

— А я полагал, что он обходит цехи.

— Нет, я только оттуда.

Флетчер прошел через комнату, заглянул в умывальную — опять не угадал.

Агостино повернулся.

— Пойду в душ. — На пороге он задержался. — У нас кончаются ракушки.

— Я пошлю баржу. — Флетчер последовал за Агостино на палубу, потом свернул к цехам.

Он прошел туда, где были причалены баржи, вошел в измельчительный цех. Мельница № 1 измельчала ракушки для извлечения тантала, мельница № 2 перемалывала моллюсков, богатых рением. Шаровая мельница ждала загрузки красно-оранжевыми кораллами с наростами родиевых солей.

Блю Мерфи, краснолицый, с реденькой бахромкой рыжих волос, производил обычную проверку подшипников, валов, цепей, опор, клапанов и измерителей. Флетчер закричал ему в ухо, так как в цехе стоял неумолчный грохот дробилок:

— Был здесь Райт?

Мерфи покачал головой.

Флетчер пошел дальше, в цех выщелачивания, где происходило первое выделение солей из пульпы, потом сквозь лес башен Цвета снова на палубу. Райта нигде нет. Должно быть, он пошел в контору. Но контора была пуста.

Флетчер направился в столовую. Агостино деятельно управлялся с миской чилийского соуса. В дверях кухни стоял Дэйв Джонс, стюард с худым, длинным лицом.

— Был здесь Райт? — спросил Флетчер.

Джонс, никогда не употреблявший больше двух слов, если довольно было и одного, мрачно покачал головой. Агостино оглянулся.

— Вы проверили ракушечную баржу? Он мог поехать на шельфы.

Флетчер удивился.

— А что с Мальбергом?

— Он ставит новые зубья на ковш драглайна.

Флетчер попытался вспомнить расположение барж вдоль борта. Если Мальберг, механик по баржам, занят ремонтом, то Райт вполне мог уехать один. Сэм налил себе чашку кофе.

— Должно быть, он там. — Флетчер сел. — Не похоже на Райта работать сверхсменно.

В столовую вошел Мальберг.

— Где Карл? Мне нужно заказать зубья для ковша.

— Он пошел ловить рыбу, — сказал Агостино.

Мальберг засмеялся шутке:

— Может быть, поймает славного проволочного угря или декабраха.

Дэйв Джонс хмыкнул:

— Он сам его и сварит.

— Кажется, декабрахи вкусные, — заметил Мальберг, — хоть и похожи на тюленей.

— Кто любит тюленей, — проворчал Джонс.

— Я бы сказал, — заметил Агостино, — они больше похожи на русалок, с десятилапой морской звездой вместо головы.

Флетчер поставил свою чашку.

— Интересно, давно ли уехал Райт?

Мальберг пожал плечами, Агостино взглянул с недоумением.

— До шельфов час пути. Он должен был бы вернуться.

— Может быть, у него поломка, — сказал Мальберг. — Хотя большие барки работают надежно.

Флетчер встал.

— Я вызову его. — И вышел из столовой.

Он вернулся в кабинет, набрал Т-3 на внутреннем телефоне — это был сигнал для ракушечной баржи. Экран оставался пустым. Флетчер подождал. Неоновая лампочка пульсировала, обозначая тревожный сигнал на барже. Ответа нет.

Флетчер ощутил смутное беспокойство. Выйдя из кабинета, он подошел к мачте и поднялся в лифте на купол. Оттуда ему были видны полуакровая площадь плота, пятиакровое пространство морской травы и обширная дуга океана.

Далеко на северо-востоке, у самого края Отмелей, маячило темное пятнышко плота Морской Рекуперации, почти совсем затушеванное дымкой. На юге, где струилось по проливу среди Отмелей Экваториальное течение, тянулась длинная, прерывистая линия ракушечных шельфов. На севере, там, где риф Макферсона, поднимаясь из Глубин, подходил на 30 футов к поверхности, стояли на алюминиевых сваях ловушки для моллюсков. Там и сям виднелись массы водорослей, то прикрепленные ко дну, то удерживаемые на месте силой течения.

Флетчер направил бинокль на линию ракушечных шельфов и тотчас же нашел баржу. Он укрепил руку, усилил увеличение и навел на кабину управления. Но не увидел никого, хотя не мог удержать бинокль достаточно неподвижно, чтобы увериться в этом.

Флетчер осмотрел остальную часть баржи. Где Карл Райт? Вероятно, в кабине управления, невидимый. Флетчер спустился на палубу, подошел к цеху, заглянул.

— Эй, Блю!

Мерфи появился, вытирая тряпкой большие красные руки.

— Я поеду в шлюпке на шельфы, — сказал Флетчер. — Баржа там, но Райт почему-то не отвечает.

Мерфи озадаченно покачал большой лысой головой. Он проводил Флетчера на палубу, туда, где у причала стояла шлюпка. Флетчер спрыгнул на ее корму.

Мерфи окликнул его сверху:

— Хотите, я с вами? Я велю Гансу присмотреть за работой. — Ганс Гейнц был механиком и машинистом. Флетчер поколебался.

— Не думаю. Если у Райта что-нибудь случилось… я справлюсь и сам. Только поглядывайте на экран, я могу позвонить. — Он уселся, закрыл колпак над головой и включил насосы.

* * *

Шлюпка закачалась, запрыгала, набрала скорость, зарылась тупым носом в воду до самого колпака.

Флетчер форсировал работу насосов; вода устремлялась в носовой конец, превращалась в пар, вырываясь за кормой.

Плот Био-Минералов превратился в серое пятнышко в розовой дымке, а контуры баржи и шельфов стали отчетливыми и постепенно росли. Он уменьшил мощность — шлюпка всплыла, причалила к темному корпусу, схватилась за него магнитными шарами, позволявшими барже и шлюпке покачиваться на медленных волнах независимо друг от друга.

Сэм отодвинул колпак и выпрыгнул на палубу.

— Райт! Эй, Карл!

Ответа не было.

Флетчер оглядел всю палубу. Райт был крупный человек, сильный и подвижный, но могло случиться и несчастье. Флетчер прошел по палубе к кабине управления. Он миновал трюм № 1, полный черно-зеленых ракушек. У трюма № 2 стрела крана была вынесена вбок, ее ковш застрял в шельфе, готовый подняться из воды.

Трюм № 3 был незагружен. Кабина управления пуста. Карла Райта нигде не было.

Он мог уехать на вертолете или на шлюпке или же мог свалиться за борт. Флетчер медленно просмотрел темную воду по всем направлениям. Вдруг он перегнулся через борт, силясь всмотреться сквозь отражения на поверхности. Но смутное пятно в воде было только декабрахом; длиной с человека, гладкий, как шелк, он тихонько плыл по своим делам.

Флетчер взглянул на северо-восток, где за покровом розовой дымки плавал плот Морской Рекуперации. Это было новое предприятие, работавшее всего три месяца; его владельцем и оператором был Тед Кристел, бывший биохимик на Био-Минералах. Сабрианский океан был неисчерпаем, рынок металлов — ненасытным; оба плота совсем не были конкурентами. Никаким усилием воображения Флетчер не мог представить себе, чтобы Кристел или его люди могли напасть на Карла Райта.

Должно быть, он упал за борт.

Флетчер вернулся в кабину управления, поднялся по лесенке на мостик над палубой. В последний раз он проверил воду вокруг баржи, хотя и знал, что это бесполезно: течение, мчавшееся по проливу со скоростью двух узлов, должно было унести тело Карла в Глубины. Флетчер окинул взглядом горизонт. Линия шельфов ушла далеко в розовую мглу. На небе к северо-западу вырисовывалась мачта Био-Минералов. Плота Морской Рекуперации не было видно. Вокруг ни одного живого существа.

Из кабины послышался сигнал экрана. Флетчер вошел туда.

С плота его вызывал Блю Мерфи.

— Что нового?

— Ничего, — ответил Флетчер.

— Что вы хотите сказать?

— Райта здесь нет.

Большое красное лицо сморщилось.

— Тогда кто же там?

— Никого. Похоже, что Райт упал за борт.

Мерфи присвистнул. Говорить было не о чем. Наконец он спросил:

— Можете сказать, как это случилось?

Флетчер покачал головой.

— Не могу вообразить.

Мерфи облизнул губы.

— Может быть, нам закрыться?

— Зачем? — удивился Флетчер.

— Ну… из уважения к мертвому, так сказать.

Флетчер криво улыбнулся.

— Можно и продолжать работу.

— Как хотите. Но у нас мало ракушек.

— Карл наполнил полтора трюма… — Флетчер поколебался, глубоко передохнул. — Я могу тоже натрясти еще немного.

Мерфи вздрогнул.

— Это тонкое дело, Сэм. У вас словно вовсе нет нервов.

— Карлу теперь все равно, — возразил Флетчер. — А нам время от времени нужно соскребать ракушки. От безделья мало пользы.

— Думаю, что вы правы, — с сомнением произнес Мерфи.

— Я вернусь часа через два.

— Не упадите за борт, как Райт.

Экран погас. Флетчер задумался над тем, что до прибытия новой команды, через месяц, он будет начальником плота. Ответственность лежит на нем, хотя ему не очень хотелось этого.

Он медленно вернулся на палубу, поднялся к управлению краном. В течение часа он вытаскивал из воды звенья полок, подвешивал их над трюмом, пока лапы скрепера счищали с них черно-зеленые гроздья ракушек, потом опускал снова в океан. Вот так работал и Райт, как раз перед своим исчезновением. Как он мог упасть отсюда за борт?

Беспокойство настойчиво пробиралось по нервам Флетчера в мозг. Он выключил кран, спустился с мостика и тут же остановился, уставясь на веревку, протянувшуюся у борта палубы.

Это была странная веревка: блестящая, полупрозрачная, толщиной в дюйм. Она лежала на палубе свободной петлей, и ее конец уходил куда-то в сторону. Флетчер шагнул вперед, но заколебался. Веревка? Наверняка она не из оснастки баржи. «Осторожнее», — подумал Флетчер.

На кронштейне висел ручной скребок, маленький инструмент вроде тесла, для ручной очистки полок, если автоматический скребок почему-либо отказывал. До него было два шага… через веревку. Флетчер сделал шаг — веревка дрогнула, петля затянулась, охватив Флетчера за лодыжку.

Флетчер упал, но все же схватился за скребок. Веревка сильно дернулась — Флетчер растянулся ничком, и скребок вырвался у него из рук. Он лягался, боролся, но веревка без труда тащила его к планширу. Флетчер судорожно рванулся к скребку, едва успел схватить его. Веревка поднимала его за ногу, чтобы перетащить через борт. Флетчер потянулся вперед, ударил, еще и еще раз… Веревка ослабела, разорвалась, уползла за борт.

Флетчер поднялся на ноги и прислонился к поручням. Веревка скользила под водой, исчезая в маслянистых отражениях неба. Потом на полсекунды поперек линии зрения Флетчера поднялась волна. В трех футах под поверхностью плыл декабрах. Флетчер увидел красно-золотой пучок щупалец, расходящихся от центра, как лучи морской звезды, и черное пятно в центре, которое могло быть глазом.

Флетчер отодвинулся от борта, озадаченный, испуганный, подавленный близостью смерти. Он проклинал свою глупость, свою неразумную беззаботность; как он мог быть настолько неосторожным, чтобы остаться здесь и нагружать баржу? С самого начала было ясно, что Райт погиб не случайно. Что-то убило его, и Флетчер чуть не дал тоже убить себя. Он поплелся в кабину управления, включил насосы. Вода всасывалась в отверстие на форштевне и выходила через выпускные щели. Баржа сдвинулась с места; Флетчер взял курс на северо-запад, к Био-Минералам, и вышел на палубу.

День почти кончался; небо темнело, становилось каштановым; дымка над кровавой водой густела. Гейдион, тускло-красный гигант, более крупное из двух солнц Сабрии, заходил. На несколько минут в облаках заиграл свет голубовато-зеленого Атрея. Дымка изменилась, стала бледно-зеленой — этот цвет благодаря какой-то оптической иллюзии показался ярче прежнего — розового. Атрей зашел, и небо потемнело.

Впереди светился фонарь на мачте Био-Минералов, поднимаясь в небо по мере приближения барки. Флетчер увидел на светлом фоне темные фигуры людей. Вся команда ждала его: оба оператора, Агостино и Мерфи, ремонтник Мальберг, биохимик Дамон, стюард Дэйв Джонс, техник Меннерс, механик Ганс Гейнц.

Флетчер причалил баржу, поднялся по мягкой лестнице, вырубленной в плотно сбитых водорослях, остановился перед молчащими людьми. Он переводил взгляд с одного на другого. Ожидая его на плоту, они еще ярче, чем он, ощущали необычность смерти Райта — это было видно по выражению их лиц.

Отвечая на невысказанный вопрос, Флетчер произнес:

— Это не был несчастный случай. Я знаю, что произошло.

— Что же? — спросил один из стоявших.

— Там было что-то вроде белой веревки, — сказал Флетчер. — Она выползает из воды. Если человек подойдет близко, она хватает его за ногу и утаскивает за борт.

Мерфи спросил приглушенно:

— Вы уверены?

— Она чуть не утащила меня.

— Живая веревка?

— Возможно, что и живая.

— Чем еще она может быть?

Флетчер поколебался.

— Я заглянул через борт. Я видел декабрахов. Одного, наверное; может быть, еще двух или трех.

Наступило молчание. Люди смотрели на воду. Мерфи спросил удивленно:

— Значит, это декабрахи?

— Не знаю, — ответил Флетчер, принужденно и резко. — Меня чуть не поймала белая веревка или щупальце. Я разрубил ее. Когда я взглянул за борт, то увидел декабрахов.

Послышались приглушенные восклицания, выражавшие удивление и ужас.

Флетчер направился к столовой. Люди остались на палубе, разглядывая океан и разговаривая полушепотом. Позади них в темноте светились огни плота. Кругом было пустынно и мрачно.

* * *

Позже, вечером, Флетчер поднялся по лестнице в кабинет, где нашел Дамона, занятого у микровизора.

У Дамона было худое лицо с длинным подбородком, длинные, гладкие, светлые волосы, фанатические глаза. Он был трудолюбив и усерден, но работал в тени Теда Кристела, покинувшего плот Био-Минералов, чтобы завести свой собственный. Кристел был очень способный человек: он перенес земного моллюска, концентрирующего ванадий, в Сабрианский океан; он превратил танталовую ракушку из редкостного и слабого вида в мощный и высокопродуктивный, каким она стала теперь. Дамон работал каждый день вдвое больше Кристела; но, хорошо выполняя свои привычные обязанности, он был лишен чутья и фантазии, которые позволяли Кристелу перескакивать от проблемы к ее решению без всяких видимых промежуточных стадий.

Он взглянул на Флетчера, когда тот вошел, потом снова вернулся к микроэкрану.

Флетчер с минуту наблюдал за ним.

— Чего вы ищите? — спросил он наконец.

Дамон ответил в своей тяжеловесной, слегка педантичной манере, иногда забавлявшей, иногда раздражавшей Флетчера:

— Я ищу индекс для идентификации длинной белой «веревки», нападавшей на вас.

Флетчер пробормотал что-то, перевел взгляд на прибор для поисков в микрокартотеке. Дамон кодировал понятия — «длинный», «тонкий»; размеры — «Е, F, G». По этим указаниям селектор, перебрав всю коллекцию Сабрианских живых существ, выбросил карточки семи организмов.

— Нашли что-нибудь? — спросил Флетчер.

— Пока нет. — Дамон сунул в аппарат еще одну карточку. «Сабрианский кольчатый червь RRS — 4924», — гласило название, а на экране появилось схематическое изображение длинного сегментированного червя. Шкала показывала, что его длина достигает 2,5 метров.

Флетчер покачал головой.

— То, что меня поймало, было вчетверо или впятеро длиннее. И я не думаю, чтобы оно было сегментированное.

— Пока что это наиболее вероятный образец, — сказал Дамон, поднимая на Флетчера озадаченный взгляд. — Я думаю, вы вполне уверены относительно этой… длинной белой морской «веревки»?

Флетчер не обратил на него внимания, просмотрел все семь карточек, положил их обратно в картотеку, заглянул в кодовую книгу, настроил селектор заново. Дамон знал код на память и мог читать прямо по шкалам. «Придатки — длинные, размеры — D, E, F, G». Селектор выбросил три карточки. На первой было бледное блюдечко, плававшее как скат, волоча за собой четыре длинных усика.

— Не то, — сказал Флетчер.

На второй был черный, похожий на пулю водяной жук с «бичом» сзади.

— Не то.

На третьей был род моллюска с протоплазмой, основанной на селене, углероде, кремнии и фторе. Раковиной было полушарие из карбида кремния с выступом, из которого высовывалось длинное, цепкое щупальце. Это существо называлось «Монитором Стрискаля», по имени Эстебана Стрискаля, знаменитого пионера исследования Сабрианской фауны.

— Вот этот, может быть, виноват, — произнес Флетчер.

— Он неподвижен, — заметил Дамон. — Стрискаль нашел его прикрепленным к пегматитовым рифам на Северных Отмелях в сочетании с колониями декабрахов.

Флетчер читал описание: «Щупальце эластично без определенного предела и, по-видимому, является органом для захвата пищи, для рассеивания спор и для исследования среды. Для монитора типично находиться близ колоний декабрахов. Возможен симбиоз между обеими формами жизни». Дамон вопросительно взглянул на него.

— Ну?

— Я видел декабрахов у шельфов.

— Едва ли на вас нападал монитор, — с сомнением произнес Дамон. — В конце концов они не плавают.

— Не плавают, — сказал Флетчер, — по словам Стрискаля.

Дамон хотел что-то сказать, но, заметив выражение лица Флетчера, тихо признес:

— Конечно, возможны ошибки. Даже Стрискалю удалось сделать не больше, чем беглый обзор жизни на планете.

Они рассмотрели элементы и первичные соединения, входившие в состав монитора.

— Ничего коммерчески интересного, — сказал Флетчер.

Дамон был погружен в свои размышления.

— Кристел действительно спускался, чтобы поймать монитора?

— Да, в подводном жуке. Он проводил под водой много времени.

— У каждого свои способы, — коротко заметил Дамон. Флетчер вернул карточки в картотеку.

— Нравится он вам или нет, он чертовски хороший разведчик. Воздайте должное и дьяволу.

— Мне кажется, фаза разведок уже кончилась, — пробормотал Дамон. — Теперь началось производство; опыты с повышением продуктивности занимают все время. Правда, я могу и ошибаться.

Флетчер засмеялся, похлопал Дамона по костлявому плечу.

— Я не ищу у вас ошибок, Джини. Факт тот, что для одного человека слишком много возможностей исследования. Мы могли бы занять этим и четверых!

— Четверых? — переспросил Дамон. — Скорее дюжину. На Сабрии четыре различные фазы протоплазмы сравнительно с одной углеродной на Земле! Даже Стрискаль только царапнул по поверхности!

Он поглядел на Флетчера, потом спросил с любопытством:

— Что вы сейчас ищете?

Флетчер снова просматривал индекс.

— То, зачем пришел сюда. Декабраха.

Дамон откинулся на спинку кресла.

— Декабраха? Зачем?

— На Сабрии есть много такого, чего мы не знаем, — мягко произнес Флетчер. — Вы спускались когда-нибудь, чтобы взглянуть на колонию декабрахов?

Дамон поджал губы.

— Нет, конечно.

Флетчер настроился на карточку декабраха, и она появилась на экране. Он увидел оригинальный фоторисунок Стрискаля, дававший во многих отношениях больше сведений, чем цветной стереоснимок. Образец был описан, как имевший в длину свыше шести футов, с бледным, похожим на тюленя телом, заканчивающимся тремя движущимися клапанами. От головы расходилось 10 рук, от которых животное получило свое имя, — 10 гибких щупалец длиной по 18 дюймов, окружавших черный диск, о котором Стрискаль предположил, что это глаз.

Флетчер пробежал довольно скудное описание внешности животного, его пищи, способов размножения и классификации протоплазмы Он недовольно нахмурился.

— Не очень-то много сведений здесь, если вспомнить, что это один из важнейших видов. Посмотрим анатомию.

Скелет декабраха состоял из переднего костяного купола и трех гибких хрящеватых позвонков, каждый из которых заканчивался двигательным клапаном.

Карточка окончилась.

— Кажется, вы говорили, что декабрахов наблюдал Кристел? — проворчал Дамон.

— Да.

— Если он такой уж хороший разведчик, то где его данные?

Флетчер улыбнулся.

— Не сердитесь, я как раз добываю их. — Он снова поместил карточку в аппарат.

В графе общих соображений Стрискаль отметил: «Декабрахи относятся, по-видимому, к группе А Сабрианского класса, силико-карбонитридная фаза, хотя бывает много отклонений». Далее шло несколько строк соображений относительно связи декабрахов с другими Сабрианскими видами.

Кристел добавил только: «Проверено для коммерческого использования; особых рекомендаций нет».

Флетчер не сказал ничего по этому поводу.

— Как он их проверил? — спросил Дамон.

— По своему живописному способу. Спустился в подводном жуке, загарпунил одного, притащил в лабораторию. Анатомировал его три дня.

— Мало же он записал здесь, — проворчал Дамон. — Провозись я три дня с таким новым видом, как декабрах, я написал бы целую книгу.

Они смотрели, как записи повторяются. Дамон ткнул своим длинным тощим пальцем.

— Смотрите! Вот здесь что-то вычеркнуто. Видите на полях эти черные треугольники? Это знак вычеркивания!

Флетчер потер себе подбородок.

— Все страннее и страннее…

— Это настоящее свинство! — возмущенно вскричал Дамон. — Вычеркивать материал, не указывая причины, ничего не исправляя…

Флетчер медленно кивнул.

— Кажется, кому-нибудь придется посоветоваться с Кристелом. — Он подумал. — Ну да, почему бы не сейчас же? — Он спустился в кабинет и вызвал плот Морской Рекуперации.

* * *

На экране появился Кристел. Это был крупный, белокурый человек с цветущим румянцем и с выражением любезности и простодушия, маскировавшим прямоту его мысли, как его полнота маскировала мощную мускулатуру. Он приветствовал Флетчера с какой-то осторожной сердечностью.

— Как дела на Био-Минералах? Иногда мне хочется вернуться к вашим ребятам; эта работа на свой страх оказалась совсем не такой, как думалось раньше.

— У нас был несчастный случай, — произнес Флетчер. — Я думал, что лучше будет предостеречь вас.

— Несчастный случай? — Кристел словно встревожился. — Что такое?

— Карл Райт вышел на барже и не вернулся больше.

Кристел был поражен.

— Это ужасно! Как… почему…

— По-видимому, что-то утащило его. Я думаю — монитор. Монитор Стрискаля.

На румяном лице Кристела отразилось удивление.

— Монитор? Баржа была на Отмелях? Но там недостаточно мелко. Я не понимаю…

— Я тоже.

Кристел вертел в пальцах кубик из белого металла.

— Конечно, это странно. Райт, должно быть, умер?

Флетчер мрачно кивнул.

— Да, так нужно полагать. Я предупредил всех, чтобы никто не выходил в одиночку, думал, что лучше будет предупредить и вас.

— Это благородно с вашей стороны, Сэм. — Кристел нахмурился, поглядел на металлический кубик, положил его. — На Сабрии до сих пор не было неприятностей.

— Я видел под баржей декабрахов. Они могут иметь к этому какое-нибудь касательство.

Кристел взглянул с недоумением.

— Декабрахи? Но они безобидные.

Флетчер сдержанно кивнул.

— Кстати, я попытался проверить насчет декабрахов в библиотеке. Сведений там немного. Довольно много материала вычеркнуто.

Кристел поднял свои бледные брови.

— Почему вы обращаетесь с этим ко мне?

— Потому, что вычеркнуть могли вы.

Кристел казался раздосадованным.

— А почему бы мне делать это? Я здорово поработал для Био-Минералов, Сэм. Вы знаете это не хуже меня. Теперь я пробую зарабатывать деньги для себя. Это вам не шелковый ковер, уверяю вас. — Он дотронулся до металлического кубика, потом, заметив, что Флетчер смотрит на кубик, оттолкнул его в сторону, к книге Кози «Универсальный справочник по константам и физическим величинам».

Помолчав, Флетчер спросил:

— Ну что же, вычеркнули вы часть материалов по декабрахам или нет?

Кристел сосредоточенно нахмурился.

— Может быть, я и вычеркнул одну или две позиции, которые оказались неверными, — ничего важного. Я смутно вспоминаю, что вытащил их из ящика.

— Что же это за позиции? — насмешливо спросил Флетчер.

— Не помню сейчас. Что-то насчет способа питания. Я подозревал, что декабрахи питаются планктоном, но это, кажется, не так.

— Не так?

— Они кормятся подводными грибами, растущими на коралловых склонах. Это моя догадка.

— И это все, что вы вычеркнули?

— Я больше ничего не могу вспомнить.

Взгляд Флетчера вернулся к металлическому кубику. Он заметил, что кубик закрывает заглавие книги от основания буквы «В» в слове «Универсальный» до центра буквы «О» в слове «по».

— Что это у вас на столе, Кристел? Вы заинтересовались металлургией?

— Нет, нет, — возразил Кристел. Он взял кубик, критически поглядел на него. — Это просто кусочек сплава. Я исследую его устойчивость к реактивам. Ну, спасибо, что позвонили, Сэм.

— У вас нет личного мнения о том, что случилось с Карлом?

Кристел удивился.

— Но почему вы спрашиваете у меня?

— Вы знаете о декабрахах больше, чем кто бы то ни было на Сабрии.

— Боюсь, что ничем не могу вам помочь, Сэм.

Флетчер кивнул.

— Доброй ночи.

— Доброй ночи, Сэм.

Флетчер сидел, глядя на пустой экран. Мониторы — декабрахи — вычеркивания на микрофильмах. Здесь было какое-то течение, направления которого он не мог определить. Участвовали, по-видимому, декабрахи, а по ассоциации с ними и Кристел. Флетчер не верил заявлениям Кристела; он подозревал, что Кристел лжет систематически, почти по любому поводу. Мысль Флетчера вернулась к металлическому кубику. Кристел был как-то слишком небрежен, слишком поторопился уйти от этой темы. Флетчер достал свой «Справочник», измерил расстояние между буквами «В» и «О»: 4,9 сантиметра. Ну, а если масса кубика равна килограмму, как это обычно бывает у образцов? Флетчер подсчитал: объем куба с ребром 4,9 сантиметра равен 119 кубическим сантиметрам, а если масса равна килограмму, то плотность получается равной 8,6 грамма на кубический сантиметр.

Флетчер взглянул на цифры. Они были не особенно красноречивыми. Это может быть любой из сотни сплавов. Не было нужды идти слишком далеко по цепочке гипотез, но все же он заглянул в «Справочник»: никель — 8,8, кобальт — 8,7, ниобий — 8,6 грамма на кубический сантиметр.

Флетчер откинулся на спинку кресла, задумался. Ниобий? Элемент, дорогой и трудно добываемый, с ограниченными естественными источниками и ненасыщенным рынком. Мысль была возбуждающей. Неужели Кристел открыл биологический источник ниобия? Если да, то состояние ему обеспечено.

Флетчер шевельнулся в кресле. Он чувствовал, что изнемогает — умственно и физически. Его мысли вернулись к Карлу Райту. Он представил себе труп, бесцельно и пассивно блуждающий во тьме, погружающийся в воду на целые мили, туда, куда никогда не проникает свет.

Почему убит Карл Райт?

Флетчеру стало больно от гнева и разочарования, от ненужности смерти Райта. Карл Райт был слишком хорошим человеком, чтобы быть затащенным и утопленным в темном Сабрианском океане. Флетчер вскочил, вышел из кабинета и поднялся в лабораторию.

Дамон еще возился со своей обычной работой. Он разрабатывал три темы: две относились к усвоению платины одним видом Сабрианской водоросли, третья — к повышенному усвоению рения плоской губкой Альфард-Альфа. В каждом из случаев основная техника была одна и та же: последовательные поколения воспитывались во все возрастающей концентрации металлической соли, в условиях, способствующих мутации. Некоторые организмы в конце концов начинают использовать металл; их можно выделить и перенести в Сабрианскую воду. Часть из них перенесет такую пересадку; некоторые приспособятся к новым условиям и начнут поглощать ставший для них необходимым элемент. Путем отбора и приспособления нужные свойства в этих организмах будут усилены; их можно будет культивировать в больших масштабах, и неисчерпаемые Сабрианские воды будут давать еще один продукт.

Войдя в лабораторию, Флетчер увидел Дамона, расставлявшего чашки с водорослями в геометрически правильные ряды. Он взглянул на Флетчера через плечо довольно кисло.

— Я говорил с Кристелом, — произнес Флетчер.

Дамон заинтересовался.

— И что он сказал?

— Сказал, что вычеркнул несколько неверных догадок.

— Смешно, — отрезал Дамон.

Флетчер подошел к столу, задумчиво поглядел вдоль рядов чашек с водорослями.

— Вам на Сабрии попадался ниобий, Джини?

— Ниобий? Нет. По крайней мере не в заметных количествах. Кажется, у одного коралла есть линии ниобия. — Он склонил голову к плечу, как любопытная птица. — А что?

— У меня есть только мысль, и то смутная.

— Не думаю, чтобы Кристел ответил вам удовлетворительно?

— Совсем неудовлетворительно.

— Тогда какой следующий ход?

Флетчер уселся на стол.

— Я не уверен. Едва ли я смогу сделать многое. Разве только… — он нерешительно умолк.

— Если только что?

— Если сам пойду в подводную разведку.

Дамон поразился.

— Что вы надеетесь выиграть этим?

Флетчер улыбнулся.

— Если бы я знал, мне не нужно было бы идти. Вспомните, Кристел спускался, потом вернулся и уничтожил что-то в микрофильмах.

— Понимаю, — сказал Дамон. — Все-таки, я думаю, что довольно… ну, безрассудно после того, что случилось.

— Может быть, а может быть, и нет. — Флетчер соскользнул со стола. — Как бы то ни было, я поеду завтра.

Он оставил Дамона за ежедневным отчетом и спустился на главную палубу.

У подножия лестницы ждал Блю Мерфи. Флетчер окликнул его:

— Эй, Мерфи!

Круглое красное лицо выражало озадаченность.

— Агостино у вас?

Флетчер резко остановился.

— Нет.

— Он должен был сменить меня с полчаса назад. В спальне его нет, в столовой нет…

— Господи! — произнес Флетчер. — Еще один!

Мерфи взглянул через плечо на океан.

— С час назад его видели в столовой.

— Идемте, — сказал Флетчер. — Обыщем плот.

Они искали везде: в цехах, в куполе на мачте, во всех углах и закоулках, куда человек может сунуть голову, чтобы посмотреть. Баржи были на причале в доке, шлюпка и катамаран — у своих причалов, вертолет дремал на палубе, свесив лопасти ротора.

Агостино нигде на плоту не было. Никто не знал, куда он пошел, никто не знал в точности, когда он ушел.

Команда плота собралась в столовой, люди нервничали, поглядывая в иллюминаторы на океан.

Флетчер мог придумать лишь несколько слов.

— Что бы нас ни преследовало, — а мы не знаем, что это такое, — оно не должно захватить нас врасплох. Нам нужно быть осторожными. Больше, чем осторожными!

Мерфи мягко стукнул кулаком по столу.

— Но что мы можем сделать? Ведь нельзя же стоять и ждать, как бараны!

— Теоретически Сабрия — безопасная планета, — сказал Дамон. — Согласно Стрискалю и Галактическому кодексу, здесь нет опасных существ.

— Хотел бы я, чтобы это мне сказал сам Стрискаль, — фыркнул Мерфи.

— Он мог бы рассуждениями вернуть нам Райта и Агостино. — Дэйв Джонс взглянул на календарь. — Ждать еще месяц.

— Мы будем работать в одну смену, — сказал Флетчер, — пока не приедут очередные.

— Лучше назовите их подмогой, — проворчал Мальберг.

— Завтра, — продолжал Флетчер, — я спущусь в жуке, погляжу кругом и узнаю, что происходит. Тем временем прочие пусть носят с собой топорики или ломики.

По стеклам, по палубе снаружи что-то мягко стучало.

— Дождь, — заметил Мальберг. Он взглянул на часы на стене. — Полночь.

Дождь шипел в воздухе, стучал по стенам; по палубе текла вода, а огни на мачтах светились сквозь косые струи.

Флетчер подошел к иллюминатору, по которому струилась вода, поглядел в сторону цеха. «Кажется, нам лучше запереться на ночь. Незачем…» — Он выглянул в окно, а потом кинулся к двери и выбежал под дождь. Струи хлестали его по лицу, он мог видеть только блеск фонарей сквозь дождь и что-то белое на блестящем темно-сером фоне палубы, что-то вроде старого белого пластмассового шланга.

Вдруг его дернули за лодыжку, вырвав опору из-под ног. Он упал ничком на мокрую палубу. Позади него раздался топот ног, потом возбужденные восклицания, лязг и скрип; ноги у него освободились. Люди затопали дальше сквозь дождь. Флетчер поспешил за ними. Но в цехе ничего не было. Дверь была распахнута, помещения освещены. Справа и слева стояли приземистые измельчители, за ними автоклавы, чаны, трубы шест различных цветов.

Флетчер потянул главный рубильник — жужжание и скрежет машин умолкли. «Запрем все это и вернемся в спальни».

Утро наступало в обратном вечеру порядке: сначала мрачная зелень Атрея, потом она согрелась до розового, когда за тучами поднялся Гейдион. День был ветреный, темные полосы шквалов стлались по всем румбам компаса.

Флетчер позавтракал, надел плотно прилегающий к телу комбинезон, протканный нагревательными проволоками, потом водонепроницаемый скафандр с пластмассовым шлемом. Водяной жук висел на шлюпбалках восточного края плота — прозрачный пластмассовый корпус с насосами, заключенными в металлический кожух посредине. Погружаясь, корпус заполнялся водой через клапаны, которые затем закрывались; жук мог опускаться до 400 футов, причем корпус выдерживал половину давления, а заключенная в нем вода — остальное. На долю пассажира доставалось давление 200 футов[3] — достаточно близкое к предельному.

Флетчер забрался внутрь. Мерфи присоединил шланги от резервуара с воздухом к его шлему, потом плотно завинтил дверцу. Мальберг и Ганс Гейнц повернули шлюпбалки. Мерфи встал у пульта управления спуском; на мгновение он заколебался, переводя взгляд с темной, ало рябящей воды на Флетчера и обратно.

Флетчер махнул рукой.

— Спускай! — Его голос раздался из рупора на переборке позади него.

Мерфи повернул рукоятку. Жук опустился. Вода ворвалась внутрь через клапаны, забурлила вокруг Флетчера, поднимаясь выше его головы. Из выпускного клапана шлема взметнулись пузырьки. Флетчер проверил насосы, потом схватился за рычаги. Жук наискось ушел под воду.

— Он может уйти от всего, что за ним погонится, — сказал Дамон. — Ему там безопаснее, чем нам на плоту.

Мерфи вздохнул.

— Аппарат даже сильнее, чем мне хотелось бы. — Он хлопнул Дамона по плечу. — Дамон, мой мальчик, вы можете подняться. На вершине мачты вы будете в безопасности; едва ли что-нибудь полезет туда, чтобы стащить вас в воду. — Мерфи поднял глаза к куполу, расположенному в сотне футов над палубой. — И кажется, я и сам туда полезу, если кто-нибудь согласится приносить мне туда еду.

Гейнц указал на воду.

— Вот пузырьки. Он под плотом. Теперь повернул на север.

День стал бурным. Пена перехлестывала через плот, и выйти на палубу — значило промокнуть. Тучи достаточно разошлись, чтобы появились очертания Атрея и Гейдиона, — кровавого апельсина и бледно-зеленого лимона.

Вдруг ветер утих; океан простерся в каком-то тревожном спокойствии. Команда сидела в столовой и пила кофе, слышались отрывистые, неспокойные голоса.

Дамон встревожился и пошел в свою лабораторию, но вернулся бегом в столовую.

— Декабрахи — они под плотом! Я видел их с наблюдательной палубы.

Мерфи пожал плечами.

— Я не собираюсь лишать их жизни.

— Мне хочется поймать одного, — сказал Дамон. — Живого.

— Мало вам неприятностей? — проворчал Дэйв Джонс.

Дамон терпеливо объяснил:

— Мы не знаем о декабрахах ничего. Это высоко развитый вид. Кристел уничтожил все сведения, какие у нас были, и мне нужен хоть один экземпляр.

Мерфи поднялся.

— Думаю, что смогу подцепить одного сеткой.

— Хорошо, ответил Дамон. — Я приготовлю для него большой чан.

Команда вышла на палубу. Стало душно. Океан лежал маслянисто-гладкий; дымка соединяла море с небом постепенными переходами красок — от грязно-красного у плота до бледно-розового в зените.

Выдвинули кронштейн, прикрепили парашютную сетку и тихонько спустили ее в воду. Гейнц стоял у лебедки; Мерфи перегнулся через фальшборт, пристально вглядываясь в воду.

Из-под плота выплыло что-то бледное.

— Поднять! — крикнул Мерфи.

Трос натянулся; сеть поднялась из воды в каскадах брызг. В центре ее бился шестифутовый декабрах, ловя жабрами воду.

Кронштейн повернули на палубу, сеть наклонилась, и декабрах соскользнул в пластикатовый чан. Он заметался во все стороны, пластикат прогибался под его ударами. Потом он тихо всплыл посредине, уложив щупальца вдоль тела. Вся команда столпилась вокруг чана. Сквозь прозрачные стенки на людей смотрело черное пятно глаза. Мерфи повернулся к Дамону.

— А дальше?

— Я попрошу поставить чан на палубе рядом с лабораторией, где он будет у меня под руками.

— Сказано — сделано.

Чан подняли и перенесли на место, указанное Дамоном; Дамон возбужденно кинулся разрабатывать план исследований.

Команда поглазела на декабраха минут 10–15, потом вернулась в столовую.

* * *

Время шло. Порывы ветра поднимали на океане короткую крутую волну. В два часа рупор зашипел, команда замерла, все подняли головы.

Из рупора послышался голос Флетчера:

— Эй, на плоту! Я в двух милях на северо-запад. Готовьтесь поднять меня.

— А! — вскричал Мерфи, осклабившись. — Он сделал это!

— Я держал о нем пари: четыре против одного, — сказал Мальберг. — Хорошо, что никто не принял.

— Идем, он подойдет раньше, чем мы приготовимся. Они собрались у причала. Водяной жук скользил по океану, блестя корпусом на темной взлохмаченной воде. Он тихо подошел к плоту, магнитные присоски схватили его за нос и корму. Завизжала лебедка, и жук поднялся, изливая свой водяной балласт.

Флетчер в кабине казался напряженным и усталым. Он неловко выбрался из жука, потянулся, расстегнул герметический скафандр, откинул шлем.

— Ну вот, я вернулся. — Он оглядел собравшихся. — Удивляетесь?

— Я проиграл бы на вас, — сказал ему Мальберг.

— Вы нашли хоть что-нибудь? — спросил Дамон.

Флетчер кивнул.

— Сколько хотите. Дайте мне переодеться. Я весь мокрый от пота. — Он вдруг остановился, взглянув на чан у лаборатории. — Когда вы поймали его?

— Выловили около полудня, — ответил Мерфи. — Дамон хочет изучать его.

Флетчер стоял, глядя на чан, и плечи у него опустились.

— Что-нибудь не так? — спросил Дамон.

— Нет, — ответил Флетчер. — Хуже, чем есть, не может быть. — Он повернулся и пошел к спальням.

Команда ждала его в столовой; он пришел минут через 20, налил себе чашку кофе и сел.

— Ну, вот, — сказал он — Я не уверен, но похоже, что мы влопались.

— С декабрахами? — спросил Мерфи.

Флетчер кивнул.

— Я так и знал! — торжествующе вскричал Мерфи. — Достаточно взглянуть на этих трепунов, чтобы увидеть, какие они негодяи.

Дамон нахмурился, не одобряя эмоциональных решений.

— Как в сущности обстоит дело? — спросил он Флетчера. — Что вы можете сказать?

Флетчер тщательно взвешивал слова.

— Дело обстоит так, как мы и не думали. Прежде всего, декабрахи живут организованно.

— Вы хотите сказать — они разумные?

Флетчер покачал головой.

— Не знаю наверное. Возможно. Точно так же возможно, что они живут инстинктивно, как общественные насекомые.

— Но как же… — начал было Дамон.

Флетчер приподнял руку:

— Я расскажу вам все, что случилось, а все вопросы вы будете задавать потом. — Он отхлебнул кофе. — Спустившись под воду, я, конечно, был начеку и смотрел во все глаза. В жуке я чувствовал себя в безопасности, но случались уже всякие вещи, и я немножко нервничал. Едва спустившись, я увидел декабрахов — штук пять или шесть. — Флетчер умолк и отпил кофе.

— Что они делали? — спросил Дамон.

— Ничего особенного. Плавали вокруг монитора, запутавшегося в водорослях. Щупальце у него висело, как рука, и уходило из поля зрения. Я направился туда, просто чтобы посмотреть, что деки делают; они попятились. Мне не хотелось тратить время под плотом, и я повернул на север, к Глубинам. На полпути туда я увидел странную вещь; собственно, я проплыл мимо и повернул, чтобы рассмотреть. Я увидел с дюжину деков. С ними был монитор — действительно большой. Огромный. Он висел на шарах или пузырях — на каких-то стеблях, которые поддерживали его, а деки его направляли… В нашу сторону.

— В нашу сторону, да? — пробормотал Мерфи.

— Что вы сделали? — спросил Меннерс.

— Что же, это была, может быть, невинная прогулка, но я не хотел рисковать. Щупальце у этого монитора было как швартов. Я повернул жука на пузыри — одни уничтожил, остальные разогнал. Монитор упал как камень. Деки разбежались во все стороны. Я подумал, что выиграл этот ход, и пустился на север. Вскоре очутился там, где склон начинает спускаться в Глубины. Я шел на глубине 20 футов, а тут спустился на 200. Мне пришлось включить фары. Этот красный полусвет почти не проникает в воду. — Флетчер снова отпил кофе. — Всю дорогу на Отмелях я шел над коралловыми рифами и над лесами гибких водорослей. Там, где склон спускается в Глубины, кораллы становятся чем-то фантастическим: я думал, здесь больше движение воды, больше питания, больше кислорода. Они вырастают на сотни футов шпилями и башнями, зонтами, платформами, арками — белыми, голубыми, бледно-зелеными.

— Я подошел к краю утеса. Это было как удар; только что мои фары светили на кораллы, на все эти белые башни и шпили, — и вдруг ничего. Я был над Глубинами. Мне стало страшновато. — Флетчер ухмыльнулся. — Это неразумно, конечно. Я измерил глубомером — дно было в 12 тысячах футов внизу. Мне это не понравилось, я повернул обратно. И тут заметил справа огни. Я потушил фары, двинулся на разведку. Огней была россыпь, словно я плыл над городом, и почти так это и было.

— Декабрахи? — спросил Дамон.

Флетчер кивнул.

— Декабрахи…

— Вы хотите сказать: они сами его построили? Вместе с огнями?

Флетчер нахмурился.

— В этом я не могу быть уверен. Коралл вырос в таких формах, что получились маленькие каморки, куда можно вплыть и выплыть и делать все, что им нужно делать в доме. Разумеется, защиты от дождя им не нужно. Они не строили эти коралловые пещеры так, как мы строим дома, но это и не выглядит настоящим кораллом. Похоже, что они заставляли его расти, как им нужно.

Мерфи сказал неуверенно:

— Значит, они разумные.

— Нет, это не обязательно. В конце концов осы строят свои сложные гнезда, пользуясь только инстинктом.

— Каково ваше мнение? — спросил Дамон. — Какое впечатление это производит?

Флетчер покачал головой.

— Я не могу быть уверен. Не знаю, какую мерку тут применять. «Разум» — это слово, имеющее тысячи смыслов, и мы применяем его слишком узко и искусственно.

— Я не понимаю, — заявил Мерфи. — Как вы думаете, деки разумны или нет?

Флетчер засмеялся.

— А люди разумны?

— Конечно. Так они говорят по крайней мере.

— Так вот, я хочу сказать, что нельзя мерить разум декабрахов человеческим разумом. Их надо судить по другой мерке — по их собственной. Люди пользуются орудиями из металла, глины, волокна, неорганических материалов — неживых. Я могу представить себе цивилизацию, развившуюся на живых орудиях — специализированных существах, применяемых господствующей группой для специальных целей. Предположим, что на такой основе живут и декабрахи. Они заставляют коралл расти в нужных им формах. Они пользуются мониторами как лебедками или подъемными кранами, или как ловушками, или для добывания чего-нибудь из воздуха.

— Тогда, значит, — произнес Дамон, — вы думаете, что декабрахи разумны?

Флетчер покачал головой.

— Разум — это только слово, только определение. То, что деки делают, может не поддаваться нашим определениям.

— Это мне не под силу. — Мерфи откинулся на стуле.

Дамон настойчиво продолжал:

— Я не метафизик и не семантик, но мне кажется, что мы можем сделать решающий опыт.

— Какая разница, разумны они или нет? — спросил Мерфи.

— Большая разница, — ответил Флетчер, — с точки зрения закона.

— Ааа, понял, — сказал Мерфи. — Учение об Ответственности.

Флетчер кивнул.

— Нас могут выкинуть с этой планеты за ранение или убийство разумных обитателей. Это бывало.

— Верно, — поддержал Мерфи. — Я был на Алкаид-2, когда такая неприятность случилась с Гравитонной Корпорацией.

— Итак, если деки разумны, то нам придется быть начеку. Вот почему я встревожился, увидев дека в чане.

— Ну, что же, разумны они или нет? — спросил Мальберг.

— Есть один решающий признак, — повторил Дамон. Все взглянули на него выжидающе.

— Ну? — произнес Мерфи. — Выкладывайте.

— Сообщение между собой.

Мерфи задумчиво кивнул.

— Кажется, это подходит. — Он взглянул на Флетчера. — Вы заметили, чтобы они сообщались между собою?

Флетчер покачал головой.

— Я завтра возьму с собой камеру и звукозапись. Тогда мы узнаем наверняка.

— Кстати, — заметил Дамон, — почему вы спрашивали о ниобии?

Флетчер почти забыл об этом.

— У Кристела на столе был кусочек. Может быть… я не уверен.

Дамон кивнул.

— Так вот, может быть, это и совпадение, но в деках полно ниобия.

Флетчер пристально взглянул на него.

— Он у них в крови, и много содержится во внутренних органах.

Флетчер замер, не донеся чашку до рта.

— Достаточно, чтобы это было выгодным?

Дамон кивнул.

— Вероятно, сотня граммов на организм или больше.

— Ну-ну, — произнес Флетчер. — Это действительно очень интересно.

* * *

Дождь шумел всю ночь; налетел сильный ветер, поднимая и нося дождь и пену. Большая часть команды легла спать, фактически все, кроме стюарда Дэйва Джонса и радиста Меннерса, сидевших за шахматами.

Сквозь шум ветра и дождя послышался еще один звук — металлический скрежет, пронзительный скрип, ставший слишком громким, чтобы не услышать его. Меннерс вскочил, кинулся к окну.

— Мачта!

Она была смутно видна сквозь дождь и качалась, как тростник, все увеличивая размах колебаний.

— Что можно сделать? — вскричал Джонс.

— Одна группа растяжек лопнула. Сейчас ничего, — произнес Меннерс.

— Я позову Флетчера. — Джонс кинулся по коридору к спальням.

Мачта резко вздрогнула, замерла на какие-то доли секунды под необычным углом и рухнула на цех переработки.

Прибежал Флетчер, поглядел в окно. Сейчас, когда фонарь на мачте погас, плот выглядел мрачно и зловеще. Флетчер пожал плечами, отвернулся.

— Ночью ничего нельзя сделать. Выйти на палубу — значит, рисковать жизнью.

Утром осмотр места происшествия показал, что две растяжки аккуратно перепилены или перекушены. Мачту, легкую по конструкции, быстро разрезали, оттащили в сторону поломанные части. Плот казался голым и плоским.

— Кто-то или что-то, — заговорил Флетчер, — старается причинить нам как можно больше неприятностей. — Он поглядел через серовато-розовый океан туда, где за пределами видимости плавал плот Морской Рекуперации.

— По-видимому, — заметил Дамон, — вы говорите о Кристеле.

— У меня есть подозрения.

Дамон взглянул в ту сторону.

— Я практически уверен.

— Подозрение — не доказательство, — произнес Флетчер. — Прежде всего, чего Кристел надеется добиться, нападая на нас?

— А чего добились бы декабрахи?

— Не знаю, — сказал Флетчер. — Хотел бы знать. — Он пошел переодеться в подводный костюм.

Водяной жук был готов. Флетчер укрепил камеру в наружной оправке, присоединил звукозапись к чувствительной диафрагме на кожухе, потом сел и закрылся колпаком. Жук погрузился в океан. Он наполнился водой, и его блестящая оболочка исчезла в глубине.

Команда починила крышу цеха переработки, подняла и установила мачту.

День уходил, наступили сумерки и сиреневый вечер. Рупор зашипел, забормотал, потом усталый голос Флетчера сказал с усилием:

— Готовьтесь, я иду.

Команда собралась у борта, вглядываясь в сумерки. Одна тускло блестящая волна сохранила свою форму, приблизилась и оказалась водяным жуком. Спустили захваты, вылили воду из жука, подняли его на палубу. Флетчер вылез на палубу, устало прислонился к шлюпбалкам.

— Мне этих погружений хватит надолго.

— Что вы нашли? — жадно спросил Дамон.

— Я заснял все. Покажу, как только в голове у меня перестанет шуметь.

Флетчер принял горячий душ, потом спустился в столовую и съел миску супу, которую поставил перед ним Джонс, пока Меннерс переносил заснятую Флетчером пленку из камеры в проектор.

— Я понял две вещи, — сказал Флетчер. — Во-первых, они разумны. Во-вторых, если они сообщаются между собою, то по способу, недоступному для человеческих чувств.

Дамон прищурился, удивленно и недовольно.

— Это почти противоречие.

— Погодите, — сказал Флетчер. — Увидите сами. Меннерс включил проектор — экран осветился.

— На первых нескольких футах нет почти ничего, — произнес Флетчер. — Я плыл прямо к концу отмели и прошел вдоль края Глубин. Там обрыв, как на краю света, — прямо вниз. Милях в десяти западнее колонии, найденной вчера, я нашел еще одну, большую, почти город.

— Город означает цивилизацию, — поучительно заметил Дамон.

Флетчер пожал плечами.

— Если цивилизация означает сознательное изменение среды — а я где-то слышал такое определение, — то они цивилизованы.

— Но они не сообщаются между собою?

— Проверьте по фильму сами.

Экран был темен — цвета океана.

— Я сделал круг над Глубинами, — пояснил Флетчер, — выключил огни, включил камеру и стал медленно приближаться.

В центре экрана появилось бледное созвездие, затем оно распалось на рой искр. Они становились крупнее и ярче; позади них проступили высокие неясные очертания коралловых минаретов, башен, шпилей и зубцов. Они прояснялись по мере того, как Флетчер подплывал ближе. С экрана раздался записанный голос Флетчера: «Эти формации имеют высоту от 50 до 200 футов и тянутся почти на полмили».

Изображение изменилось. На поверхности шпилей появились темные пятна; сквозь них тихонько вплывали и выплывали бледные фигуры декабрахов. «Заметьте, — продолжал записанный голос, — эту площадку перед колонией. Это словно терраса или двор. Отсюда плохо видно, я спущусь еще футов на сто».

Изображение изменилось; экран потемнел. «Я спускаюсь, глубомер показывает 360 футов… 380… Мне видно не очень хорошо, надеюсь, камере видно лучше».

Флетчер пояснил:

— Вам сейчас виднее, чем было мне: светящиеся участки кораллов там не очень ярки.

На экране появилось основание коралловых образований и почти ровная площадка шириной в полсотни футов. Камера быстро обвела ее, заглянула за ее край, в темноту.

— Я полюбопытствовал, — сказал Флетчер. — Площадка кажется неестественной. Так это и было. Вы видите очертания внизу? Их еле видно. Эта площадка искусственная — это терраса, крыльцо.

Камера вернулась на площадку, которая теперь казалась разбитой на участки, слегка различавшиеся по цвету.

Голос Флетчера заговорил: «Эти цветные участки, как грядки в огороде: на каждом из них находится какой-нибудь вид растений, водорослей или животных. Я подойду ближе. Вот мониторы». На экране появились две-три дюжины тяжелых полушарий, потом что-то вроде угрей с зубчатыми пилами вдоль тела; они были прикреплены к кораллу присосками. Потом появились плавучие пузыри, потом множество черных конусов с очень длинными хвостами.

Дамон спросил озадаченно:

— Зачем они здесь?

— Узнайте у декабрахов, — ответил Флетчер.

— Я бы спросил, если бы умел.

— Я все-таки не вижу, чтобы они действовали разумно, — заметил Мерфи.

— Смотрите, — сказал Флетчер.

В поле зрения вплыло несколько декабрахов, глядевших на людей в столовой черными пятнами глаз.

«Декабрахи», — произнес голос Флетчера с экрана.

— До сих пор они, кажется, не замечали меня, — добавил сам Флетчер. — Я не светился и не выделялся на фоне. Может быть, они ощутили работу насосов.

Декабрахи вместе повернулись и словно спрыгнули с площадки.

— Заметьте, — сказал Флетчер, — перед ними встала задача, и все сразу придумали одно и то же решение. Сообщений не было.

Декабрахи уменьшились до бледных пятен в одном из темных участков вдоль площадки.

— Я не знал, что происходит, — сказал Флетчер, — но решил двигаться. И тут — камера не записала этого — я почувствовал удар по корпусу, словно кто-то сбросил на меня камень. Я не видел ничего, пока что-то не ударилось в колпак прямо перед моим лицом. Это была маленькая торпеда с длинным, как вязальная спица, носом. Я поспешил уйти, пока декабрахи не придумали еще чего-нибудь.

Экран почернел. Голос Флетчера сказал: «Я иду над Глубинами, параллельно краю Отмелей». По экрану плыли какие-то неопределенные пятна, бледные огоньки, ослабленные водой и расстоянием.

— Я вернулся, следуя вдоль края площадки, — продолжал Флетчер, — и нашел колонию, которую видел вчера.

На экране снова появились шпили, высокие башни — голубоватые, зеленоватые, цвета слоновой кости. «Я приближаюсь, — послышался голос Флетчера. — Хочу заглянуть в одно из этих отверстий». Башня разрослась, появилось черное отверстие.

— Вот тут я включил носовой фонарь, — сказал Флетчер. — Черное отверстие вдруг превратилось в освещенную цилиндрическую камеру глубиной футов 15. Стены ее были выложены блестящими цветными шариками, похожими на елочные украшения. В центре камеры плавал декабрах. Из стенок камеры вытягивались полупрозрачные щупальца, заканчивавшиеся подушечками, и словно мяли и месили гладкую шкуру животного.

— Не знаю, что тут происходит, — произнес Флетчер, — но деку не понравилось, что я смотрю на него.

Декабрах отпрянул в глубину камеры; щупальца отдернулись и спрятались в стены.

— Я заглянул в соседнее отверстие.

Другое черное отверстие превратилось в освещенную камеру, когда прожектор заглянул в него. Там тихо плавал декабрах, держа перед глазом розовый студенистый шарик. Щупалец по стенам не было видно.

— Этот не двигался, — продолжал Флетчер. — Он спал, или был загипнотизирован, или очень испугался. Я двинулся обратно и тут ощутил страшнейший толчок. Я подумал, что погиб.

Изображение на экране сильно качнулось. Промелькнуло сверху вниз что-то темное.

— Я взглянул, — говорил Флетчер, — и увидел с дюжину декабрахов. По-видимому, они притащили огромный камень и сбросили на меня. Я включил насос и кинулся обратно.

Экран погас.

Дамон был потрясен.

— Я согласен, что у них есть признаки разумного поведения. Но обнаружили ли вы звуки?

— Никаких. Запись у меня была включена все время. Никаких вибраций, кроме ударов в корпус.

Дамон сделал недовольную гримасу.

— Но должны же они как-то сообщаться — иначе как они могли бы действовать согласованно?

— Если только они не телепаты, — ответил Флетчер. — Я смотрел внимательно. Ни звуков, ни знаков — ничего!

— Может быть, радиоволны? — спросил Меннерс. — Или инфракрасные лучи?

Дамон возразил мрачно:

— Тот, что в чану, ничего не излучает.

— Ну, вот еще! — сказал Мерфи. — Разве нет разумных рас без способности сообщаться?

— Нет, — ответил Дамон. — Методы могут быть различными — звуки, знаки, излучения, но все разумные сообщаются между собой.

— Как насчет телепатии? — предположил Гейнц.

— Нам она никогда не встречалась. Не думаю, чтобы нашлась и здесь, — ответил Дамон.

— Мне лично кажется, — произнес Флетчер, — что все они думают одинаково, и сообщаться им не нужно.

Дамон сомнительно покачал головой.

— Предположите, что они действуют по принципу общей эмпатии, — продолжал Флетчер, — что они развивались на этой основе. Люди — индивидуалисты, им нужна речь. Деки — идентичны; они и без слов понимают друг друга. Например, деку нужно расширить сад перед своей башней. Может быть, он ждет, когда подплывет другой, и тогда уносит камень, чтобы показать, что ему нужно.

— Сообщение по принципу наглядности, — вставил Дамон.

— Вот именно, если это можно назвать сообщением. Можно достичь сотрудничества, но, конечно, не может быть разговоров, планирования будущего, сохранения прошлого.

— Может быть, нет даже понятия о прошлом или будущем, нет представления о времени! — вскричал Дамон.

— Их природный разум трудно определить. Он может быть развит очень высоко, может стоять низко; отсутствие сообщения должно быть страшной помехой.

— Помехой или нет, — заметил Мальберг, — они наверняка обыгрывают нас.

— Но почему? — вскричал Мерфи, стукнув по столу большим красным кулаком. — Вот в чем вопрос. Мы их не трогали. И вдруг погибает Райт, потом Агостино. Потом наша мачта. Кто знает, что они задумали на эту ночь? Почему? — вот что я хочу знать.

— Это, — произнес Флетчер, — это и есть вопрос, который я хочу задать завтра Теду Кристелу.

* * *

Флетчер надел чистый синий комбинезон, молча позавтракал и вышел на палубу. Мерфи и Мальберг отцепили растяжки вертолета и стерли соляную пленку с его колпака. Флетчер забрался в кабину, повернул контрольную рукоятку. Зеленый свет — значит, все в порядке.

Мерфи сказал с некоторой надеждой:

— Может быть, мне лучше полететь с вами, Сэм, — на случай какой-нибудь неприятности?

— Неприятности? А почему она может случиться?

— Я не мог бы поручиться за Кристела.

— Я тоже, — ответил Флетчер. — Но неприятностей не будет.

Он запустил ротор. Реактивные трубки заработали — вертолет поднялся, взлетел наискось, удаляясь от плота на северо-восток. Плот Био-Минералов превратился в яркую пластинку на фоне скопления водорослей.

День был тусклый, мрачный, безветренный; по-видимому, собиралась одна из тех страшных гроз, какие разражались через каждые несколько недель. Флетчер прибавил скорость, намереваясь сократить свою поездку насколько возможно. Миля за милей океана оставались позади, а впереди появился плот Морской Рекуперации.

* * *

В 20 милях юго-западнее плота Флетчер обогнал маленькую баржу, нагруженную материалом для измельчителей и выщелачивателей у Кристела; он заметил, что на борту было два человека, спрятавшиеся под пластмассовый колпак. «У Морской Рекуперации, наверно, тоже неприятности», — подумал Флетчер.

Плот Кристела мало отличался от плота Био-Минералов, если не считать, что мачта была цела, а в цехе переработки шла работа. Они не закрылись, каковы бы ни были у них затруднения.

Флетчер опустился на взлетную палубу. Когда он останавливал ротор, из конторы вышел Кристел. Флетчер спрыгнул на палубу.

— Хелло, Тед, — сдержанно проговорил он.

Кристел подошел, весело улыбаясь.

— Хелло, Сэм! Долго же мы не виделись! — Он крепко пожал ему руку. — Что нового на Био-Минералах? С Карлом очень плохо, кажется?

— Об этом я и хочу поговорить. — Флетчер оглядел палубу. Там стояли и слушали двое из команды. — Можно пройти в вашу контору?

— Конечно, разумеется. — Кристел повел его в контору, отодвинул дверь. — Вот сюда.

Флетчер вошел. Кристел встал за столом.

— Садитесь. — Сам он опустился в свое кресло. — Ну, что у вас на душе? Прежде всего, как насчет выпивки? Вы любите шотландское виски, насколько я помню.

— Не сегодня, спасибо. — Флетчер шевельнулся в кресле. — Тед, мы встретились на Сабрии с серьезным затруднением и должны поговорить о нем прямо.

— Разумеется, — сказал Кристел. — Говорите.

— Карл Райт погиб. Агостино тоже.

Брови у Кристела поднялись.

— Агостино тоже? Как?

— Неизвестно. Он просто исчез.

Кристел помолчал, обдумывая новость. Потом недоуменно покачал головой.

— Не понимаю. У нас никогда ничего подобного не было.

— Не случалось ничего?

Кристел нахмурился.

— Ну ничего, стоящего внимания. Ваш звонок сделал нас осторожными.

— Тут могут быть виноватыми декабрахи.

Кристел прищурился и сжал губы, но не сказал ничего.

— Вы охотитесь на декабрахов, Тед?

— Ну вот, Сэм… — Кристел колебался, постукивая пальцами по столу, — это едва ли деликатный вопрос. Даже если мы работаем с декабрахами, или с полипами, или с пальчатым мхом, или с проволочными угрями — не думаю, чтобы я должен был отвечать так или этак.

— Мне ваши деловые тайны неинтересны, — возразил Флетчер. — Дело вот в чем: декабрахи, по-видимому, разумны. У меня есть основания думать, что вы перерабатываете их на ниобий. Очевидно, они стараются отомстить и не заботятся о том, кому мстят. Они убили двоих наших людей. Поэтому я имею право знать, что тут происходит.

Кристел кивнул.

— Я понимаю вашу точку зрения, но не могу следовать за вашими рассуждениями. Например, вы говорили, что Райта убил монитор. Теперь вы говорите, что декабрах. И потом, что заставляет вас думать, будто я получаю ниобий?

— Не будем хитрить друг с другом, Тед.

Кристел был словно неприятно удивлен, потом раздосадован.

— Когда вы еще работали на Био-Минералах, — продолжал Флетчер, — вы обнаружили, что в деках много ниобия. Вы уничтожили в картотеках все эти сведения, добились финансовой поддержки, построили этот плот. С тех пор вы истребляете декабрахов.

Кристел откинулся на спинку, холодно взглянул на Флетчера.

— Не слишком ли вы спешите с выводами?

— Если так, вам нужно только отрицать это.

— Ваше поведение неприятно, Сэм.

— Я пришел сюда не для того, чтобы быть приятным. Мы потеряли двоих человек, у нас поломали мачту. Нам пришлось закрыть производство.

— Мне жаль слышать это… — начал Кристел.

Флетчер прервал его:

— Пока что, Кристел, я давал вам преимущество сомнения.

Кристел удивился.

— Как так?

— Я предполагал, что вы не знали о разумности декабрахов, о том, что они находятся под защитой Закона об Ответственности.

— Ну?

— А вы об этом знаете. Вы не можете оправдываться незнанием.

Кристел помолчал немного.

— Ну, Сэм… все это довольно удивительные высказывания.

— Вы отрицаете их?

— Конечно, отрицаю! — догадался сказать Кристел.

— И вы не перерабатываете декабрахов?

— Легче, легче. В конце концов, Сэм, это мой плот. Вы не можете являться сюда и гонять меня взад и вперед. Вам давно уже пора понять это.

Флетчер слегка отстранился, словно даже близость Кристела была ему неприятна.

— Вы не даете мне прямого ответа.

Кристел откинулся в своем кресле, переплел пальцы рук и надул щеки.

— Я и не собираюсь.

* * *

Баржа, которую Флетчер обогнал в пути, подходила уже к плоту. Флетчер следил за тем, как она причаливает, потом спросил:

— Что у вас на барже?

— Это, собственно, не ваше дело.

Флетчер встал, подошел к окну. Кристел говорил что-то протестующее, но Флетчер не слушал его. Двое на барже не выходили из кабины управления. Они словно ждали сходней, которые подносил им грузовой кран.

Флетчер ждал, и его любопытство и недоумение росли. Сходни были похожи на желоб с высокими фанерными стенками.

Он обернулся к Кристелу:

— Что там делается?

Кристел кусал себе нижнюю губу и весь раскраснелся.

— Сэм, вы вбегаете сюда, сыплете дикие обвинения, обзываете меня всякими именами — они подразумеваются, — а я не говорю ничего. Я пытаюсь извинить вас напряженным положением, в которое вы попали; я ценю согласие между нашими предприятиями. Я покажу вам кое-какие документы, которые раз навсегда докажут вам… — Он начал рыться в пачке самых различных бумаг.

Флетчер стоял у окна, поглядывая то на Кристела, то на происходящее на палубе. Сходни встали на место, люди на барже были готовы к выгрузке. Флетчер решил узнать, в чем дело, и направился к двери.

Лицо у Кристела стало холодным и напряженным.

— Сэм, предупреждаю вас, не выходите!

— Почему?

— Потому, что я так говорю.

Флетчер отодвинул дверь. Кристел сделал движение, словно для того, чтобы вскочить, потом медленно опустился снова. Флетчер вышел и направился к барже. Кто-то в цехе переработки увидел его в окно и настойчиво замахал руками. Флетчер поколебался, потом повернулся, чтобы взглянуть на баржу. Еще несколько шагов — и он сможет заглянуть в трюм. Он шагнул вперед, вытянул шею. Уголком глаза он увидел, что жесты в окне стали бешеными. Человек исчез из окна.

Трюм был полон мертвых белых декабрахов.

— Назад, дурак! — крикнули ему из цеха переработки. Возможно, Флетчера предупредил какой-то слабый звук; вместо того, чтобы отступить, он кинулся ничком на палубу. Над головой у него пролетел со стороны океана маленький предмет, издавая своеобразное ровное жужжание. Он ударился в переборку и упал: рыбообразная торпеда с длинным, как игла, носом. Подпрыгивая, она направилась к Флетчеру, который вскочил и, пригибаясь и кидаясь в стороны, помчался в контору. Еще две рыбообразных стрелы чуть не попали в него; он ворвался в контору.

Кристел не двинулся от стола. Флетчер подошел к нему, задыхаясь.

— Жаль, что в меня не попало, правда?

— Я предупреждал вас не выходить.

Флетчер взглянул на палубу. Люди с баржи бежали по желобообразным сходням к цеху переработки. Из воды выскочила сверкающая стая торпед и вонзилась в стенки.

Флетчер снова повернулся к Кристелу.

— Я видел на барже декабрахов. Их сотни!

К Кристелу вернулась прежняя сдержанность.

— Ну? И что из того?

— Вы знаете об их разумности так же, как и я.

Кристел, улыбаясь, покачал головой. Флетчер начал терять терпение.

— Вы хотите, чтобы Сабрия была потеряна для всех нас!

Кристел поднял руку.

— Тише, Сэм. Рыба это рыба.

— Нет, если она разумна и убивает людей, мстя за гибель своих сородичей.

Кристел повертел головой.

— А они разумны?

Флетчер помолчал, стараясь овладеть голосом.

— Да. Разумны.

Кристел возразил:

— Откуда вы знаете это? Вы с ними разговаривали?

— Разумеется, нет.

— Они выказывают общественное поведение.

— Тюлени тоже.

Флетчер подошел ближе, зарычал на Кристела:

— Я не хочу спорить с вами о словах. Я хочу, чтобы вы перестали ловить декабрахов, так как это подвергает людей опасности на обоих наших плотах.

Кристел слегка отодвинулся.

— Ну, Сэм, вы же знаете, что не сможете запугать меня.

— Вы убили двоих людей; я сам едва спасался трижды. Я не хочу так рисковать, чтобы набивать вам карманы.

— Вы спешите с выводами, — возразил Кристел. — Прежде всего, вы еще не доказали…

— Доказал достаточно! Вы прекратите это, вот и все!

Кристел медленно покачал головой.

— Не вижу, чем вы заставите меня прекратить, Сэм. — Он вынул руку из-под стола — в ней был маленький пистолет. — Я никому не позволю командовать собой на своем собственном плоту.

Флетчер реагировал мгновенно, захватив Кристела врасплох.

Он вцепился в его кисть и ударил ею о край стола. Пистолет дал вспышку, выжег на столе желобок, выпал из обмякших пальцев Кристела на пол. Кристел зашипел и с ругательством нагнулся за оружием, но Флетчер перескочил через стол, опрокинул его вместе со стулом. Кристел при этом лягнул Флетчера в лицо и нанес в щеку удар, от которого Флетчер упал на колени.

Оба кинулись за пистолетом; Флетчер первым схватил его, встал и прислонился спиной к стене.

— Вот теперь мы знаем, чего держаться.

— Положите пистолет!

Флетчер покачал головой.

— Я возьму вас под гражданский арест. Вы отправитесь на Био-Минералы до прибытия инспектора.

Кристел был ошеломлен.

— Что такое?

— Я говорю, что возьму вас на плот Био-Минералов. Инспектор прилетит через три недели, и я передам вас ему.

— Вы сошли с ума, Флетчер!

— Может быть. Но с вами я не хочу рисковать. — Флетчер дал ему знак пистолетом. — Ступайте. К вертолету.

Кристел холодно скрестил руки.

— Я не сдвинусь. Вы не испугаете меня, размахивая оружием.

Флетчер поднял руку, прицелился, нажал спуск. Огненная струя опалила Кристелу бок. Кристел подскочил, схватился за ожог.

— Следующий выстрел будет ближе, — предупредил Флетчер. Кристел зарычал, как загнанный кабан.

— Вы понимаете, что я обвиню вас в похищении?

— Это не похищение. Я арестую вас.

— Я подам на Био-Минералы в суд за убытки!

— Если только Био-Минералы не подадут на вас раньше. Ступайте!

Вертолет встретила вся команда: Дамон, Мерфи, Меннерс, Ганс Гейнц, Мальберг и Дэйв Джонс.

Кристел высокомерно спрыгнул на палубу, оглядел людей, с которыми работал когда-то.

— Мне нужно сказать вам кое-что. — Команда молча следила за ним. Кристел указал пальцем на Флетчера. — Сэм впутался в грязное дело. Я сказал, что подам на него в суд, и сделаю это. — Он переводил взгляд с одного лица на другое. — Если вы поможете ему, вы станете сообщниками. Советую вам отобрать у него пистолет и отвезти меня обратно на плот. — Кристел оглядывал их, но видел только холод и враждебность. Он гневно пожал плечами. — Ладно, вы понесете такую же ответственность, что и Флетчер. Похищение — тяжелое преступление, не забывайте!

Мерфи спросил Флетчера:

— Что нам делать с этим гадом?

— Заприте его в каюту Карла; это самое лучшее место для него. Ступайте, Кристел!

Заперев за ним дверь и вернувшись в столовую, Флетчер обратился к команде:

— Незачем говорить вам, чтобы вы остерегались Кристела. Он хитер. Не говорите с ним. Не принимайте никаких поручений. Если ему что-нибудь понадобится, позовите меня. Все поняли?

Дамон спросил с сомнением:

— Не заходим ли мы чересчур далеко?

— Можете вы посоветовать что-нибудь другое? — спросил Флетчер. — Я буду рад выслушать.

Дамон подумал.

— Он не соглашается прекратить ловлю декабрахов?

— Нет. Он отказался наотрез.

— Ну, что же, — неохотно произнес Дамон, — я думаю, мы поступаем правильно. Но нам нужно доказать уголовное обвинение. Инспектору будет все равно, обманывает Кристел Био-Минералы или нет.

Флетчер возразил:

— Если придется отвечать, то я беру все на себя.

— Чепуха, — сказал Мерфи. — Мы все в этом участвуем. Я говорю, что вы сделали только то, что надо. Правду сказать, нужно было бы отдать негодяя декабрахам и посмотреть, что они ему скажут.

Через несколько минут Флетчер и Дамон были в лаборатории и смотрели на пленного декабраха. Тот спокойно плавал посреди чана; все его 10 щупалец торчали перпендикулярно телу, а черное пятно глаза неподвижно смотрело сквозь станку.

— Если он разумен, — сказал Флетчер, — то должен интересоваться нами так же, как и мы им.

— Я не так уверен, что он разумен, — упрямо возразил Дамон. — Почему он не пробует сообщаться с нами?

— Надеюсь, инспектор не будет думать так, — произнес Флетчер. — В конце концов у нас нет против Кристела неоспоримых обвинений.

Дамон был озабочен.

— У Бевингтона с воображением слабовато. В поведении он довольно официален.

Флетчер и декабрах смотрели друг на друга.

— Я знаю, что он разумен, но как доказать это?

— Если он разумен, — упрямо повторил Дамон, — он должен сообщаться.

— Если он не может, — сказал Флетчер, — то следующий ход — наш.

— Что вы хотите сказать?

— Нам придется научить его.

На лице у Дамона отразилось такое недоумение и озадаченность, что Флетчер расхохотался.

— Не вижу, что тут смешного, — обиделся Дамон. — В конце концов то, что вы предлагаете… ну, это неслыханно.

— Я так и думаю, — ответил Флетчер. — Но это придется сделать все-таки. Каково у вас лингвистическое образование?

— Очень ограниченное.

— У меня еще меньше.

Они стояли, глядя на декабраха.

— Не забывайте, — заговорил Дамон, — что нам нужно сохранить его в живых. Это значит, что нам нужно кормить его. — Он кинул на Флетчера едкий взгляд. — Я думаю, вы допускаете, что он ест?

— Я знаю наверняка, что он живет не фотосинтезом, — ответил Флетчер. — Там недостаточно света. Кажется, Кристел отметил на микропленке, что они питаются коралловыми грибами. Погодите минутку. — Он направился к двери.

— Куда вы?

— Спрошу у Кристела. Он, конечно, записал содержимое их желудков.

— Он вам не скажет, — крикнул Дамон ему вслед.

Флетчер вернулся минут через десять.

— Ну? — скептически спросил Дамон.

Флетчер, казалось, был доволен собой.

— Главным образом коралловые грибы. Немного нежных побегов водорослей, стилаксовые черви, морские апельсины.

— Кристел рассказал вам все это? — недоверчиво спросил Дамон.

— Вот именно. Я объяснил ему, что оба они — декабрах и он — наши гости и что мы намерены обращаться с ними совершенно одинаково. Если декабрах будет есть хорошо, то Кристел тоже. Большего я и не хотел.

Позже Флетчер и Дамон стояли в лаборатории, глядя, как декабрах поедает черно-зеленые шарики грибов.

— Два дня, — кисло произнес Дамон, — а что мы сделали? Ничего!

Флетчер был менее пессимистичен.

— Мы сделали успехи в отрицательном смысле. Мы уже уверились, что у него нет звукового аппарата, что он не реагирует на звуки и, по-видимому, не умеет издавать их. Таким образом, для контакта нам остаются зрительные методы.

— Я завидую вашему оптимизму, — заявил Дамон. — Этот зверь не дает оснований подозревать у него способность или желание вступить в контакт.

— Терпение, — произнес Флетчер. — Может быть, он еще не знает, чего мы добиваемся, и, может быть, боится худшего.

— Мы не только должны научить его языку, — проворчал Дамон, — мы должны внушить ему мысль о возможности сообщаться. А тогда придумать язык.

Флетчер ухмыльнулся.

— За работу!

— Конечно, — отозвался Дамон. — Но как?

Они разглядывали декабраха, и черное пятно глаза смотрело на них сквозь стенку чана.

— Придется разработать систему зрительных сигналов, — сказал Флетчер. — Эти 10 щупалец — самый чувствительный орган и, вероятно, управляются самой высокоорганизованной частью мозга. Итак, мы разработаем сигналы, основанные на движениях щупалец декабраха.

— Даст ли это нам достаточно возможностей?

— Думаю, что да. Щупальцы — это гибкие мускулистые трубки. Они способны занимать не менее пяти различных положений: прямо вперед, наклонно вперед, перпендикулярно, наклонно назад и прямо назад. А так как этих шупалец 10, то это дает нам 10⁵ сочетаний — целых сто тысяч!

— Конечно, этого хватит.

— Наше дело выработать синтаксис и словарь — довольно трудно для инженера и биохимика, но мы должны сделать это.

Дамон начал интересоваться проектом.

— Все дело здесь в связности и в качественности основной структуры. Если дек хоть что-нибудь понимает, нам это удастся.

— Если нет, — добавил Флетчер, — то мы засыплемся, а Кристел разрастется, проглотив Био-Минералы.

Они уселись за лабораторный стол.

— Допустим, что у деков нет никакого языка, — сказал Флетчер.

Дамон неуверенно пробормотал что-то и растерянно провел пальцами по волосам.

— Не доказано. Откровенно говоря, я не думаю, чтобы это было даже возможно. Мы можем спорить о том, могут ли они жить всеобщей эмпатией, или чем-нибудь вроде того, но это может оказаться на целые светогоды от того, чтобы ответить, что же они делают.

— Они могут пользоваться телепатией, как мы говорили, они могут также испускать модулированные радиолучи, подавать условные точки и тире в каком-нибудь неизвестном субпространстве, гиперпространстве или интерпространстве… они могут делать что угодно такое, о чем мы и не слыхивали.

— Насколько я вижу, наше крайнее предположение — и наша крайняя надежда — состоит в том, что у них есть какая-то система сигналов для сообщения друг с другом. Конечно, как вы знаете, у них должна быть внутренняя система сигналов и сообщений: нервно мышечная структура с контурами обратной связи. Внутреннее сообщение есть у всякого сложного организма. Все дело в том, что для языка как средства классификации инопланетных форм жизни нужно уметь отличать подлинные общества индивидуально мыслящих особей от коллективного мнимого разума типа насекомых.

— И вот, если мы здесь имеем что-нибудь вроде общины муравьев или пчел, то мы погибли, а Кристел выиграл. Нельзя научить муравья говорить: у муравейника есть разум, у отдельного муравья нет.

— Итак, мы должны допустить, что у них есть язык или вообще какая-то общая обязательная система сигналов для сообщения между собою.

— Мы можем также допустить, что они пользуются каким-то путем, для нас недоступным. Как вам кажется, это разумно?

Флетчер кивнул.

— Назовите это рабочей гипотезой во всяком случае. Мы знаем, что не видели никаких признаков, чтобы дек пытался сигнализировать нам.

— Это может означать, что он неразумен.

Флетчер пропустил замечание мимо ушей.

— Если бы мы знали больше об их привычках, эмоциях, поведении, у нас было бы лучшее основание для языка.

— Он довольно смирный.

Декабрах лениво шевелил шупальцами; пятно глаза словно изучало обоих людей.

— Ну, ладно, — произнес Флетчер, вздохнув. — Прежде всего, систему записи. — Он подкатил модель головы декабраха, построенную Меннерсом; щупальца, сделанные из гибких трубок, могли принимать любое положение. — Мы нумеруем шупальца от 0 до 9 почасовой стрелке, начиная вот с этого, наверху. Пять положений — вперед, наклонно вперед, вверх, наклонно назад и назад — мы обозначаем А, В, К, х и у. Положение К — нормальное, и когда шупальце находится в К, мы не отмечаем его.

Дамон кивнул.

— Это правильно. Первым шагом логически должны быть цифры.

Вдвоем они выработали систему счисления и свели ее в таблицу; точка с запятой разделяла сложный сигнал, состоящий из нескольких простых.

Число	0	1	2	и т. д.
Сигнал	0у	1y	2у	и т. д.
Число	10	11	12	и т. д.
Сигнал	0у, 1y	0у, 1y; 1y	0у, 1y; 2у	и т. д.
Число	20	21	22	и т. д.
Сигнал	0у, 2у	0у, 2у; 1y	0у, 2у, 2у	и т. д.
Число	100	101	102	и т. д.
Сигнал	0x, 1y	0x, 1y; 1y	0x, 1y; 2y	и т. д.
Число	110	111	112	и т. д.
Сигнал	0x, 1y; 0y, 1y	0x, 1y; 0y, 1y; 1y	0x, 1y; 0y, 1y, 2y	и т. д.
Число	120	121	122	и т. д.
Сигнал	0x, 1y; 0y, 2y	0x, 1y; 0y, 1y; 1y	0x,1y; 0y, 2y, 2y	и т. д.
Число	200	1000	2000	и т. д.
Сигнал	0x, 2y	0B, 1y	0B, 2y	и т. д.

Дамон сказал:

— Все это связно, но, может быть, неуклюже; например, чтобы обозначить 5766, нужно передать сигналы… посмотрим: 0В, 5у, потом 0x, 7х, затем 0y, 6y, потом 6у.

— Не забывайте, что это сигналы, а не слова, — возразил Флетчер. — И даже так, это не более неуклюже, чем произнести «пять тысяч семьсот шестьдесят шесть».

— Кажется, вы правы.

— Ну, теперь слова.

Дамон откинулся на стуле.

— Но ведь нельзя же соорудить словарь и называть его языком!

— Хотел бы я знать побольше лингвистическую теорию, — заметил Флетчер. — Конечно, мы не будем вдаваться в отвлеченности.

— Если взять за основу «бэзик инглиш», — размышлял Дамон, — и английские части речи, то есть существительные — это предметы, прилагательные — свойства предметов, глаголы — перемещения предметов или отсутствие перемещения.

Флетчер подумал.

— Мы можем даже упростить его — до существительных, глаголов и признаков изменения.

— А можно это? Как, например, вы скажете «большой плот»?

— Мы возьмем глагол, означающий «расти». «Плот вырос». Что-нибудь в этом роде.

— Гм, — пробормотал Дамон. — Это будет не очень-то выразительный язык.

— Не вижу этого. Возможно, деки изменят все, что мы им дадим, чтобы приспособить к своим надобностям. Если мы справимся с основным запасом идей, они с этого и начнут. Или к тому времени найдется кто-нибудь, кто знает, чего хочет.

— Ладно, — произнес Дамон. — Давайте ваш «бэзик декабрах».

— Прежде всего составим список понятий, которые окажутся для дека полезными и знакомыми.

— Я возьму на себя существительные, — сказал Дамон. — Вам останутся глаголы, можете взять также свои признаки изменения. — Он записал: Номер первый — «Вода».

* * *

После усердного обсуждения, после всяких видоизменений был составлен краткий список существительных и глаголов и созданы сигналы для них.

Модель головы декабраха поставили перед чаном, рядом был щиток с лампами, изображавшими цифры.

— Кодирующая машина позволила бы упростить нашу передачу, — сказал Дамон. — Она попросту диктовала бы импульсы щупальцам модели.

Флетчер согласился.

— Прекрасно, если бы у нас только было оборудование и несколько недель для работы с ним. Но у нас их нет. Ну — начали. Сначала цифры. Вы включайте лампы, я буду двигать щупальца. Пока от одного до девяти.

Прошло несколько часов, декабрах безмятежно плавал, наблюдая черным пятном своего глаза. Подошло время кормежки. Дамон показал несколько черно-зеленых шариков гриба; Флетчер придал щупальцам модели положение для сигнала «пища». Несколько кусочков гриба бросили в чан. Декабрах преспокойно всосал их в ротовое отверстие.

Дамон сделал вид, что предлагает корм модели. Флетчер передвинул щупальца в положение «Пища». Дамон подчеркнуто положил шарики корма в ротовое отверстие модели, потом повернулся к чану и бросил корм декабраху. Декабрах бесстрастно ждал.

Через две недели Флетчер пошел в бывшую каюту Карла, чтобы поговорить с Кристелом. Тот читал книгу из собрания микрофильмов.

Кристел погасил изображение книги, свесил ноги через край койки и сел.

Флетчер сказал:

— Инспектор должен прибыть через несколько дней.

— Ну?

— Мне подумалось, что вы могли добросовестно ошибиться. По крайней мере я вижу такую возможность.

— Спасибо, — сказал Кристел, — хотя и не за что.

— Я не хочу мучить вас за то, что могло быть добросовестной ошибкой.

— Еще раз спасибо, но чего вы хотите?

— Если вы поддержите меня и признаете декабрахов разумной формой жизни, то я не выскажу обвинений против вас.

Кристел поднял брови.

— Великодушно. А я, вероятно, должен оставить свои обвинения при себе?

— Если деки разумны, у вас не может быть никаких обвинений.

Кристел хитро взглянул на Флетчера.

— Вы как будто не очень довольны? Декабрях не хочет разговаривать, да? — он засмеялся своей шутке.

Флетчер сдержал досаду.

— Мы работаем с ним.

— Но вы начинаете подозревать, что он не так разумен, как вы думали.

Флетчер повернулся к двери.

— Этот знает уже около 14 сигналов. Но он их выучивает по два — по три в день.

— Эй! — вскрикнул Кристел. — Погодите минутку!

Флетчер остановился на пороге.

— Что такое?

— Я вам не верю.

— Это ваше право.

— Покажите мне, как этот декабрах подает сигналы.

Флетчер покачал головой.

— Вам лучше держаться в стороне.

Кристел вспыхнул.

— Ну не глупо ли это?

— Надеюсь, что нет. — Он оглядел каюту. — Нужно вам что-нибудь?

— Нет. — Кристел повернул выключатель, и его книга снова засветилась на потолке.

Флетчер вышел; дверь за ним закрылась; засов задвинулся. Кристел быстро приподнялся, легко соскочил с койки, подошел к двери, прислушался.

Шаги Флетчера затихли. Кристел двумя прыжками вернулся к койке, сунул руку под подушку, достал оттуда отрезок электропровода, снятый с настольной лампы. Вместо электродов он приспособил два карандаша, прорезав дерево до самого графита и обвив графит проводом. Вместо сопротивления в цепи он включил лампочку. Потом он подошел к окну. Ему была видна палуба до восточного края плота, а в другом направлении — до бункеров позади цеха переработки. Она была пуста. Единственным движением был белый дымок, вьющийся из вытяжки, да розовые и красные облака, мчащиеся в небе.

Кристел принялся за работу. Он включил провод в розетку на столе, поднес оба карандаша к окну, получил электрическую дугу, стал прожигать канавку, которая обходила уже почти половину окна — это был единственный способ справиться с закаленным кремниево-бериллиевым стеклом.

Это была медленная, кропотливая работа. Дуга была слабая и хрупкая; от едких паров у Кристела першило в горле. Он упорствовал, мигая слезящимися глазами, отворачиваясь то в ту, то в другую сторону, и убрал свое оборудование только в 5.30. за полчаса до ужина. Он не осмеливался работать после сумерек, боясь, что мигающий свет вызовет подозрения.

* * *

Дни шли. Каждое утро Гейдион и Атрей окрашивали тусклое небо в алый и бледно-зеленый цвет; каждый вечер они тонули в печальной темной заре за западным краем океана.

Аварийную антенну протянули от крыши лаборатории к шесту над жилой частью. Однажды после полудня Меннерс просигналил короткими торжествующими гудками общую тревогу в знак того, что LG-19 известил о своем скором прибытии на Сабрию, как ему и полагалось, через каждые полгода. Завтра вечером легкие ракеты спустятся по орбите, неся инспектора, запасы и новую команду для обоих плотов — Био-Минералов и Морской Рекуперации.

В столовой были откупорены бутылки; царили громкие разговоры, смелые планы, смех.

Точно по расписанию ляйтеры — целых четыре — вынырнули из туч. Два из них сели у Био-Минералов, два — у плота Морской Рекуперации.

На шлюпках были вынесены кабеля и ляйтеры пришвартовали к борту.

Первым поднялся на палубу инспектор Бевингтон, небольшой, проворный человечек, в безукоризненном темно-синем с белым мундире. Оп представлял правительство; разъяснял множество его правил, законов и постановлений; он был уполномочен судить за небольшие преступления, арестовывать преступников, расследовать нарушения галактических законов, проверять условия жизни и работы, принимать налоги, взносы и пошлины и вообще быть воплощением правительства во всех его аспектах и фазах.

Эта должность могла бы благоприятствовать взяткам и мелкому тиранству, если бы сами инспекторы не подвергались бдительному надзору.

Бевингтон считался самым добросовестным и наиболее лишенным юмора человеком в штате. Если его нельзя было особенно любить, то можно было, по крайней мере, уважать.

Флетчер встретил его у края плота. Бевингтон зорко взглянул на него, стараясь догадаться, чему Флетчер так ухмыляется. А Флетчер думал, что это был бы удобный момент для декабрахового монитора, чтобы высунуться из воды и ухватить Бевингтона за ногу. Но никаких помех не произошло; Бевингтон прыгнул на плот беспрепятственно.

Он пожал Флетчеру руку, окинул палубу взглядом.

— Где мистер Райт?

Флетчер был ошарашен: он уже привык к отсутствию Райта.

— А… он погиб.

Бевингтон был ошеломлен в свою очередь.

— Погиб?

— Идемте в контору, — сказал Флетчер, — и я объясню вам все. Последний месяц был сумасшедшим. — Он взглянул на окно бывшей каюты Райта, где ожидал увидеть Кристела, смотревшего на палубу. Но окно было пусто. Флетчер запнулся. Действительно, оно пустое! Даже стекла не было! Флетчер кинулся бежать по палубе.

— Эй! — закричал Бевингтон. — Куда вы?

Флетчер задержался, чтобы крикнуть через плечо:

— Идемте со мной! — потом кинулся к двери в столовую. Бевингтон последовал за ним, хмурясь озабоченно и удивленно.

Флетчер заглянул в столовую, поколебался, вышел на палубу, взглянул на пустое окно. Где Кристел? Если он не вышел на палубу в носовой части плота, значит, он побежал в цех переработки.

— Сюда, — сказал Флетчер.

— Минутку! — запротестовал Бевингтон. — Я хочу знать, куда и зачем…

Но Флетчер уже бежал по восточному краю плота к цеху переработки, где команда ляйтеров уже хлопотала с переноской драгоценных металлов. Люди взглянули на подбегающих Флетчера и Бевингтона.

— Проходил сейчас кто-нибудь? — спросил Флетчер. — Высокий белокурый человек?

— Прошел вон туда. — Кто-то указал на цех. Флетчер повернулся, ринулся туда. Позади выщелачивателей он нашел Ганса Гейнца, сердитого и взлохмаченного.

— Кристел был здесь? — задыхаясь, спросил Флетчер.

— Был ли? Как ураган! Он дал мне оплеуху.

— Куда он пошел?

Гейнц указал на носовую часть.

Флетчер и Бевингтон кинулись туда, и Бевингтон раздраженно спросил:

— Что здесь, собственно, творится?

— Сейчас объясню! — крикнул Флетчер. Он выбежал на палубу, взглянул в сторону барж и шлюпки. Теда Кристела нет. Он мог уйти только в одном направлении: обратно в жилую часть, проведя Флетчера и Бевингтона по замкнутому кругу. У Флетчера мелькнула внезапная мысль: «Вертолет!» По вертолет стоял на месте, с тугими растяжками. Подошел Мерфи, озабоченно оглядываясь через плечо.

— Видели Кристела? — спросил Флетчер.

Мерфи указал рукой.

— Он сейчас поднялся по ступенькам.

— Лаборатория! — возбужденно вскричал Флетчер. С судорогой в горле он кинулся по лестнице, а Мерфи и Бевингтон — за ним. — Если бы только Дамон был в лаборатории, а не на палубе или в столовой…

Лаборатория была пуста, если не считать чана с декабрахом. Вода была мутная. Декабрах метался от стенки к стенке, в его 10 щупалец корчились и перепутывались.

Флетчер вскочил на стол и прыгнул прямо в чан. Он обвил руками бьющееся тело, поднял его. Гибкое тело вырвалось у него из рук. Он схватил его снова, отчаянно напрягся, вытащил из чана.

— Держи, — прошипел он Мерфи сквозь стиснутые зубы. — Положи его на стол.

Вбежал Дамон.

— Что случилось?

— Отравление, — бросил Флетчер. — Помогите Мерфи. Дамону и Мерфи удалось уложить декабраха на столе. Флетчер резко крикнул:

— Осторожно, потоп! — Он рванул застежки на стенке чана, гибкий пластикат опал, и на пол хлынула тысяча галлонов[4] воды.

Кожу у Флетчера начало жечь.

— Кислота! Дамон, дайте ведро, обмыть декабраха. Не давайте ему высыхать.

Циркуляционная система продолжала накачивать соленую воду в чан. Флетчер оторвал у себя штанины, в которых задержалась кислота, быстро обкатился водой, повернул водяную трубу в чан, чтобы смыть кислоту.

Декабрах лежал безжизненно, с подергивающимися клапанами. Флетчеру стало не по себе.

— Попробуем соду, — сказал он Дамону. — Может быть, нам удастся нейтрализовать кислоту. — Вспомнив, он обернулся к Мерфи. — Найдите Кристела. Не позволяйте ему уйти.

Этот момент Кристел выбрал, чтобы войти в лабораторию. Он огляделся с легким удивлением, вскочил на стул, спасаясь от воды.

— Что случилось?

Флетчер ответил мрачно:

— Увидите. — И к Мерфи. — Не упускайте его.

— Убийца! — крикнул Дамон голосом, сорвавшимся от напряжения и горя.

Кристел возмущенно поднял брови.

— Убийца?

Бевингтон переводил взгляд то на Флетчера, то на Кристела, то на Дамона.

— Убийца? Что это значит?

— Именно то, что сказано в законе, — сказал Флетчер. — Заведомое, намеренное истребление особей разумного вида — убийство.

Чан был обмыт; он застегнул стенки. В чану начала подниматься свежая соленая вода.

— Ну вот, — произнес Флетчер. — Давайте сюда декабраха.

Дамон безнадежно покачал головой.

— Он готов. Не двигается.

— Все-таки давайте, — повторил Флетчер.

— Хорошо бы сунуть туда к нему и Кристела, — со страстной горечью произнес Дамон.

— Погодите, — вмешался Бевингтон. — Не нужно таких разговоров. Я не знаю, что здесь происходит, но то, что я слышу, мне не нравится.

Кристел добавил насмешливо и высокомерно:

— Я тоже не знаю, что здесь происходит.

Они подняли декабраха и опустили его в чан. Воды было с полфута, и она поднималась слишком медленно, по мнению Флетчера.

— Кислород! — крикнул он. Дамон кинулся к шкафу. Флетчер взглянул на Кристела. — Так вы не знаете, о чем я говорю?

— Ваша ручная рыбка подыхает, не вздумайте обвинять в этом меня.

Дамон подал Флетчеру дыхательную трубку от кислородного баллона. Флетчер сунул ее в воду, у самых жабер декабраха. Кислород забулькал. Флетчер начал перемешивать воду, вгонять ее в отверстия жабер. Воды было уже 9 дюймов.

— Соды, — сказал Флетчер через плечо. — Столько, чтобы нейтрализовать действие кислоты.

Бевингтон спросил неуверенно:

— Будет он жить?

— Не знаю.

Бевингтон искоса взглянул на Кристела, покачавшего головой.

— Я тут ни при чем.

Вода поднималась. Щупальца у декабраха были вялыми и развевались во все стороны, как волосы Медузы. Флетчер вытер мокрый лоб.

— Если бы я только знал, что делать! Я не могу дать ему глоток бренди — это может убить его.

Шупальца начали напрягаться, расправляться.

— А, — выдохнул Флетчер. — Вот это лучше. — Он подозвал Дамона. — Джини, смените меня — подавайте кислород в жабры.

Кристел говорил Бевингтону очень серьезно:

— Последние три недели я боялся за свою жизнь! Флетчер — настоящий сумасшедший; вам бы лучше вызвать доктора или психиатра. — Он поймал взгляд Флетчера, запнулся. Флетчер медленно пересек комнату. Кристел снова повернулся к инспектору; последний казался встревоженным и обеспокоенным. — Я выношу официальное обвинение, — произнес Кристел, против Био-Минералов вообще и против Сэма Флетчера в частности. Я настаиваю, чтобы вы, как представитель закона, арестовали Флетчера за преступное покушение на меня.

— Хорошо, — сказал Бевингтон, осторожно взглянув на Флетчера. — Я, конечно, произведу расследование.

— Он похитил меня под угрозой пистолета, — вскричал Кристел. — Он продержал меня под замком три недели!

— Чтобы помешать вам убивать декабрахов, — возразил Флетчер.

— Вы уже второй раз говорите это, — угрожающе заметил Кристел. — Бевингтон свидетель. Вы ответите за клевету.

— Правда — не клевета.

— Я ловил декабрахов. Ну, так что же? Я также резал водоросли и ловил целокант. Вы делали то же.

— Деки разумны. В этом разница. — Флетчер обратился к Бевингтону. — Он знает это так же, как и я. Он перерабатывал бы людей на кальций из их костей, если бы мог заработать на этом.

— Вы лжец! — крикнул Кристел.

Бевингтон воздел руки.

— Давайте наведем порядок! Я не смогу разобраться во всем этом, пока кто-нибудь не представит фактов.

— У него нет фактов, — настаивал Кристел. — Он хочет выжить меня из Сабрии — он боится конкуренции!

Флетчер не обратил на него внимания. Он сказал Бевингтону:

— Вам нужны факты. Вот, почему декабрах находится в этом чану, и вот, почему Кристел налил туда кислоты?

— Давайте выясним это, — сказал Бевингтон, жестко взглянув на Кристела. — Вы лили кислоту в этот чан?

Кристел скрестил руки на груди.

— Это смешной вопрос.

— Вы лили? Не уклоняйтесь!

Кристел поколебался, потом сказал твердо:

— Нет. И у вас нет никаких доказательств против меня.

Бевингтон кивнул.

— Я вижу. — Он обратился к Флетчеру, — Вы говорили о фактах. О каких фактах?

Флетчер подошел к чану, где Дамон вгонял насыщенную кислородом воду в жабры декабраха.

— Как он себя чувствует?

Дамон с сомнением покачал головой.

— Ведет себя как-то странно. Боюсь, нет ли внутренних повреждений от кислоты.

Флетчер с полминуты смотрел на продолговатое, бледное существо.

— Ну, что ж, попробуем. Это все, что мы можем сделать. — Он пересек комнату, подкатил модель головы декабраха. Кристел засмеялся, отвернулся с отвращением.

— Что вы хотите показать? — спросил Бевингтон.

— Я хочу доказать, что декабрах разумен и способен сообщаться.

— Ну-ну, — произнес Бевингтон. — Это что-то новое, не так ли?

— Совершенно верно. — Флетчер приготовил свой блокнот.

— Как вы изучили его язык?

— Это не его язык — это код, разработанный нами для него.

Бевингтон осмотрел модель, заглянул в блокнот.

— Это сигналы?

Флетчер объяснил ему систему.

— Он знает уже 58 слов да еще цифры от нуля до девяти.

— Вижу. — Бевингтон сел. — Показывайте. Ваша очередь.

Кристел повернулся.

— Мне незачем смотреть на этот балаган.

Бевингтон возразил:

— Вам бы лучше остаться и защищать свои интересы; кроме вас, этого некому сделать.

Флетчер задвигал щупальцами модели.

— Конечно, это грубая модель; будь у нас время и средства, мы разработали бы что-нибудь получше. Итак, я начну с цифр.

Кристел заметил презрительно:

— Я мог бы и зайца научить считать.

— А потом, — продолжал Флетчер, — я попробую кое-что посложнее. Я спрошу, кто отравил его.

— Постойте, — вскричал Кристел. — Вам не поймать меня таким способом!

Бевингтон протянул руку за блокнотом.

— Как вы у него спросите? Какие сигналы примените?

Флетчер показал их.

— Прежде всего вопрос. Понятие вопроса — это абстракция, которую дек до сих пор не вполне понимает. Мы установили сигнал для выбора, вроде «какой вы хотите?» Может быть, он поймет, чего я добиваюсь.

— Хорошо, вопрос. А дальше?

— «Декабрах — получить — горячая — вода», (горячая вода — это, значит, кислота). Вопрос: «Человек — дать — горячая — вода?»

Бевингтон кивнул.

— Это довольно верно. Начинайте.

Флетчер начал подавать сигналы. Черное пятно глаза смотрело. Дамон сказал несмело:

— Он беспокоится, очень встревожен.

Флетчер закончил сигналы. Шупальца декабраха двинулись раз или два и нерешительно дернулись.

Флетчер повторил все сигналы, добавил еще вопрос: «Человек?»

Шупальца медленно задвигались.

— «Человек», — прочел Флетчер.

Бевингтон кивнул:

— Человек. Но какой человек?

Флетчер обратился к Мерфи:

— Встаньте перед чаном. — И просигналил: «Человек — дать — горячая — вода — вопрос». Щупальца декабраха задвигались.

— Нуль-нуль, — прочел Флетчер. — Не он. Дамон, встаньте перед чаном. — Он просигналил декабраху: «Человек — дать — горячая — вода — вопрос».

— «Нуль».

Флетчер повернулся к Бевингтону.

— Встаньте перед чаном. — И просигналил.

— «Нуль».

Все взгляды обратились на Кристела.

— Ваша очередь, — сказал Флетчер. — Ступайте, Кристел.

Кристел медленно подошел.

— Я не дурак, Флетчер. Я вижу ваши штучки насквозь.

Декабрах задвигал шупальцами. Флетчер стал читать его сигналы, а Бевингтон смотрел ему через плечо в блокнот.

— «Человек — дать — горячая — вода?»

Кристел запротестовал. Бевингтон велел ему молчать.

— Станьте перед чаном, Кристел. — И Флетчеру: — Спросите еще раз.

Флетчер просигналил. Декабрах ответил: «Человек — дать — горячая — вода. Желтый. Человек. Быстро. Войти. Дать — горячая — вода. Уйти».

В лаборатории стало тихо.

— Ну вот, — прямо сказал Бевингтон, — кажется, вы выиграли, Флетчер.

— На это вы меня не поймаете, — заговорил Кристел.

— Молчать, — отрезал Бевингтон. — Достаточно ясно, что произошло…

— Достаточно ясно, что произойдет сейчас, — хрипло от бешенства возразил Кристел. В руке у него был пистолет Флетчера. — Я достал вот это, прежде чем прийти сюда… и похоже на то, что… — Он поднял пистолет, нацелился в чан, прищурился, и его палец уже нажимал на спуск. Сердце у Флетчера замерло и похолодело.

— Эй! — крикнул Мерфи.

Кристел вздрогнул. Мерфи бросил свое ведро. Кристел выстрелил в Мерфи, промахнулся. Дамон прыгнул на него, Кристел быстро прицелился, и добела раскаленная струя пронзила Дамону плечо. Закричав от боли, Дамон оплел Кристела своими костлявыми руками. Флетчер и Мерфи кинулись на помощь, вырвали пистолет и связали Кристелу руки за спиной.

Бевингтон сказал мрачно:

— Вы попались теперь, Кристел, даже если не попадались раньше.

Флетчер сказал:

— Он убил сотни и сотни декабрахов. Косвенным образом он убил Карла Райта и Джона Агостино. Ему за многое придется ответить.

Сменная команда перешла с LG-19 на плот. Флетчер, Дамон, Мерфи и другие из прежней команды сидели в столовой; им предстоял шестимесячный отпуск.

Левая рука у Дамона висела на перевязи, правой он поигрывал кофейной чашкой.

— Я еще не знаю, что буду делать. У меня нет планов. Факт тот, что я как будто повис в воздухе.

Флетчер подошел к окну, оглядел темно-красный океан.

— Я остаюсь.

— Что такое? — вскричал Мерфи. — Я не ослышался?

Флетчер вернулся к столу.

— Я и сам не могу понять.

Мерфи покачал головой в совершенном недоумении.

— Не может быть, чтобы вы говорили серьезно.

— Я инженер, человек труда, — сказал Флетчер. — У меня нет жажды власти, нет желания переделывать Вселенную, но мне кажется, что мы с Дамоном запустили что-то в ход, что-то важное, и мне хочется посмотреть, чем это кончится.

— Вы говорите о том, как научили деков сообщаться?

— Вот именно. Кристел напал на них, заставил защищаться. Он перевернул их жизнь. Мы с Дамоном перевернули жизнь вот этого одного декабраха совершенно по-другому. Но мы только начали. Подумайте о возможностях! Представьте себе человеческое население в плодородной стране — людей, совершенно таких, как мы, но только совершенно не умеющих говорить. Потом кто-то открывает им путь в новый мир — дает интеллектуальный стимул, подобного которому у них никогда не бывало. Подумайте об их реакциях, о новом восприятии жизни! Деки находятся именно в таком положении, если не считать того, что мы только начали с ними работать. Можно только догадываться о том, чего они достигнут, и я хочу как-то участвовать в этом. Если даже не смогу, то не хочу бросать дело недоконченным.

Дамон сказал вдруг:

— Кажется, я тоже останусь.

— Оба вы с ума сошли, — сказал Джонс, — мне не терпится уехать отсюда.

Прошло три недели после отлета LG-19; работа на плоту шла обычным ходом. Смена следовала за сменой; бункера начали наполняться новыми слитками драгоценного металла.

Флетчер и Дамон подолгу работали с декабрахом; на сегодня был назначен великий опыт.

Чан подняли у края плота.

Флетчер еще раз просигналил свое последнее обращение: «Человек показать нам сигналы. Ты привести много декабрахи, человек показать сигналы. Вопрос».

Щупальца задвигались, выражая согласие. Флетчер отступил; чан подняли, опустили за борт, в воду.

Декабрах всплыл, некоторое время держался у поверхности, потом скользнул в темную глубину.

— Вот идет Прометей, — произнес Дамон, — несущий дар богов.

— Скажите лучше — дар речи, — улыбнулся Флетчер. Бледная фигура исчезла из виду. — Десять против пятидесяти, что он не вернется, — предложил пари Кальдер, новый управляющий.

— Я не держу пари, — ответил Флетчер. — Я только надеюсь.

— А что вы будете делать, если он не вернется?

Флетчер пожал плечами.

— Может быть, поймаем другого, будем учить его. В конце концов это должно начаться.

Прошло три часа. Начал подниматься туман, появились пятна дождя.

Дамон, глядевший через борт, выпрямился.

— Я вижу дека. Но наш ли это?

На поверхность всплыл декабрах. Щупальца у него двигались: «Много — декабрахи. Показать — сигналы».

— Профессор Дамон, — произнес Флетчер, — вот ваш класс.

Перевод с английского 3. Бобырь

ЭТО РАССКАЗ об одном человеке, который слишком многое мог, и о другом, который слишком многого хотел. Того, кто был почти всемогущ, звали Джемсом Киддером, а второй был его банкиром.

Киддер был ученый и парень хоть куда. Жил он совершенно один на маленьком островке близ берегов Новой Англии. Однако он вовсе не походил на тех страшных ученых гномов, о которых вы, наверное, не раз читали. Он не был ни дельцом, думающим лишь о личной выгоде, ни циничным безумцем с манией величия. Он никому не строил козней и, насколько я знаю, ничего не собирался уничтожать. Он аккуратно стригся, следил за своими ногтями и вообще жил и мыслил, как самый обыкновенный нормальный человек. Он любил уединение, был немного ребячлив, невысок, полноват и блистателен. Его специальностью считалась биохимия. Все называли его мистер Киддер. Не доктор и не профессор. Просто мистер Киддер.

С детства был он, что называется, кислым яблочком, да таким и остался. Он не закончил ни колледжа, ни университета, так как считал, что такой путь к науке слишком долог, а главное — слишком истоптан. Он никак не мог свыкнуться с мыслью, что его учителя, может быть, кое-что знают о том, что говорят. Так же относился он к книгам. Он всегда задавал вопросы, порой весьма щекотливые, но последнее его ничуть не заботило. Он считал Грегора Менделя[5] отъявленным лжецом, Чарлза Дарвина — смешным философом, а Лютера Бербанка[6] — очковтирателем. Если он вступал в спор, то не успокаивался, пока его жертва не падала бездыханной. Когда он говорил с человеком, который когда-то что-то знал, он спрашивал, что он знает теперь, и вышибал из него дух. Когда же он говорил с человеком, который еще что-то знает, он просто повторял: «А откуда вы это знаете?» Самым любимым развлечением Киддера было сцепиться с каким-нибудь фанатичным евгеником и публично разделать его под орех. Не удивительно, что люди сторонились Киддера и никогда не приглашали на чашку чая. Он был вежлив, но совершенно не умел угождать.

У Киддера имелось немного денег. На них он арендовал остров и построил там лабораторию. Однако, будучи биохимиком, он не мог копаться только в своем огороде. Поэтому никого особенно не удивило, когда Киддер вторгся в чужую область и усовершенствовал способ массовой кристаллизации витамина В₁ — при желании он мог изготовлять его тоннами! Это принесло ему кучу денег. Он купил на них остров и, когда тот перешел в его полную собственность, нанял восемьсот человек, чтобы расширить лабораторию и возвести подсобные сооружения на участке в полтора акра. Затем он занялся исследованием сезали — волокон мексиканской агавы, из которых плетут канаты, — нашел способ их растворять и разорил всю канатную промышленность, изготовив практически неразрывающийся канат из обыкновенной травы.

Вы, наверное, помните публичное испытание этого каната, устроенное Киддером над Ниагарским водопадом? Помните, как от берега к берегу протянули канат, а на нем, на крюке, остром, как лезвие бритвы, над самой стремниной подвесили десятитонный грузовик? Если помните, вам должно быть понятным, почему теперь все суда швартуются не на якорных цепях, а на канатах не толще простого карандаша, которые можно свернуть в бухточку, как тоненький шланг для поливки сада. Это тоже принесло Киддеру большой доход. Часть денег он потратил на приобретение циклотрона.

После этого деньги вообще перестали для него быть деньгами. Они превратились просто в цифры в маленьких чековых книжках. Кое-что — совсем немного — Киддер тратил на пищу и оборудование, которое ему присылали на остров. Но вскоре и эти расходы прекратились. Банк отправил на гидроплане специального агента, чтобы узнать, жив ли Киддер вообще.

Через два дня агент вернулся в легком трансе от того, что увидел на острове. Киддер был жив, здоров и сам производил для себя превосходную пищу, пользуясь удивительно простои системой синтеза. Банк немедленно обратился к Киддеру с письмом, спрашивая, не согласится ли мистер Киддер в собственных интересах обнародовать тайну своего земледелия без земли. Киддер ответил, что сделает это с удовольствием, и приложил к ответу все формулы. В постскриптуме он написал, что давно бы поделился своим открытием с другими, если бы знал, что оно хоть кого-нибудь заинтересует. Он просто не сообразил… Таков был этот человек, благодаря которому совершилась одна из величайших революций второй половины двадцатого века — переход к промышленному производству сельскохозяйственных продуктов. Это открытие сделало Киддера еще богаче. Вернее, его банк. Самому Киддеру на деньги было наплевать.

Однако по-настоящему Киддер развернулся лишь через восемь месяцев после посещения агента. И для биохимика, не имеющего даже звания доктора, развернулся довольно широко. Вот неполный список его открытий.

Промышленный, коммерчески выгодный способ переработки алюминиевых сплавов в вещество, превосходящее по прочности лучшую сталь. После такой переработки алюминий можно было использовать как структурный металл.

Демонстрационный прибор, который сам Киддер назвал «световым насосом». Его действие основано на том, что свет является формой материи, а следовательно, подчинен законам физики и электромагнетизма. В закрытой комнате к единственному источнику света приближают переменное магнитное поле, образуемое цилиндром «светового насоса», и свет втягивается в него. Затем он проходит сквозь «линзы» Киддера — кольца, поддерживающие постоянное электрическое поле вдоль линий скоростного затвора с ирисовой диафрагмой. За ней находится сердце «светового насоса» — кристалл-поглотитель, удерживающий на своих внутренних гранях до 98 процентов света. При включении такого прибора свет в комнате довольно заметно меркнет. Прошу извинить мой неученый язык, рассказываю как могу, в самых общих чертах.

Синтетический хлорофилл — в любых количествах.

Самолетный винт, при помощи которого можно развить скорость выше звуковой.

Дешевый клей для снятия старой краски. После высыхания он снимается вместе с краской с любой поверхности, как чулок с ноги.

Постоянная реакция расщепления атомов урана с выделением изотопа U-238, который в двести раз активнее старого известного изотопа U-235.

Пожалуй, достаточно?

Сидя на своем маленьком острове, он обладал таким могуществом, которое могло бы сделать его властелином мира. Однако сам Киддер, по-видимому, даже не подозревал этого. Он просто не думал о подобных вещах. Пусть мир сам печется о мирских делах, лишь бы никто не мешал ему проводить свои опыты! Связаться с Киддером можно было только по единственному радиофону особой конструкции, установленному в подвале Бостонского банка. И пользоваться этим радиофоном мог только один человек. Сверхчувствительный передатчик отвечал лишь на колебания, присущие телу банкира Конэнта. Причем Киддер предупредил Конэнта, что тот может его вызывать не иначе, как в случае крайней необходимости. Все идеи и патенты Киддера, то есть все, что Конэнту удавалось из него вытянуть, банкир осуществлял под псевдонимами, которые кроме него, не знал никто. Но ученому до этого было мало дела.

В результате открытий Киддера начался поразительно быстрый прогресс, какого до сих пор не знала цивилизация. Его плоды пожинала вся страна, весь мир. Но самый богатый урожай пожинал банк. Он стал даже слишком предприимчивым. Он начал протягивать лапы к чужим пирогам. И чем больше вырастало таких щупалец, тем больше он пожирал чужих пирогов. Прошло совсем немного лет, и банк благодаря оружию, выкованному Киддером, стал почти таким же могущественным, как сам Киддер.

Но только почти.

А теперь подождите: прежде, чем продолжать, я хочу заткнуть рот всякой деревенщине, которая сидит, как обычно, где-то в дальнем левом углу и брюзжит не переставая, что, мол, все это просто выдумки, что вообще один человек неспособен добиться таких успехов в самых разных науках, а тем более какой-то Киддер, и прочее.

Да, я согласен. Скажу даже больше: при всей несомненной гениальности Киддера гений его не был созидательным. В сущности Киддер всегда оставался студентом. Он просто применял на практике то, что знал, то, что видел, и то, чему его учили.

Когда Киддер впервые приступил к работе в новой лаборатории на своем острове, он рассуждал примерно следующим образом:

«Все, что я знаю, я знаю со слов и из книг людей, которые это узнали со слов и из книг других людей, которые в свою очередь… и так далее. Лишь время от времени кто-нибудь натыкается на что-то новое. Тогда он или кто-либо другой поумнее использует и распространяет это новое. Однако на каждого человека, открывающего нечто действительно стоящее, приходится более двух миллионов кропателей, которые только собирают и сохраняют сведения о том, что давно уже всем известно. Я бы знал гораздо больше, если бы мог обойти этот общий закон развития. Ждать счастливой случайности, которая обогатит знания человечества, мои знания, — слишком долго! Если бы можно было изобрести машину времени, я устремился бы в будущее и останавливался всякий раз, когда встречал что-то интересное. Но такое путешествие во времени невозможно. Время нельзя обогнать или ускорить его бег. Что же мне остается?

Остается только ускорить развитие интеллекта, чтобы я мог наблюдать за ним и пользоваться тем, что он изобретает. Такое предположение мыслимо, однако вряд ли выполнимо. Легче самому усовершенствоваться во всех областях, чем дисциплинировать разум других людей в нужной мне степени. Это чудовищный труд. Мне такой труд не под силу. И вообще ни один человек с этим не справится.

Ничего не поделаешь. Я не могу ускорить работу своего мозга и тем более мозга других людей. Неужели выхода нет? Быть этого не может! Не знаю как, не знаю когда, не знаю какой, но выход должен быть найден!»

Именно этой проблеме, а не евгенике, не «световому насосу», не ботанике и не атомной физике посвятил себя Джемс Киддер. Он был практиком, и такая проблема представлялась ему несколько метафизичной. Однако он взялся за ее разрешение с присущей ему дотошностью, пустив в ход все свои специальные познания. День за днем Киддер бродил по острову, в бессильной злобе швыряя раковины в волны морского прибоя и немилосердно ругаясь. Затем пришло время, когда он заперся в своем доме и погрузился в мрачное раздумье. И наконец Киддер лихорадочно принялся за работу.

Он работал в родной ему области — биохимии, сосредоточив все свое внимание на двух ее отраслях: на генетике и животном метаболизме.[7] Он узнал и запечатлел в своем ненасытном мозгу множество вещей, которые не имели ни малейшего отношения к тому, что его интересовало, и совсем мало из того, что ему действительно было нужно. Но он соединил это немногое с тем немногим, что он уже знал или предполагал, и со временем у него подобрался целый ряд проверенных фактов, на которые можно было опереться. Он шел самыми необычными путями. В математике это выглядело бы так, как если бы кто-нибудь начал умножать яблоки на груши или строить уравнения, прибавляя к одной его части логарифм корня квадратного из минус единицы, а к другой — знак бесконечности. Он делал ошибки, но только раз ошибся в выборе рода и уже много позднее также один раз ошибся в виде. Он столько просиживал над микроскопом, что у него начались галлюцинации: ему казалось, что его сердце гонит кровь сквозь черную трубку и она пульсирует под стеклом. Чтобы избавиться от наваждения, пришлось на два дня прекратить работу. Киддер не ставил опытов наобум и не проверял свои ошибки. Он предпочитал работать наверняка.

И он добился успеха. Ему везло с самого начала и стало везти еще больше, когда он сформулировал закон вероятности и уточнил его до такой степени, что мог почти безошибочно предсказать, какими опытами стоит заниматься, а какими не стоит. И когда мутноватая слизь на стекле микроскопа начала шевелиться, Киддер понял, что стоит на верном пути. Когда эта слизь сама начала отыскивать себе пищу, он пришел в восторг. А когда она разделилась и через несколько часов снова разделилась, и каждая часть начала расти и делиться в свою очередь, Киддер испытал чувство торжества, ибо он создал жизнь.

Он лелеял, вскармливал и опекал эту жизнь, порожденную его разумом. Он купал ее в волнах различных вибраций, сливал, дозировал и снова разъединял. Каждый новый шаг подсказывал ему, что делать дальше. И вот из его цистерн, пробирок и инкубаторов появились сначала амебоподобные существа, затем реснитчатые микроорганизмы, затем все быстрее и быстрее он начал создавать их разновидности с глазками, нервными пузырьками и вскоре одержал победу из побед — вывел настоящую, не одно-, а многоклеточную бактерию! Гораздо медленнее он развил из нее кишечнополостные организмы, но когда это удалось, ему уже не составляло труда видоизменять их, наделяя различными органами, каждый из которых имел строго определенное назначение, а главное — передавался по наследству.

Так появились высокоорганизованные моллюскоподобные существа со все более и более совершенными жабрами. В тот день, когда неописуемое создание впервые выползло по наклонному борту водоема, сжало жаберные щели и впервые слабо вдохнуло воздух, Киддер бросил работу, ушел на другой конец острова и напился до безобразия. За хмелем похмелье и прочее. Но вскоре он снова вернулся в лабораторию и накинулся на работу, забывая о сне и еде.

Киддер свернул на боковую дорожку в науке, и здесь его ждал новый триумф — ускоренный метаболизм. Он извлекал и очищал всевозможные стимулирующие вещества из спирта, кока-колы, героина и прочих наркотиков, придуманных матерью-природой. Подобно ученому, который, изучая свертывание крови, вдруг обнаруживает, что активную роль в этом процессе играет щавелевая кислота, и только щавелевая кислота, Киддер начал отделять ускорители от замедлителей, возбуждающие элементы от усыпляющих во всех известных ему наркотиках. Полученные экстракты он зачастую пробовал на себе. Так ему удалось попутно найти одну штуку, в которой он чертовски нуждался: бесцветный эликсир, заменяющий сон. Отныне сон стал никчемной потерей времени, и Киддер трудился по двадцать четыре часа в сутки.

Он искусственно синтезировал выделенные им вещества, очистив их от всех ненужных элементов. Далее он подверг их обработке радиацией и вибрацией. В красных кровяных тельцах, введенных в сосуд, где воздух вибрировал со сверхзвуковой скоростью, после их поляризации возникли какие-то свойства, которые в двадцать раз ускоряли сердцебиение подопытных существ. Они ели в двадцать раз больше, росли в двадцать раз быстрее, и умирали в двадцать раз скорее обычного.

Киддер выстроил огромный герметически изолированный зал. Над ним он приказал построить комнату точно таких же размеров, но не столь высокую. В ней разместилась его контрольная лаборатория.

Большой зал был разделен на четыре изолированные секции. В каждой из них Киддер поставил миниатюрные подъемники, деррик краны и всевозможные станки и инструменты. Люки с глазками соединяли зал с верхней комнатой.

Тем временем в первой лаборатории было создано теплокровное, покрытое змеиной кожей существо с четырьмя конечностями и поразительно быстрым циклом развития: каждые восемь дней — поколение, продолжительность жизни — около двух недель. Подобно ехидне, оно было яйцекладущим млекопитающим. Беременность длилась шесть часов, яйца дозревали за три часа, а еще через четыре дня детеныши достигали половой зрелости. Каждая самка откладывала четыре яйца и жила ровно столько, сколько требовалось для выращивания малышей, после того как они вылупливались из яиц. Самцы погибали через два-три часа после спаривания. Эти существа обладали необычайной приспособляемостью. Они были маленькими — не длиннее семи сантиметров и не выше пяти, если считать от земли до плеч. Их передние конечности имели по три пальца с большим противостоящим пальцем из трех суставов. Они могли жить только в атмосфере с большим содержанием аммиака. Киддер вывел четыре семьи этих существ и поместил каждую в изолированную секцию большого зала.

Теперь все было готово. Контролируя атмосферу секций, Киддер изменял температуру, влажность, содержание кислорода. Порой, вводя чрезмерное количество какого-нибудь газа, например двуокиси углерода, он морил свои создания, как мух, но те, что выживали, передавали возникающие свойства физической сопротивляемости новым поколениям. Время от времени, чтобы обновить наследственные качества рода, Киддер переносил яйца из одной изолированной секции в другую. В таких условиях, под неусыпным контролем создания начали быстро эволюционировать.

В этом, собственно, и заключалось решение задачи. Киддер не мог ускорить развитие человеческого интеллекта настолько, чтобы тот ответил на все вопросы его ненасытного, невероятного ума. Он не мог ускорить развитие своего собственного разума. И вот он создал новую расу существ, которые развивались с такой быстротой, что вскоре должны были перегнать человеческую цивилизацию. И тогда он начнет у них учиться.

Они были полностью во власти Киддера. Нормальная земная атмосфера отравила бы их, и Киддер сознательно демонстрировал это каждому четвертому поколению, чтобы они не пытались от него уйти. И они не пытались. Они должны были жить, прогрессировать, ставить свои маленькие опыты, ошибаться и находить решения во сто раз быстрее, чем люди. У них были все преимущества людей, потому что ими руководил Киддер. Человечеству понадобилось шесть тысяч лет, чтобы открыть науку, и еще триста лет, чтобы заставить ее по-настоящему служить себе. Киддеровским созданиям, чтобы сравняться с человечеством по умственному развитию, понадобилось всего двести дней. Начиная с этого момента, как доказал Киддер своими неожиданными открытиями, великий Томас Эдисон выглядел по сравнению с ними жалким ремесленником-самоучкой.

Киддер назвал их неотериками и заставил работать на себя. При этом он проявил недюжинную изобретательность. Он никогда не ставил перед неотериками невыполнимых задач и не заставлял их трудиться зря. Это была мудрая политика.

Например, Киддер захотел, чтобы неотерики научились строить убежища из пористого материала. Для этого он создал необходимость в таких убежищах, обрушив на одну из секций неотериков потоки воды, затоплявшие их жилища. Неотерики быстро возвели водонепроницаемые убежища из водостойких материалов, которые Киддер сложил в углу секции. Киддер немедленно опрокинул хрупкие купола мощной струёй холодного воздуха. Неотерики возвели новые, которые могли противостоять и ливням и ветру. Киддер так резко понизил температуру, что неотерики не могли к ней приспособиться. Тогда они начали подогревать свои убежища маленькими очагами. Киддер быстро повысил температуру настолько, что неотерики едва не изжарились. Некоторые так и погибли, но один из мудрецов все-таки додумался, как строить прочные закрытые жилища из трехслойного рубероида, проделывая в среднем слое тысячи отверстий, чтобы создавалась тонкая воздушная прокладка.

Пользуясь подобными приемами, Киддер быстро заставил неотериков создать свою маленькую, но высокоразвитую цивилизацию. Одну из секций большого зала он сделал засушливой, в другой создал очень влажный климат, а затем поднял разделяющую перегородку. Между неотериками двух секций разгорелась показательная война, а в блокноте Киддера появились записи о тактике военных действий и оружии. Затем последовала выработанная неотериками вакцина против простудных заболеваний. Именно благодаря ей эти заболевания сегодня совершенно исчезли. Благодаря неотерикам и президенту банка Конэнту, к которому эта вакцина попала. В один из зимних вечеров Конэнт разговаривал по радиофону таким гнусаво-сиплым от ларингита голосом, что Киддер послал ему флакон вакцины и раздраженно попросил никогда больше не подходить к аппарату в столь отвратительном состоянии. Конэнт подверг вакцину анализу, и снова счета Киддера начали расти. Счета банка тоже.

Вначале Киддер поставлял каждой секции материалы, которые, по его мнению, могли понадобиться неотерикам, но когда они достигли такого уровня развития, что могли уже сами производить все необходимое из простейших элементов, он стал давать им только сырье. Способ производства сверхпрочного алюминия был найден после того, как он установил над одной из секций мощный пресс. Нижняя плита пресса, скользя по стенам, начала опускаться со скоростью десяти сантиметров в день. Она грозила раздавить все живое. Под угрозой неминуемой гибели неотерики в целях самосохранения начали подпирать плиту самыми прочными материалами, какие у них имелись. Но Киддер позаботился о том, чтобы в этой секции были только окись алюминия, минимальное количество прочих химических элементов, вдоволь электроэнергии и больше ничего. Сначала неотерики возвели двенадцать алюминиевых колонн. Когда эти колонны согнулись и сплющились, они попробовали придать им такую форму, при которой мягкий металл приобретал наибольшую прочность. Это не удалось. Тотчас же они возвели новые подпорки, еще более прочные. И наконец процесс остановился. Тогда Киддер взял одну из колонн и подверг ее анализу. Она была сделана из сверхпрочного алюминия, превосходящего но твердости молибденистую сталь.

Этот опыт подсказал Киддеру, что ему пора изменить обращение с неотериками и как-то упрочить свое влияние, пока они не сделались слишком изобретательными. Например, его очень интересовали проблемы атомной энергетики, но он боялся доверить крохотным сверхученым столь мощное оружие. Сначала он должен был сам увериться, что они воспользуются им точно по назначению. И тогда он ввел культ страха. Малейшее отклонение от полученных свыше указаний немедленно влекло за собой гибель половины племени. Например, если он приказывал разработать дизельный мотор без маховика, а какой-нибудь хитрец из юных неотериков использовал хоть частицу материала для строительных целей, половина племени тотчас умирала. Разумеется, к тому времени неотерики уже обладали письменностью и, разумеется, писали они на языке Киддера. Экран телетайпа, установленный в застекленном углу каждой секции, был их священным алтарем. Все возникающие на нем приказы должны были немедленно исполняться. В противном случае…

Это нововведение значительно упростило работу Киддера. Отпала необходимость в обходных маневрах. Теперь он мог просто давать любые задания, и какими бы трудными они ни казались, третье или четвертое поколение неотериков так или иначе осуществляло его волю.

Вот несколько выдержек из наставления юным неотерикам, обнаруженного и заснятого Киддером скоростными телескопическими кинокамерами. Поскольку письменный язык неотериков чрезвычайно упрощен, цитаты даются в переводе:

«Каждый неотерик должен подчиняться закону под страхом смерти. Если он ослушается, племя казнит его в целях самосохранения».

«Первая обязанность и цель всего племени, а равно отдельных индивидуумов — выполнение приказов словопечатающей машины».

«Когда машина дала приказ, всякое использование материалов или энергии не по назначению, равно как попытка использовать их для каких-либо иных целей, карается смертью».

«Любая информация, относящаяся к проблеме, подлежащей разрешению, а также все, хотя бы отдаленно связанные с нею опыты и идеи являются достоянием племени».

«Всякий индивидуум, уклоняющийся от участия в работе племени, либо работающий не на полную силу, либо, наконец, заподозренный в одном из этих преступлений, карается смертью».

Таковы были плоды абсолютного господства Киддера. Этот закон произвел на него тем большее впечатление, что он о нем даже не подозревал. Неотерики выработали и развили его совершенно самостоятельно. И это было для них великим благом.

Так наконец Киддер добился осуществления своей мечты. Переходя от телескопа к телескопу в верхней лаборатории, просматривая замедленную демонстрацию фильмов, заснятых его скоростными киноаппаратами, он мог теперь безгранично черпать знания из динамичного и безотказного источника информации. Под ним в огромном квадратном здании, в четырех секциях площадью по две десятых гектара каждая жил и развивался удивительный новый мир. И он был богом этого мира.

Ум Конэнта весьма походил на ум Киддера в одном отношении: идя к цели, он всегда выбирал кратчайший путь, а, как известно, кратчайшее расстояние между двумя точками — прямая. При этом никакие препятствия не играли роли. История его восхождения на пост президента банка была сплошной цепью безжалостных преступлений, единственным оправданием которых было то, что в конечном счете Конэнт добивался своего. Как осторожный и мудрый стратег, он никогда не старался победить противника одной грубой силой численного превосходства. Ловким маневром он обходил его с обоих флангов, окружал и… Случайно попадавшие в кольцо невинные зрители во внимание не принимались.

Так, например, когда Конэнт оттягал у некоего Грэнди участок в тысячу акров и получил все права на чужую землю, это его не удовлетворило. Грэнди был владельцем аэропорта. Он владел им по наследству: аэропорт построил еще его отец. Конэнт оказывал на Грэнди всяческое давление, по тот не поддавался. Тогда Конэнт убедил чиновников городского самоуправления проложить поперек аэродрома канализационный коллектор. Труба была такой величины, что испортила Грэнди весь бизнес. Зная, однако, что тот будет мстить и что, пока он богат, это может быть опасно, Конэнт одновременно изъял из банка Грэнди половину фондов и довел банк до краха. Грэнди потерял все до последнего цента и кончил свои дни в лечебнице для умалишенных. Конэнт потом весьма гордился своей предусмотрительностью.

Подобно многим счастливчикам, ухватившим золотого тельца за хвост, Конэнт потерял чувство меры. Огромная разветвленная организация дала ему столько денег и такую власть, о какой не мог мечтать ни один концерн в мире. Но ему все было мало. Конэнт жаждал денег так же, как Киддер знаний, — ненасытно. Чудовищная пирамида предприятий была для Конэнта тем же самым, что неотерики для Киддера. Каждый из них создал себе особый мир и каждый старался извлечь из своего мира как можно больше — знаний или выгоды. Правда, Киддер при этом беспокоил только своих неотериков. Но и про Конэнта нельзя сказать, что он делал людям одно зло. Он был далеко не глуп, а потому скоро понял, как много значит популярность. Ни один делец не может успешно грабить людей в течение многих лет, если он среди них непопулярен. Но техника завоевания популярности в наше время, слава богу, достаточно развита: стоит ею овладеть — и вы можете делать все, что заблагорассудится.

Единственное, чего Конэнт боялся, и не на шутку, так это того, что Киддер когда-нибудь вдруг заинтересуется делами мира сего и захочет все переделать по-своему. Потенциальных возможностей у него бы на это хватило, не сомневайтесь! Победить на президентских выборах для Киддера было бы все равно, что перевернуться с боку на бок в своей постели. И здесь Конэнт был бессилен. Он мог только связываться время от времени с Киддером по радиофону и осведомляться, не нужно ли тому чего-нибудь для его исследований. Такая деликатность Киддеру нравилась. Но вместе с этим, опять же время от времени, Конэнт подбрасывал Киддеру всякие проблемы, которые могли его увлечь и удержать на затерянном островке еще на неопределенное количество дней, недель, месяцев. «Световой насос» был одной из таких выдумок Конэнта. Он предложил Киддеру пари, что тому подобной штуки не сделать. Киддер сделал.

Однажды вечером Киддер услышал сигнал радиофона. Лениво выругавшись, он отложил киноленту, которую рассматривал, пересек закрытый двор и очутился в старой лаборатории. Радиофон надрывался. Киддер щелкнул тумблером. Пронзительный писк умолк.

— В чем дeлo?

— Хэлло, — заговорил Конэнт. — Вы заняты?

— Не очень, — ответил Киддер. Пленка была удачной. Скоростные киноаппараты запечатлели искусную работу группы неотериков, синтезировавших каучук из чистой серы. Наверное, он поделился бы с Конэнтом своей радостью, но как-то так получилось, что Конэнт до сих пор ничего не знал о неотериках, а теперь говорить об этом уже было неудобно.

— Мм… послушайте, Киддер, — продолжал Конэнт — Я тут недавно был в клубе. Собралась кампания, целый вечер болтали. Слышал кое-что интересное.

— Что имeннo?

— Со мной было двое парней, их бизнес энергетика. Знаете, откуда мы получаем энергию? Тридцать процентов дают атомные установки, остальное — гидростанции, паровые турбины и дизели.

— Не знал, — ответил Киддер. В подобных вещах он был невиннее новорожденного.

— Так вот, мы говорили о том, каким должен быть источник энергии будущего. Один из этих парней сказал, что сначала надо его создать, а потом уже обсуждать. Другой заспорил. Я, говорит, не знаю, как он будет называться, но описать его могу. Новый источник энергии должен обладать всеми положительными качествами старых, плюс еще несколькими. Например, его энергия должна быть много дешевле. Он должен быть гораздо мощнее. Должен превосходить все прочее по легкости передачи энергии от источника к потребителю. Улавливаете? Любое из этих достоинств сразу даст новому источнику энергии фору по сравнению с другими. Но я мечтаю о таком источнике, который обладал бы всеми этими преимуществами. Как по-вашему, это возможно?

— В пределах возможного.

— В самом дeлe?

— Попробую.

— Ладно. Держите меня в курсе.

Раздался щелчок — Конэнт повернул выключатель. Он повернул маленький рычажок, установленный Киддером на передней панели прибора только для вида — радиофон выключался автоматически, когда Конэнт от него отходил. Но этого он не знал. После резкого щелчка выключателя Киддер услышал голос банкира:

— Если он это сделает, — пробормотал Конэнт, — я на коне.

А если нет, по крайней мере несчастный идиот не скоро выберется со своего ост…

Вскинув брови, Киддер некоторое время смотрел на умолкнувший радиофон. Затем его брови насупились, а плечи опустились. Конэнт явно что-то замышлял. Впрочем, Киддера это не беспокоило. Он никому не делал зла. Он никого не трогал. Какого же черта ему опасаться? И он вернулся к своим неотерикам, увлеченный мыслью о новой энергии.

Спустя одиннадцать дней Киддер вызвал Конэнта и продиктовал подробную инструкцию, как установить на радиофоне экран для дальнего приема изображений. Когда переоборудование было закончено, Киддер впервые в жизни отступил от своего обычного лаконизма.

— Конэнт, — сказал он, — вы упомянули о новом источнике энергии, который превосходил бы все ныне существующие по мощности, дешевизне и легкости передачи энергии на расстояние. Вы сами в это не верили. Думаю, вас заинтересует построенный мною маленький генератор. Он мощен, Конэнт, невероятно мощен. Передача энергии беспроволочная. Достаточно маленькой, хорошенькой антенки. Вот, включите экран!

Киддер положил под объектив своего передатчика лист бумаги — на экране Конэнта возник чертеж.

— Это принципиальная схема приемника. Теперь слушайте. Луч энергии так плотен и имеет такую точную направленность, что на расстоянии до двух тысяч миль потери составляют не более трех тысячных процента. Система замкнутая. Это означает, что малейшая утечка энергии мгновенно воспринимается передатчиком, который автоматически увеличивает мощность излучения. Конечно, его мощность имеет пределы, но практически они недостижимы. И вот еще что. Моя малютка может посылать одновременно восемь лучей мощностью по восемь тысяч лошадиных сил каждый. От каждого луча можно отбирать любую необходимую мощность — ее хватит и на то, чтобы перевернуть страницу книги, и на работу движителей сверхвысотного самолета. Постойте, я еще не кончил. Каждый луч, как я уже сказал, возвращает сигнал от приемника к передатчику. Это позволяет не только контролировать расход энергии, но и направлять ее, куда нужно. Контакт устанавливается один раз — после этого луч никуда уже не отклонится и будет следовать за приемником повсюду. Он может приводить в движение любые суда, самолеты, автомобили, не говоря уже о стационарных установках. Вам это подходит?

Конэнт, который был всего лишь банкиром, а не ученым, смахнул рукой пот с лоснящейся лысины и прохрипел:

— Киддер, до сих пор вы меня никогда не разыгрывали. Я верю. А как насчет стоимости?

— Дорого, — быстро ответил Киддер. — Дороже атомной установки. Но зато никаких линий высокого напряжения, никаких проводов, никаких кабелей, ничего! Принимающее устройство лишь немногим сложнее обычного радиоприемника. Что касается передатчика, то это… мм… не просто.

— Долго пришлось провозиться?

— Нет, — ответил Киддер. — Вы спрашиваете, долго ли? Нет, не очень. Этот прибор был плодом коллективных усилий полутора тысяч высокоразвитых существ, посвятивших его разработке всю свою жизнь… — но Киддер не хотел вдаваться в подробности.

— Конечно, — сказал он, — то, что у меня есть, пока еще только модель.

— Модель?! — Конэнт поперхнулся. — И она дает?…

— Более шестидесяти тысяч лошадиных сил, — весело подтвердил Киддер.

— Боже милостивый! Значит, большая установка… Одного передатчика хватит…

Конэнт на мгновение умолк, потом спросил:

— На каком топливе он работает?

— Ни на каком, — ответил Киддер. — Объяснять сложно и долго. Это новый источник энергии невероятной силы. Он… в общем он очень силен. Его мощность такова, что им опасно пользоваться не по назначению.

— Что? — злобно фыркнул Конэнт. — Что значит «не по назначению»?

Киддер изогнул бровь. Конэнт определенно что-то замышлял. После второго предупреждения даже Киддер, самый доверчивый из людей, невольно насторожился.

— Я сказал то, что хотел сказать, — спокойно ответил он. — Понять до конца не старайтесь — я и сам-то не все понимаю. Знаю только, что эта чудовищная энергия образуется в результате нарушения равновесия двух взаимно уравновешивающих сил. Эти силы космического порядка. Они создают звезды и расщепляют атомы. Недавно они шутя обратили в пыль спутники Сириуса. С такою силой шутить нельзя.

— Я и не собирался, — пробормотал Конэнт. В голосе его звучала растерянность.

— Приведу пример, — продолжал Киддер. — Представьте себе, что у вас в каждой руке по длинному стержню. Соедините их концами и давите. Пока давление рук направлено точно вдоль оси стержней, сила левой руки будет уравновешивать силу правой. Теперь представьте, что я подхожу и одним пальцем совсем легонько ударяю по месту соприкосновения стержней. Что произойдет? Стержни мгновенно отклонятся от прямой линии, и вы сломаете себе пальцы. Равнодействующая сила возникает под прямым углом от оси двух взаимно уравновешенных сил. Моя энергетическая установка основана на аналогичном принципе. Чтобы нарушить равновесие сил достаточно ничтожного количества энергии. Когда знаешь как, сделать это несложно. Гораздо сложнее сохранить контроль над возникающей равнодействующей. Это надо уметь. Я умею.

— Мм… понятно.

На несколько секунд Конэнт умолк, потом злорадно завопил:

— Боже спаси и помилуй электрические компании! От меня им милости не будет. Слушайте, Киддер, мне нужен большой передатчик энергии в полную величину!

Киддер хмыкнул в микрофон:

— А не многого вы хотите, Конэнт? Здесь нет рабочих, вы знаете, а сам я не собираюсь возиться с установкой, в которой одна аппаратура весит тонн четыреста-пятьсот.

— Через сорок восемь часов я пришлю вам пятьсот инженеров и техников.

— Вы этого не сделаете, Конэнт. Я не хочу с этим связываться. Зачем? Я никого не трогаю, мне и так хорошо, и я не желаю, чтобы кто-то путался у меня под ногами.

— Послушайте Киддер, не валяйте дурака! Я вам заплачу.

— У вас не хватит денег, — насмешливо сказал Киддер и выключил радиофон. Его выключатель сработал сразу.

Конэнт был в бешенстве. Он орал в микрофон и тыкал пальцем в кнопку вызова. Но Киддер на своем острове ничего неp слышал. Он оставил визжащий аппарат и ушел в лабораторию. Теперь он жалел, что передал Конэнту схему приемника. Кто же мог знать? Ему так хотелось попробовать, как будет вести себя самолет или автомобиль, питаемый энергией от модели неотериков. Теперь жалеть поздно. Впрочем, у Конэнта все равно ничего не выйдет. В схеме приемника разберется любой радиотехник, зато схему передатчика им никогда не понять. А модель Конэнт не получит.

К сожалению, Киддер плохо знал Конэнта.

Дни Киддера были заполнены бесконечными исследованиями. Как и его неотерики, он никогда не спал. Ел он каждые пять часов и регулярно каждые двенадцать часов по тридцать минут занимался гимнастикой. Он не следил за днями — к чему? В случае нужды год и число он мог бы узнать у Конэнта. Но Киддеру все это было попросту безразлично. Он отрывался от наблюдений только для того, чтобы разработать и поставить перед неотериками новую проблему. Как раз в то время его заинтересовали средства обороны. Мысль о них возникла в результате последних разговоров с Конэнтом. Впрочем, причина эта сразу отошла на задний план — Киддера увлекла сама идея. И неотерики уже трудились над созданием высокочастотного электрического поля, хотя Киддер и не видел в нем никакой практической необходимости. В самом деле, зачем ему эта незримая стена, убивающая все живое? Его интересовала теоретическая сторона.

Киддер разогнулся и отошел от телескопа, сквозь который наблюдал сверху за работой своих созданий. Здесь, в обширной контрольной лаборатории, он чувствовал себя по-настоящему счастливым. Ему не хотелось уходить отсюда даже на короткие минуты, отведенные для еды. Каждый раз, отправляясь в старую лабораторию, он грустно прощался со своими неотериками, а по возвращении радостно их приветствовал. Слегка посмеиваясь над самим собой, Киддер вышел из здания.

В море виднелась черная точка — в нескольких милях от острова курсом на материк шел могучий корабль. Киддер остановился, глядя на него с глухим беспокойством. По бокам черного тела обозначились две белые полоски пены, судно приближалось. Киддер раздраженно фыркнул, вспомнив о том, как несколько лет назад на остров высадилась из любопытства целая орава яхтсменов. Эти бравые кретины замусорили его любимый остров и настолько заморочили ему голову дурацкими вопросами, что он потом несколько дней не мог обрести привычного равновесия. Боже правый, как он ненавидел эту публику.

Неприятные воспоминания породили неприятные ассоциации. Пока Киддер шел через двор, ассоциации сложились в мысли. Сначала он подумал, что было бы неплохо окружить лаборатории каким-нибудь силовым полем и повесить предупреждения для незваных гостей. Вторая мысль была о Конэнте, последнее время он вызывал у Киддера смутную тревогу. Особенно этот разговор по радиофону два дня назад. Строить энергопередатчик на его острове — только этого еще не хватало!

Конэнт поднялся с лабораторного табурета навстречу Киддеру. Долгое время они смотрели друг на друга молча. Киддер не виделся с председателем банка бог знает сколько лет, Один его вид вызывал у него головную боль.

— Хэлло! — жизнерадостно сказал Конэнт. — А вы не плохо выглядите!

Киддер что-то буркнул. Опустив свою громоздкую тушу снова на табурет, Конэнт продолжал:

— Не тратьте время на вопросы, мистер Киддер, я все объясню сам. Я прибыл на маленькой лодке два часа назад. Поганый способ передвижения, но мне хотелось преподнести вам сюрприз. Последние две мили мои парни шли на веслах. Кстати, у вас тут ни охраны, ни черта — таким путем к вам может вломиться кто угодно.

— А кому это нужно? — проворчал Киддер. Чужой голос резал ему уши. Конэнт говорил слишком громко для такой маленькой комнаты, во всяком случае так казалось Киддеру, привыкшему к одиночеству и тишине. Встрепенувшись, он занялся приготовлением своего обычного легкого блюда.

— Кому? Ну-у-у, хотя бы мне, — протянул банкир, вытаскивая металлический футляр с сигарами. — Не возражаете, если я закурю?

— Возражаю! — резко ответил Киддер.

Конэнт добродушно рассмеялся и спрятал сигары.

— Ладно, — сказал он. — Я приехал, чтобы уговорить вас. Эту энергетическую станцию надо построить на вашем острове.

— Кажется, радиофон не испортился?

— О нет, но когда я здесь, меня вы не сможете просто выключить! Так как насчет этого?

— Я уже ответил!

— Но вы должны согласиться, Киддер, должны! Подумайте! Подумайте о благе всех потребителей, которые сейчас оплачивают чудовищные счета электрических компаний!

— Плевать мне на потребителей! Почему вы хотите строить именно здесь?

— Ах вот что! Потому что здесь идеальное место. Остров принадлежит вам. Работу можно вести без всякой огласки. Мы построим установку втайне и выпустим вашу птичку на энергетический рынок, когда она оперится. К тому времени остров можно сделать неприступным.

— Нет. Что вы ко мне привязались?

— Никто не будет вас беспокоить. Мы развернем работы на северной половине острова, в миле с четвертью от вас и ваших лабораторий. Кстати, где эта модель передатчика?

У Киддера был полон рот синтетической пищи, поэтому он молча показал рукой на маленький столик, где стояла модель, удивительнейшее сооружение из стали, пластмасс и крошечных спиралек. Высотой она была не более четырех футов. Конэнт встал и подошел к столу.

— Работает? Превосходно, — Конэнт облегченно вздохнул и сразу изменил тон: — Поверьте, Киддер, мне это крайне неприятно, но я очень хочу иметь вашу установку. Карсон! Роббинс!

Два индивидуума с бычьими затылками выступили из углов лаборатории. Один из них лениво щелкнул предохранителем пистолета. Киддер остолбенело переводил взгляд с одного на другого.

— Эти джентльмены немедленно исполнят любой мой приказ, Киддер. Через полчаса на остров высадится группа инженеров и монтажников Они подготовят северную часть острова для постройки установки. В отношении вас они будут действовать точно так же, как я. Вопрос будете вы нам помогать или нет, уже не имеет значения. Мне безразлично, умрете вы или останетесь в живых. Мои инженеры смогут сами воспроизвести вашу модель в натуральную величину.

Киддер молчал. Он перестал жевать, когда увидел детину с пистолетом, и только теперь проглотил застрявший кусок. Безмолвно и неподвижно сидел он, склонившись над своей тарелкой.

Конэнт направился к двери.

— Роббинс, сможешь унести эту модель? — спросил он, прерывая молчание. Великан спрятал пистолет, легко приподнял модель и кивнул.

— Тогда отнеси ее на берег. Там встретишь судно и скажешь мистеру Иогансену, инженеру, что это и есть модель, по которой он будет работать.

Роббинс вышел. Конэнт повернулся к Киддеру.

— …Нам не стоит ссориться, — сказал он медоточивым голосом. — Вы, я вижу, упрямитесь, но я на вас не сержусь. Понимаю, каково вам! Мы вас оставим в покое, я обещал. Но я очень хочу завершить эту работу, и такая мелочь, как ваша жизнь, меня бы не остановила.

— Убирайтесь! — сказал Киддер. Две вздувшиеся вены пульсировали у него на висках. Голос был тих и дрожал.

— Прекрасно! Всего наилучшего, мистер Киддер. Да, кстати! Вы чертовски пронырливый парень. (До сих пор никто еще так не отзывался о научных способностях мистера Киддера.) Вы, конечно, можете взорвать все и выставить нас с острова. Это учтено. И я бы на вашем месте не стал этого делать. Вы получите все, что вам нужно. Уединение? Превосходно. Вас никто не тронет. Но и вы в свою очередь но трогайте меня. Если со мной здесь что-нибудь случится, мои люди разбомбят весь остров. Может быть, им это не удастся. Тогда за дело возьмется правительство Соединенных Штатов. Надеюсь, вы этого не хотите? Бороться с правительством — слишком сложная штука для одного человека. То же самое произойдет, если после моего возвращения на материк установка каким-либо образом будет выведена из строя. При этом вас могут убить. И уж наверняка будут беспокоить, очень беспокоить, все время! Итак, благодарю вас за… мм… понимание и сотрудничество.

Банкир хрюкнул и вышел. Его мрачная горилла последовала за ним.

Киддер долго еще сидел неподвижно. Потом он потряс головой и сжал ее руками. Он был очень испуган. И не потому, что опасность угрожала его жизни: под угрозой была работа, уединение, весь его мир. Страх и растерянность овладели им. Киддер не был дельцом. Он не знал, как себя вести с людьми. Всю жизнь он старался отгородиться от людей и их дел. И когда ему приходилось с ними сталкиваться, он становился похожим на испуганного ребенка.

Немного успокоившись, Киддер начал раздумывать, что будет, если энергоустановку все-таки построят. Последствия представлялись ему довольно туманно. Разумеется, правительство заинтересуется передатчиком. Если… если к тому времени Конэнт сам не станет правительством. Установка представляла собой источник энергии невероятной силы и не только такой энергии, какая приводит в движение колеса.

Киддер встал и поспешил к родному для него миру, обитатели которого могли его понять и защитить. Он сбежал от людей к своим неотерикам и с головой погрузился в работу.

На следующей неделе Киддер вызвал Конэнта по радиофону. Банкира этот вызов удивил. Он пробыл на острове два дня — строительство при нем разворачивалось нормально — и вернулся на материк только после прибытия судна с рабочими и материалами. Главный инженер Иогансен держал с ним постоянную радиосвязь. Ни он, ни его помощники не знали толком, что они строят на острове. Только неисчерпаемые ресурсы банка помогли Конэнту завербовать такого инженера и отборных, опытнейших рабочих.

Впервые увидев модель, Иогансен пришел в экстаз. Он хотел поделиться своим восторгом с друзьями, однако единственный радиопередатчик был связан постоянной настройкой только с личным кабинетом Конэнта в банке, и вооруженные люди банкира, по одному на каждых двух рабочих, имели строжайший приказ немедленно уничтожить любой другой передатчик, если таковой окажется на острове. Вскоре Иогансен понял, что стал пленником. Сначала он пришел в ярость, но потом решил, что быть пленником за пятьдесят тысяч долларов в неделю не так уж скверно. Один инженер и двое рабочих держались на этот счет иного мнения. Через несколько дней после прибытия на остров они начали выражать недовольство. Затем однажды ночью все трое исчезли. Именно в ту ночь на берегу прозвучало пять револьверных выстрелов. Вопросов никто не задавал, и недовольных больше не оказалось.

Когда Киддер вызвал Конэнта, банкир постарался скрыть удивление и заговорил первым своим обычным агрессивно-жизнерадостным тоном:

— Хэлло! Вам что-нибудь понадобилось?

— Да, — ответил Киддер. Он говорил тихо и совершенно бесстрастно. — Предупредите своих людей. Никто из них не должен пересекать белую черту, нанесенную поперек острова в пятистах ярдах севернее моих лабораторий.

— Предупредить? К чему это, дорогой мой? Я уже приказал ни в коем случае вас не беспокоить.

— Очень хорошо, что приказали. А теперь предупредите. Я окружил лаборатории электрическим полем. Любое живое существо, которое в него попадет, будет убито. А я не хочу брать грех на душу. Если вашим рабочим дорога жизнь, пусть не переступают черту. Скажите им это.

— Послушайте, Киддер! — запротестовал банкир. — Все это совершенно ни к чему! Никто вас не тронет. Зачем…

Но тут он заметил, что надрывается впустую: микрофон был выключен. Конэнт по опыту знал, что вызывать Киддера бессмысленно. Вместо этого он вызвал Иогансена и объяснил ему суть дела. Иогансену оно пришлось не по вкусу, но он просто повторил приказ и отключился. Конэнт вздохнул. Ему нравился этот инженер. На какой-то миг он даже пожалел, что Иогансен уже никогда не вернется с острова. Во всяком случае, живым.

Но Киддер — вот кто начал его беспокоить! Киддер становился загадкой. Правда, пока он заботился только о своей обороне, и в этом не было ничего страшного. Но когда установка заработает, надо будет его убрать. Конэнт не мог допустить, чтобы, помимо него, существовал еще какой-то независимый гений со своими собственными взглядами и убеждениями. Впрочем, Конэнт знал, что пока он не трогает Киддера, ни его честолюбивым планам, ни энергоустановке ничто не грозит. Киддер сам должен был понимать, что до поры до времени ему выгоднее иметь дело с одним банкиром, чем с целой сворой правительственных соглядатаев от науки.

После того как на северной оконечности острова начались работы, Киддер лишь однажды вышел из своей крепости, и то ему пришлось для этого пустить в ход все свои скромные дипломатические способности. Зная силу установки и зная, что произойдет, если ее энергия будет направлена не по назначению, Киддер добился у Конэнта разрешения на осмотр большого передатчика, который к тому времени был уже почти готов. Свое заключение он обещал сообщить банкиру по радиофону, когда вернется в лабораторию. Обеспечив таким образом свою безопасность, Киддер выключил защитное поле и отправился на северный конец острова.

Здесь его ожидало внушительное зрелище. Четырехфутовая модель была увеличена почти во сто раз. Массивную башню высотой около трехсот футов сплошь заполняли странные рычаги и удивительные спирали, которые выглядели такими хрупкими в модели неотериков. На вершине башни сверкал полированный шар из золотого сплава — передающая антенна. Она должна была посылать тысячи направленных потоков энергии, от которых тысячи приемников, расположенных на огромном расстоянии, смогут отбирать любую мощность. Иогансен сказал Киддеру, что большая часть приемников уже готова, но поскольку этой стороной дела занимались другие, подробностей он не знает. Киддер облазил всю установку, ощупал каждую деталь и под конец с уважением пожал инженеру руку.

— Я не хотел, чтобы это стояло здесь, — сказал он застенчиво. — Да и сейчас не хочу. Но ваша работа — сплошное удовольствие. Приятно смотреть.

— А мне приятно познакомиться с человеком, который это изобрел.

Киддер вспыхнул.

— Ничего я не изобрел, — сказал он, — Может быть, при случае я вам покажу, кто это сделал. А я… впрочем, будьте здоровы!

Боясь сболтнуть лишнее, он повернулся и зашагал прочь.

— Убрать? — прозвучал над ухом Иогансена голос. Один из телохранителей Конэнта целился в спину Киддера из пистолета. Иогансен ударил его сверху по руке.

— Нет, — сказал он, и полез пятерней в затылок. «Так вот она, эта таинственная опасность с другого конца острова! Не знаю. По-моему он дьявольски славный маленький человечек!»

* * *

В Новом Вашингтоне, в недрах Белого дома, сидели под сводами круглой комнаты пять человек: президент, трое военных и один штатский. Магнитофон, установленный под столом президента, записывал каждое слово. А за две с лишним тысячи миль от них Конэнт склонился над приемником, настроенным на волну передатчика в боковом кармане штатского.

Первым заговорил один из офицеров:

— Господин президент, «сумасшедшие претензии» этого джентльмена вполне обоснованы. Он доказал, что его продукция точно отвечает каждому пункту рекламного проспекта.

Президент взглянул на штатского, потом снова перевел взгляд на офицера.

— Я не спрашиваю у вас отчета, — сказал он. — Объясните коротко, что случилось?

Другой военный нервно вытер лицо большим носовым платком цвета хаки.

— Вы можете нам не верить, господин президент, но это все равно останется правдой. Вот здесь, в чемоданчике, у мистера Райта лежит штук сорок маленьких… если хотите… бомб.

— Это не бомбы, — уточнил Райт.

— Хорошо. Пусть не бомбы. Мистер Райт расплющил две этих штуки молотом на наковальне. Ничего не случилось. Потом он бросил еще две в электрическую печь. Они вспыхнули, как шарики из фольги, и обуглились. Одну штуку мы вложили в снаряд полевого орудия и выстрелили. С тем же успехом.

Военный умолк и посмотрел на третьего офицера. Тот продолжил рассказ:

— Тогда начались настоящие испытания. Одну эту штуку мы сбросили с самолета на полигон и поспешили подняться на тридцать тысяч футов. Отсюда маленьким детонатором, величиной с ваш палец, мистер Райт произвел взрыв. Ничего подобного я в жизни не видел. Сорок акров земли взлетело к нам в небо. Сотрясение было чудовищным, вы, наверное, ощутили его и здесь, за четыреста миль.

Президент кивнул:

— Конечно. Толчок зарегистрировали сейсмографы всего земного шара.

— Воронка достигает в центре четверти мили в глубину. Подумайте, самолет с одной такой штучкой может уничтожить город! И даже не требуется особой точности…

— Просто невероятно! — прервал его другой офицер. — Автомобиль мистера Райта приводится в движение такой же установкой. Он нам показывал. Мы не нашли ни мотора, ни бензобака — только этот приборчик величиной не более шести кубических дюймов. И с такой малюткой его автомобиль, при соответствующей загрузке, потащил за собой средний танк!

— А другие испытания! — взволнованно заговорил третий офицер. — Он поместил одну такую штучку в бункер, копию казнохранилища. Стены были толщиной в двенадцать футов из сверхпрочного армированного бетона. Он отошел на сотню ярдов и… и… и обратил бункер в прах! Это даже нельзя назвать взрывом. Какая-то страшная, неисчерпаемая сила забушевала внутри. Стены трескались, рушились, рассыпались в пыль. А стальные балки — фью-ю-ю! — во все стороны, только визг и скрежет! Тогда мистер Райт потребовал свидания с вами. Мы знаем, это против правил, но он сказал, что ему надо сообщить нечто важное и только в вашем присутствии.

— Я вас слушаю, мистер Райт, — настороженно проговорил президент.

Райт поднялся, открыл чемоданчик и вынул небольшой кубик из какого-то светопоглощающего красного вещества. Каждая грань кубика не превышала восьми дюймов. Четверо мужчин за столом опасливо отодвинулись.

— Ваши офицеры, — заговорил Райт, — видели только часть того, что можно делать при помощи этих аппаратов. Сейчас я продемонстрирую вам, с какой тонкостью и точностью они управляются.

Райт повернул миниатюрную ручку на одной из сторон кубика и положил его на край президентского стола.

— Несколько раз вы меня спрашивали, кто изобрел эту вещь — я или некто другой, кого я представляю. Истине соответствует второе предположение. Вам будет также небезынтересно узнать, что человек, управляющий этим кубиком, находится сейчас за несколько тысяч миль отсюда. Он, и только он может предотвратить взрыв, — Райт извлек из чемоданчика детонатор, нажал кнопку, — после того, как я сделал вот это. Ровно через четыре часа кубик взорвется, как тот, что мы сбросили с самолета, и уничтожит весь город со всеми его обитателями. Он взорвется раньше, — здесь Райт отступил и повернул головку детонатора, — если какой-нибудь движущийся предмет приблизится к нему на три фута или если кто-либо, кроме меня, покинет комнату. Мой уход не повлияет. Он взорвется немедленно, если снаружи меня попытаются задержать или убить. Ни одна рука, ни одна пуля не успеет мне помешать произвести этот взрыв.

Военные онемели. Один из них дрожащей рукой отер холодный пот со лба. Двое других замерли, боясь шевельнуться.

— Что вы предлагаете? — хладнокровно спросил президент.

— Условия самые скромные. Мой хозяин по ряду причин желает сохранить инкогнито. Единственное, чего он от вас требует, это обещания беспрекословно исполнять его волю: назначать выбранных им членов кабинета, поддерживать своим влиянием все его начинания. Широкую публику, скажем конгресс и прочее, извещать об этом совершенно не обязательно. Если вы согласитесь, моя «бомба», как вы ее называете, разумеется, не взорвется. Но помните: по всей стране рассеяны тысячи таких «бомб». Сами того не подозревая, вы всегда будете поблизости от одной из них. При первом же ослушании вы будете уничтожены вместе со всем окружающим вас на площади в три-четыре квадратные мили.

— Через три часа пятьдесят минут, — продолжал Райт, — ровно в семь, начнется рекламная передача по радиостанции Южного Колорадо. Прикажите диктору после объявления программы сказать одно слово: «согласен». Его не заметит никто, кроме моего хозяина. А за мной советую не следить: я свое дело сделал. С хозяином я больше никогда не встречусь и не увижусь. Всего наилучшего, джентльмены!

Райт деловито запер свой чемоданчик, поклонился и вышел.

Четверо мужчин в комнате не сводили глаз с маленького красного кубика.

— Вы думаете, он это сделает? — спросил президент.

Трое военных молча кивнули. Тогда президент потянулся к телефону.

* * *

Еще один человек невольно подслушал весь этот странный разговор. Сидя за обширным столом в подземелье банка, в своем святая святых, Конэнт ничего не подозревал. Но за его спиной стоял компактный блок радиофона Киддера. Едва Конэнт вошел, радиофон автоматически включился, и Киддер на своем острове благословил тот день, когда придумал это приспособление. Еще с утра он сам хотел вызвать Конэнта, но долго колебался. Встреча с молодым инженером произвела на него большое впечатление. Иогансен был настоящим ученым, он отдавался своей работе безраздельно, самозабвенно, и Киддеру впервые в жизни захотелось встретиться с одним и тем же человеком второй раз. Но пригласить инженера к себе в лабораторию он боялся. Узнав об этом, банкир мог уничтожить Иогансена из одного опасения, что Киддер подговорит его испортить передатчик. Тем более, что инженер свое дело на острове уже сделал. Да и самого Киддера могли попросту пристрелить еще по дороге к установке.

Целый день Киддер боролся с самим собой и наконец решил предварительно договориться с Конэнтом. К счастью, он не подал сигнала вызова, а просто нажал кнопку. Тотчас вспыхнула красная лампочка, показывая, что радиофон Конэнта включен, и Киддер услышал разговор, происходивший за три тысячи миль от острова в комнате президента. Сначала он слушал просто с любопытством, но когда уразумел, что сделали инженеры банкира, его охватил ужас. В миниатюрные футляры они вложили десятки тысяч приемников энергии. Сами по себе эти приемники ничего не значили, но благодаря управлению на расстоянии каждый из них мог сконцентрировать и освободить энергию в сотни или в биллионы лошадиных сил, вырабатываемую огромным передатчиком на острове.

Киддер стоял перед радиофоном не в силах произнести ни слова. Как он мог этому помешать? Уничтожить силовую установку? Нельзя. В дело непременно ввяжется правительство, остров захватят, и что тогда будет с ним и с его неотериками?

Радиофон снова ожил: начиналась рекламная передача.

Несколько тактов музыки, мужской голос, перечисляющий тарифы дальних перелетов на стратоплане, затем:

«Говорит радиостанция столицы штата Южное Колорадо». Трехсекундная пауза казалась бесконечной. «Сейчас ровно… ээ… согласен… ровно семь часов пополудни по среднепоясному времени».

Щелчок, тишина, и полубезумное хихиканье — Киддер с трудом узнал банкира. Звякнул телефон. Конэнт отдавал приказания:

— Билли? Все в порядке. Поднимай свою эскадрилью и на остров. Установку не трогай, но все остальное разнеси в клочья. Поспеши. Когда закончишь, сразу улетай.

Потеряв голову от ужаса, Киддер заметался по комнате, рванул дверь и понесся через двор. В четверти мили от силовой установки в бараке ютились ни в чем не повинные рабочие. Конэнт в них больше не нуждался и в Киддере тоже. Спасение можно было найти только в самом энергопередатчике, но Киддер не хотел и не мог оставить под бомбами своих неотериков. Он взлетел по лестнице в лабораторию к ближайшему телетайпу. «Создать мне защиту. Непроницаемое поле. Немедленно!» — отстукивали клавиши.

Слова выскакивали из-под пальцев Киддера на упрощенном языке неотериков. Киддер не думал о словах. Он даже не представлял по-настоящему, что он приказывает. Он просто сделал, что мог. Теперь он должен был оставить неотериков и бежать к баракам предупредить людей. По тропинке Киддер устремился к энергопередатчику и, забыв обо всем перепрыгнул через белую черту — смертоносное поле, убивающее все живое.

Эскадрилья из девяти короткокрылых самолетов взлетела с тайного аэродрома на материке. Шума моторов не было слышно, потому что не было никаких моторов: на каждом самолете стоял маленький приемник. Энергия, передаваемая с острова, несла эскадрилью на почти незримых, поглощающих свет крыльях. Всего через несколько минут самолеты были над островом.

— Сначала бараки, — коротко приказал в микрофон командир эскадрильи, — Сравняйте их с землей. Потом передвинемся южнее…

Иогансен с фотоаппаратом в руках одиноко стоял на холмике в середине острова. Он уже почти не надеялся когда-нибудь вернуться на материк, но тем не менее усердно щелкал затвором, выбирая различные ракурсы построенной им башни. Она ему нравилась, и он продолжал заполнять пленку бесчисленными снимками. Самолеты Иогансен заметил лишь тогда, кода они начали пикировать на остров. Потрясенный, стоял он и смотрел, как дождь бомб обращает бараки в бесформенные груды металла, дерева и человеческой плоти. В памяти его всплыло серьезное лицо Киддера. Несчастный маленький человечек… если они начнут бомбить южную часть острова… А башня? Неужели они уничтожат и передатчик?

Почти с облегчением Иогансен следил, как самолеты, отвернув в сторону моря, выстраиваются для второго захода. Нет, кажется, они продвинулись южнее. Когда самолеты спикировали в третий раз, Иогансен окончательно в этом убедился. Еще не зная, что можно сделать, он повернулся и побежал к лабораториям Киддера.

За крутым поворотом тропинки инженер со всего размаху налетел на маленького биохимика. Лицо Киддера было пунцовым от напряжения. Ничего страшнее Иогансен не видел за всю свою жизнь.

Киддер махнул рукой на север.

— Конэнт! — завопил он, силясь перекричать грохот. — Это Конэнт! Он убьет нас всех!

— А передатчик? — бледнея спросил Иогансен.

— В безопасности. Его он не тронет. Но моя лаборатория… и все эти люди… Что с ними?

— Слишком поздно.

— Может быть, я смогу… Бегите за мной! — крикнул Киддер и устремился по тропинке на юг.

Иогансен бежал за ним. Когда эскадрилья пронеслась над их головами и начала укладывать бомбы на то место, где они только что стояли, коротенькие ножки Киддера замелькали с такой быстротой, что почти слились в неясное пятно.

Выскочив из леса, Иогансен сделал рывок и вцепился в Киддера. Они боролись в каких-нибудь шести футах от белой черты.

— Что?… Что?…

— Остановитесь же, сумасшедший! Ваше проклятое силовое поле, оно убьет вас!

— Силовое поле? Но я же пересек его, когда бежал к вам! Вот здесь. Постойте. Если я смогу…

Киддер лихорадочно начал что-то разыскивать в траве. Через несколько секунд он подбежал к белой черте, держа в руке большого кузнечика. Киддер бросил его через черту.

Кузнечик не шевелился.

— Видите? — спросил Иогансен. — Он…

— Смотрите! Он прыгает. Вперед! Не знаю, что там случилось, наверное, неотерики выключили поле. Его установили они, а не я.

— Нео… кто?

— Неважно, — огрызнулся биохимик и ринулся дальше. Задыхаясь, вскарабкались они по лестнице в контрольную комнату. Киддер прильнул к телескопу и радостно вскрикнул:

— Они успели! Они это сделали!

— Кто они?

— Мой маленький народец. Неотерики! Они установили непроницаемое поле. Разве вы не видите — оно перекрыло силовые линии внешней защиты. Генератор по-прежнему работает, по его токи не могут вырваться наружу. Теперь они спасены, спасены!

И бесстрастный холодный ученый-отшельник заплакал. Иогансен только посмотрел на него с жалостью и покачал головой.

— Конечно, — сказал он. — С вашим маленьким народцем теперь все в порядке. А вот с нами наоборот, — прибавил он, когда потолок над лабораторией вздрогнул от бомбового разрыва.

Иогансен закрыл глаза, стараясь овладеть собой. Любопытство помогло ему заглушить страх. Он подошел к бинокуляру телескопа и посмотрел вниз. Там не было ничего, только выпуклый купол из какого-то серого вещества. Такого серого цвета он еще никогда не видел. Купол был совершенно нейтральным. Он не казался ни мягким, ни твердым, и долго смотреть на него было невозможно: кружилась голова. Иогансен отвел глаза.

Киддер лихорадочно нажимал на клавиши телетайпа, вглядываясь в желтую телеграфную ленту. Она была пуста.

— Я не могу с ними связаться сквозь это, — всхлипнул он. — Не пойму, что случи… О, понял! Ну конечно!

— В чем дело?

— Поле абсолютно непроницаемо! Импульсы телетайпа не проникают сквозь него, и я не могу приказать им установить поле над лабораторией, над всем островом. Не могу! Теперь эти существа не смогут сделать ничего.

— Рехнулся, — пробормотал Иогансен. — Бедный малый… И в этот миг телетайп сухо застрекотал. Киддер бросился к ленте, чуть не схватив аппарат в объятия. Он читал по мере того, как выползала лента. Иогансен тоже видел буквы, но ему они ничего не говорили.

— Всемогущий! — запинаясь, читал Киддер. — Будь милостив к нам. Покарай, но выслушай наши слова. Мы нарушили твой приказ и сняли защиту, которую ты повелел воздвигнуть. Мы погибли, о великий! Наша защита действительно непроницаема, она отрезала нас от тебя, и машина, диктующая твою волю, умолкла. Никогда еще на памяти неотериков не случалось подобного. Слово твое всегда было с нами. Прости же нас. Мы ждем твоего ответа.

Пальцы Киддера заплясали на клавишах.

— Теперь можете посмотреть, — прохрипел он. — В телескоп!

Стараясь не думать о неумолимой смерти, воющей над их головами, Иогансен приник к бинокуляру.

То, что он увидел, походило на неведомую планету: фантастические возделанные поля, какие-то поселения, заводы и всюду живые существа. Все двигалось с немыслимой быстротой. Он не мог разглядеть отдельных обитателей этой земли — перед глазами мелькали расплывчатые розовато-желтые тени.

Пораженный, смотрел он и молчал. Какой-то звук за спиной заставил его вздрогнуть: это Киддер громко захлопал в ладоши. На лице его сияла улыбка.

— Они успели! — воскликнул он счастливо. — Вы видите?

Иогансен ничего не видел. Потом до него дошло, что снаружи царит мертвая тишина. Он бросился к окну. За окном была ночь, непроглядная ночь, хотя до заката было еще далеко.

— Что случилось!

— Неотерики, — ответил Киддер и засмеялся, как ребенок.

— Мои друзья там, внизу. Они установили непроницаемое поле над всем островом. Теперь нас никто не тронет!

И в ответ на удивленные вопросы Иогансена он начал рассказывать о чудесной расе обитающих внизу существ.

Снаружи тем временем происходило следующее. Девять самолетов внезапно начали падать. Девять летчиков теряли высоту, бессильные что-либо предпринять. Одни сразу упали в море, другие сначала ударились об удивительный серый купол, накрывший весь остров, скользнули по нему и тоже пошли на дно.

На материке в тот же час человек по имени Райт сидел полумертвый от страха в остановившемся автомобиле и полицейские осторожно подходили к нему со всех сторон, каждое мгновение ожидая смерти. Они ведь не знали, что источник губительной энергии иссяк.

В недрах Белого дома один из офицеров сорвался с места.

— Я больше не могу! — закричал он. — Не могу!

Он сбросил с президентского стола красный кубик и превратил его в кучку безвредного мусора своими начищенными до блеска сапогами.

А еще через несколько дней из подземного кабинета банка вытащили жалкого разбитого старика и отправили в сумасшедший дом, где он и умер некоторое время спустя.

Как видите, поле было по-настоящему непроницаемым. Установка продолжала посылать потоки энергии, но они не могли пробиться наружу и оживить бесчисленные приемники, которые питались ее мощью.

Эта история, наверное, никогда не получила бы огласки, если бы не странные действия военного флота близ берегов Новой Англии. Моряки обнаружили там новую мишень — огромную полусферу из неведомого серого вещества. В течение нескольких лет они бомбили ее, обстреливали из орудий, кромсали всевозможными лучами, крутились вокруг да около, но не смогли даже поцарапать гладкую поверхность купола.

Что касается Киддера и Иогансена, то они так и остались под куполом. У них есть их исследования и неотерики, и этого им вполне достаточно. Обстрелов они не слышали и не чувствовали, поскольку защитное поле действительно непроницаемо. Пищу, свет и воздух они синтезировали из того, что имелось под рукой, а до остального им попросту не было дела. Только они вдвоем и уцелели после бомбардировки; было, правда, еще трое изувеченных рабочих, но эти несчастные вскоре умерли.

Все это произошло много лет назад. Может быть, Киддер и Иогансен до сих пор живы, а может быть, нет — это теперь неважно. Гораздо важнее не спускать глаз с огромного серого купола. Потому что если отдельные люди могут умереть, то расы бессмертны. Неотерики живут. Их бесчисленные поколения сменяют друг друга. Когда-нибудь, достигнув головокружительных высот развития, они снимут свое защитное поле и в один прекрасный день выйдут наружу. И при мысли об этом мне становится как-то не по себе.