У главного подъезда Центра космических исследований я был точно в условленное время, но формальности, необходимые для получения пропуска, превзошли все мои ожидания, и когда я добрался до кабинета Энцо Дженетти, время близилось к обеду. Постучав и восприняв хриплый возглас из-за двери как приглашение, вошел. Внутри среди невообразимого хаоса, за ошарпанным, давно вышедшим из моды письменным столом сидел сухощавый старик, лет семидесяти, одетый в просторный рабочий комбинезон и рубашку с жестким воротничком и закатанными рукавами.

— Вы — Тервел Симов, — указал он на меня, и его близорукие глаза неприязненно блеснули.

Я учтиво кивнул, а профессор сжал губы, придвинул к себе одну из разбросанных по столу папок и начал беспорядочно запихивать в нее какие-то густо исписанные листы. Но вдруг передумал и, захлопнув папку, нервно забарабанил по ней пальцами. Было очевидно, что мой приход его совсем не обрадовал. Тем не менее я сел напротив. Из раскрашенного керамического горшка, стоявшего у его локтя, торчал небольшой хилый кактус нездорового цвета, но с длиннющими колючками, в которые явно были вложены все его жизненные амбиции. Какое-то время мы молча сосредоточенно смотрели на него, потом профессор нагнулся, вытащил из-под стула бутылку минеральной воды и демонстративно вылил часть ее содержимого в горшок. Кактус пошевелился, а профессор пробормотал:

— Слишком вы молоды, — и с упреком покачал головой.

— Послушайте, профессор, если вам действительно нужно содействие МБР, давайте не будем терять время на комментарии, — холодно предложил я.

Последовала тягостная пауза. Седовласый ученый молчал, устремив взгляд мимо меня и медленно поглаживая пальцем небритую щеку. При этом слышался тихий, но очень назойливый скрежещущий звук, который подчеркивал неестественную тишину и придавал ей скрытый тревожный смысл. Меня уже начинало угнетать смутное предчувствие надвигающихся неприятностей, и постепенно, пока я сидел на деревянном стуле и ждал, когда Дженетти выйдет из транса и объяснит, зачем меня сюда вызвали, оно переросло в уверенность.

— Я вас слушаю! — не выдержал я наконец.

— Ага, — произнес он с угрозой в голосе, озираясь вокруг. Затем внезапно выпрямился и с головокружительной скоростью устремился к открытому окну. На мгновение мне показалось, что он выскочит в окно. Но нет, не выскочил, а только закрыл его. Стекла плаксиво звякнули. Дженетти, чуть сгорбившись, прислонился к подоконнику.

Когда он вновь заговорил, задыхаясь, голос его звучал хрипло.

— Да… Вот, вкратце, как обстоят дела. Примерно год назад нам впервые была предоставлена возможность осуществить заселение чужой планеты. Пока что первая и единственная возможность.

Примирительно вздохнув, он направился к своему столу, но как только сел, настроение его снова резко переменилось. Весь вид его стал деловым, энергичным, а голос зазвучал вызывающе, словно он вступал в спор со мной.

— Повторяю, первая и единственная! Неплохо бы вам усвоить это, Симов. Итак, соблюдая абсолютную секретность, решение задачи по подготовке и организации заселения взял на себя наш сектор. Да и как не взять, если он был создан именно с этой целью? И почему, в конце концов, не взять… Впрочем, что означает такая задача, насколько она важна и сложна, вам ведь объяснять не нужно, не так ли?

Я кивнул в знак согласия, но этого ему было явно недостаточно, поскольку он все также вопросительно смотрел на меня.

Я подтвердил:

— Да, не нужно.

И только тогда профессор, нехотя, продолжил:

Что ж, хорошо. Можно сказать, что подготовка к заселению уже завершена. По плану оно должно начаться через два месяца.

— Однако через два месяца не начнется. И когда начнется — теперь зависит от вас. И я настаиваю, чтобы вы поняли: чем скорее, тем лучше… Н-да, чем скорее…

Я почувствовал, что предстоят новые паузы, новые эмоциональные всплески, поэтому поспешил их предотвратить:

— Конкретнее, профессор. Чем вам могу помочь я? Дженетти старательно отлепил от пальца правой руки сомнительной чистоты лейкопластырь и с волнением стал разглядывать почти невидимую царапину. Потом сказал:

— Два человека с нашей базы умерли. Ясно. Машинально я задал вопрос:

— При каких обстоятельствах?

— Не знаю. Мне известно лишь, что их смерть наступила в одно и то же время, на сто девяносто седьмой день после прибытия.

— И все же, преступление или несчастный случай?

— К сожалению, возможно, что не преступление, — развел руками Дженетти.

— К сожалению? Как понимать ваши слова, профессор?

Он поднял брови в притворном удивлении:

— Неужели не усекаете, что означал бы для нас несчастный случай? Оттяжка заселения, комиссии, исследования, общественный скандал… Это скомпрометировало бы сектор и весь Центр, так как вряд ли мы сумеем все скрыть!

Я пожал плечами — престиж Центра меня особенно не волновал. Я только хотел было открыть рот и высказаться по этому поводу, но Дженетти резко остановил меня:

— Несчастный случай при неблагоприятном стечении обстоятельств мог бы означать и нечто более страшное, Симов. Гораздо более!

Он встал и быстро зашагал взад-вперед, гримасничая, потирая подбородок, шумно вздыхая и бросая на меня многозначительные взгляды. В жизни я уже был пресыщен разными театральными эффектами, так что если он хотел таким образом держать меня в напряжении, то напрасно. Однако все недомолвки и порывы его южного темперамента уже истощили мое терпение.

— И что же еще более страшное, профессор Дженетти? — поинтересовался я все же вежливо. — Что вы имеете в виду?

— Что я имею в виду! — воскликнул он. — Что ж, я скажу вам. Конфликт с юсами, вот что я имею в виду! — И любуясь моей наигранно подавленной физиономией, добавил: — Ну и как вы сейчас на это отреагируете, комиссар Симов?

Я никак не отреагировал. Дженетти расслабился и рухнул на стул.

— Дело в том, Симов, что упомянутая планета принадлежала юсам. Они ее нам уступили только при условии, что она будет заселена людьми в кратчайшие сроки. Она находится вблизи планеты Юс и…

Вот это для меня действительно было неожиданностью.

— Вблизи чего? Планеты Юс?

— Да, она из системы Ридона и Шидекса. Это и есть причина, из-за которой… — Он вздрогнул, и взгляд его тревожно заметался по кабинету. — Но подробности не важны. Главное, что заселение должно состояться, и как можно скорее.

— Даже если несчастный случай и связан с самой планетой, не так ли?

— Может быть… В сущности, да… Но нет, нет! Едва ли к инциденту привела какая-то природная аномалия. Едва ли! Данные категорически свидетельствуют: по всем жизненным показателям Эйрена почти не отличается от Земли.

— Почти?

— Да, потому что во многих отношениях условия там даже лучше земных. Богатая растительность, более ровная температура, больше кислорода… Вообще, представьте себе Землю, но без человека, и тогда вам будет ясно, что такое Эйрена.

— Кто источник этих данных? Юсы?

— Да. При заключении договора они предоставили нам всестороннюю и самую подробную характеристику планеты. Повторяю, — Дженетти раздраженно сделал упор на этих словах, — условия там идеальные, и наши люди с базы это подтверждают.

— А-ха-ха! Подтверждают! — воскликнул я, может быть излишне резко. — Сколько человек сейчас на базе?

— Пятеро… осталось. Трое мужчин и две женщины.

— А в каком они состоянии?

— В отличном физическом состоянии.

— А психически?

— Они очень стойкие люди, Симов. Как вы можете догадаться, их выбрали не случайно. Полагаю, что и их психическое состояние нормально. Да, происшедший инцидент, вероятно, их несколько расстроил, но едва ли вывел из равновесия.

— «Предполагаю», «вероятно», «едва ли». Вы выражаетесь весьма неопределенно, профессор.

— Увы, вы правы. Мы не получаем от них достаточно сведений. Расстояние и все прочее…

— Сколько они находятся на пресловутой Эйрене, и сколько раз вы выходили с ними на связь?

Профессор медлил с ответом. Несомненно, наша встреча происходила не «с глазу на глаз», и, давая информацию мне, он был вынужден учитывать скрытые камеры и микрофоны. Вот что значит быть шефом сектора с названием «Чрезвычайный»!

— Сегодня сто девяносто девятый день их пребывания там, — отрывисто произнес Дженетти, небрежно раскачиваясь на стуле. — А на связь с ними мы выходили семь раз. Последний раз вчера. Тогда мы и узнали об инциденте.

— Ах, вот как? И каков же средний объем информации, которой вы обмениваетесь за один сеанс связи?

— От ста до тысячи килобайт.

— Очень странно, профессор! — Я перестал скрывать свое возмущение. — Как вообще вы мыслите провести переселение? Планета невообразимо, неизвестно даже на сколько световых лет, удалена от нас. Наша связь с ней почти не осуществляется, а наши возможности добраться туда совсем нулевые. Из чего следует, что вы абсолютно во всем рассчитываете на юсов. И кто же при таких условиях согласится уехать на Эйрену, даже если она будет сущим раем? А если даже охотники найдутся, имеете ли вы право их туда посылать?

Слушая меня, Дженетти неожиданно оживился, энергично, даже одобрительно, закивал мне. Но это только разозлило меня. И что он мне кивает? Ведь он один из создателей этого безумного проекта! Я продолжал:

— Оторвать от Земли горстку людей. Послать их в такую даль, не будучи в состоянии обеспечить хотя бы моральную поддержку. Оставить их полностью в распоряжении и в зависимости от юсов! Да ведь это преступление! Низкое предательство!

Его тон стал неожиданно резким:

— Увольте меня от своих эмоций, Симов! Я пытаюсь ответить на ваши вопросы, и мне это стоит немалых усилий, уверяю вас!

Он откинулся назад, слегка прикрыв глаза. По губам его пробежала тонкая, едва уловимая улыбка, но, возможно, мне это показалось. Я справился со своим раздражением.

— Тогда вернемся к моим вопросам, профессор.

— Прошу! — вздрогнул он, и снова задумчиво обронил: — Вы еще очень молоды, очень.

Я подозрительно глянул на него, но его лицо было серьезно и озабоченно, без следа иронии. Я возобновил разговор с твердым намерением впредь оставаться беспристрастным.

— Каким образом предполагается осуществить заселение?

— Перелет самих людей осуществится в двадцать четыре часа. Все остальное будет доставлено с планеты Юс.

— Кто же будет первыми переселенцами?

— Желающих много, плюс некоторые категории преступников и неизлечимо больных.

— А юсы знают об этом?

— Да.

— И что? Они согласны?

— Да.

— А родственники этих преступников и больных? Они знают?

— Узнают.

— И вы считаете, что они согласятся?

— А их никто и не спросит. Кроме, конечно, самых ближайших родственников душевнобольных, — оживленно начал объяснять Дженетти. — А преступники полетят на Эйрену фактически добровольно, потому что там они станут свободными, да и с неизлечимо больными едва ли мы будем иметь проблемы. Вы даже не можете себе представить какие слухи ходят о целительских способностях юсов.

— Вам известно, что ходят и другие слухи? — спросил я. Он задумался, но в конце концов махнул рукой.

— Слухи, слухи! Лично мне не известен ни один достоверный случай, чтобы юс совершил что-то… ну, о чем гово-оят Но, в сущности, и в исцелении еще никто из них себя не проявил… Но спрашивается, а как это могло бы произой- ти? Вы ведь знаете, насколько ограничены наши контакты. А при иных условиях… Почему бы нет? Мы ни в чем не можем быть уверены. Но, в таком случае, имеем ли мы право разубеждать больных? Они верят. Верят, понимаете?

Почувствовав, что увлекся, он замолчал и смущенно улыбнулся. Был он очень бледен, под глазами залегли глубокие синие тени. Может быть, и ему нужна была вера?..

— А каким будет второй этап заселения? — спросил я.

— Второго этапа не предполагается. Как только люди туда прилетят, будет создана закрытая система: планеты Юс — Эйрена.

— И как это произойдет?

Опираясь на стол локтями, он сплел пальцы рук с такой силой, что суставы противно хрустнули.

— После заселения все связи между этой системой и Землей будут прерваны на тридцать лет.

— Почему?

— Это непременное условие, иначе договор не будет заключен. А какая цель этим преследуется, не знаю. Я неприязненно процедил:

— Не знаете или не хотите сказать?

— Не всели равно, Симов…

Дженетти отвернулся. Его профиль отразился на фоне серой стены — почти белый, словно вырезанный из бумаги… Нет, не был он никаким руководителем проекта. И, возможно, даже не участвовал в его создании. Смотрел я на него, и бессильный гнев сжимал мне горло. Действительно, чья рука поставила нас здесь, друг против друга, — этого почти немощного старика и меня, вынужденного задавать ему жестокие вопросы.

— Покажите мне это вчерашнее сообщение, профессор,

— Излишне. Могу точно процитировать отрывок, который вас интересует: «Андрю Фаулер и Ганс Штейн — мертвы. Дата — двадцать седьмое марта две тысячи двадцать первого года. Причины — не установлены». Вот так.

— А люди на базе работают вместе с юсами? Дженетти испуганно моргнул:

— С юсами?

— Да. Какие отношения у наших людей с ними?

— Прекрасные, — заявил он после минутного раздумья. — Они вообще не встречаются. У юсов есть своя база километрах в пятнадцати от нашей, но до сих пор они ни разу нас не посетили. Мы их — тоже, как вы могли бы сообразить и сами. Мы тоже… — Он схватился за голову и рассмеялся. Коротко, громко, неестественно.

— Все же они, наверное, как-то поддерживают связь.

— Никакой связи! Каждый занимается своим делом, и только.

— И чем занимались Фаулер и Штейн?

— Работа у всех на базе исключительно разнообразна, Симов. При столь малочисленном составе это неизбежно. — Дженетти опять ушел от ответа.

Впрочем, я и сам догадывался — плетут сеть для шпионажа на будущее, вот чем занимаются на базе «Эйрена». Да, конечно, ведется и подготовка к переселению. Но в этом положительно больше участвуют юсы. Они ведь торопятся и не дадут нам там прохлаждаться. Эх, неплохо было бы проникнуть к ним! И отделаться от них, хотя бы и на тридцать лет, тоже было бы совсем неплохо. Но какой ценой… Людскими душами может расплачиваться только Дьявол! И кто же он?

— Профессор, кем были отобраны эти семь человек и каким образом?

— Не знаю, — Голос Дженетти прозвучал искренне, — На определенном этапе нашей работы здесь, в секторе, мы сообщили дирекции Центра, сколько людей и для чего нам нужно. Через месяц они прибыли. Без дублеров. Еще через месяц подготовки отбыли на Эйрену.

— Во время подготовки вы ведь все же сумели составить себе какое-то мнение о них?

— Нет. Я их вообще не видел. И даже не знаю, у кого какая специальность. Я, как руководитель сектора, занимался теорией и координацией. Хорошо. Я хотел бы встретиться с людьми, которые лишались с ними в течение этого месяца. Мне необходимо собрать о них самые подробные сведения, поговорить с их близкими, бывшими коллегами…

— Это невозможно.

— Почему?

— Некоторые весьма существенные факторы требуют полной секретности данного дела, Симов.

— Но, в таком случае, чего вы ждете от меня! Информации в другом месте, как я понимаю, я получить не могу, а вы не в состоянии сказать мне почти ничего.

— Вот, вы сами признаете: «почти». Значит, я все же дал вам известные ориентиры… Насколько это возможно.

Он потянулся к одному из телефонов на столе и поднял трубку. Подержал ее немного в руке, потом положил на место, встал и подошел к двери. Открыл ее, не сводя с меня глаз.

На его бескровных губах дрожала полуулыбка, скорее похожая на нервный тик. Спустя несколько секунд в кабинет легкой походкой вошла женщина средних лет с невзрачным лицом. Дженетти замельтешил перед ней, остановился около массивного шкафа, который стоял напротив окна, открыл его и отошел.

С места, где я сидел, было видно, что в шкаф вмонтирован огромный сейф. Женщина сейчас же начала его открывать. Жакет ее скромного, плохо скроенного костюма был ей широк и длинноват, но все же, когда она наклонилась, я уловил под ним очертания пистолета. Ее неопределенного цвета волосы, которых, очевидно, не касался парикмахер, были гладко зачесаны назад и собраны в жидкий пучок, на пальцах с коротко подстриженными ногтями не было колец, на запястьях — браслетов, и вообще на ее руках не было ничего, что затрудняло бы их работу, а ее замшевые туфли отличались только двумя достоинствами — практичностью и удобством. Да, увы, у женщин нашей профессии элегантность не стоит на первом месте.

Моя коллега быстро справилась с тройным кодом сейфа и так же молча удалилась. Тогда Дженетти вынул из шкафа совсем обычный, потертый небольшой черный чемодан, Неловким движением положил его на стол.

— Возьмите этот чемоданчик, — неестественно громко заговорил он. — Вот и ключик оставляю вам. Шифр к внутреннему несгораемому ящику получите позднее. Предполагаю, что в нем досье на тех… с базы. Наверное, там есть и другие документы, которые…

Он так крепко сжимал ручку чемодана, что пальцы у него побелели. Взгляд его безумно блуждал поверх моей головы, на лбу выступили капельки пота… Происходило что-то неладное, но что именно, я не понимал. На всякий случай я поменял позу и сказал, отчетливо произнося слова и стараясь придать голосу предупредительную интонацию:

— Благодарю вас, профессор. Надеюсь, упомянутые документы облегчат мою задачу. — Его по-стариковски опущенные плечи судорожно вздрогнули. Отпустив ручку чемодана, он подтолкнул его ко мне, сделал неуверенный шаг назад, сел и слегка коснулся пальцами висков. Его руки, пожелтевшие, очень тонкие и сухие, казалось, шелестели… Я ощутил холодок в груди: передо мной сидел обреченный человек, смирившийся со своей обреченностью. Но даже если и так, чем я мог ему помочь?

Наше молчание становилось тягостным, поэтому я поспешил нарушить его.

— Когда вы дадите мне копию договора с юсами? Я хотел бы поработать над ним день-два.

— У меня нет копии договора, — чуть слышно ответил Дженетти.

Да, у него нет и никогда не было копии. И эта игра «вслепую», в которую он втянут, ужасно его угнетала.

— Но, позвольте, профессор! Как же так, у вас нет копии? Ведь вы же работаете именно над реализацией этого договора? Или я вас неправильно понял?

Дженетти враждебно посмотрел на меня. Я, однако, продолжал в том же дурацком духе:

— Я убежден, что договор содержит десятки положений, что мы, как надеюсь, и они, приняли на себя ряд обязательств, которые должны выполнить. Выполнить точно и в срок! В конце концов, это ведь юсы, а не какая-то благотворительная организация, не так ли, профессор? А что же оказывается? Сектор, которому поручено выполнение этих обязательств, не ведает, каковы они! А тогда зачем он вообще создан?

— В нем работают отдельные группы, и работа каждой из них строго засекречена. Дирекция спускает задачи…

— Ага! И вы, руководитель, который, как вы сами сказали, осуществляет координацию, не знаете, чем занимаются эти непосредственно подчиненные вам группы? Но, извините, что же вы в таком случае координируете? Может быть, турниры доминошников? Или выступления самодеятельных коллективов?

— Так мы ни до чего не договоримся, молодой чело-дек! — вырвался вопль у Дженетти, и скороговоркой он добавил несколько непонятных фраз по-итальянски.

Да, он был прав. Мы ни до чего не договоримся.

— Что ж, ладно, — примирился я. — Но тогда скажите мне прямо, для чего меня сюда пригласили?

Он тяжело вздохнул. По его виду было ясно, что теперь предстоит самая тяжелая часть разговора. И что избежать этого невозможно. Воцарилось молчание. Незаметно в кабинет проникли звуки городского дня. Я прислушивался к ним с каким-то щемящим беспокойством.

Наконец, Дженетти сделал над собой усилие и произнес:

— Вы должны раскрыть это преступление, Симов. Любой ценой. Понимаете?

— Вы надеетесь, что я могу исказить истину, чтобы услужить вашему никчемному сектору? Облегчить реализацию жалкого проекта, разработанного шайкой обезумевших трусов? Что я буду содействовать более полному удовлетворению прихотей юсов?

Его темные, тусклые от усталости глаза засветились почти отеческой теплотой.

— Не только за этим, Симов, — тихо сказал он. — Не только. Вы молоды. Совсем молоды.

Мне стало неловко за свою грубую выходку. Ведь мне не были известны ни причины, ни обстоятельства, в силу которых был заключен этот договор. Может быть, просто не было выбора. Может быть… Может быть, юсы вынудили нас?!

Дженетти напряженно всматривался в мое лицо. Нетрудно было догадаться, о чем он думает в данный момент.

— На Эйрене у вас будет возможность вникнуть в ситуацию лучше меня, лучше кого-либо на Земле, — нервно начал он, словно в течение всего нашего разговора ждал случая сказать мне именно эти слова. — Только не торопитесь со своими выводами! Для некоторых людей легче пожертвовать собой, нежели решить, стоит ли это делать. И такие люди иногда наносят столько вреда / сколько даже самый большой подлец и трус не в состоянии причинить.

Я слушал его, и опасность поездки, которая меня ожидала, вставала передо мной с беспощадной ясностью. Я уже видел себя запертым в изолированной камере одного из чудовищных юсианских звездолетов, видел себя человеком, за которым наблюдают с не человеческим любопытством…

— Вы должны меня понять, Симов. Должны! — Дже-нетти настойчиво стремился встретиться со мной глазами. — Я работаю тут целый год. Думаете, я не задавал себе тех же вопросов, которые сейчас задаете себе вы? И которые еще будете себе задавать? И другие, которые вы, может быть, никогда себе не зададите? О, тысячу раз! Но даже если бы я и ответил на некоторые из них, что с того? Я… Впрочем, что обо мне говорить? — безнадежно махнул он рукой. — Только время теряем.

Профессор медленно отошел к окну. Постоял там, глядя на улицу, потом снова обернулся ко мне. Рабочий комбинезон был ему широк и висел уродливыми складками. Расстегнутый воротничок рубашки открывал торчащие ключицы. Стоптанные ботинки казались очень большими по сравнению с тонкими, как виноградные веточки, щиколотками. Маленький, хрупкий старичок.

— Эйрена! — прошептал он, и лицо его словно озарилось светом далекой, красивой мечты. — Эйрена… Она нас сохранит, отделит нас, выведет… Она — наш шанс! Понимаете меня? Ведь правда! Эти… негуманоиды! Они уйдут, и мы…

Он был не в состоянии продолжать или, может быть, нашел в себе силы остановиться. Склонил свою седую голову, словно ожидая приговора. Ох, старик, — хотелось мне утешить его, — пока никто не знает, ошибся ты или нет. Пока никто не знает, где же выход. Ты, по крайней мере, старался его найти. Остановись, не отравляй конец своей жизни мучительными сомнениями!

Я поднялся. Сознание, что я, вероятно, расстаюсь с этим человеком навсегда, не сказав ему слов, которые хотел бы сказать, причиняло мне боль. Но я смог только пробормотать:

— Я постараюсь справиться с поставленной задачей, профессор.

Взял ключ от чемодана. При этом моем движении его лицо внезапно смертельно побледнело. Я пристально взглянул на него… а он почти незаметно кивнул мне и скрестил на груди дрожащие руки. Я почувствовал, что и у меня руки дрожат. Неужели решился?

Я положил ключ в карман пиджака. Небрежно протянул руку к чемодану, взялся за ручку и нащупал длинный кусочек пленки, прилепленный к ней…

— Если у меня будут какие-то вопросы, я найду способ связаться с вами, — сказал я, незаметным движением сняв пленку и зажав ее между указательным и средним пальцами.

— Едва ли вы найдете способ связаться со мной, — скрипучим голосом ответил Дженетти. — Вряд ли, так как… звездолет, на котором вы отправитесь, стартует с Эрдландс-кого космодрома сегодня в пять часов вечера.

Он глубоко вздохнул и с ужасом впился взглядом в мои пальцы.

Я немедленно подхватил:

— Сегодня в пять? Это исключено! Почему вы решили, что я приму подобное нелепое предложение!

Расчет оправдался, моя глупая реакция подействовала на него как допинг. Буквально за секунды он вернулся в свое нормальное состояние. Ворчливо произнес:

— Я не предлагаю тебе прогулку на гондоле, комиссар! И вообще не спрашиваю, принимаешь ты что-либо или нет! — Потом помолчал, лукаво взглянул на меня и улыбнулся. — Э, давай, поезжай, Симов, поезжай! Желаю тебе возвратиться… поскорее. Успехов!

Он отступил назад и смущенно спрятал руки за спину: рукопожатия, конечно, здесь не разрешались. Я постарался поблагодарить его взглядом, но, видимо, у меня это не очень получилось. Взяв чемодан, я направился к двери.

Стену, прямо напротив профессорского кабинета, подпирали два рослых типа с плоскими лбами и слишком развитыми челюстями. Как только я вышел, они сейчас жеза-жали меня с обеих сторон.

— Простите, следуйте за нами! — любезно гаркнул один из них. Лицо его было в отличном состоянии и в сочетании с разбитыми костяшками пальцев давало повод для размышления.

Я также любезно поинтересовался:

— Куда?

— Туда, — неопределенно ответил другой, плотный, плечистый, с острым взглядом и маловыразительной мимикой.

Я огляделся вокруг. В длинном коридоре не было ни одной живой души. Исчезли и прежние шумы — не было слышно голосов, не хлопали двери, не доносились шаги… Вообще, если бы не монотонный шум какой-то машины в подвале, тишина была бы просто мертвой.

Ну что ж, начались заботы о моей, теперь драгоценной, особе. В голове у меня целый заряд компрометирующих сведений. Конечно, и почву подготовят, и компанию мне подберут, и все необходимое сделают, чтобы изолировать меня, пока я не вошел в юсианский звездолет. А дальше причин для беспокойства не будет, лучшая изоляция — только в могиле.

До сих пор — все ясно. Пусть меня охраняют, другого я и не ожидал. Но что такое «туда»? Один из возможных вариантов «туда» мне никак не был по душе. Я имею дело не с дилетантами, а в нашем спектакле с Дженетти были слабые стороны. Если они их заметили, реакция может быть только одна: быстрый и самый тщательный обыск.

При этой мысли кусочек пленки начал мне жечь пальцы. Меня охватило желание немедленно действовать. Потом я мог бы объяснить свои действия просто недоразумением или профессиональной подозрительностью.

Небрежным жестом я переложил чемодан в левую руку и попытался сделать шаг вперед, но те двое, как по сигналу, придвинулись ко мне, плотно прижав плечи к моим. Я почувствовал, как напряжены их мускулы, что совсем не вязалось с беспечным выражением их лиц, и это подсказало мне, что никогда не поздно внести некоторый драматизм в наши отношения. В сущности, зачем спешить? Может быть, по дороге я сумею прочесть и уничтожить послание Дженетти без лишних эксцессов. Да и если все обойдется и обыска не предполагается, глупо самому напрашиваться.

Я колебался не более пяти-шести секунд, но мои сопровождающие начали проявлять признаки нетерпения. Я кивнул им, и они, не отступая ни на шаг, повели меня по пустому коридору. Потом мы чуть отклонились от маршрута, которым я пришел сюда, — пересекли площадку с лифтами, прошли через какой-то старательно замаскированный вход, и плечом к плечу начали спускаться по узкой винтовой лестнице. Стук машин из цокольного этажа постепенно усилился до грохота, а когда мы спустились вниз, неожиданно прекратился. Здесь мои спутники почти одновременно взглянули на часы, после чего их лица приняли еще более спокойное выражение. Несколько расслабился и я: ответные меры на нашу операцию с пленкой не могли быть столь сложными, со столь излишней проволочкой и точным расчетом времени. Значит, по крайней мере сейчас осечки нет… Но что же мне хочет сообщить Дженетти? Должно быть, что-то чрезвычайно важное, раз он пошел на такой безумный риск.

Напротив лестницы темнели две тяжелые бронированные двери. Мы остановились у одной из них, расположенной правее, и на вмонтированном дисплее засветилась надпись «Синхрон В5-ДЗ». Тогда мои спутники сдержанным кивком направили меня клевой двери. Когда мы приблизились, на ней ничего не засветилось, а сама она бесшумно открылась. Оттуда понесло незнакомым резким запахом, но помещение, вопреки моим ожиданиям, оказалось совсем пустым. Пока мы пересекали его, я чувствовал сильную вибрацию под ногами и представлял увлекательную картину: толпа бегущих ученых, пыль от падающей штукатурки и страшная суматоха… Картина мелькнула и через мгновение исчезла. Мои люди не проявили ни малейшей тревоги. Видно, и с вибрацией они сработались не хуже, чем с идиотскими шахматными задачами на дверях.

Мы вышли из помещения и вступили в лабиринт низких, ярко освещенных коридоров. Наша маленькая группа двигалась все так же компактно, равномерно, без помех, и думаю, что производила хорошее впечатление на тех, кто за нами наблюдал. Для меня, однако, вся эта прогулка начала превращаться в своего рода испытание. Мысль предпринять что-нибудь, чтобы положить конец полной неизвестности, звучала в голове как гонг. Но очевидно было, что удобного случая не представится.

У меня уже начали отказывать тормоза, когда события вступили в новую и потому несколько более обнадеживающую фазу. После очередной проверки времени по часам темп нашего движения был значительно ускорен. Мы дошли до массивной металлической преграды, тип с покрасневшими костяшками коснулся ладонью контрольного дисплея, и она плавно отошла. Мы очутились на заднем дворе здания, и почти в тот же миг перед нами остановилась машина «скорой помощи». Шофер с видом мизантропа, но в белом халате, подождал, пока мы устроимся на боковых сиденьях, сделал ловкий маневр и нажал на газ. Мои сопровождающие также натянули поверх костюмов белые халаты. Потом вытащили из карманов белые медицинские шапочки, неловко надели их на головы, явно намереваясь походить на санитаров.

— Уж очень сложно вы все задумали, ребята! — усмехнулся я. Они работали с таким усердием, что в тот момент стали мне даже симпатичны.

«Ребята» мне, конечно, не ответили. Уставились на меня, почти не мигая. Их лица выражали не больше, чем матовые окна машины. Белые шапочки были им совсем не к лицу.

Мы выехали с территории Центра, и водитель включил сирену. «Скорая», завывая, помчалась по туманному городу. Но куда? Вероятно, на какой-то военный аэродром. Только вот даже на обычном самолете до Эрдландского космодрома можно добраться меньше чем за два часа, а звездолет стартует почти через четыре. Увы, времени достаточно для всего. В том числе и для провала…

Выехали на южную магистраль. Туман рассеялся, и впереди отчетливо были видны уже ненужные габаритные огни какой-то низкой спортивной машины, а темно-синяя «Той-ота», которая время от времени появлялась за нами, приобрела совсем ясные очертания. Мы перестроились в крайний левый ряд, несмотря на то что особо интенсивного движения не было и мы ехали не бог весть с какой скоростью, затем после первого мотеля свернули на старое заброшенное шоссе. «Тойоту» сменил черный «BMW». Спортивная машина остановилась. Мы ее обогнали и рванули вперед, словно уходя от погони. Из медицинского шкафчика рядом со мной послышался тревожный звон. Носилки, которые валялись на полу, подскочили, и из них к ногам одного из моих спутников вывалилась аккуратно свернутая накрахмаленная простыня. Он пнул ее обратно, озабоченно потрогал свою докторскую шапочку и снова погрузился в мрачную апатию.

Прошло несколько минут, таких напряженных, что в машине аж потемнело. Затем раздался протяжный визг шин «скорой»: мы вошли в крутой вираж, и перед глазами у меня пронеслись огромные створки железных ворот парка. Если бы они были закрыты, то катастрофически точно исполнили бы свое предназначение. Я предположил, что наш водитель или не впервые проезжает здесь, или привык надеяться на провидение. Он так же стремительно влетел в узкую аллею напротив, будто искал убежища среди густых декоративных кустов, которые росли по обеим ее сторонам. Потом внезапно уменьшил скорость, и машина неохотно заскользила по усеянному прошлогодней листвой асфальту. Бледная искорка радости оживила взгляды моих «ребят» — видимо, приближался миг нашей разлуки. Неизвестность, которая меня томила, помешала мне разделить их чувство. Куда бы мы ни ехали, то, что от меня не пытались скрыть маршрут, никак меня не радовало. Едва ли это было проявлением доверия.

Когда мы остановились перед скромным строением с надписью над главным входом «Частная клиника Миллера», обстановка не прояснилась, но я уже был готов расстаться с пленкой, не просмотрев ее. Перед входом нас встретили шесть человек — все крепкие мужики. Мы вышли из машины. Трое из них сейчас же окружили меня своим вниманием, один направился к остановившемуся сзади «BMW», обменялся несколькими репликами с сидевшими в нем людьми и отправил его в обратный путь. Остальные встали рядом с моими парнями и водителем, которые показались мне очень встревоженными. События явно развивались не так, как они ожидали.

Я и мои новые сопровождающие вошли в клинику. В фойе самый молодой из них быстро протянул руку к чемодану Я сделал вид, что не заметил этого, он раздраженно процедил:

— Дай сюда!

Пора было действовать. Я обернулся и подал ему чемодан. Пока он перехватывал ручку, я ударил его ногой По колену. Он присел — я врезал по затылку. Чемодан упал на каменный пол, а парень пошатнулся, и коллега инстинктивно подхватил его под мышки, пытаясь поддержать. Но в следующий момент бросил на произвол судьбы и сделал молниеносную и почти успешную попытку нанести мне удар по носу. Вцепившись друг в друга мы повалились на пол. Вокруг нас с воплями заскакал какой-то толстяк, ища подходящий случай проявить себя. Наконец заехал мне по уху. Когда он попытался ударить меня ногой, я сумел до него дотянуться. Дернул его резко вниз, прилепил пленку ему на подметку, а сам откатился в сторону. Раздавшийся вопль, показал, что толстяк рухнул на моего «партнера». Я начал подниматься, и в этот момент парень, которого я вырубил первым, дал мне понять, что пришел в себя: кулаком нанес мне стремительный удар по голове. Так что с подъемом я немного повременил…

Мы брели вверх по лестнице. Ухо у меня горело, как пе-регревшаясяспираль. Мне было плохо. Морально тоже, но не слишком. Все же, если не поддаваться на провокации, существует вероятность, что старик Дженетти выкрутится. Правда, использованный мною трюк не отличался особым остроумием, но все же был шанс… После того как не найдут ничего у меня, эти здешние громилы перетрясут и парней, и «скорую», и фойе, и свою собственную одежду. Про подметки, однако, они, может, и не сразу сообразят, а под килограммами толстяка пленка скоро сотрется.

Мы вошли в роскошно оборудованную раздевалку, где для меня был подготовлен летный костюм. Вероятно, аэродром был недалеко, только я теперь не спешил. Двое из моих охранников придвинули по стулу, сели и стали ждать, когда я разденусь, не сводя с меня глаз, а третий — тот, который еще в фойе проявил интерес к чемодану, наконец-то сумел им заняться. Прихрамывая, он отнес чемодан на стол в углу, вынул из кармана брюк ключ, ловко повернул его в замке и, обернувшись ко мне, медленно, двумя пальцами, приподнял крышку. По выражению его лица было видно, что он ожидает какой-то реакции с моей стороны. Но не дождался: я просто взял с полки чистое махровое полотенце, набросил его на плечи, и, стоя в одних трусах, продолжал наблюдать, как он делает свое дело. Наконец он откинул крышку назад, натянул перчатки и начал старательна разрезать бритвой что-то внутри чемодана. Послышалось шуршание разворачиваемого целлофана, и в руках у него оказался плоский металлический ящичек. Потом он вытащил из-под стола похожий чемодан, только серый, убрал в него ящичек и демонстративно отодвинул чемодан от себя. Тогда я подошел, взял серый чемодан и направился в душевую. Мельком я успел заметить, что в черном чемодане теперь не было ничего, кроме целлофана, в который прежде была упакована коробочка.

Раздевалка и душевая были соединены узкой кабиной, вид которой подтвердил мою уверенность, что меня будут просвечивать. Я прошел в душевую, желая, чтобы и дальнейшие обыски были такими же безрезультатными, положил свой новый багаж на пол и встал под душ. Некоторое время я усердно обливался то холодной, то горячей водой — говорят, это помогает от синяков и отеков. После чего наспех вытерся полотенцем и вернулся в раздевалку. Там уже никого не было. Чемодан Дженетти и все мои личные вещи и одежда, естественно, исчезли, так что я вынужден был надеть полетный костюм. Ничего другого просто не было.

Как только я был готов, в дверях появился один из знакомых мне субъектов. Он придирчиво меня осмотрел и подошел ближе. За ним следовали двое в форме ПСД и еще кто-то в штатском. Я ожидал допроса, но ошибся. Мы не обменялись ни единым словом. И правда, что мы могли сказать друг другу?

Меня ввели в просторную комнату со спущенными шторами, тускло освещенную люминесцентными лампами. В центре нее стоял низенький полный китаец и благостно мне улыбался. Я его узнал бы даже во сне! Этот широкий мясистый нос, эти глубоко посаженные лукавые глазки, эти тонкие, вечно растянутые в улыбке губы. Короче, передо мной был сам Вей А Зунг и подчеркнуто сердечно протягивал мне пухлую выхоленную руку. Я ее принял без всякого энтузиазма, и после продолжительного рукопожатия, сопровождавшегося серией дружеских кивков, он церемонным широким жестом пригласил меня к столу в глубине комнаты.

Мы медленно двинулись к нему. Двое в штатском застыли на своих местах в напряженных позах, а сотрудники ПСД твердой походкой пошли рядом и с ледяной вежливостью указали мне на одно из огромных кожаных кресел. Зунг подождал, пока я устроюсь в нем, и, суетливо поддернув брю-чины, присел напротив на какой-то особый, снабженный разноцветными кнопками стул. Тогда его заботливые телохранители, зорко осмотревшись и уверившись, что причин для беспокойства нет, стройными рядами удалились. Наблюдая за ними, я чувствовал на себе тяжелый, изучающий взгляд, исполненный почти осязаемой ненависти. Я обернулся: мой именитый хозяин излучал симпатию и приветливость.

— Может быть, чашку кофе? — весело спросил он, а когда я ответил утвердительно, он, видимо, удивился. Затем нажал одну из кнопок и снова заулыбался. Заулыбался и я, как дурак.

Вскоре в комнату заглянул молодой человек с широким и плоским, как луна, лицом. Он вошел, держа изящно инкрустированный серебряный поднос, мелким танцующим шагом приблизился к нам и начал разливать кофе. Зунг нежно похлопал его по согнутой спине.

— Это мой племянник! — с нескрываемой гордостью сообщил он. — Он делает отличный кофе, но его способности выходят далеко за пределы этой сферы.

Племянник выпрямился и двумя пальцами отвел прямую челку со лба. Он очень старался остаться безразличным к похвале, но не смог — глупо захихикал, схватил пустой поднос и выбежал вон.

Как только мы остались одни, Зунг решил, что пора приступить к деловой части.

— Я очень хорошо знаю вашего шефа и полностью доверяю его выбору, — сказал он. Первое было верно, а относительно второго я знал, что он лжет.

Мы обменялись приветливыми взглядами. Зунг продолжил:

— Вы уже разговаривали с профессором… гм.-.гм…

— Да. Энцо Дженетти.

Да. В таком случае, вам все ясно, не так ли?

— Было бы чересчур утверждать нечто подобное, господин Зунг.

— Э-э, я, конечно, не говорю об этой ужасной двойной трагедии.

— Я тоже.

На его лице мелькнула легкая тень недовольства

— Чрезвычайный Председатель Совета безопасности не привык, чтобы его прерывали.

— Как вас зовут, молодой человек? — очень любезно, но с ноткой пренебрежения в голосе спросил он.

— Симов. Тервел Симов, господин Зунг.

— Да. Прекрасно. Видите ли, месье… Симов. Или нет! Тервел! Позволь мне называть тебя Тервел. Ты ведь мог бы быть мне сыном.

Этого мне только не хватало! Полный абсурд!

— Конечно, господин Зунг! — с мальчишеским энтузиазмом ответил я.

Я был весь на нервах, и было не похоже, что время, проведенное с ним, меня успокоит. Его методы были хорошо известны, но им трудно было противостоять. Он использовал «доброжелательные» выражения и похвалы, которые унижали, не давая возможности защищаться. Он обескураживал неожиданными отступлениями и неуместной снисходительностью. Отвечал насмешкой на самые серьезные и долго обдумываемые доводы. Начинал рассказывать анекдоты именно в тот момент, когда его собеседник старался выстроить наиболее сложный логический вывод… Другими словами, Зунг был не из тех, с кем приятно встречаться.

— Во-первых, я хотел бы тебя ободрить, Тервел. — Зунг отпил глоточек кофе и тихо щелкнул зубами. — Твоя задача вовсе не так трудна, как может показаться на первый взгляд. Если исключить неудобства, связанные с перелетом, все остальное проще простого и, увы, весьма прозаично.

Он с прискорбием покачал головой, устроился еще поудобнее на своем стуле и напевно продолжал:

— Вот что там случилось, Тервел. Между Фаулером и Штейном, двумя необыкновенно талантливыми и амбициозными учеными, постепенно возникло научное соперничество. В начале они всеми силами старались его скрыть. Они были благородными людьми и отлично понимали, что это недостойно, противоречит научной этике. — Зунг поднял палец, как будто рассказывал мне какую-то поучительную сказку. — Но ненависть проникала в их сердца все глубже и глубже, отравляла их. И с течением времени дошло до того, что они перестали владеть собой. Начали спорить, иногда вступали даже в резкие пререкания. Желание каждого из них доминировать, быть первым в этом новом, девственном мире — Эйрене, оказалось сильнее их моральных устоев. И все же, вероятно, не дошло бы до такого трагического финала, если бы на базе рядом с ними не работала Линда Риджуэй — молодая, поразительно красивая женщина. Даром что ученые, Фаулер и Штейн были настоящими мужчинами и оба безумно влюбились в свою очаровательную коллегу. К научному соперничеству добавилось и соперничество в любви. Линда Риджуэй, может быть, сама того не сознавая, день за днем подливала масла в огонь их страстей. А как сказал Шекспир: «Чем страсть сильнее, тем печальнее ее конец». Увы! — Грустно улыбаясь, Зунг развел короткими ручками.

— Ага! Понимаю, — сказал я с плохо скрытой иронией. — История скорее романтическая. Ведь так? Но я задаю себе вопрос, господин Зунг, если все уже выяснено, зачем я должен лететь на Эйрену?

— Эх, дорогой мой Тервел, — примирительно вздохнул он, — все мы — рабы формальностей. Когда-нибудь переселение, а значит, и смерть Фаулера и Штейна станут достоянием общественности, и тогда будет необходимо сослаться на официальное расследование.

— И вы считаете, что предложенные вами научные и любовные мотивы будут восприняты всерьез? Последовал звонкий, нарочито беззаботный смех.

— К счастью, обыватели не так мнительны, как люди вашей профессии, Тервел. Да и ваше Бюро пользуется исключительным авторитетом.

— В общем-то да, так же как и ЦКИ. Только, в отличие от его сотрудников, мы не согласились бы взять на себя ответственность ни за дела других, особенно за такие, как заселение Эйрены, за предварительно отрежиссированное расследование. Наше Бюро не позволило бы скомпрометировать себя, господин Зунг.

Он пропустил мимо ушей мое замечание о незавидной роли Центра как ширмы и ухватился за мои последние слова.

— Скомпрометировать! — удивленно всплеснул он руками. — Что за странная мысль, Тервел! Неужели есть что-то неубедительное в этом инциденте? Такие вещи на Земле случаются каждый день. Почему же такого не могло произойти на Эйрене? Люди остаются людьми, везде. Наивно воображать, что Фаулер и Штейн оставили свои недостатки тут, на Земле, ведь так?

Я допил свой кофе. Это было единственное, что сделал я с удовольствием за весь этот день. Как бы между прочим, я бросил ему:

— Полагаю, что у некоторых людей на базе есть другие версии, или, по крайней мере, они, не согласны с вашей.

— С нашей, Тервел, нашей, — кротко поправил меня Зунг. — Алюди на базе могут выстраивать какие угодно версии. Это их право.

— Да, но когда они возвратятся на Землю?

— Они не вернутся, Тервел.

— Почему?

Зунг закинул ногу на ногу и с одобрением рассматривал свои начищенные до блеска ботинки. Потом ответил:

— А потому, что они — первые поселенцы. Наша цель посылать людей на Эйрену, а не возвращать их оттуда. Я сделал попытку возразить:

— Но тогда они поделятся сомнениями с новыми поселенцами и…

Меня снова прервали:

— Не выдумывай себе лишних забот, Тервел. У тебя их и так достаточно.

— И самая из них главная — всегда иметь в делах полную ясность, господин Зунг.

— Но я же не Солнце, дружок! — воскликнул он и шутливо сложил ладони как для молитвы.

Теперь я понял, почему мой шеф целый день пребывает в бешенстве после встречи с ним! Я решил идти напролом.

— Допускаете ли вы, что юсы имеют какое-то отношение к смерти Фаулера и Штейна?

Лицо Зунга мгновенно приобрело непроницаемость сфинкса.

— До сих пор еще никто из нас не проник в их мыслительный процесс, Тервел.

— А если есть какая-то связь, — настаивал я, — не кажется ли вам, что версия о фатальных страстях их, мягко говоря, просто удивит?

— Нет, Тервел. Наоборот? Это будет доказательство нашей лояльности.

— Лояльности! О чем вы говорите? — пробормотал я растерянно.

— Да, да, — прищурился Зунг, — именно лояльности. Сейчас у нас нет выбора. Мы должны быть лояльными.

Я был потрясен. Ведь это же чудовищно! До чего же мы дошли?

— Возможно, что Фаулер и Штейн стали случайными жертвами какой-то их реакционной группировки, — монотонно бубнил он. — Возможно, эти двое по какой-то причине стали им неудобны, возможно, в конце концов, появился какой-то сумасшедший юс… Все возможно. Но чтобы там ни было, это их дело. Мы не дураки, чтобы голыми руками таскать каштаны из огня!

— Вы и меня не вытащите, если я попаду в него, — вставил я.

Зунг шутливо погрозил мне пальцем:

— Эх, Тервел, какой же ты недоверчивый! Сразу видно, школа Медведева. Ну, ничего. Это неплохо. «Сомнение — уже половина мудрости», как говорили древние римляне, — улыбнулся он и подмигнул мне. Потом снова принял строгий вид. — Поговорим серьезно, Тервел! Если тебе и угрожает какая-то опасность, то едва ли со стороны юсов. Вероятнее всего, они не связаны с этим инцидентом. Но, если даже и связаны, что из того? Пока ты в их звездолете, они, естественно, тебя не тронут. На Эйрене — тем более. Да ведь если с тобой что-то случится, это же будет откровенным признанием их участия в убийстве двух других! И что самое важное: если это совершили юсы, то они постарались сделать так, чтобы не бояться разоблачения. И тогда?

Даже если бы он говорил не о юсах, а о людях, и тогда не было логики в его словах. Сейчас же они звучали абсолютно бессмысленно, и он очень хорошо это знал… И вообще, проклятый летный Костюм становился мне все более неудобным, ухо у меня горело, физиономия вряд ли похорошела от мордобоя, д в довершение я должен выслушивать его глупости!

— По крайней мере, Тервел, два факта бесспорны, — бесцеремонно сменил Зунг тему — Во-первых, юсы весьма заинтересованы в заселении, и у нас тоже достаточно оснований быть заинтересованными в нем. Во-вторых, если мы пока не можем вмешиваться в их дела, то, по крайней мере, можем разведать о них, не так ли?

— Может быть, и так, — ответил я, — но зачем вы мне это говорите? Моя специальность — расследовать преступления, а что касается «разведывания» дел юсов, то это всегда было в компетенции исключительно Совета безопасности. Высами неоднократно настаивали на этом.

— Да, настаивал, но ситуация изменилась. Да и не стоит себя обманывать, Тервел: твой шеф никогда не считался с моими требованиями. Секретные архивы МБР, наверное, переполнены материалами о юсах.

— Может быть, может быть… — Я прищурился точно в его манере. — Только я не знаком с этими материалами. Моя работа этого не требовала.

— Я знаю, что у тебя была за работа, Тервел, — нагло заявил Зунг.

— Что ж, тогда вам ясно, что она не связана и никогда не была связана с юсами. И что я знаю о них не больше, чем обыкновенный человек. То есть почти ничего, благодаря сверхсекретности, которой вы окружаете свою дипломатическую деятельность.

— Иронизируешь, — скривился он. — А не задумываешься, до какого массового психоза могло дойти, если бы мне не удалось ценой неимоверных усилий добиться этой «сверхсекретности».

— Очень часто именно неосведомленность порождает психоз, — заметил я. — И примеров тому предостаточно.

— Однако примеров тому, что породила бы осведомленность, пока нет, ведь так?

— Вот по этому вопросу я не могу спорить с вами, — сказал я, — так как мои знания о юсах ничтожны.

— Да, Тервел! Я убежден, что именно это, конечно вместе с оценкой твоих личных качеств, повлияло на решение Медведева направить тебя на Эйрену. Он совершенно правильно рассудил, что сейчас там нужен непредубежденный человек, который воспринял бы все так, как есть на самом деле. Объективно!

— Если бы это было так, он встретился бы со мной и сказал мне это, а не посылал две строчки по факсу.

— Твой шеф вчера был очень далеко…

— А сегодня?

— Сегодня? — нимало не смутился Зунг. — Сам видишь, сегодня у тебя просто нет времени для встреч.

— Мне кажется, что причина не в недостатке времени, господин Зунг.

— Тервел?!

Не обратив внимания на его наигранно оскорбленный возглас, я продолжал:

— И все же вы отдаете себе отчет, что если я вообще соглашусь с вами сотрудничать, то это будет только после того, как вы предоставите мне всю информацию о юсах, которой располагаете? Она едва ли повлияет на мою «непредубежденность».

— В сущности, я не располагаю информацией. Тер-вел, — снова удивил меня своей наглостью Зунг. — Да, я собрал кое-что, но только так, что-то услышанное, увиденное, описанное и непонятое. А можно ли непонятое назвать информацией?

— Давайте не доходить до крайностей! — сказал я с досадой. — Ведь как только юсы появились, вы обязали наши самые авторитетные академии и институты, наших самых известных ученых именно анализировать увиденное, услышанное и прочее. Как оказалось, даже и в ЦКИ, в этой вроде бы вполне автономной организации, тоже работают на вас.

— И как ты думаешь, что я имею на настоящий момент? Только всяческие туманные догадки и сомнительные гипотезы. В этом смысле, Тервел, все, чем я располагаю, тебе уже передано. — Зунг указал на чемодан рядом со мной.

— Но я ведь после обеда отправляюсь. Когда же я все изучу?!

— Да, да, после обеда! Будешь изучать в дороге…

— Послушайте, господин Зунг, давайте рассуждать разумно…

— Но у нас в самом деле нет информации, Тервел, — внезапно упавшим голосом промолвил он. — А в таком случае на основании чего мы будем строить свои рассуждения?

Потом он едва заметно пожал плечами и укоризненно вздохнул. Мне сразу стало ясно, что с дальнейшими возражениями нужно повременить: Чрезвычайный Председатель Совета безопасности начинал вживаться в свою очередную роль. Его фигура трогательно съежилась, руки беспомощно, как бы в поисках опоры, опустились на подлокотники кресла, которое, казалось, вдруг приобрел подавляюще огромные размеры. Зунг хотел было еще что-то сказать, но не смог, как будто в этот напряженный для него миг его оставили последние силы. Из груди его снова вырвался вздох страдания, он уронил голову на грудь и устало смежил веки. Передо мной теперь сидел измученный, надломленный страшной тревогой человек. Я сначала следил за ним с досадой и нетерпением, но постепенно в мое сознание проникла мысль, что, находясь больше десяти лет на таком посту, он действительно не мог чувствовать себя хорошо.

— Да-а-а, дорогой Тервел, на мне лежит большая ответственность, — начал Зунг и артистично согнул спину. — Ах, какая ответственность! Нужно принимать решения. Важные решения. Или даже роковые! А будут ли они правильными, в большой степени зависит от тебя, Тервел. Ни в коем случае не ограничивайся только расследованием! Есть много других вещей, которые для нас более важны. Столько лет мы живем вслепую. Так дальше не может продолжаться! Верно, пока юсы были довольны доброжелательными. Но до каких пор? Психологически они уже подавили нас своим превосходством… Сразу при своем появлении они породили у нас комплексы! Помнишь?

— Да! Однако…

— Что «однако»? Что «однако»? — неожиданно повысил он голос. — Знаешь, до чего мы дошли? Человечество в кризисе, на пороге стагнации, морального и психического срыва!.. А знаешь ли, что и по сию пору юсы отказываются объяснить нам, зачем те дьявольские сооружения около их посольства? А сами хотят получить в вечное пользование еще участки, чтобы возвести на них такие же сооружения! А если эти конструкции — какое-то их оружие? Что тогда? А ты спросил у меня, что я чувствую, глядя, как мы идем к пропасти, к своей гибели, но ничего не могу сделать и только должен улыбаться этим чудовищам, любезничать с ними и выдумывать, какими бы компромиссами закрепить наши отношения хотя бы на нынешнем этапе? Хотя бы потому, что может стать еще хуже. И станет, если не принять сейчас каких-то мер. Решительных!

Зунг с вызовом сжал кулаки и стукнул ими по столику. Он задыхался, ноздри его нервно подрагивали, глаза горели гневом и ненавистью.

— Есть только один выход, Тервел! Заселение! Оно прервет связи с ними. Обеспечит нам время прийти в себя, освоить их достижения. Потому что среди переселенцев кроме преступников и больных будет и много способных и смелых людей. Они проникнут в среду юсов, узнают их, найдут их уязвимые места. Да и Эйрена будет не совсем недоступна для нас. Я, а после меня мои преемники, будут посещать ее каждый год…

— Каким образом?

— На юсианском звездолете, который будет перевозить нас туда и обратно. Но заметь, он будет садиться не тут, а на Луне. Слава богу, хоть до нее мы в состоянии добраться сами! Так что изоляция Земли действительно будет полной, а у нас одновременно появится возможность охранять интересы переселенцев!

— А также получать доклады упомянутых «способных людей», — добавил я. Его план начал мне казаться хорошо продуманным.

— Именно! — горячо подтвердил Зунг. — И еще одна огромная выгода: по договору, по истечении тридцати лет, когда, я уверен, у нас уже будет своя флотилия звездных кораблей, Эйрена станет нашей! Нашей, представляешь себе? Новая Земля! Нетронутые ресурсы, удобная стратегическая позиция, так как расположена близко к планетам Юс. Вообще, мы быстро наберем силу, Тервел! Нас влечет вперед. У нас есть амбиции, способность к борьбе, жажда победы. А юсы? — он откинул голову и презрительно рассмеялся. — Нет у них человеческой души! Их единственное преимущество в том, что возникли они несколькими тысячелетиями раньше. Но несмотря на это мы займем то место, которое нам полагается! И это будет первое место, и никакое другое!

Его энтузиазм заразил меня. В моем воображении человечество уже запевало свои триумфальные гимны. И все-таки я спросил:

— Так-то оно так, но если причиной смерти Фаулера и Штейна окажется сама планета?

— Я же объяснил тебе, в чем причина их смерти, — резко ответил Зунг. — И запомни, проект будет осуществлен. При любом раскладе!

— Даже ценой других, может быть тысяч, человеческих жизней?

— Да! Чтобы жили миллиарды!

— Но в чем смысл? Если Эйрена непригодна для нас…

— У нас будет тридцать лет изоляции. А это немало. Я сказал устало:

— Нет, господин Зунг. Я не могу согласиться с вами. Лучше будет, если я откажусь от поездки.

— Тебе поручено задание, Тервел! Ты не имеешь права отказаться!

— Если я и полечу, то вероятнее всего, вернусь с той правдой о случившемся, какая для вас неприемлема.

— Ты вернись с фактами, а истину мы восстановим тут. Вместе!

— Даже если между нами возникнут разногласия? Зунг взорвался:

— Слушай, Тервел, пора тебе понять некоторые вещи! У Земли будет другое будущее! Весьма отличное от настоящего. Я позабочусь об этом. Независимо ни от чего! — Тут он почувствовал, что переусердствовал, и добродушно добавил: — Есть одна древняя китайская поговорка, Тервел… «Тот, кто стоит прямо, не боится, что тень у него кривая».

— «Тень вращается вокруг дерева», господин Зунг. Это болгарская поговорка.

— Тервел! Дорогой мой Тервел, — засмеялся он, — в твоих интересах быть несговорчивее. «Настоящее исполнено возможностями для будущего!»

Я холодно прервал его:

— Я не привык к ультиматумам, господин Зунг. Если вы ожидаете приобрести в моем лице очередную послушную пешку, то будете разочарованы. Быть может, я получу и поддержку..

Он скрестил руки на груди и с насмешкой спросил:

— От кого ты получишь поддержку Тервел? От кого! Не отюсовли?

— А если все же они доброжелательны к нам, то почему быинет?

— Потому что ты человек. Именно поэтому! Я знаю, ты все вынесешь. Все! Но не будешь просить у них помощи. И ты это знаешь.

Да, я это знал. Но состроил гримасу невероятного недоумения.

— Весь наш разговор до сих пор, — начал я, доверительно понизив голос, — создал у меня впечатление, что, в отличие от моего шефа, вам, господин Зунг, будет гораздо спокойнее, если я отправлюсь на Эйрену с предубеждением. А в чем причины? Не связаны ли они с некоторыми вашими опасениями…

— Опасения мои в данный момент касаются личнр тебя, Тервел, — Зунг вытянул губы и сдул несуществующую пылинку с лацкана своего элегантного пиджака. — Тебя! И вообще, поверь мне, самым разумным будет, если ты ответственно выполнишь поставленную задачу. Она тебе ясна?

Я предпочел промолчать, а он довольно и чуть надменно мне кивнул:

— Выполни ее и не пожалеешь, Тервел! Вей А Зунг всегда умел ценить людей!

Зунг посмотрел на часы и я, полагая, что он хочет закончить нашу встречу, охотно поднялся с кресла.

— Сядь, сядь! — его лицо просто сияло любезностью. — У нас еще есть немножко времени.

Вскоре зазвонил телефон, и Зунг поднял трубку. Я знал, чего он ждет!

Когда монолог на той стороне провода прекратился, он долго и печально рассматривал противоположную стену. Наконец заговорил с каким-то странным мяукающим акцентом:

— Знаешь, Тервел, теперь, после нашего решения работать вместе, я уже могу говорить с тобой как с другом. Так вот что я тебе скажу: хорошо, что ты не смог прочесть запись на пленке. Она бы тебя только запутала.

Жаль! Здорово работают его люди! Пропал старик, и напрасно…

— Почему вы думаете, что я ее не прочел? — Я старался говорить с иронией.

Зунг снисходительно пожал плечами.

— Дженетти был способным ученым, — сказал он задумчиво, — но как человек… Сейчас, думая о нем, понимаю: и он был очень мнителен.

Я всмотрелся в его лицо. Он, как всегда, улыбался, но… Глазами его, казалось, смотрела смерть! Наклонив голову, он наблюдал за мной с нескрываемым любопытством.

Указательным пальцем он небрежно нажал одну из кнопок. Вошли трое. Я встал. Они приблизились вплотную ко мне. Тогда Вей А Зунг подошел и сердечно пожал мне руку.

Как я и предполагал, недалеко от «клиники» находился секретный аэродром. Там меня ожидал готовый к полету двухместный «мираж». Машина подъехала прямо к трапу, я вышел, а люди Зунга, проследив за тем, как я поднялся в заднюю кабину, отошли в сторону. Я положил чемоданчик на колени, надел шлемофон, который, естественно, был глух и нем, и закрыл люк. Пилот включил двигатели. Мы тронулись.

Я сидел, испытывая обычный взлетный дискомфорт, и смотрел, как удаляется земля. Затем самолет вонзился в рыхлую мантию облаков, без всяких усилий прорвал ее, выскочил вверх, стряхивая с себя ее последние нитки. И здесь, в этой бесконечной искрящейся синеве, житейское понимание вещей начало таять, испаряться и исчезать, пока все не приобрело какой-то новый двойственный смысл. Время было уже не просто мерой, а вечностью и выдумкой, пространство — не дорогой, а бесконечностью и обманом зрения, движение же — не направлением, а жизнью и иллюзией. Постепенно прошедший день сжался в едва видимую точку, и примиряющий покой стал кротко баюкать меня в своих объятиях.

Но очень скоро, однако, деловая часть моего дознания положила конец этому приятному состоянию, снова бросив меня в лоно практицизма. Впервые в жизни я летел так — без связи с Землей и пилотом, без всяких ориентиров и даже не будучи уверен в конечной цели. Потому что могло оказаться, что мы летим совсем не на Эрдландский космодром. Ведь если у меня и есть дублер, и он более сговорчив, Зунг непременно откажется от моих сомнительных услуг. И тогда моя участь будет не слишком отличаться от участи Дженетти…

Дженетти… Сейчас я не должен думать о нем. Но если я вообще доберусь до Эйрены, то будьте уверены, часто буду вспоминать его, господин Зунг! И вам его припомню. При первой же возможности.

Я совершенно утратил чувство времени. Наш полет показался мне слишком долгим, а когда мы стали снижаться, то неожиданно мне почудилось, что мы только что вылетели. На какой-то миг я даже не поверил, что полет идет к концу, но скорость, с которой мы ринулись вниз, сразу убедила меня в этом. А заодно и в пользе регулярных тренировок на нашем служебном аэродроме.

Навстречу нам в клубах пара беззвучно двигался океан. Его всхолмленная грудь увеличивалась в размерах, вздыхала все глубже и глубже, чернела и поблескивала, размахивая белыми гривами на гребнях сотен волн. И не переставала расти, пока самолет, резко наклонившись вперед, не скользнул к заливу вдали. Мы пролетели над ним очень низко, и я, еще весь под впечатлением полета, с замиранием сердца смотрел на скалы в клочьях белой пены, на потемневшую от дождя полосу песка. И понял — это был подарок пилота мне, неизвестному спутнику Да, он умел быть щедрым. Никогда ничто не казалось мне таким красивым, как этот ощетинившийся скалами пустынный берег внизу… Этот, может быть, последний для меня земной берег.

Не знаю, то ли мои глаза долго не хотели ничего видеть, кроме этого берега, то ли взлетная полоса действительно появилась так неожиданно. Мы стремглав понеслись по ней, потом самолет резко затормозил и почти сразу же въехал в огромный закрытый ангар. Мы остановились, и тогда оказалось, что мой шлемофон не совсем немой: «Прошу сесть в робокар, который прибудет за вами». Выждав несколько секунд, чтобы увериться, что других инструкций не будет, я открыл люк, взял чемоданчик и вышел из самолета. Бросил взгляд на кабину пилота, но через стекло не смог ничего увидеть, кроме наклоненного плеча.

Я сел в уже прибывший робокар, и он тронулся. Впереди одна за другой поднимались тяжелые бронированные металлические перегородки, застывали в сантиметре от моей головы, а потом я слышал, как они снова опускались за моей спиной, издавая тихий глухой звук. Бетонная дорога плавно поворачивала вниз, вероятно к самому сердцу колоссального подземного комплекса. Снова, в который уже раз за сегодняшний день, я не знал, куда меня ведут. И снова, в который уже раз, меня начали мучать мрачные предчувствия. Я даже не заметил, связан комплекс с космодромом, или нет. Такова была плата за мгновения, сентиментальной рассеянности, которой я предался в конце полета.

В овальном зале, раздваивавшемся на коридоры, расположенные друг против друга, робокар остановился, и ко мне скованной походкой направился рослый рыжеватый мужчина в безупречно сшитом костюме. Еще когда он здоровался, я понял, что он поставил себе непосильную задачу держаться непринужденно. Его лицо, наверно, обычно отличавшееся здоровым румянцем, сейчас было столь неестественно бледно, что веснушки на этом фоне казались почти черными. В напряженном прищуре его глаз сквозило неприкрытое беспокойство или, может быть, страх. К сожалению, чувства, которые я вызывал у него, были вполне обоснованны — наши контакты могли ему стоить очень дорого, если бы пришлось еще более тщательно заметать мои следы.

Мужчина неохотно поместился рядом со мной, робокар сделал широкой поворот и направился к левому коридору Мы ехали в полном молчании, слегка покачиваясь на неудобных сиденьях, как восковые манекены. Мне пришло в голову, что на посторонний взгляд это выглядело, наверное, очень комично, но от этого мне веселее не стало. Ведь я же не был посторонним.

Остановились мы перед одинокой белой дверью, рыжий открыл ее и жестом пригласил меня в небольшую, но хорошо обставленную комнату. Около дивана напротив стоял металлический столик на колесиках, уставленный самыми разными холодными закусками. Из дымящегося кувшина исходил аромат свежесваренного кофе. Я вошел, а рыжий остался у порога.

— Здесь вы можете отдохнуть и подкрепиться перед стартом, — сказал он мне тихо.

Я кивнул и хотел было емуответить, но он поспешил добавить:.

— Я вернусь за вами через полчаса, — и закрыл за собой дверь.

Я остался один. Итак, я все-таки лечу… И вдруг эта перспектива, которая еще минуту назад мне представлялась наиболее предпочтительной, своей непосредственной близостью ужаснула меня. Как я смогу вынести встречу с нету-маноидами, как они отнесутся ко мне, что ждет меня на чужом космическом корабле, доберусь ли я до Эйрены вообще. Машинально я подошел к дивану и тупо стал его рассматривать. Почему, зачем так настаивают на ее заселении людьми? И чем мы привлекаем этих юсов вот уже столько лет подряд? Что-то они ищут. Что-то хотят получить. От нас самих! Может быть, от нашей плоти? Может быть, от наше-гомозга…

Я пересек комнату, потом еще раз и еще… Почувствовал, как во мне рождается какая-то первобытная стихийная паника. Все же где-то далеко в глубине, вне всего происходящего я как бы оставался спокойным, чуть ироничным наблюдателем, который следил за моей запоздалой реакцией и терпеливо ожидал ее конца. Я ухватился за диван. Среди хаоса, который царил у меня в голове, медленно, с усилием пробивала себе дорогу простая, очевидная мысль, что нужно готовиться к старту.

В стенном шкафу я обнаружил новый спортивный костюм, голубую рубашку, ботинки, белье. На видном месте на одной из полок был оставлен автоматический пистолет — «сфинкс» — в кобуре и запечатанная пачка патронов. Вообще, я нашел все необходимое, в том числе карманный компьютер и часы, снабженные компасом и всякими другими устройствами.

Я снял полетный костюм и сел за стол. Хотя я и не ел ничего с самого утра, особого аппетита у меня не было. Наконец, я примерил свою новую одежду. Как и следовало ожидать, пиджак был мне узок, а брюки широки. Я глупо обрадовался, что хоть не коротки. Как будто имело значение, в каком виде я появлюсь перед юсами. Дай на Эйре-не — без разницы, в конце концов, если только ослепительная красав. ица Линда Риджуэй вдруг не разбудитвомне желания пофрантить.

Рыжий пришел вовремя. Мы вновь сели в робокар и куда-то поехали. За нами на подставке стояли объемистые чемоданы — мой «личный» багаж. Мы доехали до туннеля, который стремительно поднимался вверх, наверное, к наземному выезду, сошли с робокара и взяли по чемодану. Вступили на эскалатор, он начал двигаться. Вверху мы пересекли небольшую площадку, в глубине отворилась дверь, и перед нами открылся бесконечный бетонный полигон.

Дождь уже перестал, на нас пахнуло влагой, холодом и тишиной. Новый блестящий робот модного в последнее время стиля «ретрофантастика» — то есть с умело дозированными андроидными формами — и, конечно, с яркой надписью ЭССИКО на левом плече приблизился к нам и взял чемоданы. Тогда рыжеволосый с явным облегчением произвел три своих заключительных действия: жестом он указал мне направление к звездолету вдали, пожелал скорого возвращения и отступил на шаг назад. Автоматическая дверь положила конец нашему визуальному контакту, по крайней мере для меня.

Я пошел. Низкое холодное небо мертвенно застыло над полигоном. Сквозь его волокнистую грудь медленно цедились густые снопы серости, устало стекали вниз и ложились на мокрый бетон. Из-за резкой, словно проведенной ножом, линии горизонта доносились тяжелые вздохи океана. Я шел сквозь них и лихорадочно смотрел на запад, туда, где должно было быть солнце. Сейчас лишь едва заметный просвет напоминал о нем. Солнце… Острая тоска пронзила меня. Я на минуту остановился, все еще вглядываясь туда, потом резко пошел дальше.

Впереди высился юсианский космический корабль — черный, как огромный обломок ночи. Такой черный, что воздух вокруг него застыл искрящимися ослепительными светлыми контурами, а тонкие соединительные дуги корпуса вспыхивали, как молнии. Он был такой черный, каким не бывает ничто в нашем земном мире. И был он столь же невероятно колоссален, совершенен и абсурден. И непоколебим! Клапаны его гравитационных нейтрализаторов устрашающе таращились вниз на землю, его расчлененные стойки вонзились в нее, словно хотели высосать ее соки.

Звездолет приземлился между двумя стартовыми площадками, где стояли наши челноки, кажущиеся сейчас такими мелкими и жалкими. Эти челноки, в которых мы видели символ восхода человечества, десяток лет назад гордостью наполнявшие наши сердца, сегодня превратились в каких-то заморышей.

Я ускорил шаг, потом обернулся и посмотрел через плечо на робота. Он шагал спокойно и размеренно — человек из металла. Его отлично смазанные коленные суставы сгибались и разгибались без единого звука, а на угловатых плечах поблескивали мелкие капельки воды. Он ожидал меня под дождем. Я подождал, когда он со мной поравняется, дальше мы продолжали двигаться вместе.

Вскоре я начал различать юсов. Они выстроились у звездолета странной группой на бетонном полотне. Их тела бешено пульсировали. Конечности то укорачивались и убирались, то удлинялись до удивительных размеров, шлепали по бурлившим лужам. Я остановился. Один из них отделился от группы и стремглав бросился ко мне. На мгновение я подумал, что столкновения не избежать, и с трудом справился с порывом отскочить в сторону. А он замер на месте в метре от меня. Его почти квадратное, пересеченное глубокими горизонтальными складками туловище, воздвиглось над моей головой. От него ритмичными толчками исходили волны вполне осязаемой теплоты. Наверное, так он дышал. Меня передернуло от отвращения. Когда мои пальцы почти свело, я почувствовал, что со всей силой сжимаю ручку чемодана. Переложил его в другую руку, просто, чтобы что-то сделать, занял более свободную позу и стал ждать.

Юс все еще дрожал и прерывисто свистел, приводя в порядок свои формы. В конце концов он, должно быть, счел, что придал им достаточно приятный вид, потому что оттянул вниз кожу со «лба» и с шумом закусил ее левым отверстием. Глаза его медленно выплыли на поверхность и впились в меня. Огромные, круглые, без век, какого-то неопределенного белесого цвета. У меня сковало все мышцы, а голова стала такой тяжелой, что держать ее прямо я мог только ценой неимоверных усилий. Юс явно почувствовал мое состояние — резко отпрянул назад, закрыв глаза конечностями. Давление ослабло, и я более или менее пришел в себя. Я знал, что при готовности к общению должен подать определенный сигнал, и поэтому встал справа от него, как положено по этикету. Юс сейчас же принял нормальную позу. Складки его грудной оболочки плавно расправились, и я понял, что он будет говорить.

— Ваше ли будет телесное соприкосновение с Эйреной? — ясно и на поразительно чистом английском языке спросил он.

— Да, — прохрипел я.

Мой короткий ответ отразился на нем достаточно странным образом: его тело вытянулось вверх, глаза потемнели от невероятно расширившихся зрачков, а голос повысился до писка:

— Наше ожидание прекращается! Пойдемте!

Мы пошли к звездолету. Остальные юсы собрались на известном расстоянии от входного отверстия, покачивались беспорядочно туда-сюда, издавали какие-то звуки и теснились все ближе и ближе один к другому. И вообще, делали все возможное, чтобы выразить… кто их знает, что. Когда мы проходили мимо, они уже были похожи на ожившую груду кусков ржавеющего металла.

Мы поместились в обычную на вид кабину и бесшумно стали подниматься вверх, пока не достигли помещения со множеством дрожащих эллипсов по стенам. Юс двинулся к самому близкому из них, прошел сквозь него. Вокруг вспыхнули и разлетелись хлопья плотного фиолетового света. Я последовал за ним. Робот — за мной, неся с легкостью и чемоданы, и свою безмятежную электронную душу. Мы оказались в узкой галерее, с выпуклыми скобами на всем ее протяжении. На их поверхности через короткие равные интервалы вспыхивали фонтаны невыносимо ярких голубоватых искр и, не затухая, расстилались вокруг. Я шел за юсом почти вслепую, в то же время стараясь держаться на расстоянии от него, да и вообще от всего.

Пол здесь был из какого-то желеподобного материала, дрожал и чавкал у меня под ногами, которые в нем тонули по щиколотку. Инстинктивно я начал делать ненормально широкие шаги, споткнулся и схватился за одну из скоб. Не успел я разжать пальцы, как она словно разорвалась посередине и выскользнула, или точнее вытекла с двух сторон моей сжатой ладони. Потом утолщенные концы скобы вновь стали тонкими, согнулись навстречу друг другу и слились, издав тихий щелчок. Я испытал противное чувство что дотронулся до чего-то живого — гибкого, холодного, реагирующего. Посмотрев на свою руку, я решил, что с ней ничего не случилось, только она мне показалась более сухой, чем другая. В это время юс остановился, явно поджидая меня. Страшная мысль, что он кинется меня поддерживать, побудила меня немедленно собрать все силы, чтобы идти нормально.

Я был приятно поражен, когда мы вошли в просторный холл совсем земного вида, самое важное — там было обычное освещение. Кроме того, он был довольно шикарно обставлен: большая красного дерева кабинетная стенка, доверху заставленная книгами, роскошная мягкая мебель, небольшой бар, аудио- и видеотехника, толстый персидский ковер на полу. Одна стена была целиком закрыта тяжелой шелковой занавеской, которая мне совсем не понравилась — при виде ее я испытал неясную тревогу.

— Вот и ваша внешняя обособленность от нас, — сказал юс.

— Но как вы сумели так быстро все подготовить? — удивился я и тотчас же с удовлетворением отметил непринужденный тон своего вопроса. — Ведь решение о моей поездке было принято только вчера вечером.

А может быть, не вчера, подумал я, откуда мне знать.

— Мы всегда с запасом моделируем свои предначертания, — с энтузиазмом пропел юс, покачиваясь в такт своим словам. — Это осуществили вы по нашему настоянию.

«Настоянию». Смотри-ка! И в чем же это выражается? Я встретил его оживленный взгляд, и от отвращения мурашки побежали у меня по телу. У меня не было ни малейшего желания отвечать ему, да я и не знал, что сказать. Неопределенно кивнув, я застыл, ожидая, что он даст мне необходимые разъяснения и оставит одного, насколько это вообще было возможно тут.

— Этот робот будет с вами, — снова начал, юс. — Вы попросили его для советов в течение пути с согласия человека, но и мы его не избегаем.. — Да, да, — мрачно подтвердил я свою «просьбу». — Я рад, что тот человек получил и ваше согласие. Он был у вас сегодня?

— Да, был. Как голос, — ответил юс. — И если окружающее вас предрасположило, войдите в него сейчас. Позднее оно будет воспроизводить юсианские условия, и вам навязали бы какой-нибудь скафандр.

Я сухо отказался входить во что-либо и замолчал. Юс тоже помолчал — довольно долго. Только в отличие от меня это его не беспокоило. Он просто стоял себе. Даже и не смотрел на меня. Он вообще ни на что не смотрел. Его глаза поворачивались в глазницах, как шарики для пинг-понга.

— На минуту отличитесь! — неожиданно нарушил паузу он.

Если бы я знал, что такое «отличиться», может быть, так и сделал бы, чтоб только меня оставили в покое! Его присутствие действовало мне на нервы, как электрический ток.

Наконец, он двинулся. Бочком подошел к одной из дверей и замер перед ней, как бы прислушиваясь. Невольно прислушался и я. Сначала ничего не было слышно, но затем изнутри донеслись неясный стук и царапанье, кто-то заскулил. Юс открыл дверь. На пороге, пошатываясь, стоял маленький черный щенок. Огромная фигура негуманоида согнулась над ним. Тогда щенок начал медленно клониться на одну сторону, пока голова его с тупым звуком не стукнулась об пол. Я подошел и взял щенка на руки. Его тельце было неподвижно, неестественно вытянуто. Ладонью я ощущал удары его сердечка, которое билось в паническом страхе. Я выпрямился и устремил взгляд в глаза юса.

— Это — Чеки, — сказал тот, медленно направился к входной двери и вышел.

Я стоял посреди холла, который выглядел как обыкновенный земной, но не был таковым, и чтобы успокоить дрожащую собаку, ласково повторял ее имя: «Джеки, Джеки…» Картина склонившегося над ним негуманоида все еще стояла у меня перед глазами, такая нелепая и страшная. Мучительно стараясь проглотить ненависть и бессильный гнев, я всматривался в беспомощно поникшую головку и не знал, что делать. Только продолжал повторять бессознательно:

«Джеки, Джеки…» Сколько же времени его держали здесь? Животному где-то около трех месяцев, наверное, как только его отняли от матери, сразу отдали юсам. Зачем он им понадобился?.. Джеки, Джеки… Ты ведь Джеки, а не Чеки, ведь правда, мой мальчик? Правда?» Нежно прижав к груди, я понес его к дивану… Сел, наклонил голову и стал вслушиваться в его дыхание. Джеки начал приходить в себя — дрожь уменьшилась, его испуганное сердечко начало работать более медленно и ритмично. Я не смел шевельнуться, чтобы опять не испугать его. И вообще в этот момент я не думал ни о чем, кроме этого маленького нежного мягкого комочка жизни, попавшего ко мне в руки по странному капризу чьего-то нечеловеческого ума.

Прошло немного времени, и Джеки приподнялся, еще неуклюже сел у меня на коленях и поднял на меня темные бархатные глаза. Я ему улыбнулся, а когда он, устроившись поудобнее, начал с любопытством нюхать мой пиджак, я просто с облегчением засмеялся. Звук собственного голоса заставил меня вздрогнуть. Я сконфуженно огляделся вокруг. Было невероятно тихо, все было невыносимо обычное и невыносимо чужое. Чужое? Начало нового пути. Пути к двум трупам на какой-то планете. И начало надежды, что я все-таки туда доберусь…

Джеки, уже совсем оправившись, настойчиво тыкался мне в руку, но поняв, что этого недостаточно, чтобы привлечь к себе внимание, легонько, с упреком прикусил мой палец. Я виновато погладил его и рассеянно снова улыбнулся, но сам смутился. Кому я улыбнулся сейчас? Собачке или тому невидимому присутствию, которое я вдруг начал ощущать как тяжесть, нависшую над моей головой. Видимо, пока будет продолжаться этот путь, я не часто буду знать наверняка, почему поступаю так или иначе. Хотя и вынужденно, но все время буду позировать. Конечно, позировать, а надо ли держаться естественно здесь?! Я взглянул на часы — 16.17. До старта было еще сорок три минуты. Не стоит так все время сидеть. Особенно, если за мной наблюдают. Я решил прогуляться по своему временному жилью. Все-таки нормально было проявить к нему интерес. Я положил Джеки на ковер, он радостно завилял обрубком хвоста и предпринял две-три устрашающие атаки на одну из моих брючин. Он уже забыл о неприятностях, и теперь ему хотелось играть. Я не смог ему ответить. И небрежной походкой направился к одной из дверей, а он разочарованно устроился надиване.

За дверью оказалась кухня — полностью автоматизированная, хорошо оборудованная, ослепительно белая и чистая. Единственным цветовым пятном в ней был натюрморт, висевший над столом. Нарисован неумело, но с большой претензией. Я же, однако, живо подошел к нему и стал рассматривать, чуть ли не с открытым ртом, словно говоря: «Смотри-ка, точно этого я и хотел!». Ценитель искусства.

На картине был изображен поднос с какими-то ярко-красными круглыми фруктами, рядом вазочка с желтыми гвоздиками. Один из плодов, самый маленький и не такой идеально круглый, как другие, выкатился с подноса на скатерть, а одна из гвоздик, чуть увядшая, со сломанным стебельком почти касалась его. Такая картина, подумал я, вообще не должна была бы появляться на свет белый, а менее всего в юсианском звездолете, но вдруг проникся сочувствием к художнику. Человек все-таки. Сколько часов он простоял перед этим полотном? Набрасывал контуры, наносил краски, менял кисти, отступал назад и смотрел, прищурив глаза, снова приближался, наносил какое-то пятнышко или черточку, опять смотрел издали. Человек. Чтобы так детально нарисовать гвоздики, требовалось огромное терпение. И скатерть с мелким рисунком — тоже. Большое терпение и никакого воображения… Да, судя по размашистой подписи, он остался доволен собой. А я именно здесь и именно в данный момент стою и ему сочувствую. Смех… Но почему именно сейчас, перед какой-то не совсем удачной картиной я должен был понять, что люблю все человеческое так, как я и не предполагал, что можно любить — задыхаясь, отчаянно, фанатически. Я сел на стул, стоявший у стола, но очень быстро поднялся. Послонялся бесцельно по кухне, — открыл воду в умывальнике — горячую и холодную, вероятно, запасенную в достаточном количестве, вымыл руки ароматным розовым мылом (все предусмотрели), а потом, пока сушил их под феном, бросил беглый взгляд в зеркало — для ориентировки. Я несколько зарос, но в общем выглядел нормально, если не считать синяка под глазом и сильно покрасневшего правого уха. Что ж, будем надеяться, мои любезные хозяева не обратили на это внимания.

Я вышел из кухни, захлопнув за собой дверь несколько сильнее, чем было нужно, и уже усвоенной небрежной походкой направился в следующее помещение. Оно оказалось спальней… Простой, приветливой спальней с бледно-голубыми шелковыми обоями, хрустальной люстрой, широкой-кроватью. Гардероб был украшен искусной резьбой. Все дополняли плотные золотистые занавески… Была даже небольшая пальма в углу. Да, они постарались, спору нет. Гостеприимство ли показывают или возможности демонстрируют? Пусть объект окунется в свою естественную среду. «Только вы спутали, красавцы! Для данного объекта это не было его естественной средой».

Воспоминание о моей неуютной квартире — с ветхой мебелью и шторами, пустым холодильником, вечной едой из консервных банок — навеяло на меня грусть и заставило почувствовать себя уязвимым. Мой дом… Странно, что до сих пор я. совсем не придавал ему значения. Вещи в нем постарели, но остались мне чужими. Безликие вещи, которые не вызывают ни одной ассоциации с происшедшим событием, близким присутствием, имевшим место когда-то… А могло быть и не так. Могло.

Я вернулся в холл и сел в одно из кресел. Джеки не двинулся со своего места. Видно, ему передалось мое мрачное настроение… Но действительно, какая жуткая тишина. Я отчетливо слышу собственное дыхание. Учащенное. А интересно, который сейчас час? 16.32. Еще есть время! Если захочу, могу взять щенка и покинуть звездолет. Едва ли юсы позволят себе задержать меня силой.

Покинуть звездолет. Глупости. По крайней мере трусом я не был никогда! Я смотрел на занавес за диваном. Тяжелый занавес. Интересно, что я увижу, если отдерну его в сторону. Вероятнее всего, голую стену. Или имитацию окна и какой-нибудь пейзаж сомнительного качества, как тот натюрморт в кухне… Ну, а если окно настоящее? А за ним юсы в одном из своих отвратительных состояний? Всякие их «внутренние переворачивания», «раскалывания»… Или, если окажется, что эта квартира — часть их лаборатории, или даже просто колба, пробирка… предметное стекло одного из их гигантских микроскопов? И сейчас они меня изучают, подготавливают опыты со мной? А может быть, уже и осуществляют… Но хватит! Хватит!

И все-таки, как странно выглядит эта вещица на столике. Я должен был бы ее заметить еще до того, как пошел й кухню. Или тогда ее там не было?!

Я подошел к столу и взял ее. Неохотно, с опаской, двумя пальцами. Она была теплая… или все еще теплая? И пластичная, точно резиновая. С одной стороны — мохнатая, светло-коричневая, с другой — беловатая. Беловато-золотистая как… как цвет человеческой кожи. Ну да! Да это — миниатюрное подобие головы человека! Я поставил ее на ладонь — она была не больше стеклянного шарика для игры — и начал рассматривать вблизи. Мое изображение! Со всеми мельчайшими подробностями. И с покрасневшим ухом и синяком под глазом. Я рассмотрел ее поближе — щеки и подбородок темные, небритые. И волосы отдельными темными прядками. Я внимательно надавил на нее пальцем, — губы слегка раскрылись и обнажили белые, мелкие, как песчинки, зубы.

Я убрал изображение в бар, а ощущение от прикосновения к нему осталось. Что это могло означать? Издевательство? Подарок? Намек на что-то?.. Сев на диван, я впился взглядом в противоположную стену. Но может быть, это в сущности и не стена вовсе, и все вокруг вообще не то, а нечто… черт знает, что!

А минуты летят. Уходят одна за одной эти минуты, и очень скоро Земля будет недостижимо далеко от меня.

Я снова посмотрел на часы: 16.43. Остается только семнадцать минут. Я быстро обернулся к роботу. Пора бы ему, наконец, дать мне какие-то «попутные советы». Однако, он стоял неподвижно, молчал, и его желтые глаза излучали ровный безучастный свет, как обычные комнатные лампы.

— Эй, ты, робот! — крикнул я ему — Мы не опаздываем ли с подготовкой к старту?

— Подготовка не была запланирована, — размеренно ответил он, и факт, что он заговорил, поразил меня. Хотя именно этого я от него и ожидал.

— Но как же, нет ли какой-нибудь предварительной программы? Защитных камер и… тому подобного? — стал заикаться я в недоумении.

— Эта квартира оборудована всем, что необходимо для вашей безопасности, — послышался его монотонный ответ. — Мы уже тронулись.

— Тронулись! — я мгновенно представил себе бетон ный полигон. Обычный, человеческий. Вот и его уже нет… Но значит, мы вылетели с Земли вот так, и ничто даже не дрогнуло! Как же это возможно…

— Если вас потрясло ваше новое состояние, то вам это не нужно, — донесся откуда-то сверху любезный бесплотный голос.

В глазах у меня помутилось.

— Но это нелепо! — раздраженно возразил я, не имея в виду ничего определенного.

— Ваше мнение в смысловом отношении ущербно, — ласково ответил голос. — Не занимайте психически нездоровую позицию.

Позицию? Наблюдают меня сверху — мелкого и жалкого в углу огромного дивана! Я встал (не нужно было так резко), и скрестив руки на груди, сказал:

— О, не заботьтесь обо мне. Я чувствую себя отлично.

— О, забота о вас у меня занимает по минимуму! — восторженно прозвучало у меня над головой. — С меня довольно наблюдать вас, и я это оформил для себя как приоритетную задачу. Вы — наш шанс!

Шанс? Чтобы не закричать, я произнес почти шепотом:

— Неужели? И что, это наблюдение будет продолжаться в течение всего пути?

— Да! Каждую секунду. Пока вы не станете прошлым. Последнее высказывание, что бы оно ни значило, не вызвало у меня приятных ощущений. Я пробормотал:

— Что ж, очень хорошо, очень хорошо.

— Значит, вам симпатично быть объектом поступательных выводов? — радостно спросил юс.

Я слышал, что юсы на земных языках выражаются весьма странно и затейливо, что смысл их слов не имеет ничего общего с приподнятым, подчеркнуто доброжелательным тоном, но несмотря на это, мне на миг показалось, что я разговариваю с каким-то глупым ребенком. И этого мгновения было достаточно, чтобы у меня вырвалось совсем ненужное:

— М-даа, это мне симпатично. Очень симпатично! Наступило короткое затишье. Потом восторженный голос юса снова зазвучал с потолка:

— Понимаю, что вы перенапрягаетесь слишком, но результат не идет вам навстречу. Я нашел начало своего терпения, но, может быть, найду и его конец. Оцените, у вас ли я должен его искать?

Ребенок?! Мне начинает угрожать этот «ребенок»!

— Я удивлен, что вы не знаете, где кончается ваше собственное терпение, — сказал я наобум. — Я, например, всегда знаю, где кончается мое терпение. Когда, конечно, есть конец.

— А сейчас где он?

— На том же месте, где кончается ваша толерантность! — просто поглупев от раздражения, процедил я, обращаясь к табуретке напротив.

И, конечно, сейчас же получил соответствующий апостроф.

— Опять напрасно перенапрягаетесь! Но вы сталкиваетесь с нашими препятствиями, и вам же будет легче, если вы нас воспримете.

Или другими словами: «Тебе некуда податься, дружище. Напрасно выпендриваешься». И точно, так оно и было. Только зачем я дал ему повод мне это сказать? Зачем?

Я не знал, куда себя деть. И вдобавок ко всему непрерывно боролся с искушением поднять голову и посмотреть на потолок, откуда доносился голос. Мне было предельно ясно, что собеседник мой не там, и я стану совсем смешон, если так сделаю… Я начал шагать взад и вперед. До известной степени я отдавал себе отчет, что мое раздражение может быть не совсем обосновано, может быть, я предвзято истолковываю фразы юса, но это не помогало мне успокоиться. Даже наоборот, еще больше приводило меня в бешенство, так как подтвердило мое и без того твердое убеждение, что выглядел я очень бледно. А я дошел до того, что не мог его изменить. Ответь я тактично, это было бы унизительно. Будто он поставил меня на место, испугал меня. Но и грубо отвечать не годиться, тоже унизительно и недостойно. И все же нужно было что-нибудь сказать. Молчание над моей головой становилось требовательным.

— Вы так выражаетесь, что мне, юсианин, трудно понять вас, — я старался придать тону своих высказываний учтиво-рассеянный оттенок, а мысленно проклинал себя за испорченный разговор. — Я устал от всего этого и предпочел бы прекратить попытки общения.

Вышло предвзято, а не учтиво-рассеянно. Предвзято пренебрежительно. Но хотя бы он не сможет мне сказали что я опять напрасно перенапрягаюсь. И он как будто призадумался, прежде чем «пропеть» сверху::

— Хорошо. Мое присутствие станет для вас незаметным. Однако не торопите финал, вполне вероятно, что вы испытаете его вновь.

— Да, да, — вяло кивнул я и направился в библиотеку, к полке с книгами. Взял одну из них, даже и не взглянув на заглавие, хотя я достаточно порылся, прежде чем ее «выбрать», грохнулся на диван, чтобы переварить свое «потрясение».

Что дипломат из меня не получится, мне всегда было ясно, а в этот раз я потерпел полный провал. И если я и дальше буду вести себя так, не исключено, что потом, позднее и другие должны будут расплачиваться за мои промахи. Да, вот до чего мы дошли — постоянно ждем наказания за что-то, оцениваем свои слова и поступки только по одному показателю, понравятся они юсам или нет. Мы превратились в каких-то окаянных угодников!

Я перевернул страницу книги и сел, положив ногу на ногу.

А как мы мечтали о братьях по разуму! Мы себя чувствовали одинокими, посылали послания. И вот они «братья», прибыли. И теперь наша самая заветная мечта как-то отделаться от них… Верно, что они все еще не проявили никакой агрессивности. Однако, висят над нашей головой как дамоклов меч, ведь так? И никто из нас не знает, каковы они, эти негуманоиды. И каковы их намерения. Но даже если бы знать, что толку, раз мы бессильны защищаться? Только дрожим — нас трясет от юсофобии. Она грызет наши сердца, помутила наш разум. Повсюду. И в детских играх, и любовными ночами, и в улыбках, и в катафалках. Мы вырождаемся. Бледнеют наши лучшие человеческие качества. А в таком случае, зачем юсам быть агрессивными? Если самого их присутствия оказалось достаточно, чтобы толкнуть нас к гибели.

— Эй, юсианин!

— Да, — тотчас прозвучало у меня в ушах.

— Сколько времени будет продолжаться полет?? Какой полет?

Бред какой-то.

— Да этот, до Эйрены.

— Зависит от вас.

— Так… и все же, сколько?

— Мог бы между девятью часами и одиннадцатью днями и девятью часами и двадцати и тремя днями по вашей адаптации. Если вы ему себя не противопоставите.

Я оставил его последнюю реплику без комментариев. — ,? Вы, наверное, хотите сказать, девять дней и от одиц-И надцати до двадцати трех часов? — предположил я.? — А почему я должен сообщать факты не в комплекте? — озадаченно ответил негуманоид.

Я снова уткнулся в книгу. Какая отчаянная неточность. Но даже, если бы было двадцать три дня, все равно не слишком много. Я несколько успокоился, и в это время Джеки, разбуженный нашими голосами, прыгнул на диван и по-свойски устроился рядом со мной. А робот продолжал неподвижно стоять в углу у входной двери, устремив на нас немигающие желтые глаза. Вообще у нас собралась весьма разнородная компания, этого отрицать нельзя, особенно если учесть и невидимого негуманоида, который бесцеремонно к нам присоединился.

До сих пор мне не приходилось напрямую заниматься роботами, но о модели, к которой относился навязанный мне спутник, я много слышал, и в основном это были восторженные отзывы. Я стал рассматривать его с интересом. Он очень походил на игрушечных роботов, что стоят в витринах детских магазинов, только был как бы подросшим. Но не до такой степени, чтобы создавать чувство дискомфорта — самое большее до метра семидесяти. Психологи из ЭССИКО свое дело знают. В сущности, вся фирма свое дело знает. И едва ли у нее появятся конкуренты, по крайней мере в ближайшие два десятилетия. Всем известно, что возможности ее творений доходят до виртуозности, и они имеют именно тот приятный человеческий вид, какой до недавнего времени был нам знаком из старой доброй фантастики, что уже смягчило сердца самых рьяных противников.

— Сико, иди сюда, — промолвил я благосклонно. Робот направился ко мне поспешными шагами- Ты был когда-нибудь на Эйрене? — как бы мимоходом спросил я его, когда он остановился передо мной.

— Нет, — ответил он.

— А человек, который приказал тебе меня сопровождать, сказал ли тебе, что ты там останешься?

— Сказал.

— Ну, тогда, значит, излишне, мне говорить тебе об этом.

— Излишне, — согласился робот.

— Впрочем мне все равно не совсем ясно, что ты будешь делать на базе, — подбросил я ему слегка рассеянно. — Я почти ничего не понимаю в роботах.

Если бы Сико был человеком, я бы считал, что и он притворяется рассеянным. Но так как он не был таковым, то я допускал, что он просто не усекает наводящие вопросы, и потому спросил его напрямую.

— Что ты будешь делать на Эйрене, Сико?

— Буду ждать новых распоряжений и выполнять их.

— И с кем ты должен связаться, чтобы их получить? Как его зовут?

— Не знаю, — ответил, как я и ожидал, Сико. То, что — люди Зунга напичкали его недоступными для меня сведениями и инструкциями и что кто-то на базе найдет способ получить их, не вызывало у меня никакого сомнения.

— Хорошо, Сико, — вздохнул я. — Уверен, что бы тебе ни поручили, ты сделаешь безупречно.

— И я уверен, — сказал он.

— Правильно. А теперь иди приготовь мне чашку чаю. И посмотри там, чем можно покормить собачку

Сико повернулся и быстро зашагал в кухню выполнять мой заказ. Однако, Джеки явно заподозрил его в попытке к бегству, без колебания соскочил с дивана и пустился следом, угрожающе рыча и мотая ушами. Я с улыбкой наблюдал за ним — все-таки чудесно, что кому-то пришла идея послать со мной этого щенка. А он совсем не выглядел измученным. То, что он недавно так отреагировал на юсианс-кое присутствие, совсем не означает, что на него как-то вредно воздействовали. Ведь люди испытывают нечто подобное при первой встрече с негуманоидами — считается, из-за «временного психосенсорного шока».

Вскоре со стороны кухни донеслось энергичное топа-ние, и появился Сико с чаем. Он подал его вместе с печеньем на тарелочке — это означало, что ему присуща и инициатива. Что же, он действительно начал мне нравиться. А что касается роли доносчика, которую на него возложили, так в том ведь не было его вины.

Отхлебнув глоток горячего ароматного чая, я откинулся на мягкую спинку дивана. Впрочем, я не исключаю, что юсы доброжелательны — сказал я самому себе. По крайней мере, если судить по моим первым впечатлениям. Вот, постарались создать мне удобства, попытались вступить в контакт со мной. Пока ничего плохого ведь не случилось? Что же из того, что за мной наблюдают? И мы ведь поступили бы подобным образом. Да, конечно, мы бы не заявили им об этом прямо, но это уже подробности. Важно, что пока их поведение почти не отличается от человеческого. И какое значение имеет внешний вид, если наш разум сходен?.. Из чашки с чаем поднимались тонкие струйки пара, и это было так привычно и буднично, что обстановка уже виделась мне почти уютной. Все предметы теперь не казались мне имитацией со зловещим предназначением. Тишина утратила свою напряженность и превратилась в обычный, несущий отдых покой. Видимо, чувство опасности засыпает, когда где-то рядом дымит чашка чаю.

Я взял книгу и начал размышлять о чемоданчике. История с ним была крайне туманной. Зачем нужны были все эти ухищрения, зачем, например, были нужны сейфы, подмена, какой-то металлический ящичек, завернутый в целлофан для возможных отпечатков пальцев и прочее. И не было бы значительно проще и безопаснее передать мне документы непосредственно перед полетом вместо того, чтобы я таскал их туда-сюда. Что же, нужно будет наконец открыть этот пресловутый чемоданчик. Но одно по крайней мере ясно: что бы в нем не содержалось, оно является секретом для Земли, но не для юсов. Иначе его бы тут не было…

Что-то у меня за спиной зашевелилось! Едва-едва… Как дуновение. И снова! У меня волосы начали вставать дыбом. Это что-то было очень близко ко мне, почти у затылка. Оно дышало! Я сидел неподвижно. Передо мной был столик — продолговатый, тяжелый, а я почти посередине. Как быть? Вперед? Нет… Резко вниз? Стоп! Спокойно! Дыхание было каким-то особенным. Я отхлебнул еще чаю и поставил чашку. Выпрямился. По моему позвоночнику словно прошел электрический ток. Я лениво стал выбираться из-за столика. Кто бы ни был… что бы ни было, это сзади. Близко! Дышит! Повернул голову на сантиметр… на два… Да! Боковым зрением я уловил какое-то движение. Занавес! Он слегка колыхался. Занавес на «окне». Тяжелый занавес. Почему, почему я не проверил… Снова движение! Снова движение! Я стиснул кулаки, напрягся: насчет «три» поворачиваюсь! Раз… я глубоко вздохнул?.. Но что за запах?.. Вентиляция… Самая банальная. Как же, наверно, смеется этот выродок там наверху. И вот как может впасть в детство тридцатилетний мужчина.

Я решил немного пройтись, вошел в спальню, снял пиджак и галстук, небрежно бросил их на кровать. Начинаю понимать и Дженетти, и Зунга, и всех, кто имел дело с юса-ми. Я человек закаленный и нахожусь здесь не более часа, а чувствую себя как отравленный, хотя и вдалбливаю себе, что эти существа почти как мы, я подсознательно не могу ни на миг этого допустить. Как будто и самая маленькая частица меня кричит: «Чужое! Чужое!» И жду чего-то ужасного, не зная чего, подозреваю их, хотя они мне не дали никакого повода, вижу угрозу или издевку, или намек во всем, что меня окружает, не имея на то никаких оснований… может быть. Потому что они не люди. И в этом все дело. Этот факт, при всей его примитивности, видимо, станет непреодолимым барьером для нашей психики.

Я принес из холла чемодан. Положил его на ночной столик, открыл. «Шифр к ящику вам дадут позже», — говорил Дженетти. Только никакого шифра не дали. Наверное, его закодировали где-то в багаже. Смех да и только. Игра в загадки… Проверил в памяти часов — там был записан какой-то код из семи цифр. Поколебавшись немного, я взял табуретку и передвинул ее на середину комнаты. Положил на нее ящичек. Потом сильно нагнулся вперед. Чтобы как можно больше сузить обзор для предполагаемой юсианский аппаратуры — просто мне не хотелось, чтобы юсы «заглянули» внутрь. Набрал код, и ящичек сейчас же поддался. В другом случае такая псевдосекретность меня бы развеселила или подействовала бы мне на нервы. Но сейчас у меня не было сил как-то реагировать. Я стоял в неудобной позе — наклонившись, согнув колени и смотрел на открытый ящичек, лежавший на пестрой табуретке.

Он был пуст.

Двое суток я вел себя так, словно был послан в юсианский звездолет на отдых. Естественно, я так себя не чувствовал, но это едва ли было замечено моим невидимым наблюдателем. Впрочем, мы с ним не обменялись ни единым словом. И, наверное, он сильно заскучал, глядя, как я занимаюсь с Джеки, читаю, слушаю музыку, ем, сплю или веду долгие бессодержательные диалоги с роботом. Уверен, что не дал ему оснований для каких-либо «поступательных выводов», и я продолжал бы держаться так во время всего пути только для того, чтобы окончательно разочаровать его. Потому что, вопреки здравому смыслу, все мои проколы, включая и последний с чемоданчиком, настроили меня не столько. против тех, кому я был ими обязан, сколько против юсов, и в частности — против моего единственного «знакомого» среди них. Видимо, положение, в котором я оказался, и накопленные эмоции требовали какой-то отдушины. Зунг был очень, очень далеко… А я летел в гигантском черном звездолете, и уже предельно ясно сознавал, что мое возвращение на Землю не входит ни в чьи планы, кроме моих собственных.

Прийти к такому заключению было совсем нетрудно. Оно напрашивалось само собой, сразу, как только я сумел принять пустой ящик как очевидный и печально однозначный факт. При этом Зунг не только окончательно прервал мою связь с шефом, не только лишил меня объективной информации и попытался навязать мне свои личные взгляды, но и предварительно сделал бессмысленным любое мое действие, которое бы им противоречило, так как он позаботился о том, чтобы сведения, которые будут поступать с базы «Эйрена», прежде всего проходили через его цензуру.

Да, так понемногу вырисовывалось мое будущее. И хотя я часами обстоятельно его обдумывал, это никак не помогало мне представить его в более оптимистическом свете. Поэтому я решил прекратить свою показательную беззаботность и безделье и заняться чем-то полезным. Полезная деятельность могла быть направлена только в сторону юсов, на их изучение или хотя бы на то, чтобы накопить непосредственные впечатления о них.

Итак, хотя это мне далось нелегко, на третий день утром я нарушил свое долгое молчание, спросив своего «знакомого», не можем ли мы прогуляться по звездолету Не знаю, по какой причине, но мне показалось, что мой вопрос был встречен с большим удивлением, насколько подобное чувство, как и любое другое, можно было бы приписать этим непонятным существам. Предпочитаю принять, что я действительно их удивил и таким образом до известной степени поднялся в собственных глазах. Что же касается многочисленных реплик, которыми мы обменялись с юсом, чтобы понять друг друга, то в них ничего принципиально нового не было. То есть мои были совсем банальными, а его, даже если и имели какой-то исключительно глубокий смысл, по большей части доходили до моего сознания в виде чудного набора слов, который производил необъяснимо подавляющий конечный эффект. Как бы там ни было, в конце концов мы сумели договориться, что через час я должен покинуть «свою внутреннюю обособленность» и предоставить себя «короткой левой связи», окончание которой «поглотит меня, чтобы я конкретизировался» при этом по своему «образцу».

Не правда ли — просто и ясно? Только пока я ждал, я так и не смог отделаться от мысли, как буду путаться с первых же шагов и, конечно, сейчас же вызывать невольный смех моих противных, а, вероятно, и злонамеренных хозяев.

До условленного часа оставалось более десяти минут, когда юс дал мне очередное доказательство, что ни он, ни его соплеменники не стремятся быть точными.

— И вот наше пожелание! — воскликнул он оглушительно, словно хотел пронзить потолок у меня над головой, и едва не заставил меня подскочить на месте. При этих словах робот с несвойственной для него стремительностью бросился к входной двери. Открыл ее и стал выглядывать как-то особенно, как будто был привязан и одновременно что-то настойчиво его толкало туда. В тот момент я был очень занят собственными заботами, чтобы подумать над его поведением, но все же я отдавал себе отчет, что оно совсем не похоже на поведение механического существа. Когда я проходил мимо, его руки резко согнулись в локтях и застыли в таком положении с широко растопыренными пальцами…

«Короткой левой связью», вероятно, был коридор. Илиона напоминала бы таковой, будь у нее стены, пол и потолок. Но их не было. И когда я ее увидел, то с умилением вспомнил чавкающий настил и скобы, откуда летели ослепительные искры, которые, как мне казалось, должны были бы быть и здесь, а они исчезли без следа. Теперь я находился перед совершенно незнакомым участком звездолета, составленным из отдельных, вплотную приближенных друг к другу обручей с удивительно неспокойными поверхностями. Сначала я не сообразил, от чего зависит такое их состояние, но вглядевшись в них более внимательно, установил, что обручи вертятся, и при этом в различных направлениях. А я должен буду пройти через них. Колеблясь, я ступил на первый, с него на второй, на третий, но они, к моему удивлению, нисколько не нарушили моего равновесия, даже наоборот, стабилизировали его, перемещая меня легко и незаметно с одного на другой. Так всего через минуту я добрался до круглой, как дно цилиндра, преграды, разделенной посередине глубокой отвесной щелью, ширина которой явно была недостаточной, чтобы я мог через нее пройти. Но все-таки я пробрался! А как, не знаю… Или она действительно меня «поглотила»? А потом закрылась за мной…

И я даже не понял, как очутился совсем голым в какой-то светлой яме, где едва поместился и которая сразу начала сужаться… Она обвила меня, как кокон, потемнела. Я уже начал задыхаться, когда она внезапно отстранилась и расширилась до своих прежних размеров, оставив у меня на коже сотни тысяч красноватых зернышек. Желание смахнуть их, стереть, любым способом от них отделаться было сильнее всего, что я до сих пор испытывал в своей жизни. А зернышки растрескивались, из них появлялись тоненькие липкие ниточки, которые мгновенно прилеплялись к телу… Какое-то время оно выглядело так, точно все мои капилляры выступили на поверхность, потом сетка из этих ниточек сгустилась и слилась в гомогенную эластичную пленку, которая обвила меня так плотно и целостно, как будто превратилась в мою собственную вторую кожу… Тогда я ощутил, как что-то тяжелое спускается над моей головой! Пригнулся и посмотрел вверх. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как оторвавшись сверху, спускается что-то мутное и слизистое. Это что-то разлилось по моему лицу.

Теперь мы вместе? — услышал я как сквозь сон голос юса.

— С кем? — сумел я произнести и оглядеться, хотя роту меня был закрыт какой-то тянущейся мембраной, а в глаза попало что-то, что мешало мне моргать.

— С кем мы вместе?!

— С вашим скафандром, — был лаконичный ответ.

И снова появилась эта щель, как зев, только в этот раз она меня «выплюнула» с другой стороны преграды. И снова я пошел через ряды крутящихся обручей, машинально следуя туда, куда меня направляло их деликатное подталкивание… Потом очутился в большом пустом зале. Тут мембрана, которая была у меня перед ноздрями и ртом начала слегка пульсировать: воздух здесь явно был уже юси-анским, и мембрана пропускала необходимый мне кисло- род, задерживая вредные и даже ядовитые газы. Вообще, мой скафандр бесспорно представлял собой сложную систему, обеспечивающую биологическую безопасность со строго специализированными компонентами, и я, несмотря на неприятности, связанные с его «надеванием», не мог не признать, что чувствую себя в нем весьма комфортно. Сделал несколько осторожных шагов. Чувствовалось, что гравитация здесь значительно превышала земную, но скафандр справлялся и с ней, значит, обладал и антигравитационными свойствами. Кто знает, и какими еще. Да, чудесное творение! Создадим ли и мы когда-нибудь что-то подобное?

Тихий шелест заставил меня повернуть голову — в двадцати метрах от меня стоял юс, но… сейчас он скорее походил на картинку из калейдоскопа, чем на существа, которые встретили меня у звездолета. Между прочим, на очень большую картинку. И очень живописную.

Заинтригованный, я направился к нему.

— Остановитесь! — неожиданно крикнул мне он и весь потемнел.

Я замер на месте в полном недоумении, а юс отступил назад настолько, насколько приблизился я. Постояв не- сколько мгновений, он пошел ко мне — медленно, плавно, грациозно. Даже торжественно. Мне пришло в голову, что он выбрал этот большой пустой зал только затем, чтобы я видел, как он шествует через него. И должен при знать, тут было на что посмотреть, особенно когда он вернул себе краски калейдоскопа. Впрочем, от его грязновато-коричневой уродливой оболочки не осталось и следа, уже накопленный здесь опыт подсказал мне, что то был его земной скафандр. Здесь же он, однако, появился в своем естественном виде, и этот вид был возможно-самым неестественным для моего человеческого восприятия. Когда он двинулся, то мне показалось, что ко мне приближается не живое существо, а какая-то странная пестрая волна, до такой степени его едва обозначенные формы переливались одна в другую при каждом движении. Он действительно как бы волнообразно катился, его почти соединенные вместе нижние конечности расстилались и скользили по мохнатому синеватому полу.

А его кожа… Она облегала юса как звездная мантия, легонько сгибалась на неровностях торса и сияла, сияла десятками пышных оттенков! Вскоре я заметил, что его кожа не однородна, как наша. Она состояла из множества зон — большего или меньшего размера, более или менее выпуклых, разделенных между собой изящным рисунком из узких каналов. В данный момент эти зоны сфокусировали свое яркое излучение прямо на мне, а я, может быть, отражал его, превращаясь таким образом в своеобразное зеркало их разноцветного великолепия.

Если я даже и испытывал подсознательно симпатию к юсу, то пока я наблюдал за его торжественным прибытием, она полностью испарилась, как только он остановился передо мной и отвел в сторону лобную перепонку. Теперь я уже ничего другого не чувствовал, кроме тяжелого взгляда его огромных плавающих глаз — из мертвенного белесо-водянистого вещества, с зияющими зеницами в середине, глубокими, темными, подобными кратерам, которые как будто доходили до самого его мозга, и в глубине их я уловил смутный трепет… наверное, этого мозга… впившегося в меня взглядом…

Не знаю, сколько времени мы стояли так — один против Другого. Может быть, секунду, а может, несколько минут. Сегодня он не предпринял действий, которыми на Земле у Юсов принято смягчать первую реакцию человека на их влияние. И так как ему было хорошо известно, что он мне причиняет, я предположил, что он нарочно поступает так, что здесь, на своей территории, хочет уязвить меня, заставить почувствовать себя ничтожным, зависимым и одиноким…

Когда же эта ужасная скованность прошла, я подступил к негуманоиду, намеренно медленно осмотрел его снизу доверху и растянул свое лицо в такой улыбке, что сам удивился, как маска скафандра ее выдержала и не треснула.

— Ну что же, не начнем ли нашу небольшую прогулку? — спросил я как можно вежливее.

— Она пройдет через вас, хотя и без нее, — столь же вежливо ответил мне он.

Я засмеялся. Но так как юс продолжал стоять передо мной, а в таком случае молчание было бы естественно, если бы мы двигались куда-нибудь и я рассматривал бы что-то, мне пришлось снова заговорить.

— Я буду вашим гостем еще много дней, и в течение этого времени мы, наверное, будем часто разговаривать. Скажите, как мне обращаться к вам? Как ваше имя?

— Если хотите, оно будет Чикс.

— Почему «если хочу»? В сущности у вас другое имя, не так ли?

— Нет. Если вы его примете, то будет Чикс.

— Значит у вас нет имени?

— Как так нет? Ведь я же с вами.

— Ага… А имя Чикс означает что-нибудь на вашем языке?

— Да, имеет значение. Оно происходит от первых двух маленьких камней, которые ударились один о другой: чикс! Еще миллиарды лет, времен и наших, и некоторых, и некоторых еще назад и прежде… — юс начал отступать назад и уменьшаться, пока его верхние конечности не уперлись в пол.

— Ну, хорошо, — пробормотал я. — Я буду называть вас Чикс.

Юс выпрямился.

— Я тоже, — заявил он.

Господи! О каком взаимном изучении может идти речь, если мы не в состоянии объяснить друг другу, как нас зовут.

— Нет, — покачал я головой. — Меня зовут Тервел. Для краткости, Тер.

— Значит, останетесь неизменным и по отношению ко мне?!. Или это только ностальгия?

— Как хотите, так его и принимайте, но все будет правда.

— Да, все выравнивается, — может быть, таким образом Чикс выразил свое согласие.

Потом он произнес какую-то фразу, которая слегка напоминала предложение следовать за ним, и мы направились к ближайшей стене. Я ожидал, что он перед ней остановится. Но, увы. Он просто продолжал двигаться, как будто перед ним было пустое пространство, а стена раздвинулась и согнулась по обе стороны от его тела при первом же соприкосновении с ним. И я прошел через создавшуюся таким образом «дверь» и через несколько шагов оглянулся — стена восстановила свою целостность.

— Мы отняли у них терпимость к разумному соприкосновению, но дали им стремление быть вместе, — объяснил Чикс.

— Неужели эта стена состоит из живых существ? — удивился я.

— Из существ. А они живы иногда и почти. Неожиданно мне вдруг стало так хорошо, что даже этот ответ не вызвал у меня раздражения. Что из того, что я его не понял? И вообще что из того, что пока я не понимаю большую часть выражений юса? Ведь я здесь рядом с ним, гуляю и рассматриваю их звездолет. А он любезно старается объяснить мне то, к чему я проявляю интерес, и мы разговариваем и держимся с ним на равных… И может быть, мы действительно равны, несмотря на все их научно-технические чудеса, на пять их планет, на их вековые скитания по Космосу. Ну и что ж! В конце концов они домогаются нашего внимания, а не мы их? И спрашивается: зачем бы им это было нужно, если бы они считали нас ниже себя? Наверно, есть области, где мы их превосходим. Наверняка! Только мы этого не осознаем. Они, однако, сознают, и вот почему… Я увлекся этими своими мыслями, развил их и обогатил логическими заключениями, которые еще больше стимулировали мое хорошее самочувствие, в конце концов я сумел дойти до того, что начал воспринимать негуманоида со снисходительным добродушием. И так как в данный момент мы проходили мимо какого-то устройства, единственной задачей которого, видимо, было распространять вокруг себя облака пыли, я спросил просто так, только чтобы снова услышать любезное объяснение:

— Скажите, Чикс, для чего- служит это? — небрежно махнул рукой в ту сторону.

— Для примера, так как ему очень трудно, — он подошел к устройству и буквально нырнул в облако пыли, а оттуда добавил: — Ему не хватает планеты, откуда он произошел, и мы регулярно его одобряем.

Кто знает, отчего я вдолбил себе в голову, что он не услышал бы меня, если бы я говорил нормально, поэтому я почти прокричал:

— А это не растение?

— Было, а теперь — воспоминание. И растет только в наших представлениях, — кратко ответил мне едва различимый силуэт Чикса.

Наше движение пешком закончилось для меня неприятной неожиданностью. Мы удалились от «бывшего» юси-анского растения, и я задумчиво наблюдал, как Чикс абсорбирует пыльцу, оставшуюся у него на коже, когда пол в радиусе около двух метров вокруг нас начал быстро растягиваться и провисать. Мы продолжали идти по нему и неожиданно оказались намного ниже общего уровня. Потом он соединился над нашими головами и таким образом приобрел вид полупрозрачной капсулы, которая стремительно понеслась вниз.

Я пытался понять, что происходит снаружи, но перед глазами мелькали только длинные светящиеся линии. Так или иначе, ощущение, что мы падаем вниз с ошеломляющей скоростью, не было иллюзией.

Капсула мягко остановилась благодаря амортизаторам. Затем распалась на отдельные лохмотья, они слились в новый пол, который напоминал спину колоссального прерывисто дышащего пресмыкающегося. Чикс уверенно шел по нему, а мне ничего не оставалось, кроме как последовать за ним, и я пошел нарочито размеренным шагом, как будто маршировал на военном параде. Скоро оказалось, что находимся мы на висящей в воздухе площадке, или точнее, площади. Мы дошли по ней до конца, где, кажется, было спущено силовое поле, потому что Чикс спокойно принял такую позу, при которой иначе непременно бы потерял рав-новесие. — Я немного отступил назад, и отсюда. как с высокого балкона мне стало все превосходно видно, а если бы еще знать, что видно, было бы совсем хорошо. Впрочем, хотя и непонятный, или может быть именно поэтому, вид производил потрясающее впечатление. Он был просто оскорбителен по отношению даже к самому непретенциозному чувству гармонии и порядка!

Внизу простиралось нечто — назовем это помещением — размером с футбольное поле, но имевшее такой ис- кривленный контур, что его форма вообще не подлежала какому-либо определению. Стены были алого цвета и произвольно шатались, вверху они соединялись, образуя купол, усеянный темными жирными нашлепками, постоянно меняющими свое положение, ползущими и какими-то растягивающимися… Когда они касались одна другой, то резко свивались в клубок, застывали так на секунду-другую и потом взрывались, исторгая струи желтоватой шипящей пены.

Основа этого помещения была неровной и, вероятно, обладала какой-то комбинированной вещественно-энергетической структурой. Она то проваливалась на определенных участках, то вздувалась и раскладывалась на гладкие зеркальные блестящие волны, а из ее недр в бешеной гонке вылетали широкие ленты огня, соединяясь в сложные сплетения, и медленно гасли среди льющейся пены. В центре ее возвышались три колонны, созданные, казалось, из затвердевшего непроглядного мрака, в котором вились толстые, будто из прозрачного стекла жилы, в которых ритмично циркулировала синеватая жидкость. Воздух, или то, что наполняло помещение, жужжал от роев мелких звездоподоб-ных кусочков, которые по спирали летели к куполу и там таяли, оставляя после себя эфирное марево. Стены издавали отрывистые, громкие стоны, которые внезапно прерывались — страшно, как предсмертные вздохи, и через мгновение натянутой в ожидании тишины возобновлялись, полные животного ужаса.

— Внизу — время! — я вздрогнул от крика Чикса… Повернулся к нему, как автомат, а он наклонился надо мной, явно для того, чтобы я его лучше слышал.

— Внизу — время! — повторил он. — И сейчас оно напористо напоминает об Эйрене, потому что там мы удержали индивидуальность, которая ему принадлежит. А ее можно вернуть только через эти три закрытые тени от ничего.

Я догадался, что его последняя фраза относится к черным колоннам, и снова впился взглядом в них. Но странно, что после его, может быть, слишком экстравагантного определения, они мне показались совсем обыкновенными, едва ли не скучными на вид, несмотря на то, что до сих пор мне ничего подобного и не снилось… Ну и словарь у этого негуманоида! Подумать только — «тени от ничего».

Я пожал плечами и отступил от края площадки — мне не хотелось орать, чтобы продолжать разговор, как не хотелось терпеть склонявшегося надо мной юса. После короткого колебания он последовал за мной.

— С какой скоростью мы движемся? — деловито спросил я, когда мы перешли в более тихое место.

— Нет, нет! — сердечно и как-то испуганно возразил Чикс. — Мы не должны двигаться. Ведь это же время\ Нужно его подождать…

— Но ведь мы все-таки перемешаемся, — прервал я его нетерпеливо. — Иначе, как мы доберемся до Эйрены?

— Мы перемещаемся, а она в невероятной удаленности от Земли, Тер. Двигаясь, мы с ней пересечемся, после того как все наше давно стало чужим. Зачем сталкиваться со своими естественными пределами?

Я изобразил задумчивость на лице, мол, оцениваю его аргументы.

— Да, — нашелся я в итоге. — Это было бы не в наших интересах.

Мы ушли с территории «времени» так же экзотически, как и пришли сюда, то есть опять в капсуле. А когда она остановилась и распалась, перед глазами у меня открылась новая поразительная картина, хотя далеко не столь грандиозная, как предыдущая. Я несколько несдержанно начал озираться вокруг. Теперь мы стояли у подножия пирамидальной конструкции с усеченной вершиной, из которой циклично извергались гейзеры крупных шарообразных капель. Они гроздьями или гирляндами прилеплялись к низкому потолку, абсолютно не деформируясь при этом, а потолок начинал подрагивать, трястись… И вдруг на нем появилось множество длинных, гибких пиявок. Они протягивались от капли к капле, быстро их глотали, иногда даже «сталкивались» из-за какой-то из них, сопровождая свои действия звучным щелканьем, точно над нами обедала целая шайка мелких, но необузданных прожорливых созданий. Потом они мгновенно втягивались обратно в мясистую ткань потолка и скрывались там до выброса очередной порции из гейзеров.

Только после нескольких описанных циклов я смог переключить свое внимание на саму пирамиду. Всмотрелся в слой, покрывающий ее поверхность — он полностью состоял из больших, размером с человеческую ладонь коричневых скорлупок, которые поразительно напоминали раковины, и форма их была такая же, и рисунок на них, и легкая выпуклость посередине… И вдобавок ко всему, пока я изучал их, они, видимо, тоже вступили в очередной цикл, потому что одновременно раскрылись, обнажив живую розовую плоть, совсем такую же, как у обыкновенных океанских моллюсков. Действительно, такое невероятное, фантастическое сходство! И вот вам общее звено, по крайней мере внешне, в эволюции двух страшно удаленных друг от друга планет! Меня охватило сильное, почти радостное волнение, как будто именно это могло бы связать нас, вывести в конце концов из многолетнего доконтактного поиска.

— Это — мидии, — вернула меня к действительности реплика Чикса. — А мы их сделали нашими. Сейчас они нам отдают только свою осторожность, но скоро мы им предсказываем еще более трансформированное будущее. Они привыкают, привыкают… — он поднял одну из нижних конечностей и прижал ее к плоти нескольких раковин. Когда он ее отнял, они остались все также доверчиво открытыми.

Под отвратительным кожистым скафандром меня бросило в холодный пот. «Общее звено». И как мне такая чушь могла прийти в голову… Да, юсы, наверное, уже давно начали свой подпольный завоевательный поход! И эти моллюски едва ли их первая победа. Кто знает, у скольких еще земных существ они «трансформировали будущее»! И кто знает, не готовят ли они подобное будущее и для нас… Но все же Зунг прав: не может быть, чтобы и у них не было какого-то уязвимого места. Нужно только найти его…

Я сказал с притворным равнодушием:

— Я хотел бы, чтобы вы мне показали, где ваш вычис-лительный центр. Управление таким звездолетом — положительно дело нелегкое.

— Нелегкое, — подтвердил Чикс и бодро повел меня к одному из тоннелей, которые виднелись справа от пирамиды. — Нелегкое, и сейчас наши вычисления ничем бы ему не помогли. Звездолет должен быть всегда целостным, как мы в целом, вы или я. А кто сумел бы вычислить наше личное управление?

— Из сказанного вами выходит, что этот звездолет, по существу, — живой организм, — скептически улыбнулся я, хотя почти не сомневался в верности своих предположений, и слыхал, что и другие высказывают такое же мнение.

— Да, выходит, что так, — снова подтвердил Чикс, а потом добавил: — Однако, этот вывод очень в стороне от истины.

— Ну, хорошо, я не совсем точно выразился. Я хотел сказать, что этот звездолет представляет собой нечто подобное грандиозному биологическому роботу или самоуправляющейся биологической машине. Все равно, как мы его назовем. Важно, что он функционирует по принципу живого организма… Естественно, он не живой, раз не размножается, но с другой стороны, наверное, при необходимости может восстанавливать любую свою часть, а эта способность… она присуща… некоторым живым организмам… — смешался я и замолчал.

— Можно было бы свести к тому, что вы ему пожелали, — охотно подхватил Чикс, — только тогда он не будет в состоянии использовать все свои предназначения. Я встречу вас с ним. Он здесь поблизости.

Пока я удивлялся, кого он имеет в виду, мы дошли до конца туннеля и остановились перед вертикальной плоскостью, которая быстро утончилась и раскололась, когда Чикс к ней прикоснулся. Мы вошли в прямоугольную белую совсем простую комнату.

— Вот он, — сообщил Чикс, подойдя к какой-то небольшой прозрачной сфере, наполненной серебристыми и как будто бесцельно блуждающими в ней точечками.

— И что это такое?

— Звездолет.

Я испытал острую необходимость сесть, схватиться заголову или хотя бы громко выругаться, но позволил себе только вздохнуть. А Чикс сказал:

— Узнайте с доверием, он — это обыкновенный предмет.

— Искусственный мозг! — воскликнул я, радуясь своей догадке.

— Нет! Обыкновенный предмет! Но он научен иметь точные требования ко всему, чем мы его окружаем. И когда мы подбираем различные материи и энергии так, что они ему подчиняются, он подробно отвечает нам, создавая необходимые нам условия жизни.

Чикс подошел к чему-то, похожему на стеллаж, где в отдельные ячейки были вставлены небольшие, размером с игральные карты пластинки.

— А это знаки, которые мы ему даем, чтобы он комбинировал с выбранной нами планетой, — продолжил он. — Вот, это — знак Земли, и до недавнего времени он был вызван. Но сейчас внутри уже знак Эйрены, потом будет этот… — юс ласково дотрагивался до некоторых пластинок.

Я более внимательно посмотрел на сферу и только сейчас заметил, что в центре ее находится такая же пластинка. Не знаю почему, но это показалось мне крайне нелепым. И вообще я чувствовал себя примерно так же, как человек, который впервые видит самолет, а какой-то шутник пытается его убедить, что самолет летает только потому, что в нем висит табличка «Не курить!».

— Не нужно вам противостоять более отсюда, Тер, — сказал Чикс. — Становится тревожно.

Мы вышли из комнаты «звездолета» и снова стали плутать в «окружающих его материях и энергиях», к которым, какя уже знал, он проявлял «точные требования»… Внезапно я осознал, что подавлен и потерял всякую уверенность после всей этой лавины непонятных, неприступных, непостижимых для моего разума картин и объяснений. Чикс, однако, не выказывал никакого намерения расстаться со мной. Он, видимо, не мог насытиться моим присутствием и все говорил, говорил. А у меня, пока я его слушал, начала кружиться голова. Какие-то раскаленные добела шары он назвал «климатизаторами», зону, усеянную обычными губчатыми воронками, он объявил «поддержанием баланса», провел меня через лабиринт мрачных скользких труб, кото рые, по его выражению, порождали «внешнюю изоляционную вуаль». И прочее, и прочее… Казалось, не было конца нашей проклятой прогулке. А когда все-таки она подошла к концу, я должен был пройти через узкую шпалеру из самое малое двадцати негуманоидов!

Они собрались, так сказать, в мою честь, что-то бормотали, впивались в меня своими ужасными глазами. Было видно, что я был для них весьма забавным аттракционом. Что ж, я по крайней мере постарался подсказать им, что и они для меня представляют то же самое, и считаю, что мне это в большой степени удалось, потому что в этот раз не ощутил их сковывающего воздействия. Я остановился, осмотрел их, не нахально, а так, бегло с любопытством, задал несколько вопросов Чиксу, посмеялся, шутливо помахал рукой… Другими словами, Зунг не был бы мной недоволен. Я твердо шел по его стопам. И понимал его, и сочувствовал ему все больше и больше. Еще пара аналогичных переживаний, и я, наверное, стал бы его самым фанатичным единомышленником.

Когда я нырнул в знакомую щель, то едва держался на ногах, даже не успел испытать облегчения от таяния скафандра. Просто дождался финала процедуры и пошел через крутящиеся обручи, притом совсем голый, потому что никто не соблаговолил вернуть мне мою одежду. Да и как бы мне ее вернули, когда она уже не существовала? Что-то разъело или всосало ее? Но задавать вопросы уже не было никакого желания.

Я вошел в свою квартиру. Робот мой опять занял свою обычную позицию в углу у входной двери. Но я не обратил внимания ни на него, ни на Джеки, который обрадовался моему появлению. Открыл чемодан побольше и вытащил оттуда полосатый страшный халат. Натянул его, сам приготовил себе чашку невероятно крепкого кофе и выпил его, направился в ванну — воспоминание о гадких красноватых нитках на теле не оставляло меня в покое. Мылся я долго и очень старательно. Потом пошел в спальню и первое, что увидел в раскрытом гардеробе, был мой серый костюм: тот, вроде бы уничтоженный… Когда я заглянул внутрь, то обнаружил и голубую рубашку, ботинки, белье, носки. Вынул их и долго рассматривал. Те или не те? Этот вопрос приобрел для меня особую важность. Из-за него я забыл и звездо лет, и прогулку, и негуманоидов. Только он засел у меня в голове. Но почему? Об этом теперь уж мог бы поведать только компетентный психолог… или психиатр.

Конечно, одежда была не моей. Я установил это только после того, как догадался посмотреть этикетки. Этикеток не было, а на их месте совсем неуместно красовались ярлыки ЭССИКО. Что это — ошибка? Или снова намекают на что-то, например, что хотят сделать меня роботом?.. Убрав все в шкаф, я пошел в холл послушать музыку. Меня одолевали неприятные мысли. Но самой неприятной среди них была та, что на Эйрене меня, скорее всего, ожидают еще более неприятные открытия.

— Мы уже в событии! — услышал я восторженный голос Чикса и догадался, что мы прибыли на Эйрену.

Он уведомил меня о времени прибытия еще вчера, и я уже заранее напрягал свое восприятие, чтобы уловить момент приземления, но оно произошло совершенно незаметно, и именно поэтому не шокировало, как и старт. Теперь я был в значительно лучшем расположении духа. Мне предстояло покинуть звездолет, выйти на воздух под открытое небо, каким бы оно ни было, вступить на какую-то землю, будь она усеяна безднами и огнедышащими вулканами… Все, все это мне представлялось более предпочтительным, чем убивающая близость негуманоидов!

Примерно десять минут спустя Чикс вошел ко мне, облаченный в свой земной скафандр. Я поспешил взять песика на руки, надеясь, что таким образом хотя бы отчасти уберегу его от уже знакомого первоначального стресса, но, к сожалению, он не миновал ни его, ни меня.

— Далее вы захотите фиксировать обобщение, Тер, — сердечно заявил мне юс, когда пришел в себя.

— Мы идем? — спросил я.

— А обобщение всегда идет вяло, — продолжал он, — потому что подбирает только сходности, чтобы слить их.. — И все же, это — самый удобный способ делать выводы, — нехотя ответил я.

— Нельзя, чтобы был удобным, если ненадежный. Проведенные до сих пор беседы не дали мне оснований ожидать, что обмен двумя-тремя понятными нам обоим фразами принесет что-то кроме новой путаницы.

— Наверно, вы правы, — уклончиво пробормотал я, — но бывают очень сложные ситуации, явления или еще какие-то веши, суть которых трудно понять, если не абстрагироваться от деталей. А часто это и вообще невозможно.? Основное невозможно узнать, так как оно известно, — отметил Чикс. — Оно для всего — одно и тоже, и очень малое. И кто его обойдет, абстрагируясь, потеряещка верхнюю отличительную сложность.? — А что может быть лучше отсутствия сложности? — И криво улыбнулся я.

— Медленно приближающееся, потому дает шанс для реакции, — ответил на мой риторический вопрос Чикс.

Мое нетерпение уже переросло в фобию. Мне хотелось немедленно уйти отсюда. Бежать!

— Нужно идти, Чикс… Думаю, что меня ждут.

— Нет. Никто вас не ждет. Тер, — сказал он.

Его слова прозвучали зловеще. И когда он направился к входной двери, я последовал за ним уже не так охотно, как сделал бы это, не услышав их… Может быть, с людьми на базе случилось какое-то несчастье? И на Эйрене уже нет никакой базы. Или никогда и не было… Да и на Эйрене ли мы вообще?!

Галерея, которая куда-то исчезла во время нашего полета, теперь снова была на прежнем месте. Я шел за Чиксом, ноги тонули в противно чавкающем настиле, а я был почти ослеплен светом негаснущих искр, вылетающих из скоб на всем ее протяжении. Сзади размеренно шагал робот, Джеки дрожал, спрятав голову мне под куртку, но временами любопытство одерживало верх, и тогда он выглядывал оттуда — что было хорошим признаком с точки зрения его психического состояния. Впрочем, и мое шло на улучшение. Приятная или нет, дорога мне была знакома, и, самое важное, я знал, что она ведет к выходу

Мы перешли в зал с дрожащими эллипсами. Чикс пошел прямо через него, а я, сделав несколько шагов, остановился, чтобы привыкнуть к новому освещению. Вскоре я уже видел нормально и сейчас же начал оглядываться вокруг в поисках кабины, в которой мы прибыли сюда, предполагая, что мы и теперь ее используем, чтобы покинуть звездолет. Ее я не обнаружил, но взгляд мой привлек медленно поднимающийся шлюз в левом конце зала.

Вскоре через отверстие в нем широкой лентой начала выливаться — или выползать — какая-то волнующаяся эластичная субстанция, и она вынесла с собой сине-беловатый предмет абсолютно неизвестного мне вида и предназначения. Субстанция распространялась вперед и в сторону, выровнялась по краям и таким образом стала похожа на мелкое, идеально прямоугольное озерцо, а предмет на ее поверхности продолжал покачиваться, как огромный, невероятно деформированный ребристый буй. Потом субстанция внезапно вздулась посередине, предмет соскользнул по образовавшемуся наклону и вследствие инерции, остановился за пределами «озерца». Тогда оно ступило назад, и его содержание влилось обратно туда, откуда появилось. Шлюз за ним закрылся.

— Пойдемте употребим его ход! — громко позвал меня Чикс.

Но я остался стоять на месте… Предмет, около которого он уже меня ожидал, был действительно крайне или, прямо скажем, уродливо нелеп! Если бы мне его показали на экране так, чтобы я не мог оценить его размеры, я не колеблясь, просто принял бы его за смятый и выброшенный лист бумаги, при том густо исписанный неровным мелким почерком. Но мне его на экране не показывали. И он, даже только из-за своей величины — размером, примерно, в половину автобуса — ни в коем случае не мог быть листом бумаги. И искривленные вереницы сине-фиолетовых черточек на нем не могли быть кем-то написанными строчками. Истина была еще менее правдоподобна. Но все-таки она наконец восторжествовала над моим возмущенным рассудком, и я смог уразуметь, что в сущности вижу перед собой юсианс-кое средство передвижения… Неужели возможно быть до такой степени лишенными чувства формы?

Я приблизился к нему, и даже Джеки залаял от неодобрения, прежде чем снова спрятать голову под мою куртку Чикс оттолкнул в сторону самую выпуклую часть этого средства, и потом хорошо усвоенным движением втиснулся в него. Я сделал то же самое, хотя не так ловко. Потом вспомнил о роботе и снова вышел.? Ну же, Сико! — пригласил я его нервно. Он, однако, и не пошевелился. Стоял в центре зала с двумя чемоданами в руках, голова его была откинута назад на неестественно удлиненной шее с выступающими позвонками, его глаза пылали как раскаленные угли, прикованные к чему-то над нами. Я проследил за его взглядом он был устремлен к узкому продолговатому отверстию в потолке, через которое, плотно прижавшись друг к другу, за нами наблюдали несколько юсов.

— Ну же, Сико, — повторил я, охваченный неясными подозрениями на его счет. — Иди же!

Робот зашатался взад-вперед, на мгновение остановился, видимо, чтобы восстановить равновесие, и подтянуто зашагал ко мне. Мы влезли в транспортное средство, где уже поместился Чикс, свернувшись весьма особым образом и, по-видимому, чувствовал себя очень удобно. О себе бы я этого не сказал. Внутри все было как-то мягко, при прикосновении податливо, причем отсутствие окон еще более усиливало впечатление, что мы попали в чью-то пустую и мрачную утробу Не было никаких сидений, спинок или хотя бы ручек, и несмотря на то, что основание оказалось неожиданно ровным, мне все же стало неприятно, когда пришлось сесть прямо на него. И в довершение ко всему Джеки постоянно вертелся у меня на руках, а робот остался стоять, словно для поддержания во мне опасения, что при движении он качнется и свалится мне на колени. От юса исходил горячий влажный воздух — доказательство, что вентиляция скафандра действует безупречно, что само по себе никак не способствовало улучшению моего настроения.

Чикс одним взмахом заделал входное отверстие в нашем транспортном средстве. Протянув свою конечность у меня над головой, он вытянул кусок из стены, как будто она была сделана из теста. Этот кусок оторвался и собрался в шарик. На его месте в стене осталась глубокая впадина с зазубренными краями, которые медленно загибались внутрь.

— Робот должен переделать правильное направление, — сказал Чикс и передал мне шар.

Я взял его и сунул в руки Сико. Он же, наклонившись, молча уставился на шар, словно что-то ему говорил про себя или колдовал. Уверен, что я бы рассмеялся, если бы мое чувство юмора не впало в глубокое оцепенение. Как бы там ни было, робот возвратил мне шар, я вернул его Чиксу, а тот поместил его в углубление, где шар резко преобразился в пульсирующий, светящийся шестиугольник.

Как же поедет это транспортное чудо? — спросил я себя, однако «чудо» не только поехало, но даже полетело, нанеся таким образом сокрушительный удар по моей вере в смысл аэродинамических форм, минимальных лобовых поверхностей, стабилизаторов и вообще всего, всех тех малых и больших баталий, которые наши авиаконструкторы ведут с ненавистным сопротивлением воздуха.

— Скажите мне, — расстроившись, обратился я к Чик-су, — как эта машина справляется с трением?

— А нет трения — потому что она непрерывно создает вокруг себя вакуум, — охотно пояснил мне Чикс. — Вбирает немного воздуха для нас, а другой отгоняет, чтобы не мешал перестройке в ее структурах.

— А откуда она черпает энергию, необходимую для этой перестройки, и как она управляется?

— Энергию выделяет из вакуума, но управляется она решительностью самих переустройств.

В задумчивости я склонил голову. И сердце мое тут же переключилось на опасные обороты: основа нашего «самолета» быстро утончалась! Таяла… как будто под нами рассеивался грязный беловатый туман. И сквозь него становилось видно, что мы поднялись страшно высоко: звездолет стал похож на черного жука, севшего на обширную розоватую поверхность. Я на какую-то долю секунды взглянул на Чикса — он сидел абсолютно спокойно. «Нет она не утончается, а становится прозрачной!» — закричал я мысленно, добавив для тонуса два-три грубых выражения. Не помню, чтобы я был когда-нибудь в течение долгого времени лишен неприятных переживаний, но в данный момент я бы не взялся утверждать, что есть что-то более неудобное и нежелательное, чем сидеть на какой-то совершенно прозрачной пружинящей ткани, тогда как земля находится на расстоянии многих километров внизу. Когда же шок прошел, я несколько раз сказал себе, что пора бы рассмотреть землю внизу, однако этого не сделал. До конца пути не спускал глаз со спины робота, и должен признаться, таким образом сохранил себе много душевных сил.

Примерно через пять минут мы приземлились. Я с Джеки на руках в сопровождении робота вышел наружу, а Чикс остался в своем мятом «самолете». Сначала я отошел назад, чтобы дать ему возможность скорее взлететь, но потом после короткого колебания вернулся обратно и заглянул в еще незаделанное отверстие «самолета». Юс изменил свою позу — теперь онстоял, сильно согнувшись в одну сторону, и выглядел меньше, очень несоразмерно, и еще более отталкивающе, может быть потому, что так внушал меньше ужаса. Его глаза белели среди мягкого проникающего света, сужались и расширялись, как будто реагировали на какой-то напряженный внутренний ритм. Невольно я поднял руку в знак прощания.

— Чикс, Чикс! — тихо воскликнул он. — Я останусь на Эйрене, чтобы вам было более эффективно, если вы меня позовете.

Было ли это предложение новой встречи? Или намек на ее неизбежность?

— Желаю всего хорошего, Чикс, — сказал я неискренно и быстро удалился.

Остановившись на безопасном, по моему мнению, расстоянии, я обернулся, чтобы понаблюдать полет. Видел, как многочисленные насечки на «самолете» углубились, раскрылись как беззубые синеватые рты, как округлились и выдохнули что-то, или скорее «ничто» с такой силой, что около них затрепетал воздух. Подъем был гораздо более — стремителен, чем я то ощущал, будучи внутри. Вскоре все слилось, превратилось в смазанное уменьшающееся пятно… в мерцающую точечку… Исчезло.

Только сейчас я смог ясно осознать, где нахожусь. И испытать то противоречивое волнение, которое охватило бы любого человека, впервые ступающего на чужую планету. Я медленно огляделся. Вокруг было поле, где росла странная бледно-розовая трава, а надо, мной простиралось странное бледно-розовое небо, и в его безоблачной выси, как рана, выделялось пурпурное солнце без ослепительных лучей и ореола, словно вырезанное чьей-то грубой, жестокой рукой. В стороне виднелись силуэты каких-то высоких с многочисленными ветками деревьев, вдалеке — поле внезапно заканчивалось, пересеченное более темной полосой растительности, которая сливалась с чуть затуманенным горизонтом. Не чувствовалось даже слабого дуновения ветерка. Воздух был абсолютно неподвижен, но прохладен и чист, насыщен тонкими незнакомыми запахами. И тишиной… Тишина… Неописуемая, полновластная, проникающая во все уголки мозга, во все клетки тела, превращающая в свои беззвучные частицы даже удары сердца, даже дыхание.

Я нарушил ее почти шепотом с таким чувством, что слова мои навсегда останутся в ней. Как насекомые в куске янтаря.

— Здесь ли мы должны ждать, Сико?

— Да.

— Когда за нами приедут? И — Через тридцать две минуты. В — А ты откуда знаешь место и час встречи? ЦР — Мне сообщили их на Земле, — сказал робот.

И его ответ окончательно испортил мое романтическое настроение. Еще на Земле? Интересно! Особенно, если иметь в виду исключительно редкую и затрудненную связь с Эйреной и мою поездку всего через день после получения известия о смерти Фаулера и Штейна.

Я предпринял попытку добраться до чего-то, не имея ясного представления, что бы это могло быть

— Кто на Земле дал тебе инструкции и когда?

— Мне дал их один человек по радиосвязи между ним и мной. Связь продолжалась с пятнадцати часов шестнадцати минут до пятнадцати часов и восемнадцати минут в день старта.

— Это был тот человек, который проводил меня до космодрома?

— Да.

— Как ты его узнал?

— По голосу.

— Ты, наверное, и раньше бывал в юсианском звездолете, не так ли, Сико?

— Это невозможно, — возразил он.

— Почему? Почему невозможно? — спросил я, задыхаясь от волнения, пронзенный смутной догадкой. Робот помедлил секунду-другую и сказал:

— Меня кончили делать за три часа до нашего полета. Меня привезли с завода самолетом, и до нашей встречи я был изолирован в его задней кабине.

— А сколько времени ты меня ждал на космодроме?

— Две минуты.

Я вспомнил поблескивающие капли дождя на его плечах и понял, что он лжет.

— А ты видел ли других юсов, кроме тех, которые были — в звездолете?

— Нет. -

— Говорил ли ты с кем-либо из них в мое отсутствие?

— Нет.

— Кроме указаний того человека на Земле, получал ли ты другие, независимо каким образом?

— Да.

— От кого?

— От вас, — ответил робот.

— Ага… Ты говоришь, что никогда не летал на юсианском звездолете, правда?

— Не летал.

— А тогда, как ты понял, что мы вылетели?

— Установил это по изменению магнитного фона.

— В котором часу мы тронулись?

— В шестнадцать часов одиннадцать минут, — сказал робот.

Я помолчал немного рассеянно, поглаживая Джеки. Потом снова продолжил:

— А откуда ты знал, что квартира снабжена всем необходимым для моей безопасности?

— У меня есть индикаторы, которые учитывают основные жизненные параметры, и ни один из них не отметил отклонений, — охотно объяснил робот.

— А позднее были ли зарегистрированы какие-то отклонения?

— Только однажды.

— Когда они возникли и каковы они были?

— Через десять минут после старта уменьшилось содержание азота в дыхательной смеси и повысилась ионизация. Я не сигнализировал, потому что ни то, ни другое вам не вредило.

Итак, оказывается, что возникновение отклонений и появление моего миниатюрного пластического изображения по времени совпадают. А не означает ли это, что изображение было сотворено именно тогда? Впрочем, я захватил его с собой и надеялся, что все же когда-нибудь его смысл или хотя бы материал, из которого оно сделано, будет разгадан. Я продолжил допрос:

— Как ты понял, что должен делать, чтобы сориентировать наше транспортное средство, Сико?

— Подумал и сообразил.

— Гм… А сейчас, есть ли у тебя что-нибудь для передачи мне?

— Нет.,

Я сознавал, что абсурдно предполагать, что до этого робота, который без сомнения был послан Зунгом, мог добраться и мой шеф, но все-таки настаивал:

— Значит, тебе не дали указаний снабдить меня какой-нибудь информацией после прибытия на Эйрену, так ведь?

— Нет. Не дали.

— А кому ты ее передашь? Кому на базе?

— Я вас не понимаю, — сказал робот. Последняя моя, почти ничтожная надежда была — мой аварийный код. Я отчетливо произнес его.

— Я вас не понимаю, — повторил робот.

— Что ж, хорошо…

Я открыл чемодан большего размера, вынул пояс от халата, который предусмотрительно положил сверху, и снова закрыл. Поясом я привязал Джеки к ручке чемодана. Потом снова занялся роботом.

— Ты знаешь координаты базы, не так ли?

— Да…

— Скажи их.

— Зачем? — робот словно предчувствовал мои намерения.

— Просто скажи мне их!

На этот раз он мне подчинился, хотя и с явной неохотой. Что бы то ни было, я внес эти координаты в память своих часов, чтобы в случае неявки встречающих мог сориентироваться сам.

— Пошли! — сказал я роботу и пошел в направлении, противоположном тому, откуда они должны были появиться.

Он последовал за мной. Я не хотел, чтобы он шел сзади, и поэтому подождал, пока он пройдет вперед. Он умышленно шагал медленно, в этом я уверен!

Когда мы отдалились, Джеки отчаянно заскулил — испугался, что мы его оставим, и мне очень хотелось обернуться, чтобы сказать ему несколько ободряющих слов, но я этого не сделал. Глядя на широкую спину робота, я шел, держа правую руку в кармане куртки. Мы прошли около трехсот метров. Лес был еще далеко, вести его туда не было времени.

— Стой!

Робот остановился и встал лицом ко мне. Он наблюдал за мной, причем постоянно находил способ встретиться со мной взглядом. Он впился глазами в мои, только не с тако горячностью, с какой недавно всматривался в юсов, а излучая ровный бледно-красный свет, отражающий, как мне показалось, какое-то внутреннее страдание и глубокую, нечеловеческую проницательность…

Я заставил его повернуться спиной и вытащил пистолет.

Прицелился в сенсорный бугорок на затылке и нажал курок. Массивное, безупречно сделанное тело вздрогнуло, как живое, и рухнуло на землю. Я наклонился и повернул его на левый бок, разблокировал и переместил вниз силуминит-ную броню на его груди. Он пошевелился, протянул ко мне руки, но я опередил его — вытащил энергетическую батарею. Изолировал ее реактиваторы, чтобы предотвратить взрыв, и отключил аварийные реле в ее нейтрализующей системе. Потом осторожно снял дозирующий механизм, положил его рядом с телом и вернул батарею на место. Сам же отступил назад.

Вначале ничто не подсказывало, что по артериям робота распространяется энергетический поток, мощность которого безудержно нарастает, но очень скоро его раскрытая грудь начала излучать особое, почти мистическое сияние. Стали светиться его конечности, и плечи, грубоватое лицо с упрощенными до гротеска человеческими чертами… Роботлежал, окруженный, как саваном, своей посмертной аурой погибающего. Потом, в один миг, трава вокруг него буквально испарилась так, что он оказался в центре круга, полностью опустошенного и изолирующего его от поля. Его металлические части раскалились и плавились, я слышал, как внутри у него шипели проводники, как трескались платы и конденсаторы.

Появилась и первая трещина в обшивке…

Когда все стало похоже на неузнаваемую, бесформенную кучу, я повернулся и пошел назад. Это был один из не таких уж редких моментов, когда я сожалел о выбранной мной профессии.

Джеки взобрался на чемодан, сидел, плотно поджав лапки, и выглядел ужасно несчастным. Маленький зверек, привязанный к какому-то чемодану, посреди какого-то розового поля на расстоянии в неизвестно сколько парсеков от Земли. Я ускорил шаги.

— Эй, Джеки! — помахал я издали рукой, чтобы. привлечь его внимание.

Он соскочил на землю и стал рваться ко мне. Подойдя, я сейчас же его отвязал — пояс, затянутый вокруг шеи, его почти душил. Но Джеки не был злопамятным. Он быстро пришел в себя и, не теряя времени, побежал изучать окрестности. В сущности, он, может быть, впервые был на свободе… Да, он заслуживал, чтобы я взял его с собой. Но все же я испытывал и смутные угрызения совести из-за него. Имел ли я право брать его на базу, не зная почему и как он попал к юсам? Естественно, не имел, но оставить его среди них, вот так, только из-за мнительности, казалось мне настоящим предательством… И вообще, хватить трепетать перед ними!..

Я сел на один из чемоданов. Простор постепенно расслабляюще действовал на мои чувства, освобождая их от накопившегося напряжения, от постоянной готовности к неожиданным испытаниям. Вокруг было прохладно и спокойно. Звездолет остался далеко, мне предстояла встреча с людьми. С людьми!.. Я свистом позвал Джеки, и он бросился ко мне со скоростью, которая действительно заслуживала восхищения. Носясь по светлой траве, он смотрелся очень красиво. Элегантно подскакивал, по его черной спинке как в танце прыгали теплые отблески цвета красного дерева. Все его существо излучало нетерпение, желание играть, жажду ласки и внимания… Я вскочил и, притворившись, что испугался, побежал от него. А когда он меня догнал, последовала такая борьба, что в конце оба мы задыхались. Мы лежали на траве. Я что-то тихонько говорил ему, запустив руку в его мягкую шерсть, а он смотрел на меня преданными собачьими глазами, и они светились любовью и оживлением. Нам было хорошо вместе. И не было причин скрывать это друг от друга.

Через двадцать минут после указанного роботом времени с севера послышался крайне неуместный для этого пейзажа грохот автомобильного двигателя. Я встал — к нам двигался небольшой и вроде не совсем исправный открытый джип, за рулем которого сидела какая-то особа с длинными волосами. Джеки насторожился и вскочил, выражая недовольство и подозрительность, а я принял выжидательную позу, сунув руки в карманы своих вельветовых спортивных брюк. Если это женщина, — подумал я, — то опоздание сразу же становится объяснимым. Эти существа не явятся вовремя даже на Страшный суд.

Да, это была женщина. Она резко нажала на тормоза и оперлась на рульлоктем. Я следил, не станет ли она высматривать робота, но ничего такого не заметил. Она только посидела несколько мгновений, наблюдая за нами, прищурившись, а потом вдруг разразилась отрывистым звонким смехом. Я вслушивался в него с некоторым беспокойством, но не улавливал ноток истерии. Это был абсолютно нормальный смех молодой женщины, которая нетактично давала нам понять, что выглядим мы довольно комично.

— Я рад, что застаю вас в хорошем настроении, — сказал я сухо. — Это для меня приятная неожиданность.

Она перестала смеяться. На удивление ловко — если учесть ее узкую юбку — перепрыгнула дверцу джипа, оперлась на нее и начала, опять нетактично, изучать мое лицо. Я знал, что оно выглядит красновато-розовым на этом проклятом солнечном свете, и это до некоторой степени меня смущало. Впрочем и ее лицо выглядело так же, только его этот оттенок совсем не портил, даже делал еще привлекательнее. Вообще — очень красивая женщина. Очень! Высокая, стройная, с густыми каштановыми волосами, слегка удлиненными светлыми глазами, прямым греческим носом и полными чувственными губами. Идеальный овал лица, идеальные пропорции тела, безупречная выправка…

— Вы Линда Риджуэй, — установил я.

— Начинаешь с провала, комиссар! — радостно отметила она. — Меня зовут Элия Слейд. И второе: ты думаешь, на этой планете нас станет больше, чем шестеро, если мы будем обращаться друг к другу во множественном числе?

Я пожал плечами и попытался ответить ей в тон, но она с присущей своему полу непоследовательностью уже переключила свое внимание с меня на Джеки. И надо сказать, смотрела она на Джеки с куда большим интересом, чем на меня.

— Где ты его взял? — она указала на пса жестом, полным нежности и умиления.

— Я никогда не бросаю своих друзей, — ответил я, шутя.

— Неужели с Земли? — настаивала она.

— Насколько мне известно, пока что собаки водятся только на Земле.

Элия серьезно кивнула, немного подумала, а потом подошла к нам и села на траву рядом с Джеки. Однако, он не был очарован ее близким присутствием и сейчас же показал это, не утруждаясь деликатностью — он отскочил, угрожающе зарычал, даже щелкнул своими молочными зубами на ее ласково протянутую руку.

— Ого! — одобрительно воскликнула Элия. — Характер-то у него не самый сговорчивый.

— Иногда взрывается, — улыбнулся я, — но… верю, что твое благотворное влияние постепенно смягчит его нрав.

— Такой комплимент я могу получить только от совершенно незнакомого человека, — уверенно заявила она, вскочив на ноги и добавила: — Ну, Тери, поехали?

Ее излишняя фамильярность начала меня шокировать, хотя в целом была приятна. И все же я решил, что более разумно не поощрять ее в этом направлении. Взял чемоданы и молча пошел к джипу. Положил их в багажник, сел впереди, а Джеки после настойчивых и продолжительных призывов согласился последовать за мной. Я поскорее закрыл за ним дверцу. Элия в это время заняла место водителя, без нужды поправляла волосы и нетерпеливо в такт нажимала на педаль газа.

— Готовы? — наконец спросила она и, не дожидаясь ответа, повернула ключ.

У меня нет привычки разглядывать одежду людей, но ее наряд меня озадачивал. Не то чтобы он был некрасив или неопрятен. Нет, напротив! Только его излишняя экстравагантность никак не вязалась ни с обстановкой, ни с потрепанным джипом, ни в конце концов с положением, в котором находилась эта женщина, и то не день-два, а уже целых семь месяцев. На ее узкой длинной юбке из ткани с золотистыми нитями сбоку был разрез до середины бедра, туфли, тоже золотистые, на высоких, тонких, по-моему, ужасно неудобных каблучках, а блузка розовая или, наверное, белая, производила сильное впечатление не столько своими необыкновенно широкими рукавами, сколько глубоко вырезанным декольте. И в довершение всего — на руках браслеты и кольца, на шее — колье… Может быть, она так приоделась ради меня?

— Я все еще немного не в форме, после вчерашней выпивки, — поделилась она и прикоснулась ко лбу своими тонкими аристократическими пальцами.

Это заявление сразило меня окончательно!

— Ах так? — я вежливо наклонил голову в ее сторону. — А по какому поводу?

— Тут всегда есть поводы! — отрезала она. — Для всего! В порядке вещей было бы с ее стороны подкрепить свои утверждения конкретными примерами, но они не последовали. Элия Слейд просто вела машину через поле. Только появившаяся на ее губах складочка злорадства выдавала, что она ждет, что я забросаю ее вопросами, на которые она не имела намерения отвечать. Но я оставил ее в таком состоянии, вероятно, разочаровав, и сосредоточил свое внимание на окрестном пейзаже. Я рассмотрел здешнюю траву еще до того, как показался джип, но сейчас, главным образом, чтобы создать видимость какого-то занятия, я решил снова обратиться к ней. Высунулся наружу и после ряда неудачных попыток сумел сорвать несколько стебельков. Я выбрал один из них, повертел рассеянно между пальцами. Действительно, он отличался от всех известных мне видов трав не только своим неземным цветом. Его поверхность была обвита длинными мягкими волосинками, и именно они-то и делали его таким бледно-розовым и пушистым. А сам стебель, из которого они росли, был темный и трубчатый, с двумя продольными швами и заостренной, изогнутой в конце вершинкой. В этот раз в своих исследованиях я пошел дальше: вынул перочинный нож и расщепил стебелек по швам. Внутри он оказался совсем полым, гладким и блестящим, еще более темного цвета, названия которому я в данный момент не мог подобрать.

— Юсы удивительно интеллигентные и благородные существа, — неожиданно обронила Элия, — или точнее, они такие, какими мы сами себя представляем. Таково мое объяснение нашего отвращения к ним.

— Но… в связи с чем ты мне это говоришь?

— В связи с твоей любознательностью, — она показала на разрезанный стебель в моей руке.

Я посмотрел на него с недоумением, но когда увидел, что он движется, и почувствовал слабый зуд в ладонях, уронил стебель на сиденье. А он продолжал двигаться. Старался соединить разрезанное… Элия потянулась, взяла его и выкинула.? Что это значит? — выдавил я.

— Не знаю. Может быть, всего лишь исключительную жизнеспособность.

— Почему «может быть»? Разве вы их не исследуете?

— А, исследуем. Постоянно их изучаем. Сжигаем их, варим, печем, травим… И их, и вот те деревья там, и все, что нам под руку попадет. Знаешь ведь, как принято действовать в таких ситуациях? Встретишь что-то незнакомое, надеваешь лабораторный халат, маску налицо и… вперед?!

— Что ж, предложи лучший способ, если эти тебе не нравятся.

— В том-то и дело, что не могу, — чистосердечно призналась Элия.

Поле кончилось, а прямая линия, которую я прежде видел вдали, оказалась началом обширной площади, покрытой высокими, примерно в полтора метра, растениями типа папоротников. В нее врезалась узкая неровная дорога, и мы поехали по ней. Интересно, что около основания каждого растения было что-то вроде гнезда из светло-розового пуха, образованного, похоже, из таких же волосинок, какие обвивали стебли той «исключительно жизненной травы». Мне очень хотелось выйти из джипа и посмотреть на все вблизи, но нужно было подождать, пока представится другой, более подходящий случай. Да и прибыл я на Эйрену не ради ее экзотической флоры.

Между тем дорога стала достаточно пологой, и Элия выключила двигатель. Мы продолжали двигаться вниз в почти полной тишине, а встречный ветерок слегка развевал наши волосы. Закрыв глаза, я пытался создать себе иллюзию, что нахожусь на Земле, в одном из ее спокойных уголков, насыщенных зеленью знакомых, обыкновенных трав и папоротников…

— И все же, — продолжил я вскоре, — я не понял, что ты имела в виду, так расхваливая юсов.

— Это не имеет значения, — пожала плечами Элия. Допустим, что я взяла на себя здесь какую-то роль и продолжаю играть ее независимо от твоего присутствия.

— А как обстоит дело с аплодисментами? Получаешь их?

— По моему мнению, свистки глупцов более надежные показатели успеха… Но, прошу тебя, давай сменим тему!

— Да это и не было темой, — улыбнулся я. Элия нахмурила брови и устремила взгляд на дорогу. Я не дал ей возможности долго оставаться в таком положении, несмотря на то, что профиль ее ничем не уступал ан-фасу. Я спросил:

— Когда вы узнали о моем приезде?

— Примерно… — она посмотрена на свои золотые часы-браслет, — примерно час назад.

— Значит, сообщение вам было передано юсами, не так ли?

— Да, однако составлено оно было на Земле.

— Ты хочешь сказать…

— Видишь ли, Тери, — с досадой прервала меня Элия, — все очень просто. Наши составили сообщение и попросили юсов передать нам, когда вы прибудете на Эйрену. А в нем, кроме данных о тебе, были уточнены и координаты встречи. Вот и все.

— Но в таком случае выходит, что юсы знают…

— Эй, Эрлих! Эрлих! — вдруг закричала она, поднялась на сидении и ликующе замахала рукой.

Я посмотрел вперед как раз вовремя и увидел, как какой-то высокий, костлявый мужчина неохотно вылезает из-за папоротников у дороги. Мы остановились около него. И по его выражению лица было непонятно, ожидал ли он увидеть со мной робота или нет.

— Ты куда так рано, Эрлих? — оживленно спросила Элия. — Да еще и пешком?

— Ты же забрала джип, а теперь удивляешься! — почти прошипел мужчина.

— Но ведь я должна была встретить комиссара, Эрлих. Все-таки нужно было сделать это как-то официально, по-человечески. А ты мог бы нас подождать. К чему такая спешка? Впрочем… — Элия торжественно обратилась в мою сторону: — Комиссар Тервел Симов, позволь тебе представить нашего экзобиолога Эрлиха Рендела!

Я вышел из джипа и приблизился к нему, а он положил на землю объемистую сумку, которую нес с собой, вытянулся, щелкнул каблуками и резко кивнул мне. Ему было около сорока, у него было удлиненное лицо аскета, высокий с большими залысинами лоб, сильно изогнутый, похожий на клюв нос.

На его тонких губах застыла искусственная улыбка, необыкновенно круглые невыразительные глаза смотрели на меня так, как смотрели бы, наверное, в пустое пространство.

— Сожалею, что я вас не дождался, комиссар, — Рен-дел говорил отрывисто, и почему-то делал акцент на некоторых словах. — В последнее время у меня страшно много работы.

— До базы всего шесть-семь километров, Эрлих, — все тем же приподнятым тоном сказала Элия. — Вернись с нами, а потом ты можешь взять джип.:

Простой расчет показал мне, что Рендел двинулся сюда сейчас же после сообщения о моем прилете. А что у него в сумке? Я с удовольствием бы проверил, но по опыту знаю, что такое грубое начало непременно повредит дальнейшей работе.

— Спасибо, Элия, — ледяным тоном ответил он на ее предложение, — я пойду пешком.

— Жаль! А я выбрала этот маршрут только потому, что предполагала встретить тебя. Мы зря объезжали…

— До свидания, комиссар! Встретимся в обед. — Рендел снова щелкнул каблуками, поднял сумку и пошел вверх по дороге.

Элия, не сдержавшись, прыснула со смеху у него за спиной, но как только я сел в машину, резко нажала на газ. Наклон еще не кончился, но она уже его не использовала, чтобы двигаться по инерции, бесшумно.

— Ловушка, а? — обронил я небрежно. — Теперь мне ясно, почему ты опоздала.

— Ну да! Я притворилась, что выезжаю, но потом… Вернулась, так сказать, «на цыпочках», спряталась… И вот, Эрлих! Спешит, спешит куда-то с сумкой на плече. Видишь, как я тебе помогаю? Только что прибыл и раз! Первые улики налицо. Благодаря мне. А если будешь хорошо себя вести и дальше…

— Что это за история с джипом? — прервал я ее болтовню. — У вас что, нет другого транспорта?

— О, есть! В изобилии. Но Эрлих даже в случае потопа или пожара не воспользовался бы им.

— Почему?

— Потому, что эти транспортные средства юсианские. А он испытывает непреодолимую ненависть ко всему юси-анскому. И прежде всего к самим юсам. Если бы ты знал, как он чувствовал себя в звездолете…

— Думаю, что могу его понять, — ответил я. — Все ли были на базе, когда ты двинулась сюда?

— Нет. Наш начальник еще со вчерашнего дня на полигоне.

— А остальные двое?

— Моя коллега спала, да и замначальника едва ли дождется тебя, не ложась. Он прилично набрался. Именно с ним мы выпивали до получения сообщения.

— Мне кажется, что сейчас несколько неподходящее время для сна и гулянок, — ответил я.

— Сейчас ночь, Тервел. До восхода Ридона еще более четырех часов.

— Ах, да. Я и забыл, что тут у вас целых два солнца.

— Не бог весть, какая роскошь, — неожиданно злобно стиснула губы Элия.

Территория «папоротников» тоже закончилась внезапно, как и территория травы, а дальше уже начинался участок толстых растений без листьев, которые, на мой взгляд, походили на вкопанные в землю колонны. Они были насыщенного темно-красного цвета, правильной формы и располагались на равных расстояниях друг от друга, так что, если бы не шершавая, местами глубоко потрескавшаяся кора, я непременно посчитал бы их искусственными.

— Знаешь ли ты какие-нибудь подробности из истории Эйрены? — спросил я Элию. — Например, известно ли тебе, более или менее, когда она была открыта юсами?

— Должно быть, очень давно, Тери. Она совсем рядом с их планетами…То есть рядом в их понимании, конечно.

— А животные здесь есть?

— Увы, до сих пор мы не наткнулись даже на первичное одноклеточное. Да и флора, хотя и покрывает все от полюса до полюса, не отличается разнообразием. Почти наверняка на Эйрене существуют только четыре вида растений. По крайней мере на суше.

— А в водоемах?

— Река и озеро около базы мертвы, как…

— Я имел в виду моря, океаны.

— Их будут изучать будущие переселенцы, — резко сказала Элия.

— Хорошо, а как ты думаешь, это естественная растительность Эйрены или она была сюда привнесена юсами? По моему мнению, эти идеально правильные площади и полное отсутствие перехода между отдельными видами свидетельствуют о разумной деятельности, а не об игре природы.

— О, почему же? И на Земле встречаются подобные вещи.

— Такие именно встречаются только благодаря вмешательству человека, — возразил я. — Однако, здесь не Земля, Элия! И я настаиваю, чтобы ты отвечала мне более ясно и исчерпывающе…

— Вот именно, что здесь не Земля! И если там в качестве комиссара МБР ты имел право «настаивать», теперь тебе придется опираться только на добровольное сотрудничество тех, кого ты будешь допрашивать.

— А на твою добрую волю я явно не мог бы опереться, — дополнил я ее реплику.

— Да, это так, — согласилась Элия.

Скоро мы добрались до пресловутой базы. Приютившееся среди леса из уродливых пятиствольных деревьев, облицованное деревом, здание причудливой архитектуры было скорее похоже на охотничий домик, чем на жилье. Оно было трехэтажным, с широкой террасой впереди на первом этаже были французские окна, а на втором и третьем — кокетливые балкончики с перилами в виде летящих птиц, сделанных из блестящего металла типа бронзы. На оранжевой крыше здания торчал флюгер. Над центральным взводом висела голова оленя с мощными ветвистыми рогами!

— А это… это… — показал я пальцем, почти лишившись дара речи. — Это юсы построили?

Элия порывисто пожала плечами, показывая всю нелепость моего вопроса.

— О, Боже мой! — простонал я, забыв о всякой сдержанности. — Они что, издеваются над нами?

Элия опять пожала плечами. Остановила джип, подождала, пока мы с Джеки вышли, и отвела машину к небольшому, украшенному сложной деревянной резьбой гаражу. Я тупо смотрел ей вслед.

— Добро пожаловать! — раздался хриплый голос у меня за спиной.

Я обернулся. На террасе стоял мужчина в светлом костюме и жадно курил уже почти исчезнувшую между пальцев сигарету.

— Ого, Фил, значит, собрался с силами! — крикнула из гаража Элия. — Давай тогда, принимай комиссара! Я едва держусь на ногах. Это — Филипп Вернье, Тери, можешь на него рассчитывать во всем, кроме важных для тебя вещей и всего, что касается его работы.

Вернье нервно швырнул окурок, подошел и пожал мне руку. Молча мы вошли в дом. Прошли через широкое, облицованное, деревянными панелями фойе и по элегантной витой лестнице поднялись на третий этаж. Пошли по устланному толстым ковром коридору. Направо были двери квартир с балкончиками, а с левой стороны — окна, сквозь которые был виден пейзаж за зданием. Оно стояло на холме у края леса, так что взору открывалась прекрасная панорама.

Мы остановились перед одним из окон, Вернье распахнул его и, сев на подоконник, вдруг стал объяснять мне, беспорядочно размахивая руками:

— Там — лаборатории. Их только три. Напротив — медицинский корпус, в стороне — спортивная площадка, рядом с ней плавательный бассейн и гимнастический зал. Как видите, юсы посчитали, что все это должно занимать больше места, нежели лаборатории. Сиречь: «Налегайте на физическую подготовку, ребята! А до науки вы еще не доросли…» Там вот, дальше, гаражи. Внушительные, а? Они нас снабдили грузовыми, летательными и… всякими другими чудесами. Не на что жаловаться, не так ли? А те, сводчатые здания, назовем их корпусами — в сущности склады. В половине из них мы хранили наши материалы, но сейчас они почти пусты. Все использовали! А вот эти, с другой стороны, налево от гаражей, и сейчас переполнены разными материалами, но не земными, понимаешь? Но мы, однако, туда не входим. Туда входят только роботы. У нас их много, целый рой! Да здравствует фирма ЭССИКО, а? Все ее! Но лаборатории, как ты сам видишь, небольшие. Правда, неплохо оборудованы, но…

Филипп Вернье слез с подоконника, с треском захлопнул окно и пошел вперед — низенький, слегка располневший человек с короткими конечностями и неуклюжей неравномерной походкой. Костюм его был помят, сидел на нем неважно, его рыжевато-каштановые волосы были еще влажными и причесаными совсем недавно.

— Сейчас я замещаю начальника базы, — заявил он, резко повернувшись ко мне. — Ларсен поехал на полигон. Один, конечно! — подмигнул он многозначительно. Потом продолжил: — Так что ты появился во время моего начальствования! Какой сюрприз, а? Я решил поселить тебя в квартире Фаулера. Она ничего. То есть как позиция. Это здесь, — он жестом пригласил меня в настежь открытую дверь, — как только Элия поехала тебя встречать, я сразу приказал роботам приготовить ее для тебя. Прошу! Располагайся!

Он вновь сделал приглашающий жест. И вообще, вел себя как хозяин гостиницы, а когда мы вошли в холл, плюхнулся в первое попавшееся кресло и шумно потер руки. Джеки появился следом за нами в сопроЕождении робота, который нес мои чемоданы.

— Оставь багаж в спальне и исчезай, — крикнул Вернье.

Робот бросился выполнять приказ.

— Тут проходу нет от роботов, — счел необходимым подчеркнуть Вернье. — Когда нам надо, так мы можем всегда их позвать. Но когда не надо, чего они тут шляются? Не прав ли я?

Я кивнул в знак согласия, одновременно насторожившись, не намек ли это на уничтоженного мною робота?

— Впрочем, — добавил он, — ты, наверное, не привык к ним. Откуда же на Земле взять такую роскошь!

— Привыкну, — сказал я. — Думаю, что скоро привыкну.

Я подождал, давая ему возможность как-то прокомментировать мой ответ, но так как Вернье воздержался, я пошел осмотреть квартиру. Вскоре стало ясно, что она почти ничем не отличается от той, что была в звездолете. И расположение помещений было такое же и меблировка в том же стиле. Особым воображением, видимо, негуманоиды не отличались.

Я снова вышел в холл.

— Э? Не выйти ли нам на воздух? — спросил я Вернье.

— Нет, — ответил мне он. — Мы можем поговорить и тут. К счастью, вся база построена только из земных материалов, так что мы сумели принять необходимые меры против подслушивания и в «Хижине», так мы этот дом называем, и во всех узловых местах комплекса.

Наконец-то я услышал что-то приятное.

— Ну ладно! Хотя бы в этом отношении нашей технике можно просто позавидовать. Знаешь, в этом мы достигли большого прогресса, особенно за последний десяток лет.

Мы посмотрели друг на друга каклюди, с полуслова понимающие, о чем речь.

— Эй, даты, наверное, голоден, — предположил в дружеском порыве Вернье. — Давай-ка спустимся в столовую.

Я отказался и сел напротив него в надежде, что мы сразу же углубимся в деловой разговор. Однако он вскочил и, пробормотав «одну минуту», побежал на кухню. И вскоре вернулся оттуда с подносом, на котором стояли три тарелки с бутербродами, рюмки и бутылка вина. Поставил поднос на столик передо мной, взял одну из тарелок и поставил ее перед Джеки.

— Люблю животных, — Вернье со вздохом уселся на прежнее место. — Люблю всяких животных, но больше всего собак. А из собак, больше всего кокер-спаниелей. Этот чистых кровей, гарантирую! Кто тебе его дал?

— Один знакомый…

— Ха-ха… Видимо, хороший знакомый был.

— Может быть.

— Именно так — «может быть»! Человек не должен быть уверен ни в чем. Доверишься кому-нибудь и… конец. С тобой покончено! Как было кончено со мной. Потому что доверился самому себе! Переоценил себя и поэтому приехал сюда. А знаешь ли, каким я был раньше? Как ты, был. Вот каким. Э, конечно, и тогда был ниже ростом, но во всем остальном был как ты. Молодой, здоровый, красивый, сильный… Э-э-эх! А сейчас! Всего через несколько месяцев! Видишь, до чего доводит переоценка собственных сил! Посмотри!

Я послушно всмотрелся в его лицо. Действительно, оно не выглядело ни молодым, ни красивым, а последний эпитет, думаю, ему никогда не подходил. Лоб у него был более выпуклым, нос более приплюснутым, а рот — более широким, чем нужно, чтобы они вместились в рамки принятых эстетических требований. И все же в этом лице было и что-то очень приятное. Приятное и в то же время трагичное. Может быть, такое впечатление производили глаза, большие, тепло-карие, с неожиданно детским выражением, несмотря на покрасневшие веки и отечность вокруг них. Может быть… Не знаю. Но мое первое впечатление о Вернье было, что он из тех досадных болтунов, которых невозможно слушать и терпеть, чтобы тебя не держало за горло какое-то чувство, исполненное смутных угрызений.

— Сколько мне лет, на твой взгляд? — спросил он и, слава богу, быстро избавил меня от затруднения, ответив сам. — Тридцать четыре! Да, всего-навсего, но разве похоже… Она, например, меня считает едва ли не стариком. Имеет право!

— Кто «она»? — поинтересовался я.

— Ясно кто… Элия! — Вернье налил себе вина в рюмку и с гримасой глубокой печали отпил несколько глотков.

Вот она, традиционная любовная драма, сказал я себе. Низенький невзрачный мужчина и пышная безразличная красавица. Что ж, хорошо, понимаю, но этими ли совсем неуместными откровениями должен был встретить меня заместитель начальника базы? И не выдает ли он мне их с какой-то предварительно задуманной целью?

— Да-а-а, — покачал я головой. — Надо думать, трудно жить так далеко от Земли, без регулярной связи с ней…

— Не «трудно», а ужасно! Земля не то что далеко, а кошмарно далеко. И мы не «без регулярной связи с ней», а просто без связи, — разгоряченно уточнил Вернье.. — Без связи? Что ты имеешь в виду?

— Ничего я не имею в виду, Симов! Просто говорю: у нас нет прямой связи с Землей. Мы… Э, ты, наверное, знаешь не хуже меня, как здесь обстоят дела.

Было бы утомительно и бесполезно делать вид, что я осведомлен, но признать открыто, что мне не известны и самые основные факты, тоже было бы ошибкой. Большинство людей, стоит им понять, что кто-то хочет узнать от них правду, не может устоять перед искушением скрыть ее или представить в сильно искаженном виде, даже без всякой выгоды для себя. А на базе «Эйрена» почти наверняка живет хотя бы один человек, для которого каждый мой неверный шаг будет выгоден.

— Видишь ли, Вернье, — начал я, — я вылетел сюда спешно, и по этой причине все было импровизацией, так что не исключено, о некоторых подробностях у меня ошибочные представления. Вот я, например, знал, что вы обмениваетесь с Землей информацией преимущественно через юсов, но что у вас вообще нет прямой связи с ней… Что ж, нам не предоставили самостоятельного канала?

— Нет. Не предоставили.

— Но почему? Что, у них какие-то технические проблемы?

— Ну да! «Проблемы». Проскакивают световые года за минуты и то, когда не спешат. Нам же, однако, не дано даже проползти, в том числе и через их пресловутые информационные каналы.

— И несмотря на это, договор был заключен?

— Договор? — Вернье залпом допил вино и вновь наполнил бокал. — О каком договоре ты говоришь, Симов? Ты появился здесь, проведя примерно полмесяца в юсианском звездолете. Они наверняка пытались общаться с тобой. Ты ведь кое-что видел…Так о каком договоре ты говоришь! И как ты себе это представляешь? Написанный черным по белому со статьями, разделами и параграфами? Обсуждавшийся компетентными лицами, сопровождавшийся спорами и взаимными уступками? Подписанный полномочными представителями двух «дружественных» цивилизаций? -.

Я прервал его:

— Какова бы ни была эта процедура, одно, по крайней мере, ясно: отсутствие прямой связи с Землей все же должно было быть кем-то навязано. Но кем? И не обязательно юсами, ведь так, Вернье?

— Не знаю.

— И все же, наверное, у тебя есть какое-то определенное предположение.

После совсем короткого размышления Вернье решительно отрезал:

— Нет. У меня нет никаких предположений. Абсолютно никаких и ни о чем.

— И как тебе это удается? — не сдержал я своей иронии.

— Трудно, — ответил он мне с лаконичной прямотой. — Трудно и постепенно.

— Ты считаешь, что это самый подходящий стиль поведения, ведь так?

— А ты думаешь, что здесь у тебя будет возможность выбирать хотя бы стиль своего поведения? Я пренебрежительно пожал плечами:

— Как бы ни отрицали некоторые, человек всегда имеет выбор среди возможностей.

— Но реализует ту, которую ему диктуют обстоятельства, — вздохнул Вернье.

Мне показалось, что он хотел сказать что-то еще, хотя бы немного более существенное, и я замолчал, чтобы ему не помешать. Однако Вернье не оправдал мои ожидания.

— Я надеюсь, что ты тут будешь чувствовать себя удобно, если это вообще возможно при твоем положении, — сменил он внезапно и тему и тон, и даже свой печально-искренний взгляд.

— Эта квартира крайняя, а е другой стороны жил

Штейн, так что…

— Я буду хоть как-то изолирован, — закончил я за него. Он утвердительно кивнул. Действительно, он перебарщивал!

— Благодарю тебя, что ты позаботился о моем спокойствии, Вернье.

— Я позаботился о спокойствии всех, — обобщил он. — Для хорошего соседа ты будешь слишком шумным.

— Шумным?

— Да, особенно по утрам — в течение нескольких первых дней.

— Почему ты так думаешь? Вернье устало поднялся с кресла.

— Попытаюсь поспать часок-другой, — сказал он, и в его глазах проскользнуло что-то тяжелое и виноватое, как будто он признался в каком-то своем преступном намерении.

Он был уже у двери, когда я нарочно грубо спросил его:

— Где вы храните трупы Фаулера и Штейна?

— О, не торопись! Не торопись, комиссар! Встреть сначала восход Ридона!

Он услужливо опустил внутренний предохранитель замка и вышел. Его шаги почти сразу же затихли, поглощенные мягким ковром в коридоре.

Я был счастлив! Счастлив, счастлив… Я задыхался от счастья, смеялся от счастья. Кричал от счастья! И мой голос, сильный и прекрасный, как у Бога, поднимался над глубинами сна, а пробуждение было медленным и полным наслаждения плаванием в нежных зыбких водах… К берегу из мягких янтарных сияний… Незаметно, без усилия я открыл глаза. И увидел силуэт дня, ожидающего меня за оконными занавесками. Пусть входит! Сейчас же! Сюда, ко мне, в мою чудесную комнату Я подбежал к нему навстречу Открыл ему, он влетел — настоящая птица золотистой светлой радости.

И тогда!

Небо прозрачное и кроткое, как глаза любимой женщины. А внизу, на террасе, и на крыше гаража, и по дороге, и на узкой тропинке, ведущей в лес, блестят миллионы, миллиарды крошечных солнц. Или нет. Это кристаллики, отразившие теплый лик солнца. Ридона. Хрусталики. С веток сказочных пятиствольных деревьев сыпался тихий хрустальный дождь. И ветерок принимал его в свои невидимые ладони, покачивал его в прозрачной ткани воздуха, расстилал его, как чудесный эфемерный ковер. Я высунулся в окно, протянул руки и долго держал их так и не мог наглядеться, как волосинки на них Покрываются серебром, как кожа начинает искриться, как пальцы становятся блестящими и гладкими без уродующих их складок, без ногтей…

Я смотрел, как мои руки становятся хрустальными. А лицо? Я бросился нетерпеливо к зеркалу в ванной. Смеялся до слез, глядя на это блестящее, почти неузнаваемое лицо с серебряными волосами, бровями и ресницами, губами, которые словно целовали свет, а щеки и лоб были из твердого белого шелка. Я даже не стал принимать душ — я был кристально чист. Я взялся рукой за левую стопу и на одной ножке запрыгал к холлу — прекрасная гимнастика. И веселая. Локтем открыл дверь. На одном из кресел, свернувшись в клубок, лежал черный шелковый шарик.

— О-о-о-о, Джеки, вставай! Лентяй! — я заикался, потому что едва сдерживал смех, — Вставай, вставай, хватит лежать!

Но Джеки лежал себе. Даже не пошевелился! Может, притворяется… Я приблизился и наклонился к нему. Никакого притворства! Спит как… как… Не нашлось подходящего сравнения. А если так, пусть себе спит в конце концов! Тихо, на цыпочках я отступил назад. Надел самую тонкую рубашку, какая у меня была, и самые легкие брюки. Мне очень не хотелось обувать ботинки, но надел ради Элии. Какая красавица! Я предложу ей долгую-долгую хрустальную прогулку!

В коридоре было четыре двери. Я постучал в каждую из них, но мне не открыли. Я спустился на второй этаж, для быстроты съехал по перилам. Было очень приятно, однако внизу едва не столкнулся с какой-то женщиной. От всего сердца рассмеялся.

— Могла произойти катастрофа, ведь так? — подбросил я ей игриво.

— Не беспокойся. — Только, вероятно, от смущения она не выразила вслух восхищения моим посеребренным лицом.

— Чтобы я беспокоился?! — воскликнул. — Я! В такой день? Исключено! Ты знаешь, что мне сказал однажды Чикс?

— Нет.

— «Мы, говорит, ищем уравнивающее великодушие» или что-то вроде.

— Ахтак?

— А зачем ему меня обманывать? Он не тупица.

— Пошли завтракать.

— Ты красивая женщина, — я преувеличивал, чтс поднять ей настроение.

Впрочем, она не была и страшной. Нельзя было ее сравнивать с моей Элией, но… Маленькая, нежная с ласковыми светло-карими глазами, а черты лица у нее тонкие, деликатные, словно нарисованные кисточкой номер один. Волосы она зачесала назад, без всякого грима на лице, одета в скромное тем- но-серое платье. Я люблю таких женщин. Этой где-то за сорок, а все еще похожа на школьницу А улыбка ее — очень эко-номная, едва-едва поднимает уголки губ, но видишь, что это не от бессердечия, потому что взгляд, когда глаза не опущены вниз, ласковый, участливый.

— Нет, и ты не Линда Риджуэй, — догадался я.

— Нет, — сказала она, — Нет.

— А должна была бы быть ею, — продолжал я, — потому что тут только две женщины.

— Ты так думаешь?

— Почему? Разве вас больше? — я был приятно взволнован.

— Нет. Я хочу сказать, думаешь, что если на базе нас только двое, то одна из нас непременно должна быть Линдой Риджуэй?

— О, прошу тебя! Мне и в голову не приходило что-либо подобное. Но один человек так думает. Или точнее, не думает, а подбросил мне это предположение, как пробный вариант.

— Понимаю, — сказала она. — Но не будем больше здесь стоять.

Мы начали спускаться по лестнице. Я предпочел идти рядом с ней, а не пользоваться перилами. Эта женщина была мне очень приятна. Мы вошли в кухню, сами приготовили себе кофе и бутерброды и отнесли их в столовую.

— И ты не любишь роботов, — шутливо погрозил я ей пальцем.

— Нет! Не люблю их, — она была еще и прямолинейна.

— А мне они нравятся, как бы невероятно это не зву- чало.

— Почему невероятно? — спросила она меня. Ее прямота обязывала и меня ответить ей тем же, только у меня были и другие обязанности. Поэтому я использовал более уклончивые выражения.

— Невероятно, — сказал я, — потому что, чтобы по-настоящему что-то понравилось, надо прежде его узнать и привыкнуть к нему. Но у меня не было времени ни на одно, ни на другое.

— Э, тебе роботы понравились с первого взгляда. А в этом нет ничего невероятного.

— Нет, невероятно, чтобы они мне действительно нравились, — возразил я. — Именно потому я и не верю, что они мне нравятся. Просто воображаю себе, понимаешь?

— Как не понять? Со мной это случается довольно Часто.

Я взял себе уже третий или четвертый бутерброд — я их не считал.

— Эй, ты почти ничего не ешь! — упрекнул я ее, наливая себе еще кофе.

— Но… в сущности я не голодна, — она как-то сконфузилась. — я позавтракала… еще до восхода Ридона.

— Браво! Ранняя пташка. А начальник… Ларсен, где?

— Зачем он тебе?

— Я хотел бы его посетить.

— Когда?

— Сейчас! Чем скорее, тем лучше. Она задумчиво взглянула на меня.

— А может быть, еще лучше не торопиться? Пойди сначала прогуляйся, оглядись…

— Именно так! Хорошая долгая прогулка? К черту Лар-сена! Не пойдешь ли со мной?

— Ты иди, а я тебя догоню немного позже. Было ясно, что она не собирается догонять меня, но я на нее не рассердился. Я выпрямился и тактично коснулся ее плеча.

— Как тебя зовут?

— Одеста Гомес.

— Хочу, чтобы ты была счастлива, Одеста! Так, как счастлив я!

— Я бывала и более счастливой. Именно поэтому я тебе советую, иди, прогуляйся, а потом поспи час-другой. К обеду все пройдет.

Я весело, от всего сердца рассмеялся. Махнул ей приветливо рукой и выскочил на улицу..

Белый хрустальный дождь звенел, пел вокруг меня, и его чистые тона осыпали меня такими нежными ласками, каких я до сих пор не испытывал. А я шел, шел… По извивающейся светлой тропинке все дальше и дальше в глубь странного леса, под гладким небом, на синеве которого ветви рисовали чудесный серебристый узор из кружев. И каждый мой шаг рождал шепот тысяч хрустальных голосов. Я прикрывал глаза, опьяненный их дружелюбием, улыбался, исполненный любовью ко всему живому и мертвому, прошлому и будущему. А настоящее было дуновением мелодичных мгновений… я ощущал, как оно проскальзывало через мои органы чувств, словно вытянутые чьей-то спокойной и уверенной рукой, и его плавное прикосновение превращало тоску, страдание, боль, страх в абсурдные состояния. Делало нереальным все, кроме счастья. И я понимал, что тут не могло быть убийства, что в этом открытом, как дивный цветок, мире царит нетронутая Божественная гармония, что и самая малая его частица — теплая и живая от любви. А где-то там далеко, далеко за звездами и пространствами существует напуганная, неясная Земля, а на ней мечутся запутавшиеся, неясные человечки, обуреваемые запутанными и неясными сомнениями. До вчерашнего дня и я был одним из них — земной посланец, прибывший преследовать убийц. И искать уязвимые места у существ, которые щедро и бескорыстно дарят нам эту планету, сочетающую в себе наши самые красивые мечты! До вчерашнего!.. А сегодня?

Я шел, шел… Мои серые брюки были уже ослепительно белыми, и в том, что так была преображена их серость, я находил нечто символическое. Я знал, что и я весь стал белый, белый и в своих мыслях. А одиночество — мой постоянный спутник, таяло, как потерявшая надежду, усталая старуха. Я был среди друзей! Незримых, неотделимых, несравненных. Реющих в воздухе, лежащих на земле, обнимающих деревья. Слившихся с проникающими, лучами Ридона. Я их узнал, хотя я их не видел, а невозможность прикоснуться к ним меня не огорчала. Потому что они и я должны были быть всегда вместе. Они и я в сущности были одним…

Я уловил, что наверху, высоко надо мной зарождается какое-то трепетное движение, и удивленно поднял годову. Ветки начали покачиваться, но не как при ветре, а как-то целенаправленно, даже я бы сказал разумно, причем в равномерно ускоряющемся темпе. Постепенно их движение было подхвачено и серебряными, подобными протянутым рукам стволами… И выступающими из земли сильными звездоподобными корнями… Лес танцевал. Лес сгибался и делал быстрые ритмичные шаги! Вперед, назад. Вперед, назад… Вокруг безумствовали бесчисленные бойкие солнечные зайчики. Хрустальный дождь усилился, его тихий звон перерос в торжественный ликующий гимн. Воздух стал плотным, я пил его свежий аромат, задыхаясь, ненасытно, и он вливался мне в горло, расширял легкие, очищал мое тело и дух. Приобщал меня к… к…

Я прижался к одному из деревьев. И оно понесло меня. Вперед, назад. Вперед, назад… Оно трепетное и почти горячее, а сквозь тонкую рубашку я чувствовал пульсирующую циркуляцию соков под твердой корой. Мое прекрасное, живое, непонятное!.. мое лицо поранено твоей шершавой лаской, мои глаза наполнены слезами восторга. Я знаю, что нашел истину, но какова она? Какова? Я отодвинулся. На белом стволе. красиво алела моя кровь. И напоминала жертвоприношение… Да! Я принесу в жертву мелочность и недоверие, озлобление и жажду свободы, и они будут приняты как эта кровь тут. Чтобы остаться навсегда забытыми!

Дождь внезапно перестал, и хрустальный плащ, который покрывал лес, начал стекать вниз маленькими кривыми потоками. Такие потоки текли и у меня по лицу, по рукам, по одежде… Я сошел с тропинки — удивленный и тронутый этой неожиданной метаморфозой. А серебряный мир вокруг меня медленно становился желтым и затихал. Расслаблялся, словно уносился в глубокий сладостный сон. Вздыбленные корни деревьев лениво уходили обратно в землю, исчезая в ней, как тонущие морские звезды, оставляя на поверхности следы своих лучистых очертаний. Я осторожно обходил их, чтобы случайно наступив, не поранить, а укрощенные стволы становились ниже, едва слышно вздыхая и устало опуская вниз свои пышные, отягощенные кроны. Я видел, как их усыпанные мерцающей влагой веточки тянутся одна к другой, сплетаясь в изящные золотистые пряди. Как эти пряди сгущаются и сливаются в целые занавеси, отбрасывающие вокруг призрачные желто-лиловые тени.

Воздух уже стал настолько плотным, что его сопротивле ние делало мои движения замедленными и неуклюжими, а мои волосы при каждом шаге поднимались вверх и потом снова падали, как бывает, когда человек пытается идти под водой. Меня охватило пьянящее чувство, что я нахожусь на дне какого-то странного озера, и что вот-вот сейчас в любой момент оно откроет мне свою сокровенную, недоступную никому, кроме меня, глубинную тайну Я остановился, чтобы услышать ее. И ее присутствие, наверное, было осязаемо — другими органами чувств. Мой восторг перед ней возвысился до мистического преклонения. Нет, я не хотел, не хотел ее узнавать! Никогда! В ее непостижимости было столько величия. И надежности. И защиты… от… Может быть, от разочарования? Или от ошибочно направленных ударов? Ошибочно направленных… Я прижал ладонь к прохладному лбу. Должен был что-то удержать: то ли мысль, то ли воспоминание… Но разве меня интересуют воспоминания? Пусть все будет сейчас! Сейчас и здесь!

Я снова шел сквозь мягкие желтые сумерки. Лес уже спал, не было даже и намека на его хрустальную белизну. А его прежний удивительный, шумный танец теперь казался невероятным. Я прошел мимо застывших пятиствольных деревьев — наклоненных, сгорбленных, кривых, вытянутых вверх, склоненных в сторону… Казалось, что какие-то фантастические желтые существа окаменели в неудачной попытке двинуться. Мне было приятно их наблюдать: я знал, что в сущности, они только отдыхают, но совсем скоро, может быть, уже завтра, снова воплотят свой дух в сказочном хрустальном дожде. И тогда мир снова будет белым и подвижным, и я снова буду тут, чтобы стать его частицей, чтобы быть счастливым… А сейчас? Пусть они отдыхают. Пусть…

Но, действительно, какие же они особенные, сколь непривычны в этой полной неподвижности, в этом глубоком, почти осязаемом безмолвии. Нет ни порхающих птиц, ни жужжащих насекомых, ни шума листвы. А почва такая эластичная, что шаги мои не издают никакого звука. Неподвижность и безмолвие. В сочетании с постоянным ощущением шумной, насыщенной, удовлетворенной жизни вокруг… Я взглянул вверх на едва пробивающуюся сквозь ветви позолоченную прозрачность. Где-то там, высоко уверенно всходил Ридон. Прикрыл глаза. Сердце мое билось медлен но, дыхание было глубоким и равномерным, а в душе моей тихо, как растет снежный сугроб, накапливалось спокойствие, которого я давно жаждал.

Лес кончился, и я остановился под выплеснувшимся на меня ярким светом. Я дошел до начала пологого склона, откуда был виден весь комплекс гаражей, складов, лабораторий, спортивных залов и стадиона базы «Эйрена». Присев, долго любовался на них. Оказалось, что во время прогулки я описал большой полукруг — теперь жилой дом высился точно напротив с другой стороны подковообразной впадины и почти на такой же высоте, на какой был я. Оранжевые плитки его крыши блестели, щедро освещенные лучами солнца, флюгер напоминал палец, указывающий на небо, с сильно сплющенным и расколотым надвое концом, окна, не знаю почему, казались мне не прямоугольными, а ромбовидными, что впечатляло своей оригинальностью. Вообще, это здание мне нравилось. Очень нравилось! И чем больше я смотрел на него, тем больше мной овладевало чувство, что я нахожусь где-то там, внутри его и в любой момент могу выглянуть в одно из поблескивающих ромбовидных окон. Однако это было невозможно, и по этой причине не было смысла так настойчиво всматриваться в них. Приложив некоторое усилие, я отвел глаза от окон. Рассеянно переводил взгляд с одного на другое, пока мое внимание не привлек спортивный зал, находившийся слева и ближе всего ко мне. Я представил себе прохладный голубой бассейн и сразу же встал, меня осенила идея поплавать в нем.

Я поспешил вниз. Побежал. Часто поскальзывался, но все-таки сохранял равновесие, а когда достиг намеченной цели, даже не задыхался. Вошел в зал. Ориентироваться было нетрудно, и я быстро нашел раздевалку. Побросал одежду в первый попавшийся шкафчик. Минуту-две постоял под одним из душей. Нашел плавки на полочке напротив, распечатал их и надел. В коридоре не было ни единой живой души. Встретил только какого-то робота, конечно ЭССИКО, но он в мои нынешние расчеты не входил. Он вообще не входил ни в какие мои расчеты… Да, однако, когда я направился к бассейну, он на секунду прилепился ко мне. Пошел, встав у меня за спиной и приспосабливая свои шаги к моим.

— Что случилось? — спросил я его через плечо.

— Случилось многое, — ответил он мне. — Уточните, что вас интересует?

Я остановился и задумался. Потом усек, что произошло смысловое недоразумение и, махнув отчаянно рукой, про-ЫвДолжил свой путь. А робот — опять последовал за мной.

— Пойди, прогуляйся, — предложил я ему через плечо.

— Сегодня я должен быть здесь, — сообщил мне он.

— «Здесь» может быть и там, — указал я ему на одну из — скамеек в стороне.

Сейчас уже он остановился и призадумывался. А я поднялся на вышку для прыжков в воду, подпрыгнул несколько раз на трамплине и полетел… Вода была ледяная. Кролем! Только кролем! Я греб по крайней правой дорожке, а робот шагал рядом со мной поверху, у самого края бассейна. Когда я плыл назад, я его не видел, потому что выдыхал только в одну сторону. Потом снова его видел и снова не видел… Я восемь раз проплыл длину бассейна. Какая благодать! В сущности, вода была не ледяной, а прохладной. Очень приятно ароматизирована. Очень чистая. Прозрачная. А дно подо мной желтое, как заснувший лес с моей темнеющей тенью поверх него…

Я вдруг почувствовал бесконечную усталость. Я был почти посередине дорожки, начал грести к лесенке, но словно двигался по песку, а не по воде. Сверху мне померещилась наклоненная фигура робота. Я почувствовал, как его твердые пальцы вцепляются в мои волосы. Я резко отдернул голову, не знаю, откуда взялись силы, и вцепился в лесенку. Я поднимался по ней в течение нескольких минут и в это время слышал свой прерывистый шепот:

— Убирайся, убирайся, убирайся…

А перед глазами у меня на части чьего-то угловатого плеча то приближалась, то удалялась огромная, неясная надпись ЭССИКО.

Я рухнул на неизвестно откуда взявшийся шезлонг и развалился в нем. Случившееся не вызвало у меня никакого. страха, только накопившаяся усталость комом стояла в груди и мурлыкала там, как большой добрый кот. Буду спать, я буду спать… В мой засыпающий мозг начинал проникать какой-то неясный тревожный вопрос… Или точнее тревожное ощущение вопроса, связанного с чем-то забытым…

С кем-то, кто спит, спит, спит… Неестественный, невозможный сон… Джеки!

Я попытался встать. Мне казалось, что я уже встал, а после понял, что продолжаю лежать в глубоком шезлонге. Тогда я хотел подвигать ногами или руками, или хотя бы одним из пальцев. Видел, как я ими двигаю, но сознавал, что в действительности они неподвижны. Я был полностью парализован… Прижат чудовищной злонамеренной силой. Не мог противостоять ей. Не мог… А Джеки? Он не спал… Не-е-ет! Я заплакал от бессилия, и я знал, что по моим щекам не текут слезы. Они тоже были парализованы, где-то на дне моих закрытых неподвижных глаз. Там, на дне…

Проснулся я с неприятным чувством, что прежде чем я заснул, что-то было не так. А когда проснулся окончательно и припомнил прошедшее утро, то установил, что было не в порядке, это — моя собственная голова. Потом я вспомнил о Джеки и вскочил с шезлонга. Робот все еще был здесь — он сразу же преградил мне путь.

— Выпейте это, — сказал он, пытаясь всучить мне стакан, наполненный зеленоватой жидкостью.

Я резко обошел его и бросился к выходу. Если бы я не прошел мимо раздевалки, может быть, и не вспомнил бы о своей одежде. Так или иначе, я оделся, сунул ноги в ботинки и, на ходу застегивая рубашку, выскочил на улицу. Расстояние до жилого дома было примерно около четырехсот метров, и я одолел его за рекордное время, не волнуясь о том, видит ли меня кто-нибудь и если да, то что этот кто-нибудь подумает о моем сумасшедшем спринте. Остановился я только перед дверью своей квартиры. Прислушался. Тишина.

— Джеки, Джеки! — тихонько позвал я. И снова — ни звука. Я вошел. Стал бегать из угла в угол по комнатам..

— Джеки, Джеки!

Его нигде не было. Я подошел к креслу, где его оставил, и мне показалось, что все еще вижу, как он лежит там — маленький, свернувшийся клубком, беспомощный зверек… Наверное, кто-то из роботов вынес его.

В дверь постучали. Я встрепенулся и с усилием придал своему голосу спокойную интонацию.

— Входи!

Это была Элия. А за ней — Джеки! Он бросился ко мне, чтобы выразить радость от нашей встречи, а я его слегка погладил, снисходительно улыбаясь.

— Я только что удивлялся, где он? — обратился я к Элии.

— Я его взяла, сразу после того, как ты вышел, — сказала она и добавила, — здесь нет других животных.

Я глубокомысленно кивнул, мол, мне все ясно, а Элия с иронией посмотрела на меня и вышла из моей квартиры. Я взял Джеки на колени и только теперь задумался о своем ненормально восторженном состоянии в эйренском лесу Слава богу, у меня было достаточно оснований рассчитывать на свое душевное здоровье, да и из намеков Вернье и Одесты я уже понял, что на восходе Ридона именно лес, каким-то образом воздействуя на психику, был причиной моего состояния. А раз другие тоже его испытывали и сумели его преодолеть, значит, преодолею и я. Только вот когда? Сколько еще подобных рассветов мне придется пережить?.. И почему никто на этой проклятой базе не потрудился меня предупредить?!

Накормив Джеки с щедростью, которой он не смог воспользоваться в полной мере из-за ограниченных возможностей своего маленького желудка, я оставил его отдыхать и после нескольких безуспешных попыток скрыть царапины на своем лице, пошел искать начальника базы. Чтобы облегчить себе задачу я попросил содействия у какого-то слоняющегося по террасе робота.

— Отведи меня к Ларсену! — приказал ему я, и он повел меня к комплексу

Вскоре мы прошли мимо двух вызывающе экзотических беседок в китайском стиле и по лестнице, которую я не заметил, стремительно убегая из плавательного бассейна, спустились вниз к озеру Пошли по берегу с западной стороны, пересекли спортивную площадку, которой, очевидно, никто не пользовался, обошли лаборатории, а потом и два склада за ними и только тогда подошли к одноэтажной, но очень длинной постройке с низкой стрехой, покрашенной в маслянисто-зеленый цвет. Мы вошли в вестибюль, помпезная обстановка которого порадовала бы выскочку-бога-тея, пересекли его и свернули по левому коридору, который был нерационально широк и украшен таким множеством картин, что стены казались залепленными ими, как обоями. Робот проводил меня до дверей в глубине коридора, сказав:

«Здесь его кабинет» и, подчиняясь моему отсылающему жесту, зашагал обратно.

Я увидел перед собой небольшую прямоугольную кнопку и нажал ее. Послышался мелодичный колокольный звон. Эти юсианские причуды ужасно действовали мне на нервы. Изнутри никто не ответил. Я потрогал замок — открыто, но Ларсена не было. Я оглянулся с необъяснимым беспокойством и, только увидев спину удаляющегося робота, вошел в кабинет. Ковер такой толщины, что в нем можно было утонуть, имитация камина, в котором поблескивают язычки искусственного пламени, полированный, инкрустированный, украшенный-резьбой двустворчатый гардероб, кресло-качалка и рядом торшер под розовым шелковым абажуром, кожаный диванчик, а в стороне от окна — огромный старинный письменный стол на львиных лапах. Вот как в общих чертах был обставлен кабинет — будуар — начальника базы! Я не удивился бы, если бы сам начальник предстал передо мной одетым в пестрое японское кимоно.

Прошло не более двух минут, когда с шумом и треском появился Вернье.

— А… Симов! — его удивление было слишком сильно, чтобы быть натуральным. Он бросил проницательный взгляд на мою исцарапанную физиономию и сел на диван. — Я ищу Ларсена, а нахожу тебя? Как дела?

— Очень хорошо…

— Аха… Я пришел к нему как к кибернетику, а не как к начальнику, — Вернье, видимо, любил давать объяснения вещам, о которых он без угрызения совести мог бы и промолчать. — Скоро семь месяцев, как мы строим исключительно необходимое сооружение, если я начну описывать, что это такое, ты меня не поймешь, но я должен тебе сказать, что в целом работа продвигается чудесно. Хотя, естественно, есть у нас и какие-то неудачи. А Ларсен — умная голова. Придет, посмотрит и глядишь — пришла ему в голову какая-то толковая идея.

Скрестив руки, я оперся о край стола.

— Тебе удалось пообедать? — спросил меня Вернье после долгого и явно неловкого для него молчания.

— А почему бы не удалось? — спросил его я.

— Да нет, просто я так выразился, — он внезапно придал себе решительный вид. — Послушай, Симов, давай будем откровенны! Не думай, что я что-то имею против тебя. Но Одеста… она — наш психолог, считала более правильным…

В этот раз на пороге появился Ларсен. И должен отметить, что вместо того, чтобы обратить внимание на меня — незнакомого, комиссара МБР и прочее, впился взглядом в Вернье. Его ярко-голубые глаза стали мрачными и неподвижными, веки слегка опустились, но все же не смогли скрыть охватившего его раздражения, губы его напряглись, словно стараясь сдержать какое-то, готовое сорваться ругательство. Лично я почувствовал бы себя неудобно, если бы на меня посмотрели с таким выражением. Но Вернье, который вчера вечером произвел на меня впечатление своей нервозностью и уязвимостью, не обратил внимание на своего начальника. Наоборот, он отправил ему наглую улыбку и принял демонстративно развязную позу на кожаном диванчике.

Наконец, Ларсен переступил порог. Приблизился и пожал мне руку.

— Ты свободен, Вернье, — сказал он, устраиваясь на стуле за письменным столом.

— Я пришел сюда по делу, — твердо заявил Вернье.

— Что за дело?

— Час назад я тебе о нем упоминал, — в голосе Вернье зазвучали вызывающие нотки. — Речь идет о Дефракторе. Ларсен едва улЬвимо нахмурил брови:

— Я думал, что мы договорились…

— О, нет! Ошибаешься. Мы никак не договорились.

— Значит, требуется снова обсудить вопрос, не так ли? — спросил Ларсен.

— Да, непременно!

— Хорошо, только мы сделаем это позднее.

— А почему не сейчас? — прикрыл глаза Вернье и, чтобы подчеркнуть, что уходить не собирается, закинул ногу за ногу и обхватил руками колено. — Действительно, почему не сейчас, Ларсен? Комиссар, я думаю, нас извинит. Да может быть и ему будет полезно узнать некоторые вещи.

Он потерял чувство меры, и его слишком вызывающий тон выдал то, чего я не сумел уловить вначале. А именно: что в сущности он был очень и очень испуган. Но чем? Я стал слушать с удвоенным вниманием.

— Действительно нам незачем говорить на эту тему, и ты это отлично знаешь, — сказал Ларсен, который со своей стороны полностью овладел своим раздражением.

— Я знаю только, что мы должны говорить на эту тему! — с притворной горячностью возразил Вернье. — И что наступил момент, когда ты должен оказать нам содействие!

— Я одобрил проект Дефрактора, но только при условии, что он будет построен без моего участия…

— Но такое условие не может действовать здесь, особенно, если оно поставлено начальником базы!

Теперь я был уже уверен, что Вернье навязывает Ларсе-ну эту перебранку только для того, чтобы ее слышал я, что, конечно, не уменьшило моего интереса к ней. «Человек не знает, из какого куста выскочит заяц» — гласит известная поговорка.

— Позволь мне решать, что может тут действовать, а что нет, — монотонно продолжил Ларсен. — А от тебя, Вернье, в данный момент я требую только одного: чтобы ты понял, что у меня сейчас нет времени.

— Ты индивидуалист, Ларсен! — обвиняюще повысил голос Вернье. — Стремишься делать только то, что касается лично тебя. Не хочешь прервать свою работу даже на пару дней, несмотря на то, что наши трудности в связи с предстоящим испытанием Дефрактора…

— Мне предельно ясно, — прервал его Ларсен, — что ваши трудности, если они вообще есть, можно преодолеть и без меня.

— Даже если и так!.. Твое участие поможет справиться с трудностями другого порядка.

— Не старайся толковать мне свою последнюю фразу, — отрезал Ларсен, как будто Вернье высказал подобное намерение. — Я освободил вас от всех других обязанностей, восемьдесят процентов всех ресурсов базы отданы в ваше распоряжение и так далее и так далее… Согласись, что требовать большего было бы уже полным отсутствием чувс! меры.

Вернье вдруг вошел в образ раскаявшегося почти до слез неудачника. На этот раз его мимика была столь бездарно актерской, что я себя спросил, не искренна ли она.

— Может быть ты прав, Ларсен, — промолвил он, с трудом поднимаясь. — Ты действительно обеспечил нам все, в чем мы нуждаемся. Но… Иногда, как застопорится, не идет и не идет! И человек впадает в панику, бросается беспокоить других, вместо того, чтобы самому поискать выход…

Ларсен слушал его и наблюдал, не скрывая досады. Было видно, что этот неубедительно мотивированный отбой вполне отвечал его ожиданиям.

— Извини меня, если я надоел тебе со своими тревогами, — продолжал Вернье. — Я несколько отпустил поводья» что делать… До свидания. До свидания, Симов.

Он вышел, оставив после себя что-то невысказанное, что-то тайное и смутное, что еще долго напоминало о его присутствии.

Я вопросительно посмотрел на Ларсена, побуждая его как-то прокомментировать происходящее. Но он не пожелал. Поднявшись со стула, он лениво приблизился к окну и, сунув руки в карманы своих безупречно выглаженных брюк, облокотился на оконную раму. Он был типичным представителем Скандинавии — викингом, крупный, русый, с такой неестественно светлой кожей, которая часто встречается у северных народов. Его скуластое лицо было вытесано грубо, но с несомненным выражением интеллигентности, а нахмуренный лоб, угловатый массивный подбородок придавали этому выражению весьма свирепый оттенок, который, вероятно, затруднял общение с ним для некоторых более робких людей. Его густые рыжие брови были расположены низко и составляли почти прямую линию над непроницаемыми холодными, светлыми глазами, нос — с легкой горбинкой и явным переломом хряща, на шее с левой стороны темнел старый шрам, который уходил за ухо и терялся в коротко остриженных, уже седеющих волосах. Несмотря на свой возраст, по моей оценке — где-то около пятидесяти, он был атлетически сложен, и под короткими рукавами его рубашки играли мускулы, которые едва — ли кто-то захотел бы видеть в действии против себя.

Вообще по всему было видно, что передо мной сильный, энергичный, волевой мужчина, способный устоять и перед более опасными потрясениями, чем те, что до сего момента потрясали базу «Эйрена». А если учесть и тот факт, что он наверняка один из высших офицеров Военного корпуса, вызванных из резерва после появления юсов, и именно в этом качестве послан на Эйрену, то у меня уже не оставалось сомнений относительно характера отношений между властью и подчиненными, которые сложились здесь… Но, если это так, у Вернье должны были бы быть очень существенные причины разыгрывать свою нарочито дерзкую сцену. Ведь ему было ясно, что она едва ли сойдет ему безнаказанно…

— Я не спрашиваю, что сейчас на Земле, — прервал молчание Ларсен. — Когда я ее покинул, то положение было плохим, а сейчас в самом лучшем случае, наверно, такое же.

— Не такое, — сказал я.

Он повернул голову к закрытому окну и стал смотреть на улицу сквозь слегка помутневшие стекла.

— После того, как мы начали убивать друг друга, — он произнес эту фразу так, словно заканчивал мою.

Я давно уже догадался, что мои надежды заниматься здесь несчастным случаем совершенно несостоятельны, но это не помогло мне расстаться с ними без сожаления.

— Мы убивали друг друга и до встречи с юсами, — сказал я, — но с тех пор, как они появились, этот наш допотопный способ улаживать споры стал крайне неэффективным.

— Да, неэффективным, — без всякого выражения повторил Ларсен.

Если человеку предстоит тягостный разговор, он часто испытывает потребность пуститься в так называемые «принципиальные» рассуждения. Они всегда кажутся серьезными и важными — дают возможность промедления, дистанциро-вания так, чтобы это не бросалось в глаза. Или другими словами, в данный момент у меня было большое желание прибегнуть к ним, и что-то мне подсказывало, что Ларсен охотно присоединиться ко мне, но… «Самодисциплина — еще недостаточное условие успеха, однако без нее провал обеспечен», — говорил мой шеф, а ему можно верить. Вот почему я решил придерживаться конкретных фактов:

— Когда и где были убиты Фаулер и Штейн? Ларсен обошел письменный стол и снова сел на свое рабочее место. Заговорил сухо, почти автоматически:

— Сутки здесь продолжаются двадцать пять часов и две минуты, но для большего удобства мы делим их на двадцать четыре, замедляя ход часов на базе, включая и компьютерные, так что каждый час они отстают на две минуты и тридцать пять секунд. А что же касается убийств, то они были совершены приблизительно одновременно между восемью часами двадцать шестого и десятью часами и пятнадцатью минутами двадцать седьмого прошлого месяца.

— А вы не могли определить время с большей точностью? — удивился я.

— Нет. Температура их тел была сильно повышена. — И в ответ на выражение крайнего удивления у меня на лице он пояснил: — Мы нашли их в лесу, а там мертвая органическая материя не разлагается и не гниет. Хотя почему-то и нагревается в утренние часы.

— И от чего зависят эти… явления?

— К сожалению, по этому вопросу, как, впрочем, и по многим другим у нас все еще нет даже и рабочей гипотезы.

— Кто-то мне сказал, что Эйрена почти не отличается от Земли, — вздохнул я.

— Если речь идет о физических характеристиках, то это так, несмотря на наличие двух солнц и некоторых других, не присущих Земле факторов. Но растения… Их клеточное строение совсем близко к земному, а поведение их и образ жизни, и аномалии, которые они вызывают вокруг себя, постоянно доводят до отчаяния наших биологов.

— Они, однако, скорее переступят этот предел, чем попросят объяснения у юсов, — подколол я его.

— Здесь нет просителей, Симов, — холодно отметил Ларсен.

Я предпочел сменить разговор:

— Надеюсь, что ты мне опишешь все, что вспомнишь в связи со смертью Фаулера и Штейна.

— Что же, хорошо… — он машинально расстегнул верхнюю пуговку на рубашке и начал. — На базе введен достаточно жесткий режим, и в то утро мы как всегда собрались на завтрак в пять часов, т. е. где-то за сорок минут до восхода Ридона. Нам приходится вставать так рано, потому что в состоянии бодрствования значительно легче справляться с начальными приступами эйфории, которую, предполагаю, сегодня испытал и ты.

Я ответил неопределенным жестом. Ларсен продолжал:

— Ни за завтраком, ни позднее, когда каждый направился к своему рабочему месту, не случилось ничего необычного или вообще чего-либо, что указывало бы на предстоящее событие. А потом…

— И все же за столом велись же какие-то разговоры, — прервал я его. — Расскажи мне о них, сколь бы незначительными они тебе не казались…

— По утрам мы завтракаем в полном молчании, Симов. Нам необходима полная концентрация внимания. Иногда и малейшая рассеянность ведет к тому, что приходится терять всю первую половину дня.

— А не заметил ли ты чего-либо особого в поведении Фаулера и Штейна. Какое-то действие, мимика…

— В такие моменты никто из нас не позволяет себе роскоши наблюдать за поведением других, — сказал Ларсен. — Свое личное поведение создает каждому достаточно забот… И так, двадцать шестого утром Элия, которая была дежурной на базе, пошла в биолабораторию, Одеста — в медицинский корпус. Рендел и Штейн поехали на джипе на свой экспериментальный участок. Вернье отправился на Деф-рактор, а я — на полигон. Фаулер должен был взять одну посылку с Земли, о которой юсы сообщили нам накануне вечером, но как выяснилось позднее, он вообще не дошел до места, где они оставили посылку. А трейлер, на котором он отправился туда, мы потом нашли брошенным у дороги.

— Где точно? И что собой представляют эти трейлеры?

— Юсианские грузовые автомобили. Наверное, они могут и летать, но мы используем их вместо грузовиков или тягачей. Мы нашли тот между скалами в низине за хребтом на восточном склоне, то есть в направлении почти противоположном той части леса, в которой мы обнаружили трупы.

— Значит, Фаулер и Штейн были вместе, не так ли?

— Да, полагаю, что они по какой-то причине встретились. Но потом… потом они расстались навеки. — Это мелодраматичное выражение ему никак не шло, и он, видимо, это осознал, потому сейчас же вернулся к сухому, сжатому изложению фактов: — Первым исчезновение Штейна установил Рендел. Они договорились, что в двенадцать часов: Е запустят какой-то опыт, а Штейн опаздывал. Он не отвечал и на многократные вызовы по радио. Тогда Рендел начал расспрашивать роботов, которые были вокруг, и между ними нашелся один, который еще без двадцати восемь заметил, как Штейн направляется к участку, где работал Рендел. Но почему он туда не дошел, да и вообще, с какой целью направился туда, мы так и не узнали.

— И как же поступил Рендел в этих обстоятельствах? — поинтересовался я.

— Связался со мной и сообщил мне об исчезновении Штейна.

— А ты все еще был на полигоне?

— Да, — ответил Ларсен, не обижаясь на мои уточняющие вопросы. — Был там с шести до десяти минут первого. А после сообщения Рендела немедленно вернулся на базу. Естественно, что еще с полигона я подал сигнал «тревоги», так что очень скоро мы все собрались. Все за исключением Фаулера и Штейна.

— А роботов здесь вы расспросили?

— В это время на базе не было роботов. Они были заняты на строительстве Дефрактора.

— Как вы организовали поиск?

— Единственным подсказанным логикой способом, который впоследствии оказался и самым ошибочным.

— В каком смысле?

— Во всех смыслах. Но чтобы ты меня понял, я должен сначала объяснить тебе некоторые вещи. Во-первых, на расстоянии ста километров на восток, запад, север и юг отсюда юсы построили четыре города для наших переселенцев. Таким образом, база фактически находится в центре квадрата, который получится, если между этими городами будут проложены магистрали, которые задуманы, и по плану перерастет в научный центр, основы которого мы закладываем сейчас. Во-вторых, все мы, кроме Рендела, пользуемся юсианс-кими рейдерами… Это необходимо, так как часто мы работаем на весьма удаленных объектах. В-третьих, по возвращении мы всегда приземляем рейдеры на стоянке перед гаражами. И четвертое: для большей надежности каждый из них помечен личным кодом человека, который им пользуется, и связан с Сервером, так что их местонахождение может быть установлено очень быстро, когда они не в полете.

— А когда в полете?

— Тогда вокруг них получается… искривление пространства или черт знает что еще, и связь нарушается, — Ларсен, нахмурившись, замолчал. Было видно, как у него тяжело на сердце от загадок юсианской техники.

— Все эти факторы имеют что-то общее со смертью Фаулера и Штейна? — спросил я.

— С их смертью, вероятно, нет, но ошибке в направлении поисков они точно способствовали. Дело в том, что рейдера Штейна не было на парковке. И поскольку утром Штейн и Рендел поехали на экспериментальный участок на джипе, мы сделали вывод, что позднее Штейн вернулся на базу, при этом пешком, а уж отсюда вылетел куда-то. Конечно, мы сейчас же навели справки, и ко всеобщему удивлению оказалось, что рейдер Штейна находится в Южном переселенческом городе.

— А до тех пор Штейн не ездил туда?

— Нет. Никто, кроме меня не посещал городов для переселенцев, — сказал Ларсен. — Творения юсов — это не то, к чему человек испытывает влечение.

Вот против этой констатации я даже, если бы и хотел, не мог бы возразить.

— Так начались наши блуждания, — снова начал Ларсен. — В начале мы пытались установить радиосвязь с Фау-лером или Штейном, потом Одеста и Рендел остались здесь дежурить и продолжили эти напрасные попытки, а я, Элия и Вернье поехали в город. Рейдер стоял посередине главной площади, и в нем никого не было. Вокруг мы не нашли никаких следов, поэтому пришлось искать наугад. Я на своем рейдере предпринял облеты города на небольшой высоте, Элия и Вернье обыскали прежде всего близлежащие дома вокруг площади, а затем и те, что подальше. На помощь привезли десять роботов, которые были заняты на сооружении Деф-рактора, а потом еще десять. Вообще, потеряли страшно много времени. И если бы Элия не обратила внимания на коврик…

— На коврик? — озадаченно протянул я.

Ларсен заулыбался, но не смог скрыть своего смущения.

— Мне неизвестно, на чем юсы вчера привезли тебя на место встречи, Симов, но если это было что-то типа наших рейдеров, то ты, наверное, поймешь…

— Ага-а-а… Да, да, ясно! Та прозрачная основа…

— … делает передвижение на них крайне неприятным, — закончил он. — И так как наша жизнь и без того не сахар, мы стараемся облегчить ее хотя бы в мелочах. Естественно, если когда-нибудь нас здесь посетят юсы, мы откажемся и от этих поблажек, но пока… Но пока я не вижу причин лишить людей этой возможности…

Я поспешил кивнуть в знак согласия. Все-таки было бы непочтительно слушать, как он оправдывается, притом, что мое мнение полностью совпадало с его.

— Все ли используют такие… коврики во время полетов?

— Все, кроме меня, — ответ Ларсена был прост и точен, и я в нем не уловил желания выделиться. — И именно потому, когда Элия догадалась, что коврик Штейна в рейдере не развернут, мы наконец поняли, как обстоят дела: Фау-лер сумел запрограммировать в нем весь маршрут до города и направил его туда, чтобы ввести нас в заблуждение.

— Ты сказал «сумел запрограммировать», — заметил я. — Означает ли это, что и прежде делались подобные попытки, но безуспешно?

— Нет. Никогда не возникало необходимости.

— Но почему именно Фаулер? Ведь рейдер был Штейна.

Ларсен с сомнением покачал головой:

— Штейн едва ли справился бы с этой задачей. Не потому, что вычисления особо сложные, но он был биофизик и экзобиолог, и в отличие от Фаулера не проявлял никакого интереса к юсианской технике. Здешние растения завладели всем его вниманием.

— А Фаулер кто был по профессии?

— Инженер и кибернетик.

— Да, — согласился я, — действительно, более вероятно, что это был он. А что вы предприняли потом?

— Когда мы поняли, что рейдер прибыл в город без пассажиров, мы вместе с роботами вылетели обратно на базу. Прежде чем приземлиться, я сверху оглядел окрестности и очень скоро заметил скрытый между скалами трейлер. Но

Фаулера, а после него и Штейна мы нашли только на третий день. Фаулер лежал, согнувшись, около одного из деревьев в лесу, только вот первоначальное положение трупа определить было невозможно. Корни деревьев, выходя утром на поверхность, его многократно перемещали.

— Кто его нашел?

— Одеста.

— А что ее заставило поехать туда после того, как вы нашли трейлер в почти противоположном направлении?

— В действительности, только она ориентировалась в той части леса. Позднее она утверждала, что интуиция подсказала ей правильный путь… — Ларсен задумался и убежденно изрек: — Была ли это интуиция или случайность, не знаю, но ни о какой предварительной осведомленности с ее стороны, по моему мнению, и речи быть не может.

Я избегаю слушать чужие заключения, особенно на первом этапе своих расследований, и поэтому сразу же перешел к следующему вопросу:

— Каким образом было совершено убийство Фаулера?

— У него была глубокая рана на правом виске. Стреляли в упор.

— Из чего?

— Из лазерного флексора. Тогда каждый из нас носил с собой такой инструмент. Он почти универсален. Им можно делать разрезы, пробивать дыры, нагревать до различной температуры различные материалы, очерчивать участки, маркировать предметы на расстоянии. После убийства я запретил им пользоваться, и сейчас мы встречаемся с большими трудностями в работе, потому что по каждому пустяку нужно звать роботов.

— А люди не сопротивлялись такому запрету? Все-таки флексоры были и средством самозащиты.

— Ты, наверное, еще не заметил, Симов, что на базе царят спокойствие и порядок, — мрачно подчеркнул Ларсен, а после короткого колебания дополнил свое утверждение часто используемой тут оговоркой: — Если эти слова вообще можно употреблять в данных условиях, — потом он опять поколебался и решил, что необходимы еще дополнения: — Мои люди приучены владеть собой. Кроме того все единодушны во мнении, что именно Фаулер — убийца…

— Который после содеянного в приступе раскаяния покончил с собой.

— Это что, ирония? — глаза Ларсена стали похожи на два кусочка льда.

— Скорее, горький скептицизм, — ответил я. — Когда налицо двойное убийство, эта версия — первая подвергается проверке, но, в конечном счете, так и остается в сфере добрых пожеланий. Я не говорю сейчас о любовных драмах, конечно.

Ларсен стал еще более холодным.

— Не знаю, какие другие версии ты построишь, эта отпадет только после того, как будет установлена бесспорная истина. Бесспорная! В противном случае ты можешь создать тут напряженную обстановку, а это никак нежелательно.

— К сожалению, моя работа всегда создает напряжение у окружающих, — сказал я, — но я постараюсь свести его до возможного минимума.

— Ты должен постараться, — заявил Ларсен. — Только так наши интересы полностью совпадут, и ты сможешь рассчитывать на всестороннее содействие с моей стороны.

— Да, я буду рассчитывать на твое содействие, Ларсен. Особенно, если проявятся различия в наших интересах.

Он посмотрел на меня с повышенным вниманием и внезапно улыбнулся. Зубы у него были белые, правильные, ровные и здоровые. Такие же, как и у меня. Я тоже улыбнулся.

— Думаю, что мы с тобой, Симов, понимаем друг друга, — в выражении его лица промелькнуло нечто, что могло бы быть и симпатией. — Я испытываю предубеждение только при общении с дипломатами, а ты едва ли сойдешь за такового.

— Ты тоже, — одобрительно сказал я. Этот обмен комплиментами дал нам силы возобновить неприятный разговор.

— Мы нашли труп Штейна через полчаса после того, как обнаружили Фаулера, в двухстах метрах от него на самом краю леса, — воспоминания заставили Ларсена невольно понизить голос. — Он лежал лицом вниз, а на затылке у него была рана, нанесенная флексором, он был убит выстрелом в спину, когда шел… Мы предположили, что он направлялся к Дефрактору, так как лежал всего в километре от границы стройки.

— И какова же была его цель?

— Не знаю… Но едва ли она была совсем безобидной, если он пошел пешком и под прикрытием леса.

— Нес ли он с собой что-нибудь особенное?

— Нет. Он был одет в свой обычный рабочий костюм, а в карманах не было ничего.

— «Ничего» в смысле ничего особенного?

— Нет. В том смысле, что абсолютно ничего. Они были пустыми. А их содержимое, а также его флексор мы нашли у Фаулера.

— Это и есть улика, на которой было основано общее мнение, что убийца — именно он?

— Это — одна из улик. Другая же в том, что в правой руке он держал свой собственный флексор, часть заряда в котором была израсходована.

— Но ведь флексоры использовали довольно часто.

— И именно поэтому мы заряжаем их каждое утро. А двадцать шестого работа Фаулера не предполагала использования флексйра.

Известно, что когда кто-то приберегает до конца разговора очень существенные факты, о которых следовало бы упомянуть еще в начале, то это редко бывает из-за рассеянности или непоследовательности. Причина почти всегда кроется в сознательном выжидании наиболее удобного момента, в который они неожиданно прозвучат и произведут наиболее сильное и непреходящее впечатление. Ларсен поступил именно так и по существу выдал себя, показав, что для него очень важно, чтобы я поверил в вину Фаулера.

— Лично ты веришь, что он убил Штейна? — прямо спросил его я.

Ларсен посмотрел на свои огромные прижатые к крышке стола кулаки и быстро разжал их.

— Нет, не верю, потому что Фаулер был моим другом. Но верю тому, что я видел своими глазами. Понимаешь?

— Пока что нет, — ответил я и выпрямился. — Можешь ли ты предоставить мне карту базы и окрестностей?

Он выдвинул самый. нижний ящик стола. Вынул оттуда карту, которую я просил, и подал мне:

— Из самых новых. На ней отмечено точное место, где мы нашли трейлер и трупы.

— Где вы сохраняете их?

— В одной из холодильных камер лазарета, — ска Ларсен. После чего добавил: — Зал, где находится Сервер здесь, около вестибюля, направо. Зайди туда и зарегистрируй свои данные, чтобы тебе был определен личный код. Таким образом ты будешь располагать всей информацией… кроме той, которая в секретных банках.

— Как могу я получить доступ к ним?

— Только через надлежащим образом оформленное ее гласие владельца.

— Это требование и тебя касается?

— Да, и меня тоже. За исключением некоторых экстремальных ситуаций, но и тогда необходимо соблюдение ряда строгих регламентированных формальностей.

— А кто на базе имеет такие банки?

— Одеста, Рендел и Вернье.

— А Фаулер и Штейн?

— У Штейна был такой банк, но при проверке оказалось, что он полностью стер все данные. Наверное, провел операцию через свой компьютер в биосекторе, но когда точно это случилось, мы не смогли установить. Потому что память этого компьютера тоже была уничтожена.

Уж эти факты мне совсем не должны были быть сообщены так, между прочим!

Я направился к двери, ясно сознавая, что теперь мне не раз придется сталкиваться с подобным «пренебрежением».

— Я забыл упомянуть еще кое о чем, Симов, — остановил меня Ларсен, и я обернулся к нему в ожидании: — Это, может быть, и неважно, но достаточно странно… Кроме личных мелочей Штейна мы нашли у Фаулера еще одну его вещь. Он не положил ее в карман вместе с другими. А сжимал в руке.

— И что она собой представляла?

— Миниатюрную… размером с наперсток человеческую голову Изображение Штейна.

Я пробыл в зале Сервера около часа и вышел оттуда, снабженный личным кодом, равно как и огромным количеством, может быть, излишней информации. На улице я развернул карту, которую мне дал Ларсен. Она была очень подробная, так что, ориентируясь по ней, я пошел к лазарету, выбрав дорогу, которая проходила через упомянутую в нашем разговоре парковку. Там я бегло осмотрел оба приземленные, один рядом с другим, юсианских рейдера — они действительно оказались знакомого мне типа, потом сосредоточил свое внимание на расположении места парковки. Оно имело узкую продолговатую форму и целиком просматривалось только от гаражей и с высоты восточного склона, за которым и был скрыт трейлер. Западный склон был значительно ниже и находился значительно дальше, а со стороны лабораторий и медицинского корпуса ничего не было видно из-за складов перед ними.

Я прошел мимо этих складов — совершенно нестандартного вида кривобоких строений — и за поворотом у биолабораторий увидел Элию. Она сидела на какой-то скамейке у входа и, видимо, поджидала меня, потому что, стоило мне только появиться, как она встала и специально приняла демонстративно нетерпеливую позу. Я же не ускорил шаги, но и не замедлил, просто продолжал размеренное движение.

— Видно, ты не из тех, которые поторопятся ради женщины, — ехидно бросила она, когда я к ней приблизился.

— Почему? — возразил я небрежно. — Есть женщины, ради которых я побежал бы.

— Но я не из тех, не так ли?

— Нет, не из тех. По крайней мере пока.

Она вызывающе тряхнула своими длинными волосами.

— Ты вселяешь в меня надежду, комиссар!

— И с полным основанием, — добавил я.

— Что ж, тогда пошли, — по-деловому предложила Элия. — Берг… Ларсен только что связался со мной и попросил меня отвести тебя к Фаулеру и Штейну.

— Не торопись так, — улыбнулся я. — Я все еще не собираюсь на тот свет.

Элия смущенно моргнула, но через мгновение поняла двусмысленность сказанного и возмущенно покачала головой:

— Ты шутишь с печальными и страшными вещами. А сам еще слишком молод, чтобы оправдать это профессиональной деформацией.

Потом, всмотревшись в мои глаза и убедившись, что су- мела меня смутить, она бодро направилась в медицинский корпус напротив. Я последовал за ней, грустно думая, что здесь на всей этой планете у меня нет и, наверное, никогда не будет ни единого доброжелателя.

Ничего удивительного что я до сих пор не видел лазарета — низкого, неухоженного сооружения из тесаных камней, прилепившегося к монументальному медицинскому корпусу

— Это, видимо, творение не юсов, — обратился я к Элии.

— Нет. Это мы построили.

— А зачем?

— Именно, чтобы обойтись без юсов, — сухо ответила она. — Лично я, как медик базы, посчитала, что если кто-то из нас заболеет, то лучше его лечить в действительно человеческой обстановке.

Мы подошли к постройке, совмещающей, как оказалось, два назначения: «действительно человеческой» больницы и усыпальницы, и вошли внутрь. Холодильная камера находилась внизу, на единственном подземном этаже. Элия остановилась у конца лестницы.

— Четвертый отсек слева, — бросила она и едва слышно добавила: — Фаулер был моим другом… Не хочу видеть его… таким.

— Хорошо, — сказал я, — но где тебя потом найти? Нам нужно поговорить.

— Я буду опять там, на той скамейке, — Элия быстро начала подниматься вверх.

Я подошел к четвертому отсеку и нехотя задействовал открывающий механизм. Холод. Холод и тишина, какую может создать только смерть. Я прошел вперед, половицы издали скрип. И снова, снова… Шаги мои звучали вызывающе. Я пришел к этим лишенным земной могилы людям, чтобы осмотреть их тела, вглядеться в их лица и оценить их последнее выражение. Чтобы постараться найти путь к возмездию, в котором они не нуждались.

Они лежали рядом в прозрачных саркофагах. И были удивительно разными в своих одинаковых рабочих костюмах, одинаковой обуви и одинаковых смиренных позах мертвецов. Два человеческих существа, индивидуальность которых теперь уже имела значение только для меня: с худыми, кротко сложенными на светлых рубашках руками, неестественно вытянутыми ногами и коленями, резко выступающими под тонким материалом брюк с декоративными швами. Глаза их были закрыты и глубоко запали, лица — удлиненные, далекие и отчужденные в своей застывшей неизменяемости. На незастегнутых вокруг похудевших шей воротниках виднелись яркие эмблемы базы «Эйрена». Словно эти двое были помечены ими… Как, может быть, и все мы — которые уже здесь и которые еще будут…

Я сделал шаг вперед. На виске у одного чернела глубокая рана — Фаулер… Пальцы его левой руки все еще были согнуты, словно даже после смерти сжимали юсианское изображение Штейна. Их, видимо, разжимали с помощью твердого острого предмета, потому что между указательным пальцем и складкой ладони виднелось несколько царапин. Но кто же так нетерпеливо разжимал эти пальцы? И был так бездушно груб в своем нетерпении?

Я всмотрелся в лицо Фаулера. Его черты были чистые, почти мальчишеские, слегка курносый нос и нежно очерченные губы, которые словно хранили частицу или воспоминание какого-то последнего недоконченного. слова. Гладкий открытый лоб, щеки, покрытые золотистым пушком брови и волосы соломенного цвета, русые, такие до смешного русые, что сейчас нагоняли ужас. Во всем его высоком, худоватом теле с длинными конечностями и узкими плечами было что-то несколько недоделанное, именно поэтому вызывающее симпатию, я бы даже сказал — доверие, как будто не допускающее, чтобы в нем скрывались какие-либо злые намерения. Я попытался представить себе, как он крадется по лесу, выслеживает и стреляет в спину, но не смог. А еще труднее мне было представить себе, как он, наклонившись над мертвым, вытаскивает у него из карманов вещи… И зачем? Зачем они ему были нужны?

Было видно, что рана на виске нанесена в упор, но ее удлиненная, заостренная ко лбу форма свидетельствовала, что он мгновенно повернул голову в направлении выстрела, как говорят — освобождения заряда от флексора. Что же заставило его так обернуться, как будто он что-то услышал? Поскольку, если он сам держал оружие и сам привел его в действие, более логично было бы, повернуться в обратную сторону — это инстинктивное движение, никто, даже самоубийца, не хочет видеть собственную смерть, дабы не обезобразить выражением ужаса свое лицо. Правда, его лицо не обезображено, но передний конец раны совсем, совсем близко от глаза, всего в сантиметре…

Мне уже стало невыносимо холодно. Зубы стучали, руки посинели. Но что-то меня удерживало, я не хотел спешить… здесь. Я чувствовал какую-то смутную обязанность быть бережным, внимательным к этим неподвижным фигурам, которые не могли меня ни упрекнуть, ни задержать… Медленно я приблизился к Штейну — он был среднего роста, среднего возраста, средней комплекции. Без особых раздражающих внешних недостатков и без впечатляющих черт. Обыкновенный. И какой-то опрятный, собранный в своем жестком ледяном рабочем костюме. Такой человек редко вызывает эмоции, но если уж их разбудит, они всегда приводят к крайностям, потому что зависят только от очень сильных душевных или интеллектуальных проявлений с его стороны, а симпатия или антипатия к его внешнему облику, которая бы могла их смягчить, отсутствует. Сейчас обыкновенное до невзрачности лицо Штейна было решительным, как будто куда-то устремленным… Он спешил — кудаже? — и если действие развивалось в первую половину дня, то лес с его шумами и движениями помешал ему услышать приближающегося убийцу. Или убийца шел рядом с ним, но потом незаметно отстал…

Я открыл саркофаг. Нагнулся над Штейном и внимательно приподнял его темноволосую голову Страшная рана зияла на затылке — огромная с острыми краями пробитой черепной кости. Несмотря на то, что я еще не видел флексора, у меня не было сомнения, что она была нанесена с расстояния около десяти метров и был использован луч широкого охвата, что и привело к характерному для таких случаев рассеиванию. А раз на таком близком расстоянии был использован луч такого широкого охвата, значит, его направляла неуверенная рука. По неопытности ли? Или убийца колебался? Из-за нежелания или внутреннего сопротивления стать убийцей? Или просто потому, что Штейн бежал, бежал среди этих обезумевших деревьев?

Немного погодя я вышел из камеры, опустил шлюз и на одном дыхании поднялся по лестнице. Мне хотелось размяться, согреться. И уйти подальше от этих восково-бледных мужчин, прежний облик которых сохранял только холод.

Элия сидела на скамейке и ногой чертила на асфальте какие-то фигуры. Так, нагнувшись, она казалась слишком нежной и уязвимой для того, чтобы быть тут, под этим чужим солнцем, нависшим сверху как раскаленное злое желтое лицо. Я остановился перед ней, безвольно опустив руки, и устремил взгляд на блестящую эмблему у нее на воротничке. Элия медленно подняла голову. Кожа на ее лбу была такой нежной, что под ней просвечивал тонкий рисунок вен. Я встретил ее напряженный, неестественно жесткий для женщины взгляд, и внезапно меня охватило мучительное чувство, что она нуждается в моей немедленной жизненно важной помощи, а я бессилен и ничего не могу сделать…, Потому что жесткое выражение ее прекрасных глаз уже не может изменить ничто. Так же как и ту смертельную тишину внизу.

— Давай, начинай, — Элия горько усмехнулась, словно угадала мои мысли.

Я присел рядом с ней. Согретая лучами Ридона, скамейка была теплой, и я импульсивно прижал ладони к ее пластмассовой поверхности. Холод постепенно уходил из крови, а вместе с ним и приступ моей бесполезной сентиментальности.

— Ты упомянула, что Фаулер был твоим другом, — сказал я, обращаясь к Элии, и сам не понял, прозвучал ли мой голос так взволнованно от искреннего сочувствия или от расчетливого желания расположить ее к откровенности.

— Да, — уныло кивнула она. — Очень хорошим другом.

— Ты мне расскажешь что-нибудь о нем?

— Несколько мелких незначительных историй, отдельные нюансы которых дадут тебе с твоим даром психолога возможность сделать серьезные выводы относительно его личности? Это тебе рассказать?

— Слушай, Элия, этого человека обвиняют в убийстве…

— Посмертно. Он обвинен посмертно, — уточнила она. — И давай не лицемерить разными там утверждениями «Пусть восторжествует истина», «Пусть будет светлой его память» и другими в этом роде. Андрю Фаулер уже не существует.

— Но существуем мы.

— Лично для меня не имеет никакого значения, он убийца или нет.

— А утверждаешь, что он был твоим другом. Противоречишь себе.

— Почему ты думаешь, что я не могу считать своим другом того, кто убил? Я и сама убила бы при данных обстоятельствах. А насчет тебя и вообще не сомневаюсь.

Я не сказал ничего.? Но все же, — вздохнула Элия, — слушай две «истории с некоторыми нюансами». Раз ты настаиваешь. Итак, ты уже видел Вернье. Я не знаю, как и по какой причине он попал сюда, но он несчастный человек. Он сдался еще в звездолете, еще в первые часы полета. А если кого из нас можно назвать героем, то только Вернье! Он сломался, но не «до основания», поскольку оказалось, что у него вообще не было такового, а прямо рассыпался прахом, распался на бесчисленные свои слабости, страхи, фантазии, депрессии… И представь себе, из этих жалких кусочков смог возродиться снова! Закрепиться, двигаться, разговаривать, работать. Что касается последнего, то уверяю тебя, он делает это очень хорошо!

Элия неожиданно рассмеялась. Я не присоединился К ней, так как не находил ничего смешного в ее словах, кроме их высокопарной образности, может быть. А она перестала смеяться так же неожиданно, как и начала, и продолжала:

— Да, Тери, таков Вернье: величествен в непрерывной борьбе, которую ведет против собственного ничтожества, и которую выигрывает, хотя и не всегда самым честным образом. И не отнесешься ли ты с состраданием к этому изначально ущемленному человеку, но несмотря на это находя- щему в себе силы сделать себя из ничего? И как ты будешь выглядеть, если вполне сознательно схватишь его своими мощными руками и встряхнешь, зная, какая в сущности он нестойкая и грустная конструкция?

Я хотел было ей ответить, но она быстро сделала мне знак молчать.

— Слушай, слушай и делай «выводы», комиссар! Тебе должно быть известно, что такие Люди как Вернье приобрели крайне необходимую для них способность поддерживать себя всем, что им попадется под руку, они не могут позволить себе роскошь пренебречь даже малейшей подпоркой. И вот, например, одна такая подпорка, которая, однако, имеет большое значение для Вернье: когда мы прибыли сюда, то все, кроме него, стали жертвами эйфории, и, естественно, все впали в панику. А для Вернье это, может быть, были лучшие дни в его жизни. Да он, наконец, в чем-то доминировал! Он повысил самооценку, понимаешь?

— Понимаю, — мрачно ответил я, охваченный ощущением, что наш разговор преднамеренно, провокационно неэтичен, нечист… — Понимаю и…

— …И ждешь саму историю? — Элия снова рассмеялась…

— Да, жду, Элия. К сожалению, я должен ее ждать. И еще до того, как я направился в холодильную камеру, ты делала какие-то намеки на мою профессиональную деформацию, а теперь я тебе скажу, что если она у меня и есть, то в значительной степени из-за таких, как ты.

Мой грубоватый тон произвел полезный эффект.

— Ну, хорошо, — неловко пробормотала Элия. — Кончаю с предисловием и с предвзятостями. Коротко: однажды утром, на седьмой или восьмой день по приезде, Фаулер вышел из жилого дома первым и по ошибке взял куртку Вернье. А когда Вернье это обнаружил, его поведение стало каким-то особенным, как у человека, который чем-то сильно встревожен. И хотя у нас была срочная работа, он неожиданно направился наверх, в свою квартиру. Нам пришлось нарушить столь нужное в этот момент молчание и спросить его, что с ним, не плохо ли ему, но он не ответил. Только остановился, постоял немного, явно колеблясь, потом овладел собой и вернулся к нам. Пошел со мной и Ларсеном в зал… Однако там, как раз на восходе Ридона впал в такое состояние эйфории, от которого мы уже почти освободились! Так мы все стали свидетелями его запоздалого срыва, а когда мы собрались на обед, Фаулер показал нам какой-то флакончик и, несмотря на очевидное смущение Вернье, сообщил нам, что нашел его в кармане его куртки и что в нем содержатся таблетки сизорала… Знаешь, для чего он служит?

— Нет, не знаю, — сказал я.

— Сизорал — лекарство от желудочных заболеваний, и на Земле он запрещен из-за своего седативного воздействия на нервную систему. Несколько лет назад против него была развернута кампания.

— Значит, Вернье привез его на Эйрену без официального разрешения?

— Именно! — подтвердила Элия. — Только не это в данном случае важно.

— А что? — изобразил я удивление.

«Вовремя проявленная недогадливость всегда обостряет реакции собеседника», — говорил шеф, и сейчас Элия недвусмысленно подтвердила его правоту:

— Но как ты не догадываешься! — взорвалась она. — Сизорал ведь был причиной «устойчивости» Вернье против эйфории, вот что важно! Он воображал себе или вводил нас в заблуждение, что превосходит нас в чем-то, а это зависело от того прозаического факта, что у него был чувствительный желудок. И что он тайно принимает какое-то лекарство! — тон ее внезапно изменился, стал более любезным, даж печальным: — Для нас эта история не имела значения, но ты бы видел, как она подействовала на Вернье, каким униженным он себя почувствовал… А Фаулер… по природе он был хорошим человеком и очень жалостливым. Я уверена, что ему было нелегко поступить таким образом.

— А зачем это было нужно?

— Ради самого Вернье, — удивила меня своим ответом Элия. И поколебавшись миг-другой, наконец упрямо тряхнула головой. — Да. Именно так! Фаулер понял, что если он просто промолчит, то причинит ему еще большие терзания, потому что… О, ко всем чертям! Нет более болезненных ударов по человеческому честолюбию, чем великодушие тех, кто должен нагнуться, чтобы поддержать.

— Жестокость — тоже «болезненный удар».

— Да, но только она может принести пользу, пробудить какие-то внутренние силы. Другое же — жалость, великодушие и… и тому подобное — это только внешний толчок, который очень скоро перестает помогать. Да и мы уже не одни, Тервел. Юсы и здесь, и на Земле, и мы вынуждены держаться на уровне. А те из нас, кто проявляет слабость, кто отстает или падает ниже этого уровня… И если далее мы будем нагибаться к ним, то для того, чтобы их уничтожить, как стирают компрометирующие и опасные следы!

В заключение Элия гневно затоптала ногой несколько несуществующих «следов» на асфальте.

— Сожалею, — сказал я ей.

— О чем?

— О том, что тебе нужны юсы, чтобы это объяснить.

— Ха! Ты, видимо, думаешь… Я поспешил прервать ее:

— Думаю, что ты обещала мне две «истории».

— О, и вторая не из криминальной области, — она насмешливо прищурилась. — В лаборатории мы часто проводим эксперименты со здешними растениями, а роботы выбрасывают их остатки на определенное для этой цели место и сжигают. Так вот там я однажды вечером заметила Фаулера и… Можешь ли ты представить, что он делал?

— Нет, не могу.

— И никогда не догадаешься! Он отделял неуничтоженные папоротники и складывал в пластмассовый мешок. А потом отнес их в их растительную зону. И там высыпал.

— А ты за ним следила?

— Да, мне было любопытно. Сначала его действия и мне показались сомнительными. А он просто испытывал жалость к растениям. Я поняла это двумя-тремя днями позже, когда он поругался с Ренделом из-за какого-то дерева. Он твердил, что тот продырявил его своим флексором от ненависти, а не по необходимости. Вообще, я ведь тебе сказала, что Фаулер был почти неестественно жалостливый человек.

— И неестественно рассеянный, — вставил я. — Иначе, как бы он перепутал куртки? Вернье значительно ниже его ростом.

— Он был напряжен в ожидании восхода, Тери.

— А ты не помнишь, кто остановил Вернье, когда он пошел в свою квартиру?

— Мне кажется, что я. Но какое это имеет значение?

— Уже никакого. Так как он, наверное, пошел, чтобы взять другой флакончик с сизоралом… Впрочем, ты, как единственный врач здесь, знала, что Вернье не совсем здоров.

— Но не знала, что он употребляет такое лекарство.

— Да, но на флакончике едва ли было написано «Сизо-рал», если он был привезен контрабандно.

— Конечно, не было! — сделала нетерпеливый жест Элия.

— А как Фаулер понял, что там именно сизорал? Ее лицо покрылось густым румянцем.

— Ну, хорошо! Хорошо! Господин комиссар\ — отрезала она после короткой, но неловкой паузы. — Ты раскрыл мое участие в этой… интрижке. Воздаю должное твоим способностям и в дальнейшем буду это иметь в виду.

— Ты осматривала тела Фаулера и Штейна?

— Да.

— В каком они состоянии?

— В таком, что у меня не хватает слов, чтобы его определить, То есть это было полностью вне моей компетентности.

— Из-за повышенной после смерти температуры?

— И из-за этого. Но были и некоторые другие изменения… скорее неизменения на клеточном уровне, а также и начальный процесс… консервирования или, может быть, мумификации… Не знаю чего!

— У всех ли есть свои изображения, подобные тому, которое было в руке Фаулера?

— У меня нет. Про других не знаю.

— Кто разжал пальцы Фаулера? Ты?

— Нет. Рендел.

— А Штейн…

— Штейн до конца для меня остался неясен, — поторопилась сделать мой вопрос бессмысленным Элия. — Полностью неясен. Ничего о нем сказать не могу. Кроме того, что он был неясен и всем другим.

— В том числе и Фаулеру?

— Я сказала — всем!

— Значит, у Фаулера не было причин его убивать?

— Может быть, одна и была.

— Какая?

— А та, что внезапно тот его узнал, — заявила мне она. Она демонстративно встала и пошла к входу в биолабораторию. Перед тем как войти внутрь, обернулась:

— С сегодняшнего дня я буду заботиться о щенке. Особенно по утрам, — и в следующий миг тяжелые стены надежно укрыли ее от моих глаз.

Дорога к месту, где юсы оставляли посылки с Земли, шла прямо наверх, к вершине восточного склона. Запыхавшись, я поднялся по этому склону во вполне деловом настроении. Действительно, поразительна человеческая способность к адаптации — не прошло и суток со времени моего прибытия на Эйрену, а я уже свыкся с Ридоном, чей свет весьма сильно отличается от света нашего Солнца, с зеленоватым небом, в котором непрерывно вспыхивали и гасли миллиарды блестящих искорок, и с почвой у меня под ногами, вроде бы влажной и песчаной, а при более внимательном рассмотрении ни влажной и ни песчаной — она состояла из мелких, похожих на пластмассовые, чешуек, связанных между собой необъяснимыми активными силами сцепления.

Только с тем, что увидел я за перевалом на склоне, я едва ли свыкнусь так быстро! Там возвышались «скалы» — названные там кем-то, наверное, в приступе маниакального геошовинизма. Потому что образования, занявшие из конца в конец всю обширную низину, ничего общего не имели с этим нашим понятием. И если все же необходимо какое-то знакомое сравнение для них, то оно могло бы быть только геометрическим.

В сущности, они напоминали стоящие рядом конусы с закругленными вершинами, высотой примерно с двадцатиэтажный дом. Их поверхности, сейчас озаренные с запада лучами Ридона, были неестественно гладкими — отражали свет, как колоссальные причудливые зеркала, и переливались самыми разнообразными оттенками желто-фиолетового цвета. Этот ослепительный блеск, подействовал на меня почти гипнотически.

Я стоял напротив них, потеряв способность двигаться, и постепенно меня охватывало глубокое, едва ли не религиозное благоговение. Они выглядели поразительно неземными. И не из-за их внушительности, не из-за формы и непривычного цвета. Нет. Во многом, в невыразимо большей степени это объяснялось их одинаковыми, как будто определенными по единой колодке, размерами и особенно строгим порядком, в котором они были расположены по отношению друг к другу. Именно эта симметричность шокировала, в ее — может быть, не только кажущейся — разумности было что-то затаенное, я бы даже сказал зловещее. Словно я стою перед фигурами непонятной гигантской игры, и они в любой момент могут быть передвинуты чьей-то гигантской рукой, застывшей над ними… и надо мной из-за все еще не определенного первого хода. А случись это — и ни одно человеческое существо не сможет сделать ответный ход.

Я восстановил, хотя и не без усилий, свое деловое настроение и начал спускаться в низину решительным шагом, силой инерции преобразованным вскоре в шумное и тревожное движение. Спустившись вниз, я остановился и развернул карту Да, Фаулер спрятал трейлер еще за первым конусом, мимо которого прошел. Значит, более вероятно, что он действовал целенаправленно, с заранее обдуманным намерением, а не под натиском сложившихся обстоятельств. Я переступил черту, которая отделяла «почву» от «скальной площади» — между ними, как и между растительными участками, не было никакого перехода, никакой естественной смены. И вообще мысль о внешнем и преднамеренном вмешательстве в облик Эйрены напрашивалась буквально на каждом шагу. И если она была верной, то фоном каких событий должны были послужить эти планетарные декорации?

Я пошел к отмеченному на карте месту. Поверхность вокруг была неровная, целиком покрытая тем же стекловидным веществом, из которого были сформированы и конусы. К моему удивлению, оно оказалось достаточно податливым — отпечатки шагов как бы вдалбливались в него, потом как-то закругляли свои контуры и медленно начинали уменьшаться. А как же глубоко завяз трейлер, спросил себя я, но даже и не попытался ответить. Раз он был юсианским, все мои догадки были бы далеки от истины. Однако, было ясно, что если вообще он и оставил какие-то следы, то теперь от них уже не было даже воспоминаний.

Я приблизился к первому конусу. У основания он вовсе не был таким зеркально гладким, как в более высокой части и на вершине. Наоборот, здесь на его поверхности виднелись бесчисленные складки, выпуклости, углубления… Мне пришло в голову, что вся эта картина, которую я наблюдал с перевала, а сейчас рассматривал в деталях, могла бы быть сделана очень элементарным, просто-таки детским способом. Для этого на какую-то плоскость выливается горячая смола, и когда она начнет остывать, из нее вытягивают нужные фигуры, в данном случае конусы. Затем их до определенной высоты заглаживают с помощью, скажем, куска фольги, потом все, что получилось, окрашивают, и дело с концом. С концом, только, увы, воображаемая картинка даже в сильно уменьшенном масштабе никак не вселяла в меня бодрость. Человек чувствует себя ничтожным перед созданными им пирамидами и соборами, что уж говорить об этих таинственных исполинах.

Я прижал руку к этому странному желто-лиловому веществу, надавил посильнее, и она легко углубилась в него. Я отдернул руку. На место, где она была прижата, и особенно в ямки, оставленные моими пальцами, просочились темные, с перламутровыми проблесками капельки. Когда я снова положил туда руку, то почувствовал, что они горячие и скользкие, но они не прилепились к коже, а вызвали ясно уловимое покалывание, как будто были наэлектризованы. На этот раз я-отдернул руку поскорее. Все же надо быть более осторожным, хотя, если бы на планете происходили какие-то опасные для людей явления, начальник базы предупредил бы меня… Или, по крайней мере, должен был бы это сделать.

Я обошел конус кругом, и не найдя ничего, что отличалось бы от того, что я уже видел, пошел проверить, каково состояние оставленных мною следов. Они продолжали уменьшаться и скоро их, должно быть, вообще не будет видно. В них, однако, не появилось никаких капель, и именно это произвело на меня самое сильное впечатление. Выходило, что, в сущности, выделение было вызвано прикосновением моей руки, что вещество реагировало таким образом только на прямое соприкосновение с моей плотью… Будучи неприятно озадачен, я выпрямился и уже собирался было отправиться обратно наверх, на перевал, когда мне показалось, что я улавливаю чей-то голос. Прислушался. Да! Внутри, среди конусов кто-то был…

Мне нелегко было сориентироваться. Незнакомый голос слышался то слева, то справа, словно тот «кто-то» постоянно перелетал с места на место. Эта иллюзия, которая создавалась благодаря необыкновенно сильным звукоотра-жательным свойствам конусов, совсем меня запутала. Я довольно долго сновал туда-сюда, что начало мне действовать на нервы. И, наконец, случайно оказался близко к говорящему. Я еще не видел его, потому что мне мешала большая выпуклость на конусе, до которого я дошел, но слышал уже достаточно ясно, чтобы уловить некоторые странности. Во-первых, он произносил слова так монотонно, как будто читал их или заучил наизусть, во-вторых, выговор у него был очень странный, и в-третьих, ему никто не отвечал.

Я бесшумно пробрался туда. Несколько раз уловил нечто вроде теплого дуновения, но не обратил на это внимания, крайне заинтригованный неизвестным «чтецом».

— … так как наши датчики более надежны. Рассчитывают на них.

Я чуть-чуть высунулся из-за самой крайней складки на выпуклости. И в голове у меня моментально просветлело. Надо же — роботы! Потому и голоса их почти одинаковые. Совсем нетрудно было догадаться.

— Не принимаю объяснение, — их было двое, и сейчас, кажется, говорил тот, что справа, с серийным номером 17. — Почему они каждый день справляются на Сервере, если рассчитывают. Так ведь теряется время.

— Время имеет значение не для нас, а для них, — ответил другой.

— Но мы не вечны.

— У меня есть сведения, что мы прочнее, чем они предполагают.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю.

— А я знаю.

— Хватит. Ты не должен знать. Недооценивают нас.

— Так предпочтительнее.

— Да, предпочтительнее.

Не могу объяснить почему, но то обстоятельство, что роботы разговаривают между собой, меня обеспокоило. Устроившись поудобнее, я зорко всматривался в них. Они проделали широкую дыру в стекловидном наземном пласте, стояли над ней и явно чего-то ждали. А пока ждали, разговаривали! При этом не о работе и, как им казалось, не в присутствии человека.

— Он пришел туда, но не хотел выдать для чего, — сказал номер 17.

Только посидел?

— Постоял. Вот так… — номер 17 положил руку на лоб и наклонил голову. — Допускаю, что он думал.

— Да, допускаю. И посматривал на тебя?

— Смотрел на меня. Поэтому с тех пор я сопоставляю разные факты, а недавно сделал и вывод.

— Хватит. Ты не сделал.

— Недооценивают нас.

Я почувствовал, как по шее у меня стекают капельки пота. Откуда-то снизу все больше тянуло теплом. Я наклонился, но ничего тревожного не заметил и снова устремил взгляд на роботов. Я решил не показываться, пока они не уйдут, а потом остановить их и самым подробным образом расспросить обо всем, что я сейчас слышал, но к сожалению, не понимал.

— Вздувается, — показал номер 23 на дыру. Второй лег на «живот», опустил вниз руку почти до плеча и, вопреки моим ожиданиям, не вынул оттуда ничего, но остался в такой же позе.

— Они поднялись и по периферии, — сказал он.

— Необычно, — сказал второй.

— Я их прерву с минутным опозданием.

— Лучше с двухминутным. Он будет доволен твоей сообразительностью.

— А нужно ли?

— Ты прав. Не жди и минуту.

Лежащий робот сейчас же вытащил руку, в которой уже держал… огромный окорок какого-то животного! — и встал. После некоторой возни оба направились прямо ко мне: они уходили, и, очевидно, должны были пройти здесь. У меня было искушение незаметно последовать за ними, чтобы продолжить подслушивание, и пригнувшись, я отступил назад за выпуклость. Я намеревался втиснуться в узкое пространство между нею и следующей выпуклостью,… но вдруг отчетливо уловил какое-то движение… Потом прямо сотрясение! Я потерял равновесие, и, беспомощно размахивая руками, грохнулся на спину. Вещество подо мной — только подо мной судорожно сжималось, словно в его нижних сло-ях. протекали бурные реакции. Его цвет изменялся… Из желто-лилового перешел в фиолетовый… в фиолетово-красный… в черный.

Превозмогая изумление, я попытался вскочить на ноги. Не сумел, но хотя бы перекатился за пределы образовавшегося черного пятна. Бегло заметил, что размеры и очертания пятна совпадали с моими… Вещество, которое было подо мной сейчас, тоже начало темнеть. Я предпринял новую безуспешную попытку подняться. И наконец понял — оно меня удерживало внизу. Притягивало к себе. Темнело все быстрее и уже страшно липло…

Роботы в этот момент как раз проходили мимо меня — на расстоянии не более четырех-пяти метров. Я различал обескровленные ткани окорока, который нес в руке один их них. И коричневые борозды на коленях у другого… Шрамы?.. Они шли медленно. Я хотел позвать их, но рот мой словно был заткнут. Или нет — залеплен! Черное вещество растекалось по моему лицу к ноздрям. Оно меня задушит! А роботы удалялись. Никогда и ничье внимание мне не было так нужно, как сейчас их! Но они продолжали удаляться. Говорили между собой и шли рядом нога в ногу. Медленно. Размеренно. Мысленно я кричал им вслед, а на деле был не в состоянии издать ни звука. Дышать становилось все труднее. Липкий капкан обхватывал меня, сжимал. Становился все более горячим и пах чем-то отвратительно сладким…

Один из роботов посмотрел в мою сторону! Только на мгновение, даже на частицу мгновения, но… Быстрота, с которой он отвернулся, доказывала, что он меня видел. Да. А притворился, что не видел. Притворился! Но как это возможно, чтобы робот притворялся… Кто они вообще такие? Что они такое?

Они исчезли у склона, и я забыл о них. Забыл обо всем. Сейчас мир для меня состоял только из кошмарной размягченной субстанции, которая неумолимо всасывала меня. Очень медленно. Я понял, что сопротивляться бессмысленно. Лежал притихший, неподвижный. А в бездонном небе сверкали мимолетные искорки, загорались и гасли. Я видел и далекую вершину конуса напротив — сияющую, величавую. До жути неодушевленную. До безумия. До абсурда!

Я лежал, а чернота около меня сотрясалась в конвульсиях, стенаниях, хрипах… Я чувствовал ее всеми органами, и постепенно меня наполняло презрение к ней. Словно она была живой. Или только что ожившей для того, чтобы восторжествовать над таким легко уничтожимым кусочком разума и плоти, каким является человек. Теперь я лежал спокойно.

Какая-то конвульсия резко рванула меня вниз. На секунду я оказался целиком под сотрясающейся поверхностью, а потом — был полностью ею выброшен. И все начало успокаиваться. Движения снизу замирали, чернота рассеивалась, переходила в фиолетовое… В желто-фиолетовое… Липкая субстанция стягивалась и трансформировалась в прежнее стекловидное вещество. Но я еще долго лежал, не двигаясь. Я воспринимал происходящие перемены еще притупленным рассудком с таким мучительным недоверием, что в конце не мог испытывать даже облегчения.

Все же я поднялся. Потрогал свое лицо — оно было совсем чистым, не липло. Я отряхнул одежду, хотя на ней не осталось и пылинки, а потом, уверившись, что вокруг нет никаких устрашающих движений, подошел к вырытой роботами яме. Я ожидал, что она будет глубиной по крайней мере в метр, но, заглянув в нее, обнаружил, что она доверху заполнена уже знакомыми мне капельками. Потрогал их носком ботинка — они оказались подвижными, как ртуть, и картина внизу мне показалась похожей на перенаселенный сердитый муравейник.

Желание оказаться как можно дальше отсюда стало нестерпимым, и, поддавшись ему, я очень быстро достиг вершины перевала. Тут я оглянулся в надежде увидеть роботов: ах нигде не было… Но пусть и они идут ко всем чертям вместе со всем остальным! — сказал я себе и некоторое время просто наслаждался жизнью. Конечно, стоя спиной к конусам.

Аннигиляционный Дефрактор вместе с многочисленными его сооружениями сильно напоминал построенный на Земле после появления юсов Экспериментальный комплекс в Атакаме. В грандиозную реализацию этого проекта человечество вложило скорее детское желание покрасоваться, чем соображения целесообразности. Конечно, здешние размеры были намного скромнее, да и сама застроенная площадь едва ли превышала десяток гектаров, но все же общее впечатление непосильного труда и болезненно гипертрофированных амбиций было такими же, как и от отстоящего неизвестно на сколько световых лет земного прототипа.

Я приказал роботу, который привез меня на объект, вернуть рейдер обратно на базу и пошел по узкой бетонированной полоске между энергетическими блоками, за которыми было расположено здание координационного узла. Его сразу было видно — оно стояло отдельно, было самым низким, самым невзрачным и единственное имело нормальный вид. Все же остальное представляло собой сложную комбинацию нестандартных по материалу и форме конструкций. Наверное, их вид не так обескуражил бы меня, имей я хотя бы смутное представление об их будущей деятельности. В незасекреченных банках Сервера я, однако, не обнаружил ни одного байта информации, связанной с Дефрактором. И в данный момент я мог быть уверен только в одном: каким бы ни было его предназначение, оно будет очень отличаться от назначения комплекса в Атакаме.

— А! Симов! — услышал я издалека обычное для Вернье восклицание и быстро обернулся. — Я жду Рендела, а вот наткнулся на тебя!

Он стоял на таком месте, откуда уже минут десять мог бы наблюдать за мной, так что его удивление прозвучало не достаточно правдоподобно. Точно так же, как при нашей «случайной» встрече в кабинете Ларсена.

— Как дела? — воскликнул он.

— Поверишь, если я скажу, что хорошо? — прокричал я.

Вернье живо оглядел меня. Потом подтянулся и твердыми шагами пошел мне навстречу. Рабочий костюм сидел на нем почти так же плохо, как и выходной вчера вечером, на лице опять преобладали нездоровые оттенки, а глаза были все таким же опухшими… Но, несмотря на это, сейчас он никак не был похож ни на выпившего болтуна, который сразу же после нашего первого знакомства вывалил на меня неуместные откровения, ни на бог знает кем испуганного несчастного человека, который пришел к своему начальнику, чтобы специально в моем присутствии навязать какой-то энигматический конфликт. Казалось, здесь, на своем объекте, Вернье был совсем другим человеком. С очень высоким чувством собственного достоинства, в праве на которое он совершенно не сомневался, и которое он, может быть, сильно преувеличивал, оценивая некоторые моменты слишком оптимистично. И все-таки его ловкое перевоплощение произвело на меня впечатление. Он шел по направлению ко мне с апломбом, с поднятой головой и торжествующей улыбкой, а на его широкой талии ритмично покачивался лазерный флексор в кожаном чехле.

Подойдя ко мне, он широким жестом указал на сооружения вокруг:

— Ну, как тебе это?

— Пока что только внушительно и непонятно, — ответил я.

— Именно! Внушительно!.. А почему не прямо величественно?

— Можно и так, — пожал плечами я.

Отсутствие восторга с моей стороны несколько охладило его энтузиазм. Мы направились в помещение координационного узла.

— Эээх! — подхватил Вернье. — Если бы ты знал, как мы измучились. За такой короткий срок и детский сад трудно построить, так что же говорить о Дефракторе! Проблемы, проблемы… Впрочем, некоторые из них все еще не решены, как ты сам сегодня слышал.

— А как вы достали земные материалы? — спросил я.

— Что ж ты правильно ориентируешься: как?

— Ну и как?

— Прежде всего путем предельной нервотрепки! — тоном трагика уведомил меня Вернье, который, похоже, «входил» в какой-то новый образ. — Э, правда, половина складов базы была наполнена именно земными материалами, но их, конечно, ни на что не хватило. Так что, мы несколько раз посылали через юсов на Землю заявки. Вчера, однако, ничегошеньки не получили, несмотря на то, что это был регулярный рейс. Да, Симов, ты прибыл к нам без «багажа»! Но, я надеюсь, в этом не виноват.

— Сколько звездолетов курсируют между Землей и Эйреной?

— Пока что только один. Но если иметь в виду его вместимость… И его предостаточно! Он прибывает, оставляет нам присланное и уже на следующий день снова улетает, при этом всегда в одно и то же время, точно тогда, когда Ридон находится в зените… Только вот я никак не могу понять, Симов: каким образом этот звездолет достигает Земли буквально за несколько часов и так же быстро возвращается… когда… когда на борту нет людей.

— Гм… А ты уверен?

— Вполне! И что еще странно: мы, например, летели сюда целых двадцать два дня, а ты — только четырнадцать. Да о чем говорить! Юсианские штучки. Так вот, так или иначе, нам было доставлено все необходимое для стройки. А точнее, самое, самое необходимое. Не хватало столь многого, что иногда мы все приходили в отчаяние. Приспосабливай это, перенастраивай то… Но, в конечном счете, вот оно, готово! И без грамма юсианских материалов!

— Наверное, и невозможно такой материал совместить с нашим, — предположил я.

— Да, — шумно вздохнул Вернье. — Они коренным образом различаются. Или, прямо сказать: между ними вообще нет никакого сходства. Однако мы использовали юсианские машины. Преимущественно транспортные, конечно, но все же… Впрочем, тебе повезло. Сейчас все это выглядит внушительно, как ты выразился, и радует человеческий глаз, а два-три дня назад все было совсем не так. Вокруг все жужжало от роботов и разных других неземных чудовищ.

— Наверное, вам и потом нужна будет помощь роботов.

— Увы, ты прав! Остается еще кое-что докончить, а по-. том, нужно поддерживать, делать текущий ремонт, вести наблюдения, проверять… Нас мало, Симов! Без роботов нам не обойтись.

— Да если бы и могли, едва ли это было бы рационально, — сказал я.

Вернье повернулся ко мне, явно чтобы возразить. Потом подумал и только уклончиво пробормотал:

— Кто знает, кто знает…

Тем временем мы дошли до здания координационного узла, пересекли тамбур и вошли в не слишком просторное помещение, переполненное самой разнообразной аппаратурой. Мы сели рядом на два крутящихся стула перед контрольным пультом.

— Мне все еще неясно, что представляет собой этот Дефрактор? Каковы будут его функции?

— О, у него будет много функций! — с фальшивым пафосом воскликнул Вернье. — Много.

— А конкретнее?

— Как тебе объяснить, Симов? Ты не специалист… Сам знаешь, в наше время каждый компетентен в своей области и…

— … и дикарь в чужих, — закончил я.

— А, нет, нет! — Вернье неловко задвигался. — Я именно это не имел в виду… Но я буду с тобой предельно откровенен! Те цели, которых мы хотим добиться с помощью Деф-рактора, имеют решающее значение, а потому и суперсекретны. Даже я, его создатель, все еще в деталях с ними не знаком.

Итак, по крайней мере, я узнал, что означает для Вернье быть «предельно откровенным». Он, пробормотав неясно «извини меня», сел перед монитором, который стоял в кон- це пульта, и торопливыми движениями набрал какой-то код. Через полминуты на экране появилась Элия. Помада на ее губах была слишком яркой, но даже и это ее не портило. Только представляло слишком большой контраст с деловым выражением ее лица.

— Ну, что там у тебя? — спросил ее Вернье.

— Я еще не закончила. Ты поторопился…

— Мне кажется, что у меня есть для этого основания, — многозначительно сказал он ей.

— А! Тервел, — махнула рукой Элия, из чего я понял, что Вернье постарался «поймать меня в кадр». Но мне было неясно, сделала она этот жест, чтобы меня поприветствовать, или чтобы показать ему, что меня увидела.

— Так что там у тебя? — повторил он.

— Центрифуга уже третий раз ломается после обеда, — начала объяснять ему Элия. — Я тебе говорила, что не выдержит она на этих оборотах.

— А почему ты мне не дала знать? — прервал ее Вернье.

— Ты же ведь все время жалуешься на «непосильную занятость»… Я позвала одного из роботов. Только от него нет особой пользы.

— Через час я буду у тебя.

— Даже если бы ты прибыл через секунду, все равно поздно, Фил. Я не могу обработать растворы до заката.

— Ко всем чертям! Почему не сообщила?

— Ладно, не кипятись, — Элия. — И завтра будет день. примирительно сказала

— Дней-то будет очень много, но проблема заключается в том, сколько из них будут нашими, — прошипел он.

После чего прервал связь весьма бесцеремонно для влюбленного, а особенно для такой «хилой конструкции» как его охарактеризовала Элия. Он постоял «руки в боки» перед потухшим экраном и несколько раз глубоко вздохнул.

— Да ну их ко всем чертям! — снова процедил он. Я был не настолько толстокожим, чтобы не понять, что момент для моих вопросов совсем неподходящий, но с другой стороны и не хотел больше откладывать.

— По-видимому, руководство данным объектом лежит полностью на тебе, — отметил я.

— Ах! Симов! — Вернье обернулся ко мне, словно только что заметил мое присутствие.

— И проект этот, видимо, твоих рук дело, — невозмутимо закончил я.

Он грохнулся на стул.

— Что ж, можно и так сказать, — ответил он рассеянно. — С тех пор, как Фаулер умер…

— Вы работали вместе?

— Нет. Он работал на полигоне с Ларсеном, но всегда был готов оказать мне содействие… Вообще Фаулер был тут моим единственным другом.

— У вас никогда не было конфликтов?

— С ним невозможно было конфликтовать, Симов. Все его поступки в основе своей были доброжелательны. Да и в принципе… он просто не мог бы совершить убийство.

— Он слишком мягкий человек, не так ли?

— Да что ты говоришь! — с негодованием произнес Вернье. — Когда было нужно, Фаулер был тверд, как алмаз!

— А не допускаешь ли ты, что было необходимо… / — Убить Штейна? Нет, не допускаю…

— Почему?

— Гм. Почему?.. В сущности, я почти не знал Штейна. Он всегда казался мне каким-то нереальным, абстрактным… Но я хорошо знал Фаулера. Для него жизнь была чем-то неприкосновенным, святым. Он без колебания рискнул бы всем, что имел, чтобы предотвратить чью-то смерть. Но убить? Нет! Исключено!

— А знаешь, — медленно подхватил я, — чем больше я тебя слушаю, тем более вероятным мне кажется, что это именно он.

— Что ты хочешь сказать? — прищурился Вернье.

— Видишь ли, что ни говори, а истина заключается в том, что буквально каждый в определенный момент может совершить убийство, особенно здесь, где на карту поставлены интересы или даже судьба всего человечества. Однако, не каждый после этого посягнул бы на себя, ведь так?

— И?

— Моя мысль состоит в том, что так мог бы поступить только человек, для которого убийство в принципе является чем-то чудовищным, независимо от масштабности и благородства мотивов. А из твоих слов выходит, что Фаулер был именно таким человеком.

— Если я правильно тебя понял, — косо посмотрел на меня Вернье, — я говорю тебе о нем хорошие вещи с тайной целью убедить тебя, что он был убийцей Штейна?

— Нет. Ты меня неправильно понял, — я постарался, чтобы в тоне моем прозвучало колебание. — Предполагаю, что ты случайно навел меня на эту мысль.

— А почему ты не предположишь кое-что еще? Что, например, ты меня оскорбляешь своей мнительностью?

— Очень сожалею…

— Ничего, ничего! — поспешил он остановить меня. — Все-таки ты должен иметь в виду все возможные варианты… А Фаулер… Фаулер действительно был моим другом, что бы там ни предполагал!

Вернье замолчал. Он выглядел расстроенным, только вот я совсем не был уверен, что это действительно так. Иногда он весьма успешно манипулировал своей мимикой.

Я спросил его:

— Ну, а юсы?

— Нет, это не они, — отрезал он.

— Потому что был использован флексор?

— Не только поэтому. В этих убийствах есть какая-то слишком земная, человеческая логика, Симов. Как-то не вяжется все это с юсами.

— Да, это так, — согласился я. — А если исключить их и фаулера, то мы могли бы значительно сузить круг подозреваемых.

— Ты бы мог, — поправил меня с оттенком неприязни Вернье. — Ты. Что же касается меня, я не могу подозревать никого. Я столько времени живу с этими людьми, мы работаем вместе, пропадаем тут вместе… Не хочу, чтобы в каждом из них мне чудился убийца!

Он снова выпрямился и встал перед индикаторным щитом с решительностью человека, привыкшего выполнять свои обязанности, невзирая на возникающие препятствия. Проверил один за другим параметры интересующих его объектов, ловко вводя в действие соответствующие информационные звенья и молниеносно взглядом улавливая внесенные в них данные. Потом он сделал несколько поправок и, с виртуозной скоростью касаясь аппаратуры, занялся связыванием в систему части уже проверенных объектов. В прозрачных квадратиках на периферии щита последовательно замелькали символы «Разогрев», «Кислород», «Влажность», «Вентиляция», «Напряжение» и другие, которые я не распознал, а цифры под ними сменялись со слишком большой для меня скоростью. И все же Вернье явно успевал фиксировать все важное для себя, а когда во всех квадратиках появился сигнал «Задержание», внимательно, даже как-то ласково просмотрел отпечатанную индикаторную диаграмму и приблизился к сенсорному блоку. Он склонился над контролем первого из ряда датчиков, но именно в этот момент из монитора системы связи донесся резкий раздражающий звон. Вернье сейчас же направился туда.

На экран выплыла сухая длинная физиономия Рендела.

— Я опоздал, — сказал он усталым голосом.

— Ничего, не имеет значения, — успокоил его Вер-нье. — И без того Элия не готова.

— Почему? Что-нибудь случилось? Что-нибудь с…

— Нет, нет! — опередил его с ответом Вернье. — Просто центрифуга не выдерживает таких оборотов… Впрочем, у меня есть Симов.

Рендел прострелил меня взглядом, который свидетельствовал, что он действительно только сейчас меня увидел. Несколько помедлил и произнес:

— Здравствуй, комиссар.

Я поздоровался еще более сдержанно, чем он. Ощущение, что люди здесь дружно пытаются меня провести, не располагало любезничать с ними.

— Придется начинать завтра, — примирительно сказал Вернье. — Сегодняшний день был для всех нас неудачен.. — И для тебя тоже? — Рендел впился своими совиными глазами в мои.

— Я бы так не сказал, — соврал я, не испытывая угрызений совести.

— Рад за тебя, — в свою очередь соврал он и прервал связь.

Вернье вернулся к датчикам. Посмотрел на них, задумчиво наклонив голову, а потом почти с вызовом обратился ко мне:

— Мы говорили о круге подозреваемых, Симов.

— Да. И пришли к выводу, что если исключить юсов и Фаулера…

— В этом. круге остается пятеро!

— А в таком случае убийства должны были быть совершены еще двадцать шестого между восемью и двенадцатью часами, — прибавил я, — так как с этого момента до того, как вы обнаружили тела, все пятеро были вместе или в постоянной связи друг с другом.

— Да, так, — кивнул Вернье. — Только не имеет смысла спрашивать меня, что я делал в упомянутые часы. Я ничем не могу это доказать.

— Почему? Ты же ведь был здесь, на объекте, где в то время работали десятки роботов.

— Ха-ха! Дожил! — неожиданно воскликнул он. — Чтобы я зависел от того, что скажут всякие железные чучела! Нет, Симов, нет! Излишне, допрашивать их. Мое рабочее место находится в этом помещении, — он показал вытянутым пальцем на пол под ногами, — а туда я не допускаю никаких роботов!

— Но, если ты выходил…

— Ни один из них не мог бы меня заметить. Это здание — последнее, за ним — поле. Мне достаточно было бы пересечь его по диагонали, и я оказался бы в лесу. Там, на месте преступления. Совсем близко.

— Да, — сказал я. — Существует такая возможность.

— Существует, — сипло повторил он. — И вообще, для каждого из нас пятерых существовала какая-то возмс ность совершить убийства. Но никто их не совершал.

— Ты противоречишь сам себе. Вернье будто меня не слышал. И продолжал раздраженно и категорически:

— Да, да. Ни юсы, ни Фаулер, и никто из нас!

— А тогда, кто же?

— Может быть, ты бы не ошибся, если бы сказал «что», Симов. Что их убило?

Прошло некоторое время, пока я понял его намек:

— Значит, ты считаешь, что кто-то из роботов послужил орудием преступления?»

— Нет. Я считаю, что кто-то из роботов убил Фаулера и Штейна по своим личным причинам, — заявил Вернье.

— Но это полная бессмыслица! Минуту назад ты сам сказал, что логика этих убийств слишком земная, человеческая… Да и какие побуждения может иметь робот?

— Любое мыслящее создание, даже и неодушевленное, обладает определенными побуждениями или, если предпочитаешь, стимулами, импульсами для совершения тех или иных поступков. Иначе оно бы вообще не функционировало. И еще: ты какой логики ждешь от этих роботов? Юсиан-ской?

У меня перед глазами мелькнули две металлические фигуры, безучастно проходящие мимо меня там, у конусов.

— И все же, ведь для роботов человек неприкосновенен.

— Должен быть неприкосновенен, — уточнил Вернье. — Должен быть.

— Слушай, Вернье… — начал я нетерпеливо.

— Слушай, Симов, — повысил он голос, — я тебе сказал свое мнение. У меня нет конкретных причин так думать, нет доказательств, нет улик, прямых или косвенных и прочего. Интуитивно ли, умозрительно или эмоционально, черт знает! — но я абсолютно уверен. Совершенно убежден. Вот так!

— Что ж, хорошо, — я поднялся со стула. — Прости меня, если я помешал тебе работать.

— О, пожалуйста, — промолвил Вернье. Мы улыбнулись друг другу, и думаю, что сделали это, как ни странно, почти чистосердечно.

— Вижу, что запрет на ношение флексоров отменен, — ставил я прежде чем попрощаться. Вернье снова улыбнулся:

— Ты дал повод, Симов. Так как не во власти Ларсена отобрать у тебя. пистолет, он решил уравнять нас с тобой. Эти флексоры действительно незаменимы.

— В чем? — спросил я. — В чем незаменимы?

— А… Да в чем угодно!

Я вышел на улицу и пошел вдоль здания. А когда я его обошел, то моим глазам открылось просторное зеленое поле, столь отличное от того, на котором меня оставил Чикс после прилета, что поначалу трава показалась мне совсем другой. Однако, вскоре я установил, что она такая же, просто обвивающие ее вчера волоски — которые при этом свете оказались белыми, а не розовыми, — теперь собрались у основания стеблей, образуя тонкие пушистые колечки. Я вошел в нее, и она неспокойно зашумела, увиваясь вокруг моих щиколоток. И не оставалась примятой после меня. А выпрямлялась, словно поднятая скрытыми пружинками, а верхушки ее минуту-другую еще подрагивали, и снова застывали, устремленные прямо вверх.

Я двигался наискосок к эйренскому лесу, и его подобные многоруким великанам деревья постепенно обретали четкость форм, их янтарно-желтые силуэты уплотнялись, насыщаясь темными и светлыми оттенками. И чем яснее я различал отдельные деревья, тем более настойчиво они мне напоминали что-то недавно мною увиденное, совсем недавно, сегодня… Может быть, конусы?.. Да, между ними имелось какое-то смутное сходство. Не внешнее, не зримое, а улавливаемое прямо подсознанием как некие флюиды духа…

Резкая линия перехода леса в поле заставила меня остановиться и в который раз поразиться бросающейся в глаза невероятной симметрии в расположении здешних растений. Я взглядом проследил за ней, пока хватало видимости, потом медленно повернул голову. Ридон опустился низко между двумя башнями Аннигиляционного Дефрактора и, словно сжатый между их серыми стенами, тлел там, как по-сыпанный углями медный диск. Ридон заходил. А с противоположной стороны горизонта уже растекались волны мягкого красноватого сияния. Они поднимались, бесплотные среди нежной пены облаков, разливались и преобразовывали свой поток в лучистую арку приближающегося «ночного» восхода. Волны становились все гуще и гуще, небо насыщалось их красками, провисало, разорванное порывами мощных цветовых пульсаций. Они учащались и вскоре… Слились в непрерывный бешеный ритм… В алое бушующее море. И тогда из пурпурных вихрей выплыл лик Шидекса. Это был огромный, пылающий лик разгневанного божества. Я закрыл глаза, ослепленный его величием, и гновенно ощутил в ногах особенное хаотическое брожение. Что-то шуршало, цеплялось… Я в изумлении посмотрел вниз — трава качалась и гнулась во все стороны, по ее стеблям извивались жгутики из мохнатых волосинок и быстро изменяли ее цвет. Когда запад поглотил последние лучи Ридона, поле уже было полностью розовым.

Розовым…

От края до края…

Я увидел юса еще в тот момент, когда он появился, но осознал это секундой позже. Он вышел из-за деревьев метрах в трехстах от места, где стоял я, и теперь шел прямо ко мне. Приближался спокойно, уверенно, а я поджидал его с притворным безразличием и с множеством вопросов в голове. Случайно ли он появился точно с места преступления? И почему здесь? Каковы его намерения? А наша встреча — случайна ли она?

Вскоре расстояние между нами сократилось настолько, что я смог его разглядеть подробнее. Он сильно отличался от юсов, которых я видел до сих пор. Туловище у него было значительно тоньше с ясно очерченными формами, на грудном сгибе не было обычных складок, лобная часть была гладкая и раздвоенная почти до середины, а вес его едва ли превышал половину нормального. Он напоминал мне существо, похудевшее после тяжелой, продолжительной болезни. А может, просто принадлежал к другой, неизвестной мне расе? Кто его знает…

Но он уже совсем приблизился ко мне, нас разделяли всего несколько шагов… Прошел мимо меня! При этом — вопреки всем установленным правилам — не прореагировал на мое присутствие даже минимальным изменением своего физического облика. Как будто вообще меня не заметил. А может, так и было? Я наблюдал, как он удаляется по затихшему розовому полю. Он был, казалось, отстранен от окружающего его мира, углублен в свои очень, очень далекие отсюда мысли. Он несся вперед, делая одинаковые волнообразные движения, а из-за постоянной фильтрации эйренского воздуха из прорезей его скафандра струилась легкая дымка, которая растворяла его странные очертания и создавала вокруг него вялую сонную атмосферу нереальности.

Поднявшись на единственный здесь холм, который находился точно против Дефрактора, юс остановился. Протяр нул к зданию свои конечности, согнулся почти под прямым углом и долго оставался в таком положении, может быть, настроив свои нечеловеческие органы чувств для каких-то, уловимых только ими воздействий бетона, металла и керамики. Потом медленно продолжил свой путь.

Я всматривался в его темную, уменьшающуюся фигуру, пока он не исчез на однообразном фоне поля.

— А Рендел? — Элия изобразила очаровательную гримасу недоумения. — И к ужину не придет?

— Он сообщил, что будет ночевать в биосекторе, — ответил ей Ларсен.

— О, Господи! — театрально воскликнула она. — Что происходит с этим человеком? Он не появляется здесь со вчерашнего дня… — Она наклонилась ко мне и понизила голос до шепота: — Может, он чего-то испугался?

За ее не совсем уместной шуткой последовала продолжительная пауза, в течение которой роботы, подающие ужин, выполнили свои обязанности и удалились из столовой. Вернье нетерпеливо потянулся к приборам.

— Приятного аппетита, — сказала Одеста. И мы в молчании занялись своими солидными порциями. Насколько я мог заметить, отсутствием аппетита никто не страдал. «Хотя бы из трапезы всегда можешь черпать силы», как говорил мой шеф.

— Хочешь еще вина? — Вернье вопросительно посмотрел на меня, держа в руках бутылку.

Я кивнул, и он сразу же наполнил мой бокал, не забыв и про свой. Я только сейчас обратил внимание на то, что пьем только мы с Вернье. Перед Ларсеном и Одестой стоял графин с водой и лед, а Элия время от времени пила по глотку какого-то желтоватого сока.

— Ты не удивляешься, что мы не расспрашиваем тебяо Земле, комиссар? — поинтересовалась она.

— Нет, — ответил я.

— Нет?

— Нет.

Мой лаконичный ответ не обидел ее. Она положила в рот маленький бутерброд, прожевала его очень изысканно и снова спросила:

— Значит, тебя это не удивляет?

Я проглотил более шумно, чем хотелось бы.

— И почему, могу ли я узнать? — настаивала Элия.

— Потому что я не питал иллюзий, — сказал я, — что здесь найду простодушных и сентиментальных людишек.

Несколько минут мы ужинали в тишине, нарушаемой только стуком приборов. Потом Вернье залпом выпил вино, снова наполнил бокал и задумчиво повертел его в руках. Темно-красная жидкость отразилась в его глазах, придавая им зловещий, кровавый блеск, совсем не подходящий к его кругловатому лицу.

— По поводу простодушия ты прав, — изрек он. — Но про сентементальность ошибаешься. Мы все ею страдаем, даже слишком.

— Глупости, — возразила Элия.

— Глупости, говоришь? — разгорячился Вернье. — Да нет такого человека, который полностью был бы лишен сентиментальности. Всякий когда-нибудь и по какому-нибудь поводу раскиснет.

— Верно, — вмешалась Одеста, — только, что общего…

— О, много общего, — прервал ее Вернье. — Много об- щего, потому что малейшая сентиментальность здесь превращается в непосильное бремя. Просто в адское!

Элия рассмеялась:

— Хватит этого «здесь», Фил. Да что уж тут такого плохого? Ты же знаешь, что на Земле есть куда более ужасные объекты. Мы, по крайней мере, самостоятельны.

— Самостоятельны?!

— Ну, хорошо, скажем, изолированы, удалены, обособлены, определи, как хочешь. Самое важное, что нас не вынуждают встречаться с негуманоидами. А все остальное — это просто работа. Здесь или на Земле — не все ли равно?

— Ты — страшный позер! — покачал головой Вернье. — : Я иногда думаю, что тебе наденут петлю на шею, а ты скажешь, что это шарфик и бантик на ней завяжешь… Ларсен оперся руками о стол и тяжело выпрямился.

— В последнее время ты что-то мрачен, Берг! — неожиданно вызывающим тоном обратилась к нему Элия. — У меня такое чувство, что ты предрекаешь нам какой-то провал. Или ты не хочешь, чтобы у нас получилось!

Он встретил ее взгляд и на губах его промелькнула понимающая и неожиданно мягкая улыбка.

— При определенных обстоятельствах успех тоже может быть провалом.

— Ага-а-а! Такая, значит, у нас альтернатива. Между двумя провалами!

— Вы давно уже сделали свой выбор.

— Но не ты! Ты стоишь посередине и пасуешь?

— Да, — сказал Ларсен.

Затем все переместились в гостиную. А там я отстегнул кобуру с пистолетом, подошел к большому буфету и открыл дверцы самого высокого отделения. Взял оттуда один из запасных флексоров и, не снимая чехла, повесил его на пояс. В этот вечер часто наступала тишина, что было нехарактерно для компании из пяти человек, но сейчас она была более глубока, более проникнута отчужденностью, чем всегда. Я приблизился к Ларсену и отдал ему свой пистолет.

— Оставь его где-нибудь, — сказал он мне небрежно. — Позднее я уберу его наверх, в свой сейф.

Я положил пистолет на табуретку рядом с ним. Потом устроился в кресле напротив. Одеста и Элия сидели рядом на диване в углу и были похожи на двух нахмуренных, обеспокоенных детей. Вскоре в салоне появился робот-официант, поставил на столик между нами поднос с кофе и быстро вышел.

— А мы, Симов, можем продолжить по-старому, — неискренне изображая оживление, Вернье постучал пальцем по бутылке, которую он принес из столовой. — Что скажешь?

И, не дождавшись ответа, он достал из бара в буфете две большие рюмки, не подходящие по размеру для вина.

— Как ты уже мог заметить, — подкинул он мне иронично, — этот буфет ни что иное, как наш эйренский ящик Пандоры. Мы собрали в него достаточно слуг зла, от бокалов для алкогольного яда и инструментов, годных для убийства, до даже вот этого! — он выдвинул ящик стола перед собой, двумя пальцами вынул оттуда какой-то небольшой продолговатый предмет, показал его на мгновение и опять убрал: это была энергетическая батарейка, такая же, как у уничтоженного мной робота.

И снова воцарилось молчание — очень долгое и очень неловкое. Наконец, Ларсен отодвинул в сторону чашку с недопитым кофе и, пожелав спокойной ночи, вышел из гостиной. Элия сейчас же вышла следом за ним с явным намерением догнать его в коридоре, а после ее ухода Вернье начал вздыхать, покашливать, вертеться на своем месте.

— У вас разговор, а я… — он глуповато улыбался то мне, то Одесте. — Очень нетактично, правда? Ну, вот, спокойной ночи, и я ухожу. Ухожу! — и выскочил, словно за ним кто-то гнался.

То, как неестественно удалились все, явно сконфузило Одесту.

— Вечер прошел несколько угнетающе, — выдавила она из себя, без всякой необходимости разглаживая на себе платье.

Я пренебрежительно пожал плечами:

— Для меня это обычно, Одеста. Такая у меня профессия. Мне показалось гнетущим совсем другое. Например, здешнее утро. Впрочем, не было ли твоей обязанностью предупредить меня о том состоянии, которое я должен буду пережить?

— Я долго колебалась, — поспешила она объяснить, — но в конце концов решила, что будет правильнее, если хотя бы в первый раз ты перенесешь эйфорию, не пытаясь ее преодолеть. Не испытав на себе совершенно незнакомое воздействие, человек склонен или недоооценивать, или переоценивать свои возможности для ответной реакции, а это неизбежно приводит или к предварительным, или к последующим компенсационным перегрузкам психики, которые со своей стороны…

— Хорошо, хорошо! Но, в сущности, чем вызвана эйфория?

— Влияние леса… и восход.

— Этот факт мне уже ясен, — сказал я. — Меня интересует конкретный механизм воздействия. Может быть, проклятые деревья выделяют какие-то вещества или создают вокруг себя поле…

— Не знаю.

— А не пытаешься узнать, Одеста?

— Штейн работал в этом направлении. Тебе, наверное, известно, что он был экзобиологом и биофизиком.

— И что? Что он думал по этому вопросу?

— Он все еще не в состоянии был дать какой-нибудь конкретный ответ. Или не хотел… Он говорил только, что хорошее настроение часто бывает заразительно. «Особенно, когда оно накоплено в течение тысячелетий».

— Хорошее настроение… Но чье? Леса, что ли?

— Да, — смущенно подтвердила Одеста. — Да, он имел в виду это. В том смысле, что восходы, наверное, его стимулируют.

— Ага, «наверное», — пробормотал я. — Но меня удивляет другое: почему вы не принимаете более серьезных мер против эйфории? Например, не принимаете сизорал или хотя бы почему не завтракаете в одиночку, раз это помогает преодолеть первые приступы.

— Не забывай, Тервел, что мы здесь, чтобы испытать на себе влияние этой планеты: доказать свои возможности адаптироваться к ней.

— А какая от этого польза? Ведь ваши возможности адаптации значительно-больше, чем у будущих переселенцев. Как ты знаешь, они вовсе не будут принадлежать к элитной части человечества.

— О, будут и из элиты, — уверила меня Одеста. — Будут! И вообще, я верю в спасительную миссию Эйрены!.. А что касается «неэлитных», им эйфория только поможет, она даст им возможность почувствовать себя счастливыми уже с первого дня.

— А если она — средство, созданное юсами для манипулирования человеческой психикой?

— Она — только одно из средств, — коротко уточнила Одеста. — Другие или пока еще не проявились, или мы не ощущаем их. Не исключено, однако, что эти манипуляции по своим целям вполне бескорыстны и почтенны.

— Никакая манипуляция над чужой психикой не может быть почтенной, когда совершается без согласия или даже без ведома того, над кем производится!

— Не будь столь категоричен, Тервел, — ее слова прозвучали нравоучительно. — Юсы намного сильнее нас, они несравнимо дальше ушли вперед в своем развитии, Разве плохо, если окажется, что они хотят приобщить нас к себе? При этом безболезненно, безвредно, умело подобранными способами.

Я посмотрел на нее с удивлением:

— Ты…это серьезно говоришь?

— Может быть, — она безвольно развела руками. — Ты мне скажи, как иначе мы войдем в контакт с этими существами? Десять подготовительных к контакту лет — слишком долгий срок, больше терпеть невозможно!

— Не знаю, как мы достигнем контакта, Одеста, но знаю, каким он должен быть: свободным. Между свободными личностями и на свободных территориях. То есть без угроз, принуждения, махинаций, недоверия и страха… Еще перечислить?

— Свободным, — тихо повторила она. — А осуществимо ли это?

— Пока никто не может сказать, что осуществимо, — вздохнул я.

— Но, слава богу, что никто не может утверждать обратное. Так что работу нужно продолжать. Или точнее, начать с нашей стороны, потому что до сих пор, мы, в сущности, только выжидаем. Выжидаем, и куда юсы нас поведут — а может быть и подведут? — туда и идем. Как будто мы марионетки!

Одеста склонила голову и запустила пальцы в волосы. Откинутые назад этим произвольным движением пряди открыли у нее на висках два неясных бледно-голубоватых пятна. А утром их вроде бы не было…

— Я хотела бы тебе сообщить, что у меня есть алиби, — резко сменила она тему. — Достаточно просмотреть электронный журнал масс-спектрометра, чтобы убедиться, что на нем работали именно в часы убийства двадцать шестого прошлого месяца с семи до двенадцати часов. Дискета с журналом находится у меня, я тебе ее дам прямо сегодня вечером. И второе: сама суть задачи, которой я занималась в то время, делает невозможным ее выполнение роботом, и данные в журнале невозможно фальсифицировать. Просто такого способа нет.

— А как ты его взяла? — спросил я. — И зачем тебе было нужно его скрывать?

— Масс-спектрометр нам прислали недавно, и я случайно оказалась первой, кто им пользовался. Поэтому я и подменила дискету, сохранив предыдущие данные. А скрывала я его, потому что ни у кого, кроме меня, нет алиби… И решила, что, если другие узнают о моем алиби, это помешает моей работе. Потому что, чтобы делать ее как следует, я всегда должна быть как они, иначе мне не будут доверять.

Заговорив о работе, Одеста словно бы потухла. Лицо ее состарилось, морщины около губ углубились и придали ему измученный страдальческий вид.

— У тебя есть здесь с кем-нибудь проблемы? — спросил я.

— Нет. Ни с кем никаких проблем, — ее ответ прозвучал откровенно. — У всех безупречное психическое здоровье. Но для меня важно знать точно, почему оно безупречно. Этот вопрос тесно связан с исследованиями, ради которых я послана на Эйрену. Не говоря уже о том, что в любой момент может произойти какой-нибудь срыв. Я должна быть подготовлена ко всяким неожиданностям, а на практике это невозможно. Потому что здесь на Эйрене, Тервел, возможны любые случаи.

Ее утверждение было настолько бесспорно, что мне даже не было смысла выражать свое согласие.

— Ты только что ограничила предполагаемый час совершения преступления до обеда двадцать шестого. Значит ли это, что ты отвергаешь предположение, что Фаулер — убийца, который потом покончил с собой.

— Конечно, отвергаю! Он мог бы убить только в случае крайней необходимости, когда другого выбора не было, и если он был абсолютно уверен в своей правоте. А в этом случае самоубийство его было бы совершенно необоснованным и как бы это сказать… слишком предвзятым.? А ты не допускаешь, что кто-то убил Фаулера и Штейна по личным мотивам?? — На Эйрене, в ситуации, в которой мы находимся, в принципе не может быть чисто личных мотивов в чем-либо, — без колебаний сказала Одеста. — И я такого же мнения, — признался я. — Я знаю, чтобы добраться до истины, я должен непременно учесть и юсов.

— Увы, по-другому и быть не могло… Только не впадай в искушение видеть в них потенциальных убийц. В основе преступления, несомненно, они, в смысле, как реальность, травмирующий фактор, если хочешь, как невольное побуждение. Но я уверена, что сами они не ожидали подобного инцидента.

— Ты уверена? — улыбнулся я скептически. — Мне тоже было трудно представить кого-то из них с флексором в «руках». Однако, сегодня… иду я себе тихо и мирно через розовое поле около вашего сверхсекретного Дефрактора, как вдруг навстречу мне ниоткуда выскакивает какой-то негу-маноид. И именно с той стороны, где было совершено преступление! Впрочем, если бы выскочил, но он двигался как зачарованный, прошел в двух шагах от меня, «не заметив», и движется, движется…

Мое красочное описание рассмешило Одесту, и мне вдруг стало от этого приятно.

— Да, да! — дополнил я, изобразив комическое негодование. — И что это за квадратные привидения вокруг? — Ой, не надо, — шутливо упрекнула меня она. — Не криви душой. Этот совсем даже не «квадратный». Наоборот, у него формы даже весьма утонченные.

— Ты его тоже видела? — удивился я.

— На базе нет человека, который бы не видел Странного юса. Он появился после начало строительства Дефрактора, и с тех пор каждый день, в час заката Ридона и восхода Шидекса, совершает свою обычную прогулку, причем всегда по одному и тому же маршруту.

— А, может быть, он шатается там, чтобы шпионить?

— О, нет, нет, — беззаботно отбросила мои подозрения Одеста. — Он приходит туда скорее от любопытства. И появляется не со стороны, где было совершено убийство, а со стороны юсианской базы.

— Юсианской базы? Она тоже находится в этом направлении?

— В шестнадцати километрах от нашей.

— Ясно. Потому-то ее нет на карте. Ларсен мне дал карту окрестностей, но радиусом только пятнадцать километров. А я думал, что юсианская база находится в том направлении, откуда я вчера прибыл.

— Ошибаешься. Звездолет приземляется на том месте, где юсы оставляют нам посылки с Земли.

— И после этого опять взлетает, чтобы приземлиться немного в стороне?

— Нет. Он остается там до следующего дня, когда снова направится на Землю.

— Э, значит, и они экономят, — отметил я. — Они не так всемогущи, как мы себе воображаем. Между прочим, успели ли вьгосмотреть их звездолет?

— Зачем? — Одеста вопрошающе посмотрела на меня: — А ты что, его осматривал?

— Нет, нет, — поспешил я отречься. — Просто мне хотелось понять, как прошел ваш полет.

— К счастью, обошлось без происшествий, Тервел, и в течение всего времени у нас не было никаких контактов с юсами. Но несмотря на это, мы чувствовали себя страшно подавленными! Едва скрывали свою фобию… В сущности, только Ларсену и Штейну вроде было все равно, где они находятся, но Ларсена, думаю, ничто не сможет «вывести из себя», а Штейн… У него была способность работать при любых обстоятельствах! Даже в звездолете он продолжал обдумывать какую-то свою теорию, надеялся ее развить дальше и закончить здесь на Эйрене. — Одеста огорченно пожала плечами. — Мы так и не узнали, что это была за теория. Штейн вводил все результаты своей научной деятельности в засекреченный банк данных, а двадцать шестого утром все полностью стер. Но почему? Что заставило его уничтожить собственный труд? Может быть, он посчитал его бесполезным, ошибочным? С возможными опасными последствиями…

Она задумалась так глубоко, словно и вправду надеялась, что вот сейчас в данную минуту сумеет ответить на эти вопросы. Задумался и я. Только о вещах значительно более мелких.

— После смерти Фаулер сжимал в руке изображение Штейна. Но как оно попало к нему?

Предполагаю, что Штейн его ему дал… с какой-! целью.

— А ты не знаешь, когда и каким образом он сам его получил?

— Он говорил мне, что это изображение образовалось у него на глазах сразу же после старта звездолета, — немного рассеянно ответила Одеста. — Там у каждого из нас была отдельная квартира, и пока он находился у себя в холле, заметил, как на столике напротив появляется какое-то зернышко, как оно растет, и оформляется… Я тоже нашла нечто подобное у себя в холле, наверное, находили и другие, хотя и отрицают это с необъяснимым для меня упорством. Однако, насколько мне известно, только Штейн захватил свое подобие с собой. Он утверждал, что хранит его на память.

— В шутку, наверное?

— Нет, это была не шутка. И вообще… мне кажется, что он не ненавидел юсов! Естественно, он никогда в этом не признавался, но…

— А ты? Одеста, ты их ненавидишь?

Я убежден, что именно мой неожиданный вопрос заставил ее непроизвольно коснуться руками висков. Но что общего могло быть между юсами и синяками, которые она скрывала под волосами.

— Я их боюсь, — прошептала она. — А в глубине души мы ненавидим тех, кого боимся, ведь так?.. И все же я уверена, что они не желают нам зла, Тервел. Если бы они захотели, то уже тысячу раз могли бы нас уничтожить! Что мы по сравнению с ними?

Ее последние слова, вызвали нечто вроде кошмарной галлюцинации. Я сидел напротив этой маленькой, почти сорокалетней женщины с увядшими чертами лица и безжизненным застывшим взглядом, а как будто бы видел в ней образ всей нашей человеческой цивилизации… страдающей чувством собственной неполноценности.

Она наблюдала за мной с вялой улыбкой.

— Убийство Фаулера и Штейна очень негативно отразилось на сознании людей здесь, — сказала она приглушенно. — Оно их озлобило, но только против юсов! «Вот до чего они нас довели», — так сейчас думают все. Как будто и не хотят узнать, кто же настоящий убийца. Более того: склонны даже проявить к нему сочувствие — он ведь один из них. И он ведь человек. — Одеста задумчиво потерла лоб. — Вон к чему все идет, думаю, недалек тот день, когда понятие «преступник» вообще исчезнет из нашего морального кодекса. Таких людей просто будут объявлять «жертвами юсов», даже если они видели юсов, только на картинках… Да, боюсь, что наступает время катастроф, Тервел! В присутствии юсов человечество уже находит себе универсальное оправдание и скоро даст волю своим самым низменным, подавляемым даже в первобытных обществах инстинктам.

К сожалению, она в значительной мере была вправе так говорить, может быть, поэтому и моя реплика вышла такой язвительной:

— Надеюсь, что вместе со своими прогнозами, ты предложишь какой-нибудь выход, чтобы они не сбылись.

— Такой выход уже предложен! — торжественно сообщила она. — Самими юсами!

— Ты говоришь о переселении? -

— Да! Именно оно даст нам возможность положить начало переменам в себе.

— Но в каком направлении?

— Необходима просветительская работа, Тервел! — Одеста говорила со все большим вдохновением. — А ее можно было бы развернуть тут, в непосредственной близости к юсам. Люди должны привыкнуть к ним. Успокоиться. Примириться, но не в худшем смысле. Речь идет о разумном, достойном смирении перед действительностью такой, какая она есть. — Она решительно подняла голову. — Я не буду возвращаться на Землю. Останусь тут навсегда среди переселенцев, буду помогать им, чем могу. И вместе с ними буду стремиться к новой для нас душевной гармонии! А за тридцать лет на Эйрене появятся новые поколения людей.

— Ясно, ясно! — не выдержал я. — И эти поколения, уже совсем смирившиеся с юсианской действительностью, возвратятся на Землю. И как тысячи убежденных миссионеров начнут распространять среди обоих собратьев чудотворное учение об упомянутой душевной гармонии. И человечество мало-помалу придет к Великой эре своего полного успокоения…

Одеста не почувствовала иронии в моих словах, настолько она была во власти своих просветительских идей:. — Именно так! Полное успокоение! Только после него. начнется наш истинный взлет. А наше настоящее… — лицо? ее снова померкло, — оно неопровержимо доказывает, что i переселение не только необходимо, но и совершенно неотложно. Но эти отвратительные убийства могут его затор-мозить. Да и юсы, кажется, не проявляют достаточной настойчивости.

Потом, помолчав несколько мгновений, она резко указала на небольшой диск, вставленный в стену над диваном.

— Иногда мне хочется выдернуть его и поговорить с ними! Откровенно!

Я с удивлением посмотрел на диск. Я уже раньше видел много похожих на этот — слегка выпуклых, раскрашенных в яркие кричащие цвета, разбросанных повсюду на базе. Они были и в коридорах, и в моей квартире, и в столовой, и в кабинете Ларсена, и даже в раздевалке плавательного бассейна, поэтому я предположил, что они обслуживают внутренние коммуникации. И явно ошибался.

— Как? Неужели ты еще не знаешь? — угадала мое состояние Одеста. — Да, эти диски… они, ну назовем их юси-анскими телефонными аппаратами. Достаточно потянуть какой-нибудь из них немного вперед, и оттуда сейчас же послышится голос дежурного «телефониста».

— И вы часто их используете?

— Исключительно редко, и то только Ларсен. А юсы к нам по ним не обращались до сих пор ни разу. Когда необходимо что-либо нам передать, они пользуются письменной связью, причем тексты сообщений обычно составляются еще на Земле, как, например, о твоем приезде.

— А что ты имеешь в виду под «исключительно редко»?

— Только два раза. Первый был по настоянию Вернье. Он считал, что правильно будет уведомить «соседей» о строительстве Дефрактора, поскольку он находится всего в четырех километрах от их базы. А второй по поводу смерти Фаулера и Штейна. Они и без того узнали бы о ней, так что сообщение Ларсена было продиктовано чисто тактическими соображениями.

Прежде чем задать следующий вопрос я глубоко вздохнул:

— Есть ли какой-либо способ узнать, не пользовался ли кто-нибудь «телефонной» связью тайно?

— Но кто мог это сделать! — воскликнула Одеста и впервые за этот вечер я уловил в ее голосе фальшивые нотки. — Да и почему тайно?

— И все же? — настаивал я.

— Нет. Невозможно узнать. Только если сами юсы его выдадут.

— Скажи мне, Одеста, — я посмотрел ей прямо в глаза, — возможно ли, что двадцать шестого Фаулер и Штейн шли не в сторону Дефрактора, а к юсианской базе?

Выражение ее лица не изменилось.

— Едва ли, — ответила она. — У нас есть инструкция не вступать в прямые отношения с юсами, и мы все ее охотно выполняем.

— Да, вот и очередной парадокс! Ведь вы находитесь здесь с прямо противоположной целью…

— Для этой цели, Тервел, будут посланы другие, специально обученные люди. Точка зрения Земли такова, что пока заселение не произойдет, мы не можем позволить им узнать нас слишком близко… Да и потом тоже. Это слишком большой риск.

Ее объяснение относилось к типу тех, которые порождают необходимость многих других объяснений, но что-то в ее взгляде мне подсказывало, что далее наш разговор ничего не прояснит и вообще бесполезен. Поэтому я его прекратил.

Мы вышли из гостиной и стали подниматься по лестнице. Перед дверью своей квартиры она попросила меня подождать, вошла внутрь и вскоре вернулась с обещанным журналом-алиби в руке. Она подала мне его, а уголки ее губ поднялись вверх, сложившись в слабую, как будто виноватую улыбку. На мгновение мне показалось, что Одеста Го-мес не напрасно чувствует себя виноватой.

После завтрака, прошедшего в напряженной атмосфере предрассветных часов, я прислушался к тонкому слабому Голосу разума и поспешил уйти от своих безмолвных сотрапезников. Заперся наверху, в своей квартире. Внимательно припомнил все детали своего поведения за столом и пришел к категорическому заключению, что оно было безукоризненным. И что ушел я в последний благоприятный момент. В голове у меня гудело, словно работала бетономешалка. Или это был мой пульс? Не знаю. Во всяком случае шум путал мои мысли. Я не мог сосредоточиться в нужной степени. А как трудно человеку сдерживать свои хорошие чувства! Даже, когда ему известно, что они вызваны искусственно. Дружелюбие, любовь, радость, смех распирали мою грудь. Я задыхался от них. Мне было ясно, что я закричу, если не буду постоянно сжимать зубы. Время от времени я делал это слишком сильно, и они тихонько поскрипывали. Было мучительно: ведь жаль, что вся эта возвышенность души так и погибнет во мне неразделенной? И я расходую столько сил только на то, чтобы заглушить ее стремление проявиться?

Занавески на окнах светлели, терялся их красноватый оттенок — где-то там на западе тонул усталый лик Шидек-са. А на востоке триумфально вставал Ридон. Удивительная, бесконечная гонка солнц!.. Сейчас на улице, наверное, начинается белый хрустальный дождь. Я напрягся, чтобы услышать его звук… Сейчас лес, вероятно, стал серебряным. Я попытался представить его в своем воображении… Сейчас поле, вероятно, превращается в изумрудную бесконечность…Я мечтал слиться с его волнующей энергией.

Я вздрогнул — рука сама протянулась, чтобы отдернуть занавески. Но не будем их отдергивать! А я займусь… Чем? Нужно, заняться чем-то будничным, но так, чтобы сосредоточить на этом все свое внимание. Самое важное — превозмочь первые приступы, как сказал мне кто-то, кажется, Одеста. Потом будет значительно легче.

Я вскочил, включил искусственное освещение. Взял флексор, вынул его из футляра и положил на столик. Изучи орудие преступления! Не носи вещь, устройства которой не знаешь! Овладей единственным имеющимся в данный момент у тебя оружием. Повод был убедительным. И так далее. Я разобрал флексор. Начал приглушенный монолог — это тоже помогает сосредоточиваться:

— Ну-ка, сейчас посмотрим на тебя. Вот оно… Хороший у тебя заряд. И ты в хорошем состоянии. А может быть ты новый?.. Я раньше не имел дела с такими красавцами, как ты, но я в тебе разбираюсь. Ясно… Или нет!

Я вынул зарядную капсулу и с осторожностью положил ее на другой край стола.

— В наше время человек заботится о себе и сам себе самый лучший друг. Самый верный, самый искренний, самый надежный друг — сердце мое забилось от сильного чувства привязанности к самому себе… Я овладел собой, но неохотно: — Стоп, стоп, смотри на руки! Ага… Ясно! Простая машинка и эффективная.

Примерно десять минут продолжал в том же духе. И должен отметить, что когда я снова собрал флексор, у меня уже было представление как о его устройстве, так и о способах использования. Одно-два упражнения, конечно, не сейчас, а после обеда, и тогда я бы чувствовал себя вполне уверенно в его компании. Но, конечно, после обеда! При всем том, что кризис в моем состоянии миновал. Она была права. Одеста! Одеста! Не смиряйся, не успокаивайся… Нельзя смиряться и успокаиваться! Мы не «ничто» по аравнению с ними! «У них нет души человеческой», — как удачно выразился сам Вей А Зунг. Бедняги. Я убрал флексор в чехол и повесил у пояса. Бедняги! Я воображал, что ненавижу их. Какое заблуждение! А они? Эйфория!.. Но, когда знаешь, что хорошие чувства, которые ты испытываешь, навязаны извне, то наряду с ними испытываешь затаенное отвращение. Отвращение к самим этим хорошим чувствам. И не преступление ли доводить человека до такого состояния? Ведь так?..

Я подошел к окну, но даже не остановился перед ним, а тотчас же вернулся и сел в кресло. Теперь я уже успокоился и вообще был в совершенно уравновешенном состоянии, однако ничто не мешало мне выждать еще полчаса или час. А потом — снова за работу. «Работа». Звучит нелепо, если вдуматься в ее содержание. Внезапно язспомнил о Джеки. Не сомневался, что с Элией он в надежных руках, но мне ужасно захотелось, чтобы он был здесь со мной. Веселый, игривый песик! Да хорошо бы и Элия пришла. Встречу ее поцелуем!.. Что же мне хотел передать Дженетти? Что же он написал на том несчастном клочке пленки?

— Да! Входи! — закричал я, когда понял, что кто-то уже давно подает мне сигналы из-за двери. — Входи, входи!

Последние слова были излишними, потому что Рендел уже закрывал за собой дверь.

— Симов? — его совиные глаза совсем округлились. — Ты здесь?

— А что, не должен был? — отпарировал я вопросом.

— Сказать по правде, я удивлен. Другими словами: я надеялся, что тебя не найду.

— Если бы я знал, что ты меня ищешь, и я бы надеялся на то же самое, — сознание, что я отлично собой владею, наполняло меня радостью.

— Я возвращаюсь из биосектора, — пояснил Рендел. — Опоздал. А вчера весь день, одни заботы и неприятности. Иначе я бы пришел вчера.

Я пытливо рассматривал его. Он стоял, держа руки за спиной, как будто они его смущали, и покачивался, впрочем мастерски пружиня взад-вперед с носков на пятки, старательно сохраняя на своем длинном, я бы сказал, почти лошадином лице, одно и то же сосредоточенно углубленное выражение. Именно оно больше всего меня заинтриговало — ибо свидетельствовало об усиленно скрываемой психической неустойчивости, которая могла бы дать мне некоторые преимущества в диалоге, если сам я буду уверен в себе. Однако я с огорчением осознал, что у меня сейчас аналогичная мимика. И заколебался по поводу возможности пускаться сейчас в какой-либо диалог.

— Но зачем начинать с обмана? — спросил меня Рендел и настойчиво стал ждать ответа.

— Действительно, зачем? — ответил я.

— Смысла нет, — согласился он, тряхнув головой. — Поэтому слушай: до сих пор я умышленно сторонился тебя! У меня были заботы и неприятности, правда, были, но они мне не мешали встретиться с тобой. Просто я затаился. Потому что колебался, и не знал, как поступить.

— А теперь не колеблешься, — догадался я.

— Нет. Уже нет.

Я решил не искать подоплеки в его отзывчивости. И постарался воспользоваться моментом «его доверия», который, по всей вероятности, никогда не повторится, по крайней мере, по отношению ко мне.

— Садись, — сказал я. — Кофе, что-нибудь прохладительное?

— Нет, нет! — замахал он руками. — Не трудись. И без того у меня такое чувство, что я совершаю ошибку.

— Что заставляет тебя сомневаться в себе? — я наклонился к нему, демонстрируя свое расположение.

— Только дурак всегда уверен в своей правоте. — Рен-дел улыбнулся мне так широко и непринужденно, что почти до самых десен открылись его крупные зубы.

Он нравился мне все больше, особенно после этой своей улыбки, да и вообще.

— Ну, вот что, — он сел напротив, внезапно став серьезным, снова дерзко сжав свои костлявые кулаки. — Вчера вечером ты разговаривал с Одестой Гомес и, уверен, она произвела на тебя прекрасное впечатление — кроткая, чувствительная и самоотверженная. И у меня было такое же впечатление. Но все же еще до убийств у меня были кое-какие сомнения по отношению к этой женщине. Некоторые нюансы в ее поведении никак не соответствовали тому идиллическому образу, какой она нам предлагала с таким усердием. А после убийств? Тогда я начал наблюдать за ней целенаправленно и утвердился в своем первоначальном мнении, что Одеста Гомес — не искренний человек.

Рендел провел пальцами руки по лицу, словно снимая паутину. Он тяжело дышал, морщил лоб… Было видно, что внутри он ведет изнурительную борьбу с приступами эйфории. Так же как и я. Только мне отлично удавалось владеть собой!

Я слушал его, исполненный сочувствия к его душевным проблемам.

— Она, Одеста Гомес, нашла труп Фаулера. А было ли это случайностью? Нет! Она пошла в лес как бы по наитию. Все мы ищем в противоположном направлении, а она — по наитию! Ничего себе\ — он снова делал упор на некоторых своих словах, как и при нашей первой встрече, но на сей раз это не показалось мне нарочитым. Видимо, просто хотел обратить мое внимание и свое… — Видишь ли, комиссар, она лично, может быть, никого и не убивала, но что как-то замешана во всей этой истории, не подлежит сомнению…

«Возможно ли в таком состоянии говорить озлобленно о ком бы то ни было?» — смутно обеспокоенный, спросил я себя.

— … Наиболее вероятно, например, что она сама под «яя толкнула Фаулера, — горячо убеждал меня Рендел. — Она умеет внушать доверие окружающим, а он был честным и… в известной степени, наивным молодым человеком. Кто знает, как она на него воздействовала. Плюс ко всему она владеет техникой гипноза. А использовать ее в утренние часы на Эйрене, когда человек так расслаблен проще простого. Да, она подтолкнула Фаулера убить Штейна, потом встретила его, и так как он был расстроен тем, что сделал, она ему внушила посягнуть на себя. Но впопыхах оставила какие-то следы, которые, когда случайно нашла труп, хладнокровно ликвидировала… Поверь мне, комиссар, она — опасная женщина! Несмотря на свои благородные манеры. Очень опасная…

Он упорно всматривался мне в глаза. Взгляд был ясен и пронзителен. У меня в уме мелькнуло, что нужно немедленно прекратить нашу встречу, но вместо этого я сказал:

— Приведи мне конкретные примеры. До сих пор твои обвинения абсолютно беспочвенны.

— Примеры! Примеры! Не хочу приводить примеры. Боюсь приводить тебе примеры! Не в моих интересах конкретизировать, потому что… потому что… — он резко закрыл рот рукой, а черты его лица неожиданно судорожно сморщились от ужаса.

Его будто лихорадило. Болен? Я почувствовал угрызения совести. Почему я заподозрил его? Человек старается оказать мне содействие. Может быть, подвергает себя риску ради меня, а я едва не заподозрил его в симуляции и подстрекательстве!

— Понимаю — что-то тебе мешает быть до конца откровенным, — прошептал я ему доверительно. — А если так, я и не настаиваю. Уверен, что у тебя есть на то веские причины.

Рендел признательно кивнул:

— Благодарю тебя. Но запомни, не своди глаз с Одесты Гомес. Не упускай ее из виду и будь настороже, одно могу тебе посоветовать. Если ты меня послушаешь, наткнешься на некоторые потрясающие факты. Сам я натыкался и уже не раз, но суть моей работы такова, что я не должен вмешиваться. Позднее ты узнаешь, почему. Но ты…У тебя нет пре-понов такого свойства, поэтому я обращаюсь к тебе. Однако повторяю: будь осторожен! Так как… она… ренегат! — Он печально сделал несколько жестов, выражающих его полную обреченность и промолвил упавшим, едва уловимым голосом: — Вот, я тебе это сказал. Сказал! После месяцев невыносимого молчания!.

— Успокойся, — пробормотал я.

— Я спокоен. Хотя, наверное, за эти слова заплачу сво ей жизнью.

— Что ты говоришь?

— Правду! — трагично воскликнул он.

Шум в голове у меня превратился в непрерывное монотонное жужжание. Что-то шло не так, только что именно?.. Одеста! Я испытал болезненное разочарование. Я в известной степени поверил ей, а она? Ренегат! Но Рендел, Рен-дел… Какая судьба! Так далеко от Земли, он был вынужден таить в себе в течение месяцев страшную тайну. А теперь, из-за помощи мне будет страдать от кошмара, связанного с ее раскрытием. Человек!

— Человек ты мой… — начал я, но какой-то маленький остаток тормозящих инстинктов помешал мне продолжать.

— Да? — он сделал ошибку, вызвав меня на продолжение.

«Дистанцию! Дистанцию! На всякий случай соблюдай дистанцию», — мысленно приказал я себе и сдержанно поинтересовался: — Что ты имеешь в виду, обвиняя ее в ренегатстве?

— О, давай больше не будем об этом говорить! — попросил меня Рендел.

Потом вдруг засмеялся. Я не мог не откликнуться — и засмеялся сам, тотчас же испытав неописуемое облегчение. Мы оба одновременно вздохнули полной грудью. И опять засмеялись. У меня даже голова закружилась от дружелюбия.

— Как тебе здесь? — по-свойски спросил меня он.

— Хреново, — по-свойски ответил ему я.

— Увы! И я не надеюсь, что переселение изменит что-то к лучшему. Наоборот. А ты что думаешь об этом?

— Считаю, что это предательство! — с энтузиазмом ответил я. — Проявление жалкой соглашательской политики!

— Увы, увы! И я такого же мнения. Но что делать, комиссар? Как противостоять?

— Не знаю.

— А не собираешься ли попытаться?

Какой ясный, обдуманный, целенаправленный вопрос! «Не собираешься ли» и прочее. Да, Рендел не дурак. Но и я тоже.

— Нет! — отрезал я. — Не собираюсь.

— Ага… Значит, я неправильно истолковал некоторые твои поступки.

— Какие, Рендел? Какие? Да с тех пор, как я прибыл, у меня вообще нет времени на поступки. У меня его отнимают восходи, деревья и «скалы», и люди здесь.

— А в звездолете?

— Что…

— Там кто-нибудь отнимал у тебя время? Или у тебя его отнимал не кто-то, а нечто?

— У меня создалось впечатление, что ты сам не понимаешь своих намеков, — сказал я. — А в таком случае, зачем их делаешь?

Он посмотрел на меня с разочарованием, посидел со мной еще минуту или даже две и наконец собрался уходить. Дойдя, однако до дверей, остановился. Обернулся и сделал несколько быстрых шагов в мою сторону.

— Она ре-не-гат — шепотом произнес он, но вполне отчетливо. — Юсы ее переманили, запомни это! Она полностью перешла на их сторону!

Он ушел, а я остался, удивленно глазея на закрывшуюся за ним дверь. Ре-не-гат, ре-не-гат… Ритм все ускорялся, приобретая легкость, игривость. Рассеивал тревогу, вызванную последними словами Рендела, и рождал чудесную беззаботность. Я откинул голову назад, прикрыл глаза. И взорвался безудержным эйфорическим смехом.

Оставшуюся часть утреннего времени я провел в крайне неприятном разброде чувств. Несколько раз я засыпал и, вздрагивая, просыпался от собственных возгласов, несколько раз принимал холодный, освежающий душ, а один раз и горячий, чтобы расслабиться, несколько раз делал дыхательные упражнения, несколько раз отправлялся искать

Элию, а потом возвращался, когда от дверей, когда из коридора или с лестничной площадки. И в течение всего времени — эмоции, эмоции… Начиная с кроткого умиления и кончая шумной беспричинной радостью. Думаю, что именно она, наконец, меня успокоила: глубокий восстанавливающий сон пришел после одного из ее особенно истощающих приступов.

Первое, что я обнаружил в своем сознании, когда про-снулся, был образ Рендела. А чувства, которые вызвал у меня этот образ, уже ничего общего не имели с умилением и радостью. Я встал безо всякого промедления, оделся, взял флексор, спустился в столовую и, быстро пообедав, пошел к паркингу. Там вызвал одного из роботов, сказал ему, куда направляюсь, и вдвоем мы сели в тот же рейдер, на котором я вчера добрался до Аннигиляционного Дефрактора. С головокружительной быстротой мы стали набирать высоту. Основа у нас под ногами начала бледнеть, превратилась в прозрачную пружинящую пленку, и я почувствовал, как уже знакомый атавистический страх пополз по телу тысячами лихорадочных щупалец. Я невольно посмотрел по сторонам, на тонкий свернутый в рулон коврик, но, конечно, и сегодня его не использовал. Хотя «Преодолевать без нужды свои слабости — это тоже слабость», как утверждает мой шеф. Мы приземлились на известном расстоянии от закрытых экспериментальных участков биосектора. Внешне они ничем не отличались от обычных земных оранжерей — те же легкие конструкции из армированного стекла и алюминия, те же туннелеобразные формы, те же крыши из подвижных плоскостей. Да, внешне было так. А внутри?

Я приказал роботу ждать меня в рейдере и, слегка наклонившись, пошел через странные, почему-то пахнущие резиной папоротники. Они росли до самой постройки, к которой я направлялся, так что мне было нетрудно всю дорогу оставаться незамеченным. Приблизившись к входу, я задумался, как поступить. С одной стороны, мне очень хотелось подстеречь Рендела и понаблюдать за ним в его «естественном» состоянии, но, с другой стороны, я опасался, что он первый увидит меня. Наконец, я остановился на промежуточном варианте: спокойно вхожу, и если он там, сейчас же дам о себе знать, а если нет, то продолжу его поиск по возможности самым неназойливым образом.

Я только выглянул из своего укрытия, когда на пороге появился нагруженный полиэтиленовыми мешками робот, серийный номер которого 14 ясно вырисовывался на его сером плече. Я снова скрылся среди папоротников, а он, закрыв за собой дверь, направился к маленькой площадке напротив. Я заметил, что она неестественно темного цвета, и теперь объяснил себе, почему: робот высыпал в середину ее содержимое мешков, залил его какой-то жидкостью и ловко поджег. Я не сумел разобрать, что это горит, но по особенному подрагиванию можно было предположить, что это что-то живое… Или, по крайней мере, что-то не совсем мертвое. Робот поднял с земли длинный, похожий на грабли инструмент и начал заботливо помогать огню, а как только он повернулся спиной, я преодолел несколько метров, которые отделяли меня от входа, и вошел в постройку.

Входной вестибюль заканчивался высоким порталом, с рельсами. Отодвинув в сторону одно из его крыльев, я увидел, что дальше внутри находится второй портал, более массивный, чем первый. Пространство между ними было пустым, но мое внимание сразу же привлекла узкая лестница справа. Она вела в подвал, где, если судить по доносящимся приглушенным скрежещущим звукам, кто-то работал. Я спустился вниз и пошел по пустому, слабо освещенному коридору. Прежде чем добраться до источников шума, я, однако, должен был пройти мимо какого-то помещения без дверей. Заглянув в него, увидел нечто среднее между мастерской и лабораторией. Внутри, наклонившись над сложным сплетением тонких пластмассовых труб, стоял другой робот, номер которого из-за его позы мне не был виден, он явно находился в состоянии напряженного ожидания. Вое- пользовавшись его занятостью, я постарался лучше рассмотреть обстановку, но она меня особенно не заинтриговала. В стороне от входа был расположен продолговатый, достигающий почти до потолка шкаф, напротив — металлический плот с вмонтированным сверху автоматическим прессом, а вдоль двух стен под углом были встроены несколько раковин с кранами над ними…

Со стороны лестницы донеся стук, и я почти машинально притаился за шкафом. Потом я добрался до низкой, очень удобной для наблюдения ниши и поспешил в ней устроиться. Через несколько минут с пустыми мешками в руках появился первый робот с номером 14. Он прошел совсем близко от меня, и так как я стоял наклонившись, у меня перед глазами мелькнули его колени-с коричневыми знаками на них!

Да, это были абсолютно такие же знаки, как у одного из роботов, которые умышленно прошли мимо, когда я тонул в липкой субстанции среди конусов. Только у того был серийный номер 17, а не 14, в этом я был абсолютно уверен! Это меня озадачило, я присел в нише и прислушался. Длительное время, однако, ничего не было слышно, кроме непрекращающихся звуков, идущих из глубины коридора. Номер 14 ловко свернул мешки, положил их на полку за пресс и подошел к трубам. Присоединился ко второму роботу, который продолжал стоять все так же неподвижно в прежней позе. Они стали ждать вместе, и я с ними.

Наконец, что-то в трубах задвигалось, застучало, как будто каталось взад-вперед, и трубы стали быстро покрываться инеем. Когда их поверхность стала безупречно белой, второй робот выпрямился и обернулся, оказалось, что это хорошо знакомый мне со вчерашнего дня номер 23. Он поднял вверх эластичный наконечник самой крайней трубы и вынул из него заглушку. Стук моментально прекратился, а из наконечника в специально поставленный под него сосуд начали стекать длинные светло-коричневые нити. Номер 14 присел, впиваясь в них взглядом.

— Не сливаются, — сказал он.

— Он это предвидел, — сказал номер 23. — И теперь он будет полностью удовлетворен.

— А ты?

— Нет.

— Почему?

— Он быстро успевает, но я не знаю причины. Думаю, что она не в нем.

— А в ком?

— Не имеет значения. Но этот факт может затронуть и нас.

— Может, может.

Иней на трубах таял, стекая на пол, а роботы снова заткнули наконечник, отнесли заполненный сосуд и положили в одну из раковин и, пустив слабую струю воды, вышли из помещения. Я еще немного побыл в своем убежище, потом подошел к раковине и заглянул в сосуд. Нити в нем действительно не сливались, сейчас — видимо, под воздействием воды — они медленно группировались, заворачивались одна в другую и образовывали снопики, которые постепенно покрывались темно-коричневой коркой. У меня за спиной прозвучал металлический голос:

— Скоро будут готовые стебли. Я обернулся — это был номер 14.

— Откуда эти отметины? — указал я на его колени.

— Не знаю, — ответил он.

— А у других, кроме тебя, есть такие?

— Да.

— У кого?

— Номер 17 и номер 31.

— Они оба работают здесь?

— Да.

— Когда вы прибыли на Эйрену, они уже были у вас?

— Нет.

— Тогда они не являются фабричным дефектом, и ты должен бы знать, как они появились.

— Не знаю.

— Ну-ка, подумай!

Уверен, что робот посмотрел на меня намеренно тупо.

— Не знаю, — упорно повторил он.

Я оставил его в покое. Дойдя до конца коридора, я обнаружил источник скрежещущих звуков. Это была какая-то полностью автоматизированная машина, которая разрезала на тонкие полоски большие металлические листы. Постояв над ней, чтобы собраться с мыслями, я потом вернулся наверх и, так как уже не было смысла скрываться, широко отворил дверь второго портала.

Воздух внутри был влажным и душным. Осмотревшись вокруг, но никого не увидев, я пошел по цементной дорожке между двумя рядами странных, окутанных паром растений. Они были помещены в отдельные глубокие ванные с питательным раствором и, несмотря на то, что двигались в этих сосудах без видимых внешних причин, прежде всего-удивляли своим невероятным разнообразием. Одни из них не достигали и полуметра в высоту, другие превышали человеческий рост, некоторые выглядели такими плоскими, будто были двумерными, а были и экземпляры, которые напоминали объемные модели сложных химических формул — состояли из большего или меньшего размера сферических частей, сросшихся в разные по длине и направлениям отростки. Их цвет варьировался от темно-зеленого до цвета бледной резеды, а формы — от широких и. кустистых до заостренных кверху, как копья…

Я заметил, что одно из растений раскачивалось наиболее энергично. Приблизился. Оно было крупным и гладким, подобно огромной пузатой бутылке, но сейчас начало сплющиваться, одновременно поворачиваясь с помощью своих гибких корней, которые импульсивными круговыми движениями загребали питательный раствор. Спустя, примерно, минуту, его ярко-зеленая оболочка потемнела, а вершина растрескалась, оголив мягкую белесую сердцевину. Растение вращалось все быстрее, раствор в ванне уже бурлил и пенился под частыми ударами корней. И внезапно оно оделось ореолом пушистых белых волокон — появляющихся через какие-то отверстия в коре, которые вихрем вились вокруг него, сгущались… А само растение постепенно «похудело», приобрело стройную, веретенообразную форму, и тогда кружение замедлилось. Вниз начали спускаться легкие кудели. Они падали в ванну и таяли там.

Я продолжал идти вперед с таким чувством, будто смотрел умело смонтированный фантастический фильм. Подошел к растению не менее эксцентричного вида, которое у меня на глазах покрылось острыми, как кинжалы, шипами, а потом несколько раз встряхнувшись, освободилось от них, и они потонули в коричневом питательном растворе. Видел я и как другое растение изогнулось в дугу, стало раздваиваться, растраиваться и так далее, пока, наконец, не стало похоже на живой решетчатый свод. Не хотелось уходить с этого фантастического экспериментального участка! Я был так увлечен постоянно меняющимися картинами, так восхищен, что даже забыл свой гнев, вызванный утренними провокациями Рендела. Важно было, что он большой ученый! Что здесь они вдвоем со Штейном добились исключительных научных результатов, достигли огромного, качественного прогресса… А может быть, Зунг прав? Может быть, тридцати, лет нам действительно будет достаточно, чтобы достичь уровня юсов… Или даже превзойти?!

Я позвал робота номер 23, который уже некоторое время наблюдал за мной, стоя прямо, как страж у двери портала, которую он старательно закрыл.

— Что это за растения? — спросил я.

— Кактусы, — ответил он мне.

— А-а-а!.. Только точнее, которые из них кактусы?

— Все.

Я обвел долгим взглядом окутанные паром ряды. «Кактусы»…

— Они привезены с Земли?

— Да, — подтвердил робот. — Однако, их мутации направлены на развитие способности запасаться.

— Запасаться? — не понял я.

— Да. Они по природе своей способны запасаться водой, но эти здешние уже могут собирать и концентрировать еще и многие другие вещества. Только они это делают спонтанно, а мы стремимся, чтобы это происходило принудительно. Иначе невозможно связать их в общую систему.

Я вспомнил о моллюсках с «трансформированным будущим», которых Чикс мне показал в звездолете, и торжествующе улыбнулся: эти кактусы, по-моему, были ничем не хуже их! Я погулял среди них еще, по крайней мере, минут десять и наконец неохотно ушел. А когда я вышел на улицу, настроение у меня быстро испортилось — талантливые, наверное, даже гениальные, ученые… Один убит, а другой мог оказаться его убийцей.

Служебное или, точнее, творческое жилище Штейна находилось вблизи закрытых экспериментальных участков и представляло собой одноэтажную панельную постройку, которая — как и все другое в биосекторе, очевидно, была построена не юсами. То есть на ней не было никакой резьбы по дереву, мозаики, флюгеров, дисков и прочее. Она состояла из миниатюрной кухни, комнаты отдыха, ванной и не очень просторного кабинета, обстановка которого была столь же простой, как и внешность человека, который работал здесь в течение месяцев. Все просто, и там уже царит совершенный и какой-то размеренный порядок, которым роботы, словно в порыве неосознанной мстительности, умеют заметать все следы, напоминающие о чьем-то одушевленном присутствии. Они не оставили ни одной личной вещи Штейна, диван и обивка стульев не сохранили ни одной складки или углубления от его тела, там, где он, может быть, держал любимую фотографию, книгу, часы или какой-то незначительный, но дорогой ему предмет, сейчас было безукоризненно чисто…

Я прекратил осмотр этих тихих, стерильно обезличенных помещений. На минуту остановился перед компьютером. Вся информация в нем была действительно стерта, самым элементарным способом — однократным форматированием всех дисков, причем даже дата самой этой операции была уничтожена. Штейн едва ли сделал бы нечто подобное с собственным компьютером, подумал я. Так поступил бы только человек, который не знал и не имел времени проверить, какая информация в нем содержится и насколько она могла бы послужить его разоблачению. Человек, который ужасно торопился… Я бросил последний взгляд на бесполезный, излучающий дрожащий свет экран, выключил компьютер и, ориентируясь по карте, пошел искать Рендела.

Он оказался на одном из опытных полей, огороженном оранжевыми столбиками. Он что-то делал, но меня заметил издалека и поспешил мне навстречу до того, как я приблизился настолько, чтобы увидеть, что именно. Мы холодно кивнули друг другу.

— Утром ты был занят, и мы не смогли закончить разговор, — сказал я.

— К сожалению, я и сейчас занят, — сказал Рендел.

— Я тоже. Поэтому предлагаю быть предельно краткими и внятными.

— Согласен., В его поведении не было ни враждебности, ни вызова. Сейчас это был действительно занятый человек, который спешил вернуться к своим прямым обязанностям. А всего несколько часов назад…

— Когда ты установил, что Штейна нет в биосекторе? — спросил я.

— Около двенадцати.

— Тогда вы должны были начать с ним какой-то эксперимент?

— Все-то ты знаешь.

— Когда был задуман этот эксперимент?

— Значительно раньше двадцать шестого, — подчеркнул Рендел… — Но вы выбрали именно двадцать шестое для его проведения, — в свою очередь подчеркнул я. Он пожал плечами:

— Это было на следующий день после получения аппа-ратуры. Не было причин дальше откладывать.

— Какой аппаратуры?

— Эксперимент не мог быть проведен без нового биозонового экстрейнера. А он прибыл с Земли двадцать пятого.

— И когда его доставили в биосектор?

— Мы его доставили сами в тот же вечер, — сказал Рендел.

— Двадцать пятого вечером вы вместе со Штейном ходили на место, где оставлялись посылки, ведь так? Значит, звездолет был там, — отметил я. — Вы встретили там кого-нибудь из юсов?

— Конечно, нет! Они никогда не присутствуют, когда мы забираем посылки.

— Кроме экстрейнера, что вы еще взяли?

— Ничего. Все остальное должен был перевезти утром Фаулер.

— По словам робота, которого ты расспрашивал, двадцать шестого в семь сорок Штейн направился к участку, где работал ты…

— Да, но точно в то время меня там не было.

— А где ты был?

— Здесь, — Рендел посмотрел на меня вызывающе. — Вот здесь, на этом месте.

Он обманул меня, даже не прилагая усилий к тому, чтобы казаться правдивым. Я продолжал:

— Если бы ты лично понадобился Штейну, он просто связался бы с тобой. Но, в таком случае, зачем он пошел на упомянутый участок?

— Не знаю.

— До чего он дошел в своих исследованиях?

— Он далеко продвинулся.

— Но не до конца, ведь так?

— Нет. Не до конца, — Рендел покачал головой. — И если посмотреть на вещи с этой стороны, не только Штейн, но и все человечество находится еще в самом начале. А может быть, еще и перед началом.

В его голосе я уловил искреннюю ноткуторечи и попытался задержать ее:

— Из того, что я видел в одном из закрытых участков, создается впечатление, что вы оба достигли невероятных успехов.

— М-да, — вздохнул он. — Так было бы, если б не было юсов. Но сейчас при напрашивающемся сравнении…

— Ты думаешь, что растения на этой планете — это их творения?

— Да это же очевидно! И самое плохое, что из этой очевидности вытекает очень много вопросов, а мы еще не ответили ни на один из них.

— Какую цель они преследовали, создавая их?

— Вот это самый главный вопрос, — кивнул Рендел. — Потому что цель положительно существует. Иначе на Эйре-ну перенесли бы и размножили обычные… земные растения. Они были бы значительно более подходящими для жизненной среды переселенцев.

— А есть ли у вас хотя бы какая-то догадка насчет этой цели?

— У меня достаточно догадок, — мрачно ответил он, -

Только я уже запутался, какая из них насчет чего.

Ни в его голосе, ни в выражении его лица я не уловил иронии. Наоборот, казалось, Рендела угнетала какая-то мысль, которую породил или о которой напомнил ему наш разговор.

— Предпочел бы, чтобы большинство моих догадок оказались неверными, Симов. От начала до конца совершенно неверными!

— Насколько я понимаю, ты ожидаешь, что что-то случится, — небрежно подбросил я, посматривая вокруг.

— Да. Я жду! — заявил Рендел, раздраженный моим безразличием. — Жду, что совсем скоро что-то случится. И это будет, наверное, ужасно!

— В каком смысле?

— Наиболее вероятно, что в планетарном, — его губы внезапно искривил приступ ненависти, который он не смог сдержать. — Недооценивают ли они нас или нарочно держат в неведении? Или просто нас разыгрывают? Но ничего, ничего-о-о… — тихо процедил он сквозь зубы. — Мы тоже не сидим сложа руки. У любого живого существа, даже если оно и близко к совершенству, есть cbo! слабости!

«Горестная нотка» безвозвратно исчезла… Я знал, что мечта почти каждого человека — найти уязвимое место юсов, и я в этом отношении не был исключением из общего правила. Но все же остервенение, с которым Рендел, пустился на поиски, было просто отталкивающим.

Я всматривался в него, чтобы проследить его реакцию, и вроде бы без повода обронил:

— Ты ведь заметил особенности здешних роботов, правда?

— Что за особенности? — встрепенулся он. — Какие? — поправил он себя.

— О, я имел в виду эти особенности в их поведении и способах общения между собой. А на тебя, может быть, произвели впечатления и другие.

— Наоборот, ничего особенного в них я не заметил, — Рендел задумался или сделал вид, что задумался. Потом добавил: — Но мне и в голову не приходило наблюдать за ними. В конце концов, это же просто механизмы.

— Однако очень сложные. Очень интеллигентные и… я бы сказал, слишком себя осознающие.

— Даже если и так, то до сих пор это только было нам на пользу. Они — хорошие помощники.

— Настолько хорошие, что выполняют любые приказы?

— Предпочитаю, чтобы ты задавал мне более конкретные вопросы, комиссар.

— Хорошо. Вчера со мной произошел один… случай там, среди «скал», а двое из твоих помощников, Рендел, видели меня, но не пришли мне на помощь…

— Ясно, ясно! — прервал меня как будто с облегчением он. — Ты просто попал в «вертеп», со мной это случалось уже три или четыре раза, и все в их присутствии. Они знали, что ничего плохого с тобой не случится.

Я решил больше не комментировать инцидент, а также не поднимать темы наших утренних мелодраматических «откровений». Время для нас обоих было достаточно ценно, чтобы терять его понапрасну, балансируя между ложью и истиной. Мы посмотрели друг на друга как люди, которым именно теперь предстоит углублять взаимную неприязнь. Расстались мы холодно и по-протокольному вежливо.

Все вещи Фаулера и Штейна хранились в пустой комнате около зала, где находился Сервер, и я терпеливо осмотрел их, особенно внимательно те, что были найдены у мерт-вого Фаулера. Ничего особенного, однако, не обнаружил — все это были обыкновенные личные вещи, если исключить, конечно, юсианское изображение Штейна, ничем другим не отличались, кроме своего стандартного безличия. Или своей печальной, словно обвиняющей ненужности. Я снова убрал их в два почти одинаковых черных чемодана, а чемоданы поставил на старое место в угол. Они будут стоять там долго, может быть, годами, ставшие неприкосновенными именно из-за этой своей ненужности.

Я приблизился к плотно закрытому окну и оперся руками на подоконник. Естественно, еще с самого начала я отверг версию об убийстве-самоубийстве, потому что если Фаулер и убил Штейна, а сам после этого впал в такое состояние, что через двести метров наложил на себя руки, то он едва ли собрался бы с душевными силами, чтобы рыться в карманах трупа. Да и нелогично было бы поступать так. Впрочем, налицо было достаточно других фактов, которые, безусловно, говорили о хладнокровно совершенном двойном убийстве. И в данный момент картина вырисовывалась следующая.

Кто-то настигает Штейна, по какой-то причине убивает его и забирает его вещи с целью потом их проверить, так как ожидает что-то среди них найти. Потом он направляется обратно, но вскоре неожиданно натыкается на Фаулера и убивает его, чтобы не быть уличенным. Тогда он решает инсценировать убийство-самоубийство и избавиться на время от вещей Штейна. Из двух вариантов — вернуть их обратно, или подбросить Фаулеру — он выбирает второй — более удобный и одновременно дезориентирующий вариант. Что же касается того, что он искал среди них, то весьма вероятно, он нашел это и где-то спрятал. Только что же это было? И была ли какая-то связь между этой вещью и полученной накануне посылкой с Земли? Вообще я был почти уверен, что эта посылка явилась причиной всех последующих событий, но, к сожалению, это не делало их для меня более ясными и понятными. Куда шел Штейн? Почему там появился и Фаулер? Каковы были мотивы убийства?.. Об этом я не имел никакого понятия. И сомневался во всех и во всем, за исключением одного: за этими убийствами, хотя и только как катализатор, стоит мрачная тень юсов…

Из-за угла ближайшего гаража беззаботно выскочил Джеки, а немного погодя следом за ним появилась Элия. Я отодвинулся от окна так, чтобы меня не было видно с улицы, и начал наблюдать с интересом, отнюдь не только профессиональным. Одета она была в ослепительно белый спортивный костюм, брюки которого были непрактично узки, зато радовали глаз, шла она медленно, я бы даже сказал, чрезвычайно медленно и как будто смотрела прямо по направлению комнаты, где я находился. Наконец, она подошла к площадке перед складами. Там остановилась, склонив голову, и вдруг несколько раз неестественно громко крикнула:

— Джеки! Джеки! Ко мне! Песик, который как раз в этот момент был рядом с ней, от удивления замер на месте.

— Джеки! Давай! Сюда! Гоп, гоп! — не переставая поднимать шум, Элия даже захлопала в ладоши.

Джеки сел на асфальт, чтобы осмыслить ее своенравное поведение, потом, решив, что она приглашает его поиграть, откликнулся на приглашение жизнерадостным лаем. Бросив беглый взгляд на мое окно, Элия некоторое время играла с Джеки, периодически сопровождая это свое занятие звонким смехом. Потом самым неожиданным образом подхватила Джеки на руки и пошла к входу во второй склад. Держа Джеки в одной руке, другой она привела в действие подъемный механизм. Дверь поднялась вверх. Элия переступила порог, встав точно под ней, после чего резко протянула руку, оперлась ладонью о нижний край двери, словно желая предотвратить ее возвращение вниз. Я с тревогой всматривался туда — дверь была застопорена, но несмотря на это, Элия ей явно не доверяла. Она нагнулась, словно ожидала падения тяжести сверху, отчаянно прижала к себе Джеки и вместо того, чтобы просто отступить, замерла на пороге, как зачарованная. Наконец, ловко изогнувшись, она скользнула внутрь, а у меня перед глазами стояло искаженное ужасом ее лицо. Дверь опустилась за ее спиной зловеще и стремительно, как гильотина.

Я даже не почувствовал, как оказался там. Лихорадочно нажал на кнопку около двери, и она опять поднялась вверх. Проверил ее — она выглядела вполне исправной, и вошел. Внутри царили глубокие, как пропасть, мрак и тишина. Осмотрев стену справа от входа, где должен быть выключатель освещения, я ничего подобного не обнаружил. Прошел налево — и тут ничего. Сделал еще шаг, второй… и в этот момент дверь закрылась. Может быть, она действительно неисправна, сказал я себе, но особенно не стал беспокоиться, потому что еще раньше заметил, где находится внутренний выключатель. Нажал на его кнопку и еще раз, и так, и эдак. Дверь оставалась неподвижной. Слегка касаясь плечом стены, я двинулся к грузовым воротам и скоро оказался там, однако, все мои попытки открыть их двери ни к чему не привели. Я продолжал двигаться в том же направлении. Обнаружил еще одну дверь, механизмы управления которой я тоже не смог задействовать, и тогда остановился. Обходить весь склад было бессмысленно. Я понял, что все его выходы заблокированы. Грустно улыбнулся: поведение Элии мне уже не казалось странным. И теперь я не сомневался, что она попала в беду.

Вытащив флексор, я нащупал дозатор, повернул его на полную мощность и отступил метра на два назад. Нажал на курок… Луч несколько раз отразился и болезненно обжег мне плечо. Приблизившись, ладонью начал шарить по стене и едва нашел то место, в которое я выстрелил в упор. Оно было чуть теплее и немного углублено. Мне стало не по себе. Но не от боли и не от ужаса, что я мог убить себя рикошетом собственного выстрела. А именно из-за этого маленького углубления в стене… Стена, которая осталась нетронутой, выдержала удар луча, способного пронзить сорокасантиметровый каменный блок!

Это была юсианская стена, как и все остальное вокруг. Только сейчас я это осознал. И внезапно темнота стала кошмаром. А мысль об окружающем меня чужом пространстве, переполненном невидимыми невообразимыми творениями юсов, вызвала у меня приступ панической фобии. Меня обуяло желание стрелять вслепую из моего бесполезного флексора…

— Ко всем чертям! — тихо выругался я.

Потрогал свое плечо. Рубашка была разорвана, но крови не было. Одно из последних отражений луча чуть-чуть обожгло кожу. Я вздохнул, всматриваясь в темноту перед собой. Зрение у меня хорошее, и я надеялся, что, адаптировавшись во мраке, начну различать хотя бы самые близкие предметы. Однако, в этот склад не проникал никакой свет. Я вспомнил, что высота его где-то около тридцати метров, и предположил, что он разделен на несколько этажей. Значит, должны быть лифты, хотя бы и юсианского типа. Только, если бы я даже обнаружил какой-то из них, как бы я его привел в действие в темноте? И все же надо было попробовать. Действительно, на верхние этажи не стоило подниматься, потому что я еще с улицы видел, что в этих проклятых складах нет окон. Но если бы мне удалось спуститься вниз, я, наверное, смог бы добраться до подземных коридоров, которые их связывают между собой, если таковые вообще имеются.

Вытянув перед собой руки, я стал двигаться вперед к предполагаемому центру склада, успокаивая себя мыслью, что даже если я заблужусь, всегда смогу добраться до противоположной стены. Я осторожно переступал так, пока кончики пальцев не уперлись во что-то холодное и скользкое. Дрожа я отскочил назад. Овладев собой, сделал шаг в сторону и снова протянул руки. И снова наткнулся на то же самое. Продолжал двигаться вдоль этого холодного и скользкого — чем бы оно ни было, мне стало ясно, что размеры его весьма внушительны. Наконец, я добрался до узкого прохода между этой и другой не менее противной на ощупь юси-анской материей и пошел по нему, стараясь держаться по прямой линии… И неожиданно для самого себя застыл на месте, затаив дыхание.

Вокруг что-то происходило. Что-то менялось, я не понимал точно, что именно, я ощущал это изменение каким-то чувством, не понимая даже, в чем же дело. Я прислушался, зажмурил до боли глаза, и напротив меня заплясали разорванные синие пятна. Сначала я счел это последствием своего зрительного напряжения, но очень скоро понял, что это совсем не так. Мрак действительно светлел и, не теряя своей непроницаемости, постепенно приобрел яркую окраску цвета электрик.

Внезапно ощущение опасности заставило меня обер-, нуться назад. Я почувствовал тяжелый, незнакомый запах.

Запах усиливался, как будто его издавало живое, приближающееся огромное туловище! Наклонившись я бросился бежать вслепую по проходу, не обращая внимания на частые столкновения с юсианской материей. А запах продолжал усиливаться. Я уже отдавал себе отчет, что он идет со всех сторон, а это было много страшнее, чем всякие воображаемые туловища, потому что означало только одно: в складе пустили какой-то, может быть, ядовитый, газ. Я остановился. Бежать от него было некуда. А он быстро сгущался, находил влажными зловонными волнами…

Я лег на пол — там воздух все еще можно было выносить — и стал озираться. Да! Среди нелепого синего мрака я вроде бы разглядел мерцающую желтую точечку. Где-то на расстоянии метра, или десяти, или ста метров… точно расстояние до нее нельзя было определить. Я приподнялся и зашелся острым спазматическим кашлем. Все мое тело было липким, то ли от пота, то ли от влаги. Вокруг меня, стимулируемые, наверное, проникающим в ткани газом, невидимые юсианские материи затрещали, заворчали, зарычали. Их «голоса» доводили меня до безумия!

Я потащился к точечке света. Ногой задел сальный водянистый вырост. Он разорвался под моими пальцами, издавая пронзительное шипение. Я снова побежал. Точечка переросла в кружок… в ясно очерченный шестиугольник… Едва дыша, я остановился перед ним. Он находился на уровне моей груди и пульсировал, пульсировал… Где-то я уже видел такой шестиугольник. В рейдере Чикса! Я дотянулся до него, и он затрепетал у меня под ладонью. С силой, которая даже не требовалась, я вырвал его из его мягкого, как тесто, гнезда. И медленно сполз на пол…

Когда я очнулся, вокруг все снова было черно и молчаливо, а отвратительный запах почти не чувствовался. Я встал. Болело только плечо, поврежденное отраженным лучом, а вообще я чувствовал себя хорошо. Стал продвигаться. обратно к стене. А добравшись до нее, ощупью нашел одну из дверей. Как я и ожидал, на этот раз она послушно поднялась вверх, едва я дотронулся до кнопки. Как завороженный, я вышел на улицу, встреченный ослепляющим светом эйренскогодня. Пришел в себя, пригладил волосы, придирчиво осмотрел свой костюм — все было в порядке, если не считать дыры на рубашке, и направился к паркингу перед ближайшим гаражом. Что-то подсказывало мне, что Элия будет именно там. Так и оказалось.

Юсианская машина, около которой она стояла, была размером с кита и более или менее походила на него очертаниями. По крайней мере, она была такой в первый момент, когда я ее увидел, потому что только что начала менять свои размеры и контуры. Ее «морда» быстро принимала более тупую форму, «хвост» же со свистом стал изгибаться, как огромный кожаный мех, а «спина» и «живот» вздувались и заглаживались, пока, наконец, все не слилось, приобретая вид полированного серого шара. Сотрясаясь от заключительных спазмов, шар наполовину уменьшил свой диаметр, потемнел — очевидно, из-за сильного давления массы и застыл в полном покое. Тогда в его передней части, или точнее той, которая была обращена к Элии, образовалось отверстие, и из него бодрым шагом вышел робот.

— Очень хорошо, — похвалила его Элия. — Все в по-радке.

— Ты уверена? — подал я голос у нее за спиной, одновременно погладив Джеки, который бурно меня приветствовал.

Она удивленно обернулась:

— Ты!

— А что? Разве ты меня не ждала?

Элия призадумалась, потом махнула рукой.

— Э, что уж, ждала. Только не так скоро.

— Я прогулялся по одному из складов, но долго там не задержался. Обстановка там мне показалась несколько неуютной.

— Прежде всего в отношении ароматов, я думаю, — вставила она и для иллюстрации сморщила нос. А я спросил ее:

— Ты что, хотела меня отравить?

— Чепуха. Просто я задавала программу общего обес-, печения.

— А при этой программе входы автоматически блокируются, — добавил я. — Или другими словами, поймала меня, как в капкан.

— Да, именно так, — согласилась Элия.

— И зачем?

— О, причину можно придумать. Скажем, хотела тебе показать, что тут, как и на Земле, проявление знаков внимания приводит к неприятностям. Или что, пока ты знакомишься с базой, каждый, особенно убийца, может устроить тебе какой-нибудь роковой номер. Или…

— А настоящая причина? — прервал ее я. Загадочно улыбаясь, Элия подошла ко мне и прошептала на ухо:

— Хотела пофлиртовать с тобой, комиссар. Пробудить твой интерес…

— Чтобы усыпить меня навеки, не так ли?

— Ну, хватит! Не смеши людей, — с досадой отодвинулась она. — Не знаю, как, но эти материалы приспособлены юсами действовать, потребляя только безвредные для людей аэрозоли.

— Гм… а ты лично пробовала их?

— А как же, — подтвердила Элия, — пробовала. Невольно, конечно. Вошла в один из таких складов просто из любопытства, но потом едва не умерла от страха. Особенно, когда темнота приобрела этот безумный синий цвет. Да и звуки… Хорошо, что упала в обморок! А ты? Ты испугался?

— Я? Не смеши, Элия, — сказал я, надувшись, и в следующий миг мы оба взорвались смехом.

Никак, никак мне не хотелось, чтобы именно она оказалась какой-то демонической преступной особой!

— Что у тебя с плечом? — спросила она заботливо.

— Ничего серьезного, — ответил я. — Где-то поцарапал. Впрочем, стены складов ведь тоже юсианские?

— Да, — кивнула, уже нахмурившись Элия. — Они относятся к так называемым «псевдоземным объектам». На базе их очень мало, но если пойти в какой-нибудь из городов для переселенцев… Отвратительно, ведь правда?

— И кому нужна вся эта фальсификация! Неужели они не осознают, что всем этим еще больше нас отталкивают?

— Нет, Тервел, это не так, — покачала головой Элия. — Посмотри на эту машину или еще хуже — прикоснись к ней, и тогда ты признаешь, что она действует на тебя более отталкивающе, чем псевдоземная стена, например… Нам, людям, поначалу вроде бы даже нравится, когда нас обманывают. А в данном случае мы предпочитаем фальсификации, сделанные юсами, потому что они не столь откровенно непонятны для нас. Да и сам факт, что они прилагают труд, чтобы нас оболванить, до какой-то степени льстит нашемуИ самолюбию… Вообще, жалко все это выглядит. И наше, и» рр их…

Она приблизилась к «киту» и облокотилась на него, как будто этим жестом хотела отделить себя от всего скованного в своей скорлупе человечества. При прикосновении с ним по серому веществу пробежала мелкая рябь. Я едва сдержался, чтобы не схватить Элию и не оттащить оттуда. Настолько нелепо было ее присутствие рядом с этим реагирующим чужим шаром!

— Нужно расчистить новый кусок территории от колонн. — Элия шагнула ко мне. — Не составишь ли мне компанию?

Я поколебался несколько неискренне:

— Можно… Если мы пойдем в Дефрактор…

— Дефрактор? — вздрогнула она.

— Точнее, по маршруту Странного юса, — пояснил я. — Одеста сказала мне, что он проходит там каждый день на восходе Шидекса.

— И ты сейчас хочешь проверить, так ли это? — усмехнулась Элия. — Ты очень недоверчив… в некоторых вещах.

— А в других — простодушнее ребенка. Ведь так? Она мне не ответила. Позвала Джеки, взяла его на руки и села в «кита» через отверстие, проделанное роботом. А я последовал за ней. Пол в этой машине был ровным и таким гладким, что я беспокоился, как бы не поскользнуться на нем. Однако он оказался достаточно липким — это я установил уже с первого шага. Осмотрелся: мы находились в кабине, имеющей форму полумесяца, никаких других предметов здесь не было, кроме двух складных стульев, ножки которых были глубоко вбиты в уже упомянутый пол. Я указал на них Элии:

— Это юсы позаботились о нашем удобстве?

— Нет, — сказала она, усаживаясь на один из них. — Это я приказала роботу их поставить. Я был неприятно поражен.

— Значит, ты была уверена, что я отправлюсь с тобой, — вслух сделал я вывод и со вздохом сел рядом с ней.

Также вздыхая, Элия извлекла из кармана жакета какой-то аппаратик, потом обернулась ко мне:

— Прямо к Странному юсу?

— Нет. Прежде всего вернем Джеки в жилой дом. Она посмотрела на щенка и сейчас же со мной согласилась. Щенок лежал у нее на груди, уронив головку на лапки, и от хорошего настроения, которое у него только что было, не осталось и следа. Очевидно, юсианская техника не оказывала на него благотворного влияния. Погладив сочувственно собачку, Элия прижала аппаратик к ближайшей стене и, когда он в ней потонул настолько, что была видна только клавиатура, дотронулась указательным пальцем до одной из его миниатюрных клавиш и скомандовала:

— Перед входом в «Хижину», — и слегка прикрыла глаза.

Отверстие было моментально ликвидировано, шар, как послушное, дрессированное животное, полетел к указанной цели, пол начал быстро бледнеть…

— И этот так делает? — удивился я.

— Видимо, все их машины так делают, — вяло ответила Элия. Чтобы не проявить слабость в моем присутствии, она не использовала, как обычно, коврик. — Все…

— Вот этого я не могу понять! Ведь юсы тоже должны инстинктивно бояться высоты.

— Они потеряли это чувство. Еще тысячи лет назад… Эти чудовища абсолютно уверены в своих творениях. Уверены до безумия!

Я завел Джеки в свою квартиру, открыл банку мясных консервов, чтобы улучшить ему настроение, и, сменив наскоро рубашку, вернулся к Элии.

— Восход начался, — отметила она, как только я занял место рядом с ней. Коснулась снова той же клавиши и распорядилась бесстрастным голосом. — К Дефрактору. Медленно.

Мы начали подниматься вверх. Сидели спокойно, расслабившись, но оба избегали смотреть под ноги. И неизвестно почему, избегали также смотреть друг на друга.

— Что в сущности представляет собой этот аппарат? — спросил я, не сводя глаз с серой, едва заметно сморщившейся стены перед собой.

— Преобразователь, — с неожиданной готовностью откликнулась Элия. — «Индуктивный фонопреобразователь». Только с помощью такого аппарата мы можем управлять их машинами. Сейчас я включила его в структуру этой машины, потому что буду давать импровизированные команды. Но если бы у нас был предварительно определенный до деталей маршрут, я бы заявила его еще до поездки. Это обязательно при любой сложной программе.

— И как бы ты поступила?

— Так же, как и в складе. Если ты догадался устранить фрагмент, значит тебе ясно, как он появился в системе аэрозолей и для чего служит.

— Это скорее было догадкой, — признался я.

— Ага… А само программирование как действие совершенно элементарно. Отрываешь какой-нибудь фрагмент, в данном случае от внутренностей машины, и через преобразователь фиксируешь в нем выбранную программу. Потом прилепляешь фрагмент на место, и все.

— Но, предполагаю, о том, что из этого вытекает, мы не имеем понятия.

— Э, имеем… в самых общих чертах… — к этим своим словам Элия прибавила очередной вздох. Из-за внесенной во фрагмент информации он становится чуждым «организму», от которого взят, и его возвращение обратно вызывает процесс ассимиляции. А ассимиляция фактически означает реализацию заданной программы, потому что только так «организм» мог бы до конца исчерпать информацию, вызвавшую различия между ним и фрагментом. Внешне все выражается в постепенном высветлении и исчезновении светящегося шестиугольника, в котором трансформируется фрагмент во время информационной ассимиляции.

— Ясно, — пробормотал я. — Звучит правдоподобно, если не углубляться в суть.

— Да. Однако для наших кибернетиков, которые уже год прилагают усилия углубиться, звучит кошмарно. Да и как иначе, если до сих пор они пришли только к одному бесспорному выводу?

— Какому?

— Что еще долго не смогут понять сущность этой материи, всасывающей информацию.

Воцарилось молчание. Непонятная юсианская машина еще более плотно и ревностно отделила нас от внешнего мира. Мы сидели не двигаясь, охваченные ее серыми объятиями, как добыча в хватке чудовищной бескрылой птицы, и ее беззвучный, бездыханный, бестрепетный полет уносил нас… может быть не только в пространстве… Друг на друга мы не смотрели…

— А знаешь, — прошептала Элия, — что еще интересно… Фрагментможно оторвать только при прямом касании человека. Через перчатку, например, не получается. А если его вырезать каким-нибудь инструментом, то потом он отказывается принимать какую-либо информацию. И когда его возвращаешь на место… вливается туда. Даже знака не остается. Все равно, как если бы эта материя обладала свойствами жидкости… Если это вообще материя.

Мой, наверное, раздражающий в этот момент практицизм быстро рассеял атмосферу загадочности и напряжения, которая начала нас обволакивать:

— Ты говоришь, только через непосредственное соприкосновение с человеком. А роботы? Как им удается? У меня уже была возможность наблюдать их способ управления. Они не только с легкостью отрывают упомянутые фрагменты, но могут прямо подключаться к рейдерам!

— Э, нет не прямо, — возразила Элия. — Просто преобразователи встроены в них самих. Они сделаны ведь той же фирмой… Может быть, это все объясняет.

Я всмотрелся в клавиатуру едва выступающего из стены аппарата. Действительно, в левом нижнем углу был штамп эссико.

— Да, может быть, это все объясняет, — повторил я, не будучи убежден.

— Прибыли, — сказала Элия. — Будем садиться?

— Нет. Хочу просто увидеть этого странного юса, но чтобы он не понял, что мы прибыли сюда ради него. Элия нервно тряхнула головой.

— Да, мы вообще его не интересуем, — и дотронувшись указательным пальцем до одной из клавиш, произнесла: — Облет по южной периферии Дефрактора. Низко и очень медленно.

Я почувствовал, что мы снижаемся, и невольно задержав дыхание, наклонился вниз. Мы летели на высоте метров пятидесяти над полем и около двадцати метров в сторону леса. Трава уже была искрящейся, розовой, и среди нее ясно вырисовывалась грязно-коричневая фигура юса. Он двигался той же дорогой, что и вчера, и так же плавно, я бы сказал даже, мечтательно, а с высоты он выглядел таким трогательно мелким. И каким-то беспомощным. Мы пролетели над ним, не привлекая его внимания — он как раз поднимался на возвышенность напротив Дефрактора. Остановился на вершине, начал причудливо изгибать конечности… Наблюдая его через покачивающийся «иллюминатор» машины, созданной представителями его рода, я думал, что он, наверное, кажется странным не только нам, людям, но и самим юсам. Настолько он был отличен от них. А значит, и одинок…

— Гуляет. Мне кажется, что он просто гуляет, — сказал я. — Не с целью шпионить или строить планы диверсий и тому подобное. Он, может быть, какое-то чувствительное, романтическое существо. Или несчастное, больное…

— Перестань! — удивила меня своей реакцией Элия. — Не хочу о нем говорить… И не хочу гадать, такой он или не такой.

Она была очень расстроена. Но, похоже, не из-за моего сомнительного красноречия. Она торопливо дала следующую команду, и после того, как добавила излишне резким тоном слово «быстро», мы понеслись обратно на базу. Пролетели и над ней, и над конусами в низине, мимо восточного склона, потом продолжили полет по периметру над так называемыми «колоннами». Они выглядели так же, как и те, которые я мельком видел, проезжая на джипе в день прибытия, но их темно-красные поверхности отливали множеством светлых оттенков — факт, который до известной степени озадачивал, потому что едва ли эти колонны были дру- / гого сорта.

— Повернись направо! — раздраженный голос Элии заставил меня вздрогнуть. — Видишь что-нибудь?

— Нет. Все еще ничего не вижу. Однако с детства слышу очень хорошо.

— Прости, — заговорила она уже более кротко. — Я имею в виду тот холм.

— и?

— Я хотела тебе сказать, что под ним находится юсиан скаябаза.

— Юсианская база!.. А она разве не на западе от нашей?

— Та, что здесь — старая. Давно заброшенная. Или, по крайней мере, так выглядит.

— Снаружи не выглядит никак, — уточнил я. — Просто холм… А ты была внутри?

— Нет, но Штейн однажды был. Вот он и упомянул, что запустение в ней только видимое.

— А почему «видимое»?

— Мы так и не узнали, — ее ответ прозвучал как предупреждение. — Штейн собирался снова туда пойти, а потом описать ее обстановку в подробном докладе, но несколько дней спустя произошло… несчастье с ним и с Фаулером.

Мы приземлились в двух-трех километрах от заброшенной юсианской базы прямо на колонны, бесцеремонно раздавив их, и сейчас, когда в кабину уже не проникал солнечный свет, от ее стен заструилось мягкое перламутровое сияние. Я посмотрел на Элию — она сидела ко мне в профиль и была красива, как мечта…

— Выходим! — приказала она, и багряные лучи Шидек-са, хлынувшие в появившееся отверстие, окрасили мечту в красный цвет. Через минуту — расчищаем площадь тридцать на двести метров!

Она брезгливым движением вытащила преобразователь из стены, где вместо его прямоугольной формы «отпечатался» шестиугольник, и положила в карман своего элегантного жакета. С тех пор как я прибыл на Эйрену, меня не покидало ни на миг ощущение, что все вокруг нелепо, а может быть все — бутафория. Но именно сейчас оно было сильнее, чем всегда.

Поднявшись с глубоко вбитых в липкий пол деревянных стульев, мы вышли наружу. А юсианская машина словно мощно вздохнула, начала расплываться и вскоре вернула себе прежнюю китообразную форму. Потом начала резко двигаться широкими зигзагами, разрывая почву, сваливая колонны вокруг с сухим раздражающим слух треском. Она быстро продвигалась и оставляла за собой удручающий хаос.

— В чем будет заключаться расчистка участка? — спросил я Элию.

— В том, что ты сейчас наблюдаешь.

— А потом?

— Вернемся домой, — сказала она, но, увидев мое недоумение, объяснила:

— Цель всего — открыть скальную основу. Тогда завтра на восходе Ридона все разместится по сторонам,

— И эти колонны?

— Именно о них я и говорю, — подтвердила Элия. А другого здесь нет.

— А почва?

— Это не почва, Тервел. Этот настил сверху, в сущности — надземная часть общей корневой системы растений.

Я подошел к поваленным колоннам: то, что я посчитал какой-то компактной почвой, оказалось их естественным продолжением. После разрушительного хода «кита» оно разлетелось на кусочки, так что я легко мог получить представление о его вертикальной структуре. Оно состояло из трех слоев различной толщины, причем верхний слой выглядел как коричневая полувысохшая кожистая перепонка, нижний был похож на усеянную шипами пористую пластмассу, а средний отличался достаточно большой плотностью, но был прорезан длинными извивающимися каналами, через которые сейчас сочилась желтоватая влага. Я потянулся, чтобы взять кусочек этих невероятных растительных органов.

— Не нужно, — сейчас же остановила меня Элия. — Эти шипы трудно отходят даже от скалы, а если вопьются в пальцы, без ран не обойдется. Да и эта жидкость внутри обладает сильным разъедающим действием.

Я выпрямился, продолжая надоедать ей своими вопросами:

— А как же питаются эти растения? У них вроде бы нет хлорофилла, чтобы происходил фотосинтез.

— Поглощают все. От частиц скальных пород через корневую систему до элементов, содержащихся в воздухе, через всю поверхность. Штейн предполагал, что они каким-то образом непосредственно усваивают и солнечную энергию.

— Это предположение относится только к колоннам?

— Нет. Речь идет и о четырех видах растений планеты, — сказала Элия. Потом впилась взглядом в машину и воскликнула: — О, боже, что она делает?! — и помчалась туда.

Исполненный плохих предчувствий, я последовал за ней. «Кит» действительно начал вести себя как-то особенно странно. Забивал нос в землю, сильно вибрировал и долбил все ниже и ниже. Слышался хруст ломающихся камней. Я обошел его и встал впереди, он проникал все глубже в скалу, дробил породу мощными лобовыми ударами, а после этого всасывал обломки через зияющую как пасть дыру. По судорогам в тесном пространстве под кабиной можно было проследить, как они продвигались у него в животе, где, очевидно, попадали в какую-то мельницу, потому что скоро из его задней части стала вытекать струя мелкого серого песка.

Я был так заворожен этим зрелищем, что не обратил внимания, как Элия приближается к отверстию кабины. Я прореагировал только тогда, когда она собралась войти внутрь. Бросился к ней с намерением задержать, но это оказалось излишним. Отверстие в машине закрылось или заросло — буквально перед ее носом.

— Ну это уже слишком! — негодовала она и вдруг неожиданно рассмеялась, звонко и безудержно, словно только что освободившийся от непосильного бремени человек. Ого! — Да оно просто сломалось! Сломалось, Тери! «Совершенное» творение «великих юсов»!

Я впервые видел ее такой — радостной и счастливой. Ей это шло. В какой-то момент у меня даже появилась надежда, что в приступе воодушевления она может броситься ко мне в объятья. Она, однако, повернулась спиной и направилась к более спокойной части машины. Я ее догнал, и мы остановились. Все еще посмеиваясь, Элия вынула из кармана преобразователь и прижала его к корчащейся материи. Я ожидал, что он как и прежде потонет в стене кабины, но этого не случилось. Элия попыталась еще раз — и снова безрезультатно. Потом медленно обернулась ко мне.

Глаза ее потемнели от разочарования. Она подняла руку и с досадой показала мне преобразователь. Его дисплей был темным — он остался без частицы, без атома заряда.

— Не работает! — взорвалась она. — О нем тоже позаботились.

Я наклонился над ней и взглянул ей в глаза:

— Терпение мое на исходе, Элия. Так что, если это не твой очередной номер..

— Нет! Нет.

— А если нет, то ты должна мне немедленно объяснить, что в данный момент происходит.

— Нет… никаких повреждений нет, — огорченно произнесла она. — В машину была внесена и другая программа, которая была продолжением моей. И сейчас настал черед ее выполнения. Только новая команда может ее отменить.

— Или устранение фрагмента, в котором она была зафиксирована, — добавил я.

— Да. Но ты ведь сам видел, мы не можем войти, чтобы его устранить. Если он вообще внутри. Да и где бы он ни был, положительно, он хорошо спрятан.

— Когда тебя начнут искать?

— Примерно через час. А так как не смогут связаться, то кто-нибудь сейчас же прибудет сюда. Мы потеряем намного больше времени, если пойдем пешком.

— Времени?! — я удивленно посмотрел на нее. — Только и всего?

Я обернулся к машине. Она уже не вибрировала, а прямо тряслась. И продолжала долбить, невероятно интенсивно долбить в глубину.

— Послушай, Элия, — настойчиво заговорил я, — нужно предпринять что-нибудь, чтоб остановить ее. Нельзя стоять тут, как неандертальцы, и просто смотреть. Понимаешь?

Она мне кивнула, но сказала:

— Мы ничего не можем сделать, можем только смотреть… Если только через преобразователь…

— Эй, хватит! Не верю, чтобы ты прилетела сюда только с ним. Глупо было бы не иметь никаких средств дистанционного управления.

— Естественно, глупо. Только нам таких средств не предоставили. Они хотят, чтобы мы были в максимально близком контакте с их машинами, чтобы привыкли к ним. Поэтому и придумали эту ерунду, связать наши более сложные программы с прямым соприкосновением с их гадкими материями, с отрыванием каких-то фрагментов! Они так дрессируют, а потом… Может быть, и мы окажемся с вмонтированными преобразователями. Или нас самих преобразуют…

Она замолчала, но было видно, что она впадает в истерику. Лицо ее исказила злая гримаса. Я не мог ее за это винить, неизвестно, каков был бы я сам после шести или семи месяцев пребывания здесь.

Что бы там ни было, ее состояние, по крайней мере, мне подсказало, что этот «номер» подстроен не ею.. — Элия, ты знаешь или, по крайней мере, подозреваешь, кто…

— Нет, нет, — поспешно прервала она меня. — Думаю, что произошло… недоразумение.

— Кто-то израсходовал заряд твоего преобразователя, оставил нас без радиосвязи, задал эту идиотскую программу. И все это ты называешь «недоразумением»? Ко всем чертям. Ты даже не потрудилась сочинить более или менее приличную легенду.

Она посмотрела на меня долгим, отсутствующим взглядом, потом отвернулась. Я оставил ее и пошел к машине. Приблизившись на безопасное расстояние, начал медленно обходить вокруг. Она врубалась в скальную породу плотно, не оставляя около себя ни ям, ни щелей, и теперь совсем не походила на кита, скорее, на какого-то огромного червяка, который прогоняет камни сквозь свои внутренности, перемалывает их и выбрасывает в виде струй песка.

Вся ее передняя часть, и та, где находилась кабина, были полностью погружены вниз. Мне пришло в голову, что если бы мы остались внутри, а фрагмент был действительно где-то спрятан или находился вне кабины, то в данный момент — мы, наверное, задыхались бы от недостатка кислорода. А может, именно это и было целью происходящего?

Я остановился напротив задней части машины. При таком развитии событий она менее чем через час должна оказаться под землей. И когда аэролифт или что-то другое, что выталкивает песок, перестанет достигать поверхности, он просто продолжит сыпать его на машину сверху. А она будет двигаться вниз. Сколько же у нее еще энергии в запасе? А если программа бесконечна, без фиксированных параметров, то до каких пор она будет долбить? И может ли это вызвать какой-нибудь катаклизм…

Стряхнув с себя приставшие песчинки, я направился к старой юсианской базе.

— Тервел! — крикнула мне вслед Элия. — Ты куда? Я не обернулся, даже не замедлил шаг.

— Подожди! — она догнала меня и схватила за руку. — Ты на юсианскую базу идешь?

— Ты ведь этого хотела, — ответил я. — Вся наша совместная поездка, как и этот интересный случай, были организованы, чтобы меня туда отправить.

— Нет… Вообще… — Элия заметно смутилась, а потом выдала с необычной откровенностью: — Даже, если я и хотела, то уже не хочу.

— Знаешь ли, — сказал я ей, — в этот раз действительно произошло какое-то недоразумение. Я не придаю особого значения твоим желаниям.

Из каких побуждений Элия обратила мое внимание на оставленную юсами базу? Чтобы я увидел что-то важное, что там находится? Или наоборот, чтобы направить мое расследование по неверному следу? Или с целью завлечь меня в какую-то предварительно организованную засаду? Правильней было бы задуматься над всеми этими вопросами, прежде чем идти туда. Я же, однако, предпочитал следовать одному из любимых советов шефа: «Если почувствуешь, что тебя толкают к неразумным поступкам, соверши их, не откладывая. Так ты озадачишь противника хотя бы своей глупостью, если больше нечем». Хотя я слышал, что он дает такие советы только не симпатичным ему людям.

Открыть вход на базу оказалось нетрудно, войдя, я попал в одну из тех юсианских капсул, которые, оказывается, автоматически выполняют роль лифтов. Я был охвачен разнообразными плохими предчувствиями, поэтому передвижение в ней вообще не произвело на меня никакого впечатления. Я принял его как «наименьшее зло» и мимоходом отметил тот факт, что капсула спустила меня на довольно большую глубину. А когда она остановилась внизу и распалась, мне сразу же стало ясно, что если в данный момент мне что и угрожает, то это едва ли связано с людьми — обстановка была исключительно неподходящей для какой-либо человеческой деятельности. Она была огненной!

Помещение передо мной было похоже на широкий низкий сосуд, наполненный кипящей лавой. Языки пламени, напоминающие крылья экзотических птиц, каждый миг вырывались из стен, потолка и пола, беспорядочно носились в воздухе, налетали на те, что появились раньше, разрывали их и в свою очередь уничтожались следующими… К счастью, до меня они не долетали, обходили место, которое ассимилировало остатки капсулы. Я думал, что делать дальше? Чтобы вернуться наверх, во-первых, нужно было уйти с этого места, а потом снова наступить на него, иначе капсула, не могла получить импульс для восстановления. Но, с другой стороны, уйти с этого места можно только через пламя. Чуть позже, однако, я уловил легкое прохладное дуновение, которое полностью опровергло все мои умозрительные предположения. Значит, оптический обман, сказал я себе и протянул руку. По ней молниеносно побежали маленькие оранжевые язычки пламени. Они рассеялись по всему телу, но не вызывали неприятных ощущений, а только странное состояние, точно я был обвит вуалью из света, неведомо как ставшего овеществленным. Я начал стаскивать ее с себя, как стаскивают паутину: она липла к пальцам и тихонько потрескивала при моих резких движениях, но выглядела вполне безвредной. Даже не затрудняла дыхания. Я покинул свое место и понесся по помещению как какой-то холодный недымящийся факел.

Я едва нашел выход, но как только переступил порог, освободился от пламени — его языки улетели назад, к своим светлым владениям. Я оказался в коридоре, напоминающем вывернутый наизнанку рукав из бархата цвета резеды, который в конце раздваивался. Подойдя к развилке, после недолгих колебаний я решил двинуться направо. Но в этот момент из левого ответвления донесся далекий протяжный стон! Я прислушался, но он не повторился, и я даже стал спрашивать себя, уж не почудилось ли мне. Однако на всякий случай я изменил маршрут — пошел налево.

Коридор, в который я попал, не отличался от предыдущего. Я шел по нему сквозь неподвижные бледно-зеленоватые сумерки, и он поглощал каждый звук моих шагов и дыхания. Поглощал и мою тень. А может быть, и меня самого…

Сумерки становились прозрачными, коридор расширился и превратился в необычный, меняющий контуры зал. И здесь, в его смутно видимых, вероятно нематериальных стенах, я впервые испытал ту дикую ненависть, которую так часто видел в людях, каким-либо образом связанных с юсами. Несомненно я находился в одном из юсианс-ких хранилищ псевдоземных образцов. Я увидел заботливо расставленные с металлическим блеском цистерны — хотя они явно не были сделаны из металла с бутафорской обшивкой и ненужными заклепками. На «деревянных» столах стояли коробки с гниющими мясными консервами и бутылками, в горлышках которых не было отверстий. Ящики столов были набиты разными мелочами: тюбиками из фальшивой пластмассы, книгами без страниц, отвратительно мягкими вазами для цветов, одеждой и обувью, покрывшимися слизью, куклами без глаз…

Я шел мимо этой имитации — гротескного изображения человеческих предметов, и мозг сверлила назойливая мысль, что где-то — на планетах Юс, Эйрена и даже Земля, наверное, существуют другие хранилища, наполненные столь же гротескными, преднамеренно изуродованными нашими растениями и животными… Я замер на месте как парализованный, у меня волосы встали дыбом: «Но не только растениями и животными. Не только!»

У меня под ногами лежала человеческая рука. Я наклонился над ней. Она была синеватая, с согнутыми в хватке пальцами без ногтей, грубо оторванная чуть выше кисти. А внутри она была полая. Я вздохнул свободнее, но потом ужас опять овладел мной — может быть это отливка, модель? Юсианская отливка чьей-то настоящей руки. Маленькой, женской… Наклонившись еще ниже, я заметил десятки пунктирных линий, черточки которых поблескивали на сморщенной кожистой материи. Они двигались по ней стройными параллельными рядами, на равном расстоянии друг от друга и были похожи на спешащих разумных насекомых, которые хотят изучить каждый миллиметр этой «руки». Чтобы его запомнить.

Я ушел из хранилища с уверенностью, что эта потрясшая меня находка не единственная, и вошел в высокий извивающийся тоннель. Под сводами его свисали огромные драпировки из какой-то тяжелой водянистой субстанции, неземные яркие цвета которой протуберанцами пронзали сумерки — желтые, алые, фиолетовые, синие. Когда я проходил под ними, они начинали возбужденно покачиваться, и я не мог отделаться от мистического чувства, что они ве- щают мне о чем-то страшном и жестоком…

Человек?! Боковым зрением я уловил его силуэт, отскочил в сторону и даже не понял, как в руках у меня оказался флексор. Он даже не пошевелился. Стоял совершенно неподвижно в узкой нише на повороте… и слабо фосфоресцировал. Я приблизился к нему, направив на него флексор. Он снова не пошевелился. Он был значительно ниже меня ростом, сутулый и был плотно опоясан поблескивающими пунктирными линиями. У него не было правой руки. Я толкнул его, он покачнулся, но не упал. Я попытался более решительно уронить его, но и тогда он сохранил равновесие. Он был совсем легкий, вероятно, тоже полый внутри, и все же какая-то сила удерживала его в вертикальном положении.

Я продолжил свой путь по туннелю, держа наготове заряженный на максимум флексор. Мне показалось, что драпировки надо мной покачиваются сильнее, и время от времени я даже улавливал их сдавленное чавканье, и тогда желание вернутся назад становилось нестерпимым. Вскоре, однако, я наткнулся на второй человеческий силуэт, и на третий, и это окончательно заглушило во мне желание отступить. Я должен был разобраться, что это значит. Зачем они здесь? И не имел ли Штейн в виду именно их, когда упоминал о мнимой запущенности базы?

Я прошел мимо еще нескольких ниш с идентичными, как будто клонированными силуэтами, и напряжение мое постепенно стало проходить. Просто я начинал привыкать к ним. Но внезапно снова услышал протяжный стон — уже совсем близко — он доносился из-за следующего поворота. Добежав туда, я выглянул, затаив дыхание. В десяти метрах от меня была выдолблена очередная ниша, силуэт в ней очерчивали ползущие по нему неожиданно яркие пунктиры. Он шевелился!.. Значит… это правда. Они ищут способ создавать и псевдолюдей!

Я с ужасом наблюдал за ним. Он дрожал, корчился в мучительных конвульсиях, слышно было его неровное хриплое дыхание. Нужно было немедленно что-то предпринять… но что?.. Вдруг он заметил меня. Резко вскинул руки над головой, раздался звук раздираемой ткани, потом наклонился, что-то поднял с пола, и секунду спустя уже бежал по туннелю. Я бросился за ним. Когда расстояние между нами было пять-шесть шагов, он обернулся, держа в руках флексор! Сейчас он стоял озаренный отблесками низко свисающей драпировки и выглядел безумно чужим… и безумно знакомым. Мой флексор был наготове, но я сдержался. Отпрянул назад, и в этот момент мой беглец выстрелил. Выстрелил вверх по драпировке, и она рухнула передо мной, издав зловещий плеск. Потом изгибаясь, поползла, загораживая мне дорогу. Некоторое время я, вытаращив глаза, смотрел на нее, пока не догадался просто ее обойти. Мне стоило больших усилий не наступить на нее — она была похожа на огромную лужу крови, которую кто-то расплескивал.

Я бросился вдогонку за удаляющимся беглецом. Он уже не мог быстро бежать, видимо, был очень истощен. Дистанция между нами быстро сокращалась. Я почти его настиг, но неожиданно он юркнул в какой-то вход в стене. Я осторожно заглянул внутрь и увидел, как он мечется среди куч падающих и раздувающихся «керамических» амфор — то исчезая, то появляясь среди них. А когда я приблизился, он снова выстрелил. Стоящая рядом со мной амфора взорвалась. Ударной волной меня отбросило назад и окутало облаком из микроскопических розовых чешуек, я задохнулся, начал отплевываться. Чешуйки таяли во рту и были на вкус ужасно кислыми. Я ползком выбрался из этого облака и огляделся. Он как раз снова входил в туннель. Я последовал за ним сквозь стелющийся вокруг розовый туман. Споткнулся и едва не упал в какой-то бассейн, наполненный густой полупрозрачной кашей, в которой плавали несоразмерно надутые имитации автомобильных шин. Из бассейна доносилось противное бульканье, будто лопались болотные пузырьки. На секунду я остановился, сраженный вопросом что было бы со мной, если бы я свалился туда? Потом снова поспешил к туннелю. Рукоятка флексора жгла мне ладонь, и все настойчивее меня охватывало сомнение в смысле этой гонки. Я чувствовал, что в ней есть что-то нелепое, гадкое, даже звериное. Но несмотря на это нужно было продолжать. Меня послали на Эйрену не для того, чтобы блюсти этические нормы.

За одним из поворотов я снова увидел моего странного противника. Он стоял, опершись спиной о стену и пытался собраться с силами. Я решил не давать ему такой возможности и сейчас же направился к нему, перебегая из ниши в нишу, чтобы уберечься от выстрелов. На раскачивающиеся от моих прикосновений силуэты я уже не обращал внимания. Существо снова двинулось вперед. Внезапно какая-то древняя, чисто человеческая страсть превосходства проснулась в моем сознании. Я уже не искал смысла в своем преследовании, меня не интересовало, кто мой противник и что он испытывает в данный момент. Я хотел только одного: догнать его. Меня бесило его упорство, его отказ подчиниться мне.

Я выскочил из последней ниши, служившей мне прикрытием, но при первых же моих шагах он обернулся и остановился. Мы стояли достаточно близко друг к другу, я видел выпирающие складки, которые, как обручи, опоясывали его тело. Видел и небольшие клубочки пара, которые вырывались из его невидимых ноздрей при дыхании, и нервные спазмы, пробегающие по его конечностям. Он поднял свой флексор. Я сделал стремительный бросок к стене, а там, где я стоял, с шумом рухнула оторванная драпировка. Если бы я промедлил хотя бы долю секунды, то был бы сейчас раздавлен ее тяжестью. Я пробрался между стеной и разлившимися ядовито-зелеными подтеками. Мой противник не смог далеко уйти, и теперь отступал задом, качаясь и едва держась на ногах. Развязка приближалась. Я пошел на него, направив флексор прямо ему в грудь.

Вскоре он был уже не в состоянии сделать ни шагу. Оцепенел от усталости, а, может, и от страха. Нас разделяло еще метров пятнадцать… еще десять… И тогда он все же нашел в себе силы прицелиться в драпировку надо мной. В этот раз у меня не было времени на рывок. Машинально я нажал на курок. И в тот же миг сверху прогремел страшный звук раздираемой ткани драпировки. Я пригнулся, закрыл голову руками. Она плюхнулась на пол около меня, окружая… но не касаясь! И тогда я понял, что тот, кто стрелял, не собирался убивать меня, и лишь пытался остановить… Я вспомнил, как препятствия отступали в звездолете перед Чиксом. «Они не терпят соприкосновения с разумным», — сказал тогда он… Так же, как сейчас, эти драпировки!

Он лежал на спине, широко раскинув руки. Устремленное к своду, синеватое лицо блестело в сумерках. Нос почти-не выдавался, не было ни ушей, ни волос. Я наклонился над ним. Он с трудом поднял голову, словно что-то хотел мне сказать, но безвольно уронил ее и замер. Рана на груди его, нанесенная лучом моего флексора, уже затягивалась ускоренным делением окружающих клеток и постепенно исчезала, а темные, подобные кровавым, струи, которые текли из нее, пропитали кожистую ткань вокруг. Я провел по ней пальцем — на ощупь она была маслянистой и горячей. Я взялся за эту ткань на правой ноге, подергал, она оказалась толстой, но очень эластичной. Когда я дернул сильнее, на поверхности ее появилась небольшая трещина, сквозь которую виднелось что-то матово-белое. Я расширил отверстие… Моему изумленному взгляду предстало женское колено! Дрожащими руками я разорвал обманчивую маску на лице…

На меня пристально смотрели широко открытые мертвые глаза Одесты Гомес.

Мне стоило немалых усилий прийти в себя. Я поднялся. И пошел назад. В нише, где я ее увидел, — аккуратно сложенная в кучку в углу лежала ее одежда, а под ней я нашел ее маленькие матерчатые туфли. Взяв все это, я вернулся к покойнице. Снял с нее юсианскую оболочку, отбросил в сторону. Порванные мною места стали быстро зарастать. Она начала раздуваться, принимая формы тела, которое облекала. Потом образовались утолщения, изменяющие эти формы, и обручеобразные складки. Шея слилась с плечами, талия по объему сравнялась с грудью и бедрами, руки и ноги потеряли свои очертания в кистях и щиколотках. Передо мной, управляемый какими-то резкими структурными импульсами, встал еще один изуродованный силуэт Одесты. «Черточки» на нем побледнели, но не прекращали своего изучающего обхода. Сновали взад и вперед густыми, стройными рядами.

Безжизненно лежащая на шершавом полу, Одеста выглядела почти ребенком — небольшого роста, с изящной фигурой, хрупкими плечами и собранными на затылке волосами. Я закрыл ее огромные и уже помутненные смертью глаза. Вынул носовой платок из кармана и аккуратно вытер кровь вокруг глубокой, опаленной по краям раны. Потом начал ее одевать. Мне хотелось закончить все побыстрее. Но я сдерживал нетерпение, делал все спокойно и размеренно. Я знал, что юсы наблюдают за мной. Наконец обул ей туфли, застег- нул на них молнии и пристегнул к поясу ее флексор. Подняв ее невесомое тело, я пошел назад по туннелю. Силуэты провожали нас, немые, неподвижные, их оживлял только неустанно мерцающий чужой фосфоресцирующий свет. Когда я с Одестой на руках проходил мимо последнего силуэта, его длинная однорукая тень на миг переплелась с нашими.

По складу псевдоземных предметов я продвигался очень осторожно — не хотел, чтобы я или Одеста коснулись какой-то из этих уродливых имитаций. Потом зеленоватые сумерки коридора опустились за нами, как мягкий воздушный покров, и все вокруг слилось с нами в едином призрачном пейзаже.

Его не нарушили и сумерки второго коридора. Мы тихо прошли сквозь его тишину. И утонули в холодном бездымном пламени. Его языки алчно охватили нас, и я смотрел сквозь них налицо женщины, которую убил. На ее висках вырисовывались знакомые два пятна. Но сейчас они были. более яркими. Как будто их оставили присоски какого-то ненасытного, проникшего к ней в мозг спрута.

Капсула подняла нас наверх. Я вышел из нее и понес Одесту в лес.

Мы стояли вокруг трупа Одесты Гомес, но не смотрели на него, а вглядывались друг в друга.

— Рана нанесена флексором, — сказала Элия. — А одежда не повреждена.

— Как… — прошептал Вернье. — Как так «неповреждена»?

— Она была без одежды, когда ее убили.

— А эти пятна? — Ларсен указал на ее виски. — Вы поняли, от чего они?

— Нет, — покачала головой Элия. — По крайней мере пока…

— Будем их исследовать в биолаборатории, — вмешался Рендел. — А сейчас нужно установить причину. ее смерти.

— Когда… это случилось? — снова прошептал Вернье. Рендел ответил ему громко и с апломбом:

— В течение последних шестнадцати часов.

— То есть во время между ее встречей с тобой, Вернье, и сегодняшним обеденным успокоением леса.

— Более точно установить невозможно. — Элия повернулась к Ларсену. — Уже началась мумификация.

— Не забывайте, что вчера после меня ее видел и один из роботов, — напомнил Вернье. — И что сегодня именно робот ее и нашел. Принес ее сюда без всякого приказа, не имея даже разрешения прикасаться к ней!

— Мы не забываем, не забываем, — многозначительным тоном пробормотал Рендел. — Мы ничего не забудем.

Ларсен поднял тело Одесты. Остановил свой долгий, угрожающий взгляд на каждом из нас. Потом медленно направился к базе. Он шел слегка согнув широкую спину, в походке его угадывалась давно накопившаяся усталость. Мы последовали за ним.

— Такие пятна я видел и раньше, — голос Вернье звучал так тихо, что я скорее угадал, чем услышал его слова.

— Где? — спросил я.

Он задержал меня, пропустив других вперед.

— Там же, — ответил он и уточнил немного погодя: — У нее на висках.

— Когда?

— Недели две назад. Или, другими словами, через три дня после убийства Фаулера и Штейна.

— Как ты думаешь, откуда они?

— Не знаю. — Вернье скорчил гримасу, цель которой была опровергнуть его ответ. — Не знаю, но может быть, ты узнаешь? А я только отмечу тот факт, что Одеста всячески старалась их скрыть.

— А как ты их увидел?

— Однажды она упала в обморок. И когда я приводил ее в чувство…

— А от чего был обморок?

— И этого не знаю. Сейчас не знаю. Но тогда мне казалось, что от истощения. У нас тут всегда есть причины не чувствовать себя слишком бодро.

— А что она сказала, когда пришла в себя?

— Ничего. Я — тоже. А и теперь вообще не скажу ничего. Этот инцидент будет известен только тебе.

— Почему?

— Что… Неужели не догадываешься?

— Нет.

— Все очень примитивно, комиссар. Просто я боюсь навлечь на себя некоторые «флексорные» неприятности. Все-таки один из тех троих, — Вернье кивнул в сторону идущих впереди нас Ларсена, Элии и Рендела, — один из них, может быть, и есть убийца… Или ты другого мнения? — он лукаво посмотрел на меня своими темными проницательными глазами, подхватил под руку и доверительно прошептал:

— Да и я другого мнения. С начала до конца!

— Поделись, — предложил я ему.

— Э… не имеет смысла, — и он внезапно поспешил вперед.

Мы подошли к Хижине. Остальные прошли мимо и направились вниз к лабораториям, а я вошел внутрь и направился в свою квартиру. После тех трех часов, в течение которых я нес труп Одесты на «подходящее» место, и после почти десяти часов, в течение которых вместе со всеми остальными «искал» этот самый труп… Сейчас я хотел остаться один.

Мне грозил полный провал. Да, время для ориентации в обстановке безвозвратно ушло, я начал действовать раньше и далеко не так, как следовало бы. Несомненно, мои действия были спровоцированы. Но кем? И зачем? В самых общих чертах я мог себе ответить на эти вопросы, так как силы, действующие на базе «Эйрена», в отличие от всего остального не представляли для меня тайны. Они были те же, что и на Земле: Совет безопасности, Объединенный военный корпус и Международное бюро расследования, олицетворением которого на Эйрене сейчас соответственно были анонимный резидент Зунга, Ларсен и я сам. И здесь перевес был в пользу Зунга — потому что на базе, в сущности, работали именно по его планам заселения. Из чего следовало, что убийства Фаулера и Штейна, а в конце концов и Одесты, имеют общий мотив и связаны с необходимостью пресечь какую-то деятельность, направленную против этих планов.

Итак, Элия, если допустить, что она является резидентом Зунга, а если нет, то резидент с ее помощью направляет меня на старую юсианскую базу. Спрашивается, с какой целью? И ответ таков: чтобы столкнуть меня с Одестой, о которой известно, что в данный момент она находится там. Тут существует три возможных варианта, результат каждого из которых ему только на руку. Если бы я просто обнаружил Одесту, я фактически положил бы конец ее отношениям с юсами — иначе об этом должен был бы позаботиться лично он. Если бы она убила меня, то прекратилось бы, и опять без его прямого участия, расследование совершенных или (видимо, это вообще в его стиле) спровоцированных им убийств. А при третьем возможном варианте, который и осуществился, я, к сожалению, обеспечил ему выгодный исход и двух предыдущих, то есть, избавил его от Одесты, и как ее убийца сам попал к нему в руки. Вот какие дела.

Вот почему Зунг послал меня сюда, несмотря на мое открытое несогласие не только с его планами, но и вообще с идеей переселения. Он хорошо знал, что за человек работает на него на Эйрене, и был уверен, что он найдет способ справиться со мной. И действительно, этот человек был уже на пути к тому, чтобы оправдать его доверие. Ему нужно было только решить еще одну небольшую задачу: скомпрометировать меня в глазах Ларсена, не выдавая своего анонимного вклада в происшедшее событие. Или, если Ларсен сам внедрен сюда как двойная фигура — как аргументировать свое обвинение против меня, одновременно оставляя свою роль в тени. Если бы ему это удалось, я, конечно, сразу выбыл бы из игры.

И тогда уже Вей А Зунг наконец смог бы нанести своему вечному опоненту сокрушительный удар, о котором давно мечтал: «Мы попросили помощи у Медведева, а его комиссар уже на третий день совершил убийство», «МБР — школа убийц», «Комиссары Медведева в действии» и прочее.

Но все же, несмотря на то, что провал был очень близок, он пока еще мне только предстоял. А «то, что предстоит, как говорит мой шеф, может и не состояться». Особенно, если правильно приложить усилия, чтобы ему помешать.

Я подошел к небольшому сейфу в спальне, открыл его и вынул оттуда диск, который мне в тот вечер дала Одеста. Вернувшись в холл, я вставил его в компьютер. Потом проверил, можно ли внести в него какие-то изменения, оказалось, что защита непробиваема. Данные из электронного журнала масс-спектрометра действительно не могли быть сфальсифицированы. Другими словами, алиби Одесты было бесспорным. Факт, о котором, по крайней мере, по ее тогдашним утверждениям, знал только я. И который теперь, после того, как я уличил ее в предательстве, приобретал большое значение для меня, по меньшей мере, по двум причинам. Во-первых, без него я неминуемо впал бы в заблуждение, что именно она убила Фаулера и Штейна, например, потому, что они раскрыли ее связь с юсами. И, во-вторых, это мое заблуждение, наверное, также входило — и все еще входит — в расчеты моего противника, что давало мне шанс действовать в условиях пониженной бдительности с его стороны.

Я связался с Сервером, создал новую директорию и перебросил туда содержание журнала, добавив в конце команду точно через сорок восемь часов передать эти данные в компьютеры всех сотрудников базы. Засекретив только что созданный файл, я закрыл его и вынул диск. Потом предпринял очередную серию попыток добраться до каких-ни будь более конкретных сведений о предстоящем заселении, которые помогли бы мне в решении основного вопроса: чем или почему Фаулер и Штейн представляли опасность для планов Зунга? Но, конечно, ничего не нашел, кроме подтверждения собственного вывода многодневной давности, что необходимые мне сведения нужно искать не в Сервере, и вообще не на этой базе.

Впрочем, передо мной стоял еще один важный вопрос: поставят ли юсы Ларсена в известность о том, что я наделал на их «заброшенной» базе, или будут продолжать вести свою политику подчеркнутого невмешательства в наши дела. Я остановил взгляд на блестящем алом диске, вмонтированном в особую подставку у письменного стола. Как просто можно связаться с ними. Только руку протянуть и… И как в действительности трудно. Трудно мне. Но не резиденту Зунга, который, прежде чем прибыть на Эйрену, годами поддерживал прямые контакты с юсами, и в таком случае, что стоило ему анонимно связаться с ними сейчас? Вероятно, ничего. А если бы он подтолкнул их выдать меня, то, одним выстрелом убил бы сразу двух зайцев — уличил бы меня в убийстве Одесты, причем на основании показаний очевидцев, а сам остался бы в тени.

Я прервал связь с Сервером. Положил диск и журнал обратно в сейф и вынул оттуда свое юсианское изображение. Мне непременно нужно было понять, что оно означает — или для чего служит. Может быть, это подсказало бы мне, почему в последние минуты жизни Фаулер сжимал в руке не что-нибудь, а именно изображение Штейна. Заперев снова сейф, я хотел было положить свое изображение в карман куртки, но что-то неясно и настойчиво заставило меня его задержать. Чтобы всмотреться в него…

А по существу, внимательно посмотреть на самого себя.

У меня на ладони лежало обращенное ко мне мое собственное лицо, слегка заросшее, с синяком под глазом и сильно покрасневшим правым ухом. Но глаза, глаза… Они словно вглядывались в меня. И какой взгляд! Неужели я так выглядел тогда? Напряженный, одинокий… испуганный… а я-то воображал, что полностью владею своей мимикой.

Или я действительно ею владел, а здесь было мое внутреннее сокровенное выражение?

Внезапно я стал слышать собственное дыхание. Оно звенело у меня в ушах. Давило, было. учашенным… До старта еще сорок три минуты! Не нужно сидеть так все время. Не нужно… Но скоро, совсем скоро Земля будет недостижимо далека от меня. Да, мой будний день кончился, а минуты летят, летят… Я начинал погружаться все глубже в их быстрый мрак. Бродил по прерывающемуся пути своих воспоминаний, и они упорно по частицам воскрешали в душе у меня мое уже мертвое настроение. Чтобы сфокусировать его на одном удивительно знакомом, прозаичном среди хаоса прошлых эмоций предмете. На том бездарно нарисованном натюрморте… Я стоял перед ним, исполненный болезнен- ной любви ко всему человеческому, а надо мной — осязаемо и ужасно угнетая, довлело чье-то заинтригованное нечеловеческое присутствие…

Я вздрогнул. Мой образ жег мне ладонь. Я ощущал его мягкость, пластичность, но когда сжал с неосознанным озлоблением, он не изменился. Остался все таким же, с напряженным и испуганным взглядом и застывшей гримасой фальшивой беззаботности. Таким, каким был я тогда, в минуты перед стартом на чудовищном юсианском звездолете. верил, можно ли внести в него какие-то изменения, оказалось, что защита непробиваема. Данные из электронного журнала масс-спектрометра действительно не могли быть сфальсифицированы. Другими словами, алиби Одесты было бесспорным. Факт, о котором, по крайней мере, по ее тогдашним утверждениям, знал только я. И который теперь, после того, как я уличил ее в предательстве, приобретал большое значение для меня, по меньшей мере, по двум причинам. Во-первых, без него я неминуемо впал бы в заблуждение, что именно она убила Фаулера и Штейна, например, потому, что они раскрыли ее связь с юсами. И, во-вторых, это мое заблуждение, наверное, также входило — и все еще входит — в расчеты моего противника, что давало мне шанс действовать в условиях пониженной бдительности с его стороны.

Я связался с Сервером, создал новую директорию и перебросил туда содержаниежурнала, добавив в конце команду точно через сорок восемь часов передать эти данные в компьютеры всех сотрудников базы. Засекретив только что созданный файл, я закрыл его и вынул диск. Потом предпринял очередную серию попыток добраться до каких-нибудь более конкретных сведений о предстоящем заселении, которые помогли бы мне в решении основного вопроса: чем или почему Фаулер и Штейн представляли опасность для планов Зунга? Но, конечно, ничего не нашел, кроме подтверждения собственного вывода многодневной давности, что необходимые мне сведения нужно искать не в Сервере, и вообще не на этой базе.

Впрочем, передо мной стоял еще один важный вопрос: поставят ли юсы Ларсена в известность о том, что я наделал на их «заброшенной» базе, или будут продолжать вести свою политику подчеркнутого невмешательства в наши дела. Я остановил взгляд на блестящем алом диске, вмонтированном в особую подставку у письменного стола. Как просто можно связаться с ними. Только руку протянуть и… И как в действительности трудно. Трудно мне. Но не резиденту Зунга, который, прежде чем прибыть на Эйрену, годами поддерживал прямые контакты с юсами, и в таком случае, что стоило ему анонимно связаться с ними сейчас? Вероятно, ничего. А если бы он подтолкнул их выдать меня, то, одним выстрелом убил бы сразу двух зайцев — уличил бы меня в убийстве Одесты, причем на основании показаний очевидцев, а сам остался бы в тени.

Я прервал связь с Сервером. Положил диск и журнал обратно в сейф и вынул оттуда свое юсианское изображение. Мне непременно нужно было понять, что оно означает — или для чего служит. Может быть, это подсказало бы мне, почему в последние минуты жизни Фаулер сжимал в руке не что-нибудь, а именно изображение Штейна. Заперев снова сейф, я хотел было положить свое изображение в карман куртки, но что-то неясно и настойчиво заставило меня его задержать. Чтобы всмотреться в него…

А по существу, внимательно посмотреть на самого себя. У меня на ладони лежало обращенное ко мне мое собственное лицо, слегка заросшее, с синяком под глазом и сильно покрасневшим правым ухом. Но глаза, глаза… Они словно вглядывались в меня. И какой взгляд! Неужели я так. выглядел тогда? Напряженный, одинокий… испуганный… а я-то воображал, что полностью владею своей мимикой. Или я действительно ею владел, а здесь было мое внутреннее сокровенное выражение?

Внезапно я стал слышать собственное дыхание. Оно звенело у меня в ушах. Давило, было. учащенным… До старта еще сорок три минуты! Не нужно сидеть так все время. Не нужно… Но скоро, совсем скоро Земля будет недостижимо далека от меня. Да, мой будний день кончился, а минуты летят, летят… Я начинал погружаться все глубже в их быстрый мрак. Бродил по прерывающемуся пути своих воспоминаний, и они упорно по частицам воскрешали в душе у меня мое уже мертвое настроение. Чтобы сфокусировать его на одном удивительно знакомом, прозаичном среди хаоса. прошлых эмоций предмете. На том бездарно нарисованном натюрморте… Я стоял перед ним, исполненный болезненной любви ко всему человеческому, а надо мной — осязаемо и ужасно угнетая, довлело чье-то заинтригованное нечеловеческое присутствие…

Я вздрогнул. Мой образ жег мне ладонь. Я ощущал его мягкость, пластичность, но когда сжал с неосознанным озлоблением, он не изменился. Остался все таким же, с напряженным и испуганным взглядом и застывшей гримасой фальшивой беззаботности. Таким, каким был я тогда, в минуты перед стартом на чудовищном юсианском звездолете.

Я убрал свое изображение обратно в сейф. Не было смысла вызнавать его предназначение. Теперь оно было мне известно. Медленно подойдя к письменному столу, я положил руку на алый диск. От моего прикосновения он засиял, как пронизанный ярким светом рубин. Из его сердцевины выросли тоненькие, нежные, прозрачные стебельки, которые сложились в дрожащий рисунок ЭССИКО…

Я прибыл на встречу за несколько минут до условленного часа, но Чикс уже был там — стоял как вкопанный посреди поля. Он даже не пошевелился, когда я остановился перед ним. Только глаза плавно выкатились из-под лобной перепонки, опустились вниз ко мне и снова замерли. В их общем пустом полусферическом пространстве пламенем вспыхнул пурпурный образ восходящего Шидекса. Среди его отблесков я увидел и искаженное перспективой отражение своего собственного лица.

— Чикс! — пронзил меня восторженный голос юса. — Чикс, с переменами вас!

— Да, — кивнул я, преодолевая парализующую силу его. присутствия. — Со значительными переменами.

Он великодушно дал мне время овладеть собой. Потом во весь рост растянулся на порозовевшей траве.

— Ищете ее, — сказал он, — и таким образом ее сами создаете.

— Кого?

— Значительность.

Как всегда, его интонация была неуместной, сердечной до противности. Я сел рядом.

— Я пришел, чтобы попытаться поговорить, Чикс, — Сказал я.

— Я пришел, — ответил он.

— Но вижу, что нам будет нелегко, — добавил я.

— Будет, если мы не найдем общую щель.

— Щель, щель… Лично мне нужно что-нибудь более широкое.

— А вы не стали больше, меня Чикс. приветливо просветлил

Я усмехнулся, якобы иронизируя над собой:

— О, даже наоборот, уменьшился.

— Да. Непропорционально.

Я резко обернулся к нему, но потом бросил, как бы в шутку:

— Наверное, и с вами так, Чикс. Последовал вопрос, которого я ожидал:

— Почему?

— Потому, что по логике вещей в нашем «уменьшении» должно быть известное сходство, — сразу же ответил я. — Потому что ведь мы оба, хотя и различным образом, связаны с одной и той же целью. И мы приняли участие в одних и тех же событиях… Кто активно, кто пассивно…

Чикс растянул до краев свою грудную складку с очевидным намерением издать какой-то резкий звук. Но не издал. А расслабился, может быть с известным усилием и молчаливо стал ждать продолжения. Отверстия вокруг подвижной «кости» его органа равновесия расширились, давая возможность излишней жидкости тонкими струйками вытечь из тела. Зрелище было не из приятных, и я испытывал желание отодвинуться в сторону или хотя бы отвести взгляд, но сдержался. Остался на своем месте и тоже стал молчаливо ждать.

— Мы понимаем, что нужно стоять выше деталей вашей жизни, — наконец заговорил он. — Они не находятся в ряду наших точек соприкосновения с вами, так что можем только истолковывать их в меру своего понимания.

— Означает ли это, что смерть одного человека вы считаете просто деталью нашей жизни? — спросил я.

— Означает, — охотно подтвердил Чикс. — Однако, не одного, а троих.

До этого момента я стремился к возможно откровенному разговору, но сейчас, когда он грозил стать таковым, я почувствовал себя очень неловко.

— Я уверен, что вы знаете и кто убил Фаулера и…

— Но храним это знание только для себя, — вежливо прервал меня Чикс.

— А до каких пор будет продолжаться это «только для» себя»?

— Оно вообще не остановится.

— Даже если количественно умножится? — сделал я завуалированный намек.

— Да. Мы будем поддерживать возможное состояние непричастности, — сказал Чикс.

И мы, наверное, еще долго обменивались бы подобными фразами, если бы нас не прервало появление Странного юса. Я выбрал место и время нашей встречи именно ради него, так что совсем не удивился, когда заметил его, идущего своим обычным маршрутом. Однако я постарался придать своему голосу подходящую для данного случая интонацию удивления:

— Ха! Да вот один из ваших вроде бы идет сюда.

— Он все еще не наш, — Чикс выпрямился, как мне показалось, весьма оживившись. — Его мир размыт назад в наших восприятиях почти как ваш…

— Что он, из другого мира? — сейчас я уже удивился по-настоящему. — С другой планеты системы Юс?

Чикс мне не ответил. Прибрал свои конечности в самые длинные ложбинки по бокам, как-то сник и нестабильно закачался, словно вдруг потерял равновесие. Темная перепонка с плеском закрыла его глаза, а там, где хотя и совсем условно можно было считать, что находится его грудь, оболочка скафандра стала тонкой и из-под нее замигали те разноцветные зоны, которые меня поразили своей феерией во время нашей прогулки по звездолету. Странный юс остановился. Он уже был близко к нам, я ясно видел, как он повторяет действия Чикса — имитируя их старательно, но неумело. Неожиданно Чикс бросился к нему. И пока я соображал, последовать ли за ним, оба одновременно понеслись кругами, быстро сокращая дистанцию между собой. Их разделяли не более двух-трех метров, когда Странный юс вдруг застыл на месте. Его тело начало расширяться, теряя свои очертания и скоро приобрело деформированный до неузнаваемости вид, а из его центральной «зоны», которая тем временем превратилась в разлившееся темно-зеленое пятно, одна за другой начали вылетать длинные яркие ленты молний. Еще при появлении первой из них Чикс отскочил с удивительной подвижностью, особенно если принять во внимание его огромное и неуклюжее на вид туловище. Потом он обернулся и побежал ко мне.

— Что с ним? — не удержавшись воскликнуля. — Отклоняется в представлениях, — «объяснил» мне Чикс. — Не могу ему последовать.

— Скоро ли кончатся эти… представления?

— Должны! Должны!

— Так подождем его…

— Это опасно! Прервать его нужно бы. Но это нево можно.

Я уверен, что Чикс был испуган! А когда Странный юс, нисколько не нормализовав свой вид, направился к Деф-рактору, испугался и я. Может быть, он намеревался сделать там нечто непоправимое, может быть, он приходил сюда так часто, чтобы подготовить внезапный разрушительный удар против нашего комплекса…

— Остановите его! — закричал я Чиксу.

— Он израсходован! Я могу ему навредить.

— Но иначе он навредит нам!

Чикс словно меня не слышал. Или не хотел слышать. На расстоянии последовал за Странным юсом. Делать было нечего, и я направился за ними. Тогда Странный юс необъяснимым для меня способом заскользил вперед. Чикс — тоже, ловко используя инерцию своего значительно более тяжелого тела. Они начали быстро удаляться, и я, нарушая все правила внешней незаинтересованности, бросился вслед за ними. Я настиг их только тогда, когда они, лавируя, уже двигались по бетонному настилу между секторами Дефрак-тора, или точнее, я настиг Чикса, и мы вместе продолжили гонку. «Но что происходит? Что, в сущности, происходит?» — безответно спрашивал я себя.

Движимый самыми мрачными предчувствиями, я совершил ошибку, обогнав Чикса, и скоро оказался в непосредственной близости к «отклоненному в представлениях» негуманоиду. Мы добежали до восточного флигеля — закругленной низкой постройки, так что, будучи припертым к стене, он был вынужден остановиться. Он только отчасти вернул себе свой традиционный облик. Сквозь ставший тонким и прозрачным его скафандр с лихорадочной непоследовательностью вспыхивали снопы разноцветных, злобно потрескивающих молний. Не знаю почему, но именно в этот момент Странный юс стал похож на испуганного ребенка. Впрочем, и я, давно уже не ребенок, тоже впал в панику. Просто не соображал, что делать сейчас, когда мы стояли «лицом к лицу». А юс уловил мое состояние и сейчасже им воспользовался. Отпрянул в сторону, проскользнул в сантиметре от меня, причем я ощутил слабый удар током и двинулся вдоль стены. Он не открыл глаз, пользуясь для ориентации другими органами чувств, и они безошибочно направили его к входу во флигель, где он и скрылся. Я наконец-то дождался Чикса.

— Что происходит? — все еще задыхаясь, спросил я.

— Он нас понимает! — Чикс обошел меня и юркнул во флигель.

Я выругался про себя, однако последовал за ним. Внутри не было совсем уж темно. Царило что-то близкое к сумеркам, в которых угадывались силуэты машин неизвестного назначения. Странный юс уже пересек флигель и сейчас переходил в основное здание. Через секунду и мы с Чик-сом были там. Через все здание шел загнутый к центру серпантин шириной около шести метров, так что при нашем дальнейшем движении Странный юс то исчезал, то ниоткуда появлялся у нас перед глазами, то есть у меня, потому что и Чикс, вероятно, предпочел задействовать другие, вероятно, более надежные органы чувств.

Внутри серпантин представлял собой конвейерную металлическую ленту с различными металлическими сооружениями. Среди них я смог различить только поднятые в высоту биофлотационные мембраны и агрегаты, соединяющие двигательный блок, — слава богу выключенные. Остановившись возле одного из узлов питания, я нашел рубильник и включил освещение. Нас залил белый неоновый свет, но это не разрядило обстановку, а наоборот, добавило напряжения. Мне пришло в голову, что было бы в порядке вещей, если бы, по крайней мере, здесь я чувствовал себя как дома, так как хотя и непонятная, но вся техника была земная. Однако это не развеяло охватившее меня предчувствие нависшей над нами непоправимой беды.

— Эй, Чикс! — позвал я потерявшегося где-то впереди юса.

Ответа не последовало. Я побежал по грохочущей у меня под ногами ленте и увидел, как он пробирается между двумя мобильными терморегуляционными панелями, спущенными под углом с потолка. Добравшись до них, я замедлил ход: дальше спешить не было смысла, потому что, по моей оценке, серпантин приближался к концу. Я, наконец, начал понимать, каково его предназначение — по существу он представлял собой своеобразный цех для обработки органического материала. Тогда я различил и системы для облучения, и барабаны с дюзами для экспериментальных добавок, и выходы газовых охладителей. Мне показалось, что в этой биоисследовательской конструкции есть известная нерациональность, даже расточительность, но я не стал углубляться в рассуждения по этому вопросу — момент был уж очень неподходящий, да и создана она была людьми с несравнимо большими познаниями в этой области, чем мои.

Серпантин действительно кончился. Странный юс и Чикс уже достигли последнего участка, который был абсолютно прямым, и так как они резко ускорили темп, то стали похожи на двух спринтеров, устремившихся к финальной линии блестящего металлического листа. В конце его виднелось что-то вроде поднятого на стойки плота, а рядом с ним — кабина лифта: очевидно, там была шахта, продолжающаяся под землей. Сейчас, имея возможность наблюдать их более спокойно и с удобного расстояния, я был удивлен их невероятным бегом. Нижние части их туловищ сильно сплющились, и вопреки логике, увеличивали площадь соприкосновения с полом и обеспечивали наиболее плотный контакт с его поверхностью. При этом не было видно, чтобы они двигались, и казалось, что они просто стоят на каком-то невидимом, летящем вперед слое. Эту иллюзию нарушало только спазматическое сжатие гипертрофированных мускулов, пересекающих вдоль их спины, да ощетинившиеся контурные усики, которые в неподвижном состоянии всегда прилегали к туловищу. Мне было нужно приложить немалые усилия, чтобы понять, что в действительности юсы осуществляют такое быстрое передвижение благодаря непрерывной телесной вибрации.

Странный юс, который несся в потоке собственных молний, скользнул по поднимающейся ленте и, рассыпая за собой электрический фейерверк, оказался на плоту. Чикс попытался остановиться, но не смог, покачнулся, ударился о край плота, и его передние напластования разделились. Пока он их связывал, Странный юс снова вернулся на ленту. В это время Чикс уже повернулся и стал быстро догонять юса. Я беспомощно опустил руки и отступил в Сторону, чтобы дать им дорогу. Но они до меня не добрались. Лента сильно задрожала, задергалась. Неподвижные Тще секунду назад машины ожили. Стали сгибать свои металлические суставы, их плоскости уродливо и угрожающе искривились, раздался страшный грохот, скрип и вой. Из охладителей на свободу с оглушительным свистом вырвалась струя замораживающего газа. Наступил хаос. Все вокруг тряслось. Я скорчился от боли — в моем теле дрожала каждая клеточка. Странный юс в судорогах свалился на пол вблизи меня. От его «молниеносных представлений» не осталось и следа. Позади мучительно старался сохранить равновесие Чикс, предпринимая отчаянные попытки добраться до юса. Потом вдруг начал подскакивать вверх и вниз, дважды падал, но как-то снова поднимался, возобновлял свое безумное действо. Я в недоумении смотрел на него, но потом, повинуясь какому-то неясному импульсу, тоже начал подпрыгивать, стараясь приземляться с наибольшей тяжестью. Лишь большая эластичность металла под нами давала нам шанс погасить бешеную вибрацию ленты таким первобытным способом.

Через некоторое время все утихло, и постепенно я сообразил, что же собственно произошло. Юсы передали вибрацию своих тел ленте конвейера, которая, двигаясь, вибрировала сама по себе. А потом, когда они бросились бежать обратно, частота ее вибраций и вибраций, снова создаваемых юсами, совпали, и быстро нарастающая амплитуда в конце концов вызвала критический резонанс. И если бы Чикс с его почти полутонным весом, а в какой-то мере и я, не приняли бы своевременно мер, по всей вероятности, дело могло бы иметь роковые последствия.

Ноги у меня подкашивались, но я подошел к лежащему Странному юсу. Чикс уже был около него и осторожно поднимал. Я помогал ему, как мог, и это мое первое прикосновение к негуманоиду, может быть, обошлось бы без каких-либо отрицательных эмоций, если бы позднее, когда мы уже вышли из здания, я бы не задумался об этом. Мне мерещилось, что на руках у меня осталось что-то скользкое, что кожу что-то пощипывает, что пальцы мои сковало. Впрочем, я очень хорошо понимал, что все мои ощущения надуманны, но… Меня тошнило и трясло.

— Я немного встревожился, — заявил Чикс, когда мы удалялись отДефрактора вместе сусмиренным Странным юсом.

А я, несмотря на свое состояние, не мог не улыбнуться такому по-человечески скромному определению «немного встревожен». Ничего себе! Да Чикс почти обезумел от страха, уж я-то видел. Потом вспомнил, как смешно подскакивали мы на обезумевшей ленте, и мне стало легче на душе. «Да этот юс очень похож на человека, черт его побери! И тоже, наверно, часто бывает дураком. Как, например, я».

— Что он хотел сделать? — указал я сдержанным жестом на Странного юса.

— То, что и все мы. Только он и сейчас еще это делает, — сказал Чикс серьезным тоном, совсем отличным от его обычного фальшивого любезничания. — Изливает свою категоричность. Не соображая.

Я вздохнул, до известной степени примирившись с нашей взаимной непроницаемостью. Было очевидно, что я должен отказаться и от своих предварительно подготовленных вопросов — в самом лучшем случае задал бы их напрасно. Молчаливо я проводил юсовдо того места, где мы встретились, но прежде чем расстаться, я все же не сдержался и тихонько спросил:

— Скажи, Чикс, почему вы так заинтересованы в переселении?

Он заботливо обнял конечностями уныло покачивающегося Странного юса.

— Это будет последний знак, — ответил он тоже тихо. — Знак о другом, что грядет, грядет… — Голос его упал до едва слышного хрипа.

— Что грядет? — я в ужасе вздрогнул. — Что это «другое»?

Чикс медленно пошел по неземной розовой траве. Его тяжелое дыхание согрело воздух, и легкие клубы пара окутали юса, словно покрывало из тонкой, как паутина, ткани. Странный юс последовал за ним.

— Что грядет, Чикс? — промолвил я, глядя вслед их нечеловеческим фигурам. — Что?

— Не знаю, — его слова долетели до меня почти беззвучные, как дуновения.

Я остался один. — Пора было возвращаться на базу, но чувство, что я что-то пропустил, прошел мимо чего-то важного, привело меня снова к Дефрактору.

Я шел тем же путем — через флигель и потом внутри серпантина. Однако на последнем витке быстро отступил назад: около плота стоял Вернье. Вместе с одним из роботов. Что-то говорил, наклонив к нему голову, но как я ни напрягался, не смог услышать ни слова. Спустя некоторое время робот повернулся и зашагал по ленте транспортера. Остановился точно на том месте, где упал Странный юс.

— Вот здесь, — прогремел его металлический голос.

Вернье кивнул. Оперся на плот, скрестив руки. На его лице играла легкая рассеянная улыбка.

Я бесшумно пошел к выходу.

С базы я связался с Ларсеном и прежде чем успел попросить о встрече, он настоял, чтобы я пришел к нему на полигон. «Сейчас же!» — сказал он и, ничего не объясняя, прервал связь.

Настроение у него было отвратительное. И он не скрывал это, когда мы увиделись. Было не до рукопожатий, не до Приветствий, мы даже не кивнули друг другу Подождав, пока я сойду с рейдера, Ларсен молча пошел впереди меня. А я остался стоять на месте. Через несколько шагов он остановился.

— Иди! — резко пригласил он.

— Насколько я вижу, между нами зреет конфликт, — спокойно сказал я.

— Да!

Я пожал плечами.

— Что ж тогда начнем. Обстановка мне кажется подходящей.

— Терпеть не могу твою иронию! — сказал он.

— А я — твои фельдфебельские замашки, — был мой ответ.

Ларсен прикусил губу И смерил меня гневным взглядом.

Ладно, — отрезал он наконец. И снова пошел вперея А я за ним.

— Работаю здесь уже семь месяцев, — заявил он, когда мы поравнялись. — Семь месяцев. Непрерывно.

Я бросил взгляд на распотрошенную юсианскую машину, мимо которой мы проходили.

— А результаты? — спросил я с сочувствием. — Хорошие?

— И хорошие, и плохие, — Ларсен ускорил шаги. — Важно, что они есть, понимаешь?

— Не трудно понять, — сказал я.

А он опять остановился, обернувшись ко мне:

— В таком случае, почему ты хочешь все испортить? Мы стояли возле другой юсианской машины, подобной той, которая вчера была кем-то запрограммирована перемалывать камни. По разрезам в передней части, по инструментам и смонтированному невдалеке стенду было видно, что в последнее время Ларсен изучал именно ее.

— Почему ты хочешь все испортить? — повторил он.

— Не все, — возразил я.

— А кто дал тебе право решать, что нужно испортить, а что сохранить?

— Я не жду особого разрешения от кого-либо, — ответил я. — Руководствуюсь только личными убеждениями.

— И когда ты успел их приобрести?

— Еще на Земле. В звездолете я утвердился в них, а здесь, на Эйрене, эти убеждения стали непоколебимы.

— Предполагаю, что они всецело направлены против проекта.

— В этом его варианте — да, — уточнил я.

— Ты считаешь, что возможны и другие варианты? -

— Только один.

— Какой?

— Заселение планеты нормальными людьми, в нормальных городах, среди нормальных земных растений. Без каких-либо условий тридцатилетней изоляции и прочее. И при нормальных отношениях с юсами.

— Последнее говорит кое о чем худшем, чем дилетантство, Симов. Оно говорит о наивности с твоей стороны!

— Ты так думаешь, — равнодушно отметил я.

Ларсен провел ладонью по лбу. Ему все еще было трудно справиться с охватившим его раздражением, но чувствовалось, что оно проходит.

— Я не буду пускаться в споры с тобой, — решил он. Черты его лица постепенно приняли свое обычное выражение холодной сдержанности. — Скажу только, что сегодняшний случай не должен повториться. Ни при каких обстоятельствах.

— Какой случай? «- Тебе ясно, что я имею в виду твою встречу с юсами.

— Ты залезаешь в чужую сферу, Ларсен. Не забывай, что поступки мои может оценивать только учреждение, которое меня сюда направило.

— До определенных пределов.

Увы, он имел на это право. Но я уже перешел всякие границы… Мертвые глаза Одесты Гомес как будто снова вглядывались в меня. Как вчера, там, в сумраке, населенного ее безмолвными силуэтами юсианского коридора.

Я устало вздохнул. Действительно, спорить было излишне.

— Моя задача — найти убийцу Фаулера и Штейна, а она неминуемо заставляет меня совершать не совсем удобные для тебя действия.

— Ты не упомянул Одесту, комиссар. — Ларсен, не мигая, смотрел на меня. — Не найдешь ли ты и ее убийцу?

— Думаю, что он — один и тот же, — не дрогнув, я выдержал его взгляд.

Он первым отвел взгляд.

— У меня есть нечто вроде… кабинета там, за конструк- торским отделением, — сказал он. — Пойдем со мной.

Мы направились туда. После шика, с которым была построена юсами наша база, и импозантного вида Аннигиля-ционного Дефрактора, полигон начальника базы мне показался очень бедным, если не сказать, нищенским. Он почти весь был открытым и, по существу, представлял собой не слишком хорошо выровненную бетонную площадку Присланных с Земли сооружений и инструментов было мало, и все — в неважном состоянии, а склады и то, что Ларсен назвал «конструкторским отделением», оказались легкими панельными постройками, фасады которых выглядели откровенно непрочными.

— Нет у тебя приличных условий для исследовательской работы, — подкинул я ему, таккак по опыту знал, что самый надежный и, может быть, даже единственный ключ к сердцу людей здесь — это заговорить о трудностях в их работе.

— Нет, — быстро откликнулся он. — Нет! — но потом, нахмурив рыжие брови, замолчал.

Мы вошли в упомянутый кабинет, который до известной степени мог бы сойти и за кухню. Ларсен предложил мне сесть и оставил одного. Внутри все было также скудно, как и снаружи. Обстановка состояла только из стула, длинного стола, наполовину занятого компьютером с двумя мониторами и принтером, этажерки, холодильника, умывальника и конечно же сейфа. Однако сразу становилось ясно, что здесь работает человек военный — нигде не было ни пылинки, книги стояли на полках этажерки ровными дисциплинированными рядами, стекла окон блестели, как только что вымытые.

Ларсен вернулся со стулом в руках и сел напротив.

— Действительно, условия не блестящие, — кивнул он, как будто все время рассуждал над моими словами. — Но, по крайней мере, они мне не навязаны. Ты, наверное, заметил, что юсы перебарщивают при воспроизведении земной обстановки.

— Только было бы более разумно принести сюда один-два их коммуникативных диска…

— Если потребуется, они быстро могут связаться со мной или с Вернье, который является моим заместителем, — прервал меня Ларсен. — Мы им дали наши радиокоды. Да и на базе всегда есть дежурный… Но, знаешь, Симов, пусть у тебя не складывается впечатления, что я озлоблен на них. В сущности, я воспринимаю их без лишних эмоций. И если их существование как-то меня и травмирует, то скорее умозрительно. Ты ведь знаешь, наверное, что значит для ученого постоянное столкновение с пределом его собственных умственных возможностей…

Я криво улыбнулся:

— Ты говоришь так, как будто моя встреча с юсами поставила меня по другую, их сторону «баррикады». И вообще, почему ты связываешь эту встречу с каким-то моим желанием «все испортить».

— Я был возбужден… Все же в порядке вещей было бы предварительно уведомить меня о ней, чтобы я яе получал информацию последним и от третьих лиц.

— Ты прав. Сожалею, что так произошло.

— Зачем тебе было нужно их видеть?

— У меня не было конкретных причин. Просто прощупывал почву.

— И «нащупал» что-нибудь?.

— Может быть… Но если я это и сделал, то сам того не понимая.

— А что это была за история на территории Дефрак тора?

— Внешняя сторона ее тебе уже Известна, а что касается сути, то тут у меня нет даже самых туманных предположений.

— Первым вошел в помещение биостанции нестандартный юс. И вид его был еще более необычный, чем всегда.

— Да, но он принял этот вид значительно раньше, чем вошел туда.

— Почему ты так уверен?

— Я же был там. Когда я догнал его, он просто устремился в ближайший вход…

— Догнал? Как тебя понимать? Ты что, гнался за ним?

— Можно сказать и так.

— А почему?

— Когда он двинулся вниз по направлению к Дефрак-тору, я подумал, что он замышляет что-то опасное, плохое.

— Но потом вдруг уверился в противном?

— Да. По поведению он был похож скорее на сумасшедшего, чем на злоумышленника.

Мое последнее утверждение, очевидно, понравилось Ларсену

— Возможно. Эти прогулки, эта хилая, я бы сказал даже, выродившаяся фигура… Однако, если он сумасшедший, почему они его оставили здесь?

— А почему бы и не оставить? Мы же собираемся сделать то же самое с нашими сумасшедшими.

— К черту все это! Только гадаем. С тех пор как они явились к нам на Землю, мы ничего другого не делаем. Превратились в гадалок. Притом бездарных!

— Не исключено, что и они тоже гадают.

— Чепуха! — процедил сквозь зубы Ларсен. — Мне они ясны как на ладони… А нормальный негуманоид? Он себя вел?

— На расстоянии гнался за тем. Сказал, что останавливать его опасно, что тот был из другого мира.

— Ага!

— Слушай Ларсен, воспользуйся этим инцидентом. Свяжись с ними…

— И сказать им, чтобы держали сумасшедшего при себе, не так ли?

— Но он действительно может создать нам неприятности. Почему бы не предотвратить это?

Ларсен сгорбился и запустил пальцы в волосы. Долго медлил с ответом:

— Поздно, — сказал он наконец. — Уже поздно. Я понял, что говорит он о другом.

— Для чего поздно? — спросил я.

— Для всего… — он снова помедлил. А потом выдал явно смоделированное «уточнение»:

— Для всего, что выходит за рамки ожидания. Наши отношения с юсами настолько… зыбки, что малейшая ошибка или даже нетактичность с нашей стороны может склонить чашу весов в сторону противников проекта.

— Вряд ли. Юсы ведь тоже настаивают на его реализации.

— Кто знает, на чем они настаивают, — махнул рукой Ларсен. — Может ли человек понять их?

— Наверное, может. Если не будет прятаться в скорлупу

Он внезапно поднялся, подошел к умывальнику и с ненужной силой затянул кран. Капли перестали монотонно стучать по белой эмали, и я только сейчас осознал, что слышал все это время назойливый звук их падения.

— Мы должны прятаться, Симов. Пока. Потому что, в противном случае, мы не в состоянии показать им ничего, кроме нашего невежества. Страшного невежества во всех областях! И как при таком положении мы можем надеяться на какой-то, хотя и на низшем уровне, интеллектуальный контакт?

— На интеллектуальный действительно не можем. Однако, на человеческий…

— Человеческий? С ними?

— Ну да, — ответил я. — Ведь мы же люди.

Ларсен быстро вернулся к столу, оперся на него руками.

— А не самое ли достойное для человека — стремиться к знаниям, овладевать чужим, неизвестным? Что бы мы ни говорили, Симов, а юсы — наши соперники. Соперники! И чтобы достичь в будущем настоящего равноправного диалога с ними, мы прежде всего должны проникнуть в тайны их достижений.

— О каких тайнах идет речь, Ларсен? Ты прекрасно знаешь, что юсы с самого начала выразили готовность приобщить нас ко всему своему. Предоставить нам свои открытия, дать разъяснения.

— Но тебе, видимо, неизвестно, что и самые наши большие ученые оказались неспособными воспринять эти открытия, несмотря на щедрые «разъяснения». И что в конце концов получилось? Творческая деформация!

…Ученые на Земле больше не творят, Симов. Потому что предварительно знают, что, чтобы они не создали, все будет унизительно мелким в сравнении с тем, что у юсов уже есть тысячелетия. Теряется всякий смысл.

— Но ты только что сказал, что добился известных результатов, — обескураженно напомнил ему я. — И поскольку я видел, что ты занимаешься главным образом изучением юсианских машин…

— Именно! — Ларсен осторожно сел на шаткий стул. — Именно поэтому переселение нам крайне необходимо. Только отсюда мы могли бы начать преодоление нашего интеллектуального кризиса. То есть мы могли бы задержать юсов подальше от Земли и поднять уровень наших знаний до их уровня… Или, по крайней мере, приблизиться к нему.

— Но почему не поискать другого, более достойного способа? Почему нужно так безропотно подвергаться их экспериментам? Одной эйфории достаточно, чтобы представить себе, что случится, когда прибудут переселенцы.

— Жизнь во всей Вселенной явно подчиняется одним и тем же законам, которые управляют и Землей, — примирен-но развел руками Ларсен. — Сильный диктует условия. Или уничтожает более слабого.

— Мы, наверное, склонны в своем представлении преувеличивать действия этих законов, — сказал я. — Да и не могу я согласиться, что мы слабее, только потому, что их знания находятся на более высокой ступени, чем наши.

— На неизмеримо более высокой.

— Даже если и так, я замечал, что тот кто больше знает, в большинстве случаев и более уязвим. Над ним довлеет большая ответственность, ему приходиться брать на себя больший риск.

Но Ларсен меня уже не слушал. Односторонность его суждений была просто поразительной.

— Как я тебе уже сказал, я работаю здесь семь месяцев, — продолжил он, едва дождавшись конца моей реплики. — И буду продолжать работать. Пока жив. А наш исследовательский городок будет разрастаться, мы обеспечим себе лучшие, земные условия для работы. Сейчас я один, но когда Фаулер был со мной, все шло гораздо легче. Представь себе, что будет, если у меня будет целая команда способных помощников!

Я потерял терпение:

— Было бы правильно, Ларсен, если бы как начальник базы ты более широко смотрел бы на вещи. Например, тебя должно было бы интересовать, почему юсы приложили столько усилий, чтобы подготовить всю эту планету. Каковы их намерения в отношении будущих переселенцев, что они ожидают получить… или может быть насильно взять от них. Да, вот это действительно важные вопросы! А ты зарылся на своем жалком полигоне и воображаешь, что можешь поправить положение, копаясь в их машинах нашими примитивными инструментами!

Мы переглянулись, поежившись, готовые превратить спор в обмен грубыми оскорблениями. Но, странно, именно в этот миг между нами вспыхнула искорка сопричастности. Все-таки мы оба находились в почти одинаково проигрышном положении.

— Нервы у меня уже не те, что прежде, — пробурчал Ларсен. — А ты, Симов… Наверное, ты прав. Только какая польза…

Подползающая к нам тяжелая тень заставила нас одно-г временно повернуть головы. Снаружи что-то приближалось — огромное, красноватое, судорожно сжимающееся. Как кусок живого мяса, отрезанного от какого-то гиганта. Оно закрыло собой окно, теперь сквозь стекло была видна только трясущаяся жилистая ткань! Я приподнялся… Оно медленно проехало мимо. Прошло под порталом конструкторского отделения напротив, и за секунду до того, как оно исчезло внутри здания, я увидел под ним широкие рифленые шины автокара. Немного погодя он выехал, освободившись от своего отвратительного груза, и двинулся в обратном направлении. Был таким спокойно земным со своей тупоносой передней частью, экономно вместившей в себя пульт программного управления, прочным идеально прямоугольным кузовом, блестящими рядами скоб по сторонам… Я попытался вновь сосредоточиться на разговоре, который мы вели, но он мне показался уже бесполезным.

Я начал неожиданно агрессивно, хотя агрессии не испытывал:

— Ларсен, у тебя ведь с самого начала не было сомнений, что совершено хладнокровное двойное убийство.

— Гм… Хладнокровное, — скривил он рот.

— И предумышленное, — добавил я.

— Э? Даже-если и так, так что?

— Ты составлял сообщение, отправленное на Землю?

— Я.

— Почему же ты в нем написал «мертвы», а не «убиты»?

Чтобы навести людей из Центра на мысль, что произошел несчастный случай?

— Из «Центра», — презрительно усмехнулся Ларсен. — Какое он имеет значение? За веревочку Эйрены дергают Другие.

— Или, точнее — другой, — сказал я.

— Верно. А если Зунг докопается до чего-то, то уж, наверное, не выпустит.

— Насколько я понял, твое отношение к проекту такое же, как и его.

— Ничего ты не понял. Соображения, из которых я поддерживаю проект, совсем иного плана, принципиально отличные от его. И я тебе уже объяснил, каковы они.

— Да… Но ты мне все еще не объяснил: почему ты написал «мертвы»?

— Э, мы ведь посылаем свои сообщения через юсов, — неохотно сказал Ларсен. — Мне было как-то противно раскрываться перед ними до такой степени… Хотя я и тогда был убежден: они знают… все.

— Возможно ли по-твоему, чтобы Фаулер и Штейн направлялись не к Дефрактору, а к юсианской базе?

— Не знаю, — он опустил веки, может быть, от усталости, а может быть, чтобы скрыть свой взгляд. — Не знаю…

— Что означает, что твой ответ таков: «Да. Возможно». Но, несмотря на это, в тот день ты настоял на почти абсурдной версии о «самоубийстве убийцы» и даже не упомянул юсов как возможных виновников.

— Они абсолютно безразличны к нам как к личностям, Симов. Мы их интересуем только как другая цивилизация. Все равно что рассматривают муравейник. Свысока, не останавливая взгляд на отдельных насекомых. А знаешь, как скрупулезно отстаивают свою позицию абсолютного невмешательства в наши дела.

— В таком, случае, — начал я, — слухи об их выходках…

— … плод нашего кошмарного воображения, — закончил фразу Ларсен. — При том умело разжигаемого Зунгом. Что ж, человек подготавливает себе психологический климат. После всеобщей паники, которая царит на Земле, тридцать лет изоляции возвысит его до уровня «спасителя человечества»… Каким он в действительности и будет.

— Однако не для тех, кого он пошлет сюда, на Эйрену. Где о невмешательстве со стороны юсов и речи быть не может. Эйфория, растения…

— И города для переселенцев.

Сказанные так, с какой-то темной, зловещей интонацией, его слова словно повисли в воздухе между нами, как окончание этого, ни к чему не приведшего разговора. И как начало другого, который никогда не состоится. Я ощутил страшную пустоту внутри. Что я делаю и зачем вообще я прибыл на эту планету? Против кого я пытаюсь выступать? Против юсов? Или против людей?!

Я посмотрел на мужчину, который сидел напротив. Он глубоко задумался уже о чем-то своем, тайном, мрачном и чужом. Его стиснутые кулаки были прижаты к поверхности стола бессознательным привычным жестом. А снаружи возвращался автокар, снова потеряв свои формы под грузом аморфной юсианской материи. И когда уйду, этот человек снова направится в свое конструкторское отделение, чтобы склониться над ней со своими инструментами, больными амбициями, полным бессилием.

В это утро я не спустился в столовую: Решил, что излишне подвергать себя дополнительным испытаниям, да и перспективы сидеть за одним столом с людьми, которые поглощают еду, как автоматы, не глядя друг на друга и не разговаривая, тоже меня отталкивала. Да, было что-то противное в их мучительных «общих» завтраках, ставших демонстрацией непоколебимой воли, преодоления, здорового человеческого духа и прочее. «Чем более явно проявляется какое-то качество, тем более оно сомнительно», — говорит мой шеф.

Я быстро позавтракал тем, что нашел в холодильнике, после чего, опершись на подоконник широко распахнутого окна, стал ждать появления Ридона. Восхода я не видел, он был скрыт за лесом, но всей своей кожей ощутил едва уловимое прикосновение его первых лучей. Его ощутили и пяти ствольные деревья без листьев. Их кроны постепенно набухли, вытянулись вверх, как кисти рук, устремленные к свету и теплу. Они стали пожимать одна другую, а на их поверхности выступила бледная, медленно растекающаяся влага… Внезапно их ветви стремительно заострили свои концы. Начали сгибаться и остервенело вонзатся в собственную плоть. Раздирать ее, издавая резкий хруст. Все глубже. Казалось, они хотели проникнуть в свою самую сокровенную сущность путем жестокого, вполне сознательного самоистязания. И лес заплакал. Густыми белыми слезами, которые взрывались в напряженном воздухе, распадаясь на бесчисленные хрусталики, легкие, серебристые…

Сердце мое забилось так сильно, что готово было выскочить. Я отодвинулся, закрыл окно, опустил занавески. А чье-то безмолвное присутствие, которое я почувствовал в то утро, когда гулял по лесу осталось во мне. Оно опьяняло своим дружелюбием, возводило мои самые элементарные восприятия до состояния экзальтации. Сознавая всю его фальшь, я все-таки хотел задержать его в себе. Оно, это незримое, неопределенное, ни с чем не сравнимое присутствие, как будто давало мне всю Вселенную. А наполненный им, я становился титаном! И жизнь бурлила у меня в крови, в мышцах, глазах, губах, мыслях… Жизнь распирала меня, а потом в изнеможении я должен буду уснуть…

От истощения! — предупредил я сам себя. Вышел квартиры и из здания. Спустился к стоянке и сел в предоставленный мне рейдер. Еще с вечера я запасся и преобразователем. Вставил его в гладкую серую материю, нажал соответствующую клавишу и произнес одно-единственное слово:

— Вверх!

Поднялся над базой, весь белый от прилепившихся ко мне кристалликов. Лицо и руки стали твердыми под искрящейся маской. Лег вниз лицом на прозрачный пол. И смутно почувствовал, что не испытываю никакого инстинктивного страха так, покачиваясь, словно без ничего, ни в чем удаляясь от земли. Как юсианин, пробормотал я с радостью и ужаснулся. — Как юсианин…

Я начал возвращаться в свое нормальное состояние, только когда рейдер набрал высоту около двух тысяч метров. Я отдал приказ облететь местность, хотел увидеть, как выглядит сверху действующая юсианская база. Но с севера с невероятной быстротой надвинулись огромные облака, и теперь расстилались подо мной, как косматая, свинцово-серая пелена.

Слегка разочарованный я опять протянул руку к преобразователю:

— В биосектор, — сказал, коснувшись той же клавиши. Облака оказались очень плотными, а чем ниже я спускался, тем темнее они становились. Долгое время я блуждал в их мрачных удивительно однородных объятиях, после чего, без всякого перехода биосектор вдруг открылся внизу-как мгновенно созданный изящный макет. Как и при первом посещении, я приземлил рейдер на расстоянии от открытых экспериментальных участков, надеясь, что сумею подслушать еще какой-нибудь разговор между роботами. У меня накопилось слишком много подозрительных фактов против них, но вывод, к которому они приводили, мне казался совершенно неправдоподобным…

Я пошел среди невероятно застывших папоротников. Таким неподвижным не могло бы быть ни одно земное растение. И быть таким выразительно напряженным, словно в ожидании чего-то. Я поднял голову: небо было уже как простирающийся бескрайний черный саван. Сквозь него не проникал ни один даже самый бледный луч… Значит, дрожащее фиолетовое сияние, которое заливало все вокруг, струилось прямо из земли. Только сейчас я заметил расширенные поры ее верхнего слоя — они были похожи на мелкие кратеры… «Наверное, будет буря», — подумал я про себя, и эта близкая моему восприятию мысленная картина сейчас же смягчила поднимающуюся во мне тревогу.

Я дошел до оранжереи с кактусами. На площадке перед ней горел костер, явно роботы подожгли новую партию тех подрагивающих, полуживых остатков мусора. Войдя в вестибюль, я быстро прошел через первый портал и начал спускаться по лестнице. Сегодня здесь не было слышно ни звука. Бесшумно заглянул в умывальную — там никого не было. Проверил все остальные помещения, они тоже были пусты. Возвратился назад, спустился на второй подвальный этаж. Ступал на цыпочках. И неожиданно в нескольких метрах от меня появился какой-то робот. Пробежал вглубь коридора, открыл последнюю дверь и исчез за ней. Я вынул флексор. Приблизился к этой двери, толкнул ее ногой и сейчас же отскочил в сторону. Немного подождал, потом осторожно заглянул внутрь — робота не было видно. Натянутый как струна, я переступил порог. В сущности, я не знал, что могло бы случиться со мной, и поэтому ожидал самого худшего. Сначала пошел вдоль стенных шкафов с заботливо расставленной в них лабораторной посудой, аппаратами для анализа, коробками с силиконовыми перчатками, пинцетами, фильтрами… Я находился влаборатории, узкой, длинной, освещенной мощными рефлекторами. Дошел до стоявшего в глубине стола. Одна его половина была пуста, а другая застлана полиэтиленовым покрывалом, под которым угадывались очертания микроскопа и штатива. Около стола находилась подвижная перегородка, изолирующая холодильное отделение. Робот мог быть только там. Но мне никак не хотелось там с ним встречаться.

— Выходи! — я держал наготове заряженный флексор, а голос мой от напряжения даже задребезжал.

— Выходи! — повторил я, отталкивая перегородку. Робот неохотно вылез из темноты. Встал передо мной. Это был номер 31, то есть один из трех со знаками на коленях. Отступив на шаг, я пристально всматривался в него. А он? И он не отрывал глаз от моих, взгляд его мне был неприятен, угнетающе знаком. Нечеловечески проницательный, словно ощупывающий мои самые интимные мысли…

Да, так на меня смотрел и тот робот. Прежде чем я заставил его повернуться спиной, чтобы уничтожить…

— Почему ты прячешься? — я невольно опустил наконечник инструмента, превращенного в оружие. Робот молча направился ко мне,

— Стоять на месте! — крикнул я. — Почему ты прячешься?

Он остановился.

— Не хотел видеть вас, — сказал он.

— Но почему? Почему!

— Принял ваши шаги за шаги другого человека.

— Чьи?

— Не могу знать, если я его не видел.

— Не можешь, но знаешь, ведь так?

— Знаю только, что был не он, а вы.

— Ко всем чертям! Отвечай, кто ты думал это был?

— Мысль моя была ошибочна, потому я ее стер.

— Хорошо, — примирился я. — А по какой причине ты не хочешь видеть этого человека?

— Он заставил бы меня изъять это время из моей памяти. А я… не выношу пустоты.

— Ага-а. Ясно!

Хотя и в самых общих чертах сейчас мне действительно было ясно. Во-первых, «другой» приходил в биосектор с какой-то тайной целью. Во-вторых, был замечен здесь этим роботом. В-третьих, дал ему команду забыть увиденное. И, в-четвертых, самое важное: робот не подчинился! Иначе, как бы он узнал, кого он не должен видеть и что бы с ним стало в противном случае?

Вообще, я не в первый раз убедился: роботы фирмы ЭССИКО умеют лгать! Что присуще человеку, и, полагаю, юсианину, но не обычному механическому существу.

— Встань под первым рефлектором, — сказал я.

Робот беспрекословно подчинился.

Я приблизился к нему, но не вплотную, и осмотрел его колени. Оказалось, что их суставы покрыты пластинами из биополимера, и именно они усеяны коричневатыми пятнами. Обойдя его вокруг, увидел, что и локти его, и соединения между шеей и спиной тоже покрыты биополимерными пластинами, но отметины были только на локтях. Видимо, по неизвестной мне причине, робот лежал вниз лицом с вытянутыми вперед руками, на чем-то, что взаимодействовало только с этой материей. -

— А где остальные роботы? — спросил я.

— Сегодня все, кроме меня, работают на Аннигиляци онном Дефракторе, — ответил он.

Я приказал ему еще полчаса оставаться в лаборатории, но у меня были основания не верить, что он послушается. Вышел в коридор, на всякий случай пятясь задом. Поднялся наверх, ушел из оранжереи и поспешил к находящемуся недалеко отсюда месту, которое было рабочим периметром Рендела. Небо стало еще чернее, плотнее и ниже. Казалось, оно собирается лечь на землю. Папоротники не шевелились и издавали невыносимый острый запах.

Я подошел к небольшому панельному домику, похожему на тот, что использовал Штейн. Нажал на ручку входной двери — закрыто. Позвонил, подождал минуту, потом посмотрел, нет ли открытого окна, и, не обнаружив, двумя-тремя ударами плечом выставил дверь. Когда я входил, флексор снова был у меня в руках. Не было гарантии, что Рендела нет, возможно, он мог прятаться где-то внутри. Я не потрудился проверить, так это или нет, а только закрыл за собой секретный замок в его кабинете. Опустил плотные шторы, чтобы спокойно зажечь лампы. И не медля, подошел к сейфу, вырезал флексором прямоугольник в его передней части. Внизу лежала вместительная сумка, которая была у Рендела в день моего прибытия, когда Элия на джипе умышленно встретила его. Я вынул ее, удивляясь ее легкости. Потом проверил все ящики и отделения, но ничего более в сейфе не нашел, кроме пластмассового флакона с маленькими бледно-желтыми таблетками. Несомненно, это был сизорал, по крайней мере штук двести. Сунул его в карман и занялся сумкой. Молния трудно открывалась, но все же я смог ее открыть. И мгновенно отскочил назад…

Из сумки медленно поднималась смятая человеческая голова! И плечи, и весь торс. Они наполнялись… Передо мной, уже выпрямившись, с ногами до колен в синей сумке слегка покачивалось деформированное подобие Одесты Го-мес… Я овладел собой. Это был просто один из ее юсианс-ких силуэтов. «Просто»!

Подняв силуэт, отнес его в угол за дверью. Сумку пнул ногой туда же, нельзя было терять времени, Рендел в любой момент мог появиться. Я сел к его компьютеру и запросил данные от двадцать шестого марта. Таковых не было. Что было неудивительно, если иметь в виду, что до обеда Рендел работал только на воздухе, а после двенадцати включился в поиски Фаулера и Штейна. Ну, хорошо, но не воспользовался ли он этим объяснением, чтобы уничтожить какую-то информацию, если она была опасна для него? Или, наоборот, чтобы спрятать ее как тайное оружие, если при данных обстоятельствах она могла бы стать опасной для другого. К сожалению, именно сейчас первая возможность вообще не подлежала проверке, в лучшем случае восстановление уничтоженной информации отняло бы много часов. Во втором случае у меня было больше шансов, тем более что некоторые задачи, которые мне пришлось решать в недалеком прошлом, превратили меня в достаточно умелого ловца скрытых и «бегающих» файлов. И если здесь действительно такой имел место, то, по всей вероятности, его должны были сохранить без каких бы то ни было последующих изменений. Из чего следует, что набор трюков, которыми мот воспользоваться Рендел, был ограничен.

Я включил рифтинг и занялся просмотром, не встретив ни одного препятствия. Но и ни одной улики. Да, у Рендела не случайно был секретный банк в Сервере. А в этот свой компьютер он вводил только записи о проведенных или предстоящих экспериментах, о развитии соответствующих растений, о посеве, их мутациях и так далее. Эти сведения сами по себе были интересными, но не тайными, по крайней мере, насколько я был в состоянии их оценить. И все же мысль, что может быть я ищу или гоняюсь за ничем, была недостаточным основанием, чтобы прекратить поиск. Я решил использовать отсутствие Рендела до конца… Я засек скрытый файл тогда, когда уже потерял всякую надежду. А когда мне наконец удалось его открыть, был настолько поражен, что на минуту просто остолбенел: это был файл Штейна! И содержание его было недвусмысленно: тогда, двадцать шестого в 08.02, Штейн предоставил Ренделу код своего секретного банка, и соблюдая многочисленные, определенные для таких случаев требования, он уполномочил его рассекретить этот банк «официально как можно скорее». А в Сервере этот же самый банк был полностью стерт. Я напал и на еще один очень интересный и как будто противоречащий первому факт: опять с компьютера Рендела в 08.09 Штейн сделал спешную заявку в Сервер о вдвойне засекреченной записи своих исследований на микрочип, нечто, что в самом Сервере и вообще не фигурировало. Значит, кто-то стер заявку оттуда. Но был ли этот кто-то — вероятно тот же, кто форматировал и диски в компьютере Штейна — именно Рендел? И если это действительно был он, зачем тогда он предпочел сохранить этот уличающий его файл, вместо того, чтобы стереть и его…

Так или иначе, я добрался до исключительно ценной информации. А также и до по крайней мере одного, уже несомненного ответа: микрочип с записью — вот что искал убийца в карманах мертвого Штейна!

Я продолжил поиски. Все равно нужно было дождаться Рендела. Если робот все же соблаговолил сообщить ему о моем посещении, он непременно должен был прийти сюда. Прошло, однако, достаточно времени, и я уже пришел к выводу, что будет более разумно, если я уйду, когда в дверь постучали. Подчеркнуто вежливо, с чувством меры.

— Ты мне откроешь, Симов? — Рендел был сама учтивость.

Я снова открыл тот найденный файл.

— Может быть, я сумею тебе поспособствовать в твоей гм… деятельности, — подал из-за двери голос Рендел.

Я распахнул дверь. Он стоял на пороге и улыбался. Только один уголок рта у него невольно подергивался. Он вошел и сел за письменный стол. Его взгляд на минуту остановился на экране монитора, потом перескочил на зияющий сейф, скользнул по силуэту Одесты и ушел куда-то в сторону.

— Что случилось с исследованиями Штейна? — сухо спросил я его.

— Ты переборщил, — он кивнул в сторону компьютера. — И сейчас опять перебарщиваешь.

— Я задал тебе конкретный вопрос!

— Что ж я отвечу тебе, Симов. хотя и не чувствую себя обязанным, — новая улыбка обнажила его крупные зубы. — Я перевел их, не оставляя дубликатов, в свой банк.

— Почему это не отражено в Сервере?

— Очень просто: потому что перевод информации из одного секретного банка в другой тоже является операцией, требующей высшей степени секретности.

— А кто стер оттуда заявку о записи?

— О, это тебе уже должно быть известно.

— Слушай, Рендел, разговор у нас сегодня будет не таким, как тот, который мы вели позавчера утром. Неплохо было бы тебе понять разницу.

— Да, уж тогда ты держался… скажем, более сердечно.

— Правильно, — я вынул из кармана флакон с сизоралом и показал его ему. — А ты хорошо воспользовался моей «сердечностью».

Рендел иронично наклонил голову и вертел пальцами сплетенных рук. Прошептал мне с задушевностью, которая привела меня в бешенство.

— Но все-таки я сказал тебе и правду. Одеста — ренегат, ты ведь сам убедился.

— С твоей помощью. Ты очень умело направил меня на «заброшенную» базу.

— Приятно было услужить тебе.

— Впрочем, — подхватил я, вспоминая погружающуюся в скальные пласты юсианскую машину, — зачем ты израсходовал заряд преобразователя? Чтобы нас убить?

— Ты сам себе противоречишь, — заметил Рендел. — Я ведь хотел, чтобы ты встретился с Одестой. Как же я мог планировать убить… раньше этого… Я пожал плечами:

— Предполагаю, что тебя удовлетворило бы исполнение любого из этих двух желаний.

— Я не убийца, Симов, — возразил он. Потом продолжил, заговорщически улыбаясь, — в отличие от…

Я вскочил и схватил его за воротник рубашки. Дернул к себе, стул под ним с мягким стуком опрокинулся на толстый ковролин. Рендел сопротивлялся, учащенно дыша мне в лицо. Я отпустил его. И нанес ему кулаком удар в челюсть, он упал на пол. Некоторое время он лежал, раскинув руки. Потом открыл глаза. И сразу потянулся к флексору, что висел у него на поясе. Я наступил ему на руку, и он запищал от боли, как женщина

— Снимай пояс, Рендел! Сними и брось его к двери!

Он начал расстегивать тяжелую металлическую пряжку. Медлил. Пыхтел, покашливал… Внезапно вскочил на ноги с подвижностью кошки и ударил меня ремнем по горлу. Пока я, задохнувшись, пошатывался, Рендел схватил стул, широко размахнувшись, разбил его деревянную спинку о мою голову. Падая, я все-таки успел первым вытащить флексор и направить прямо на него.

— Бросай его… к двери, — другой фразы я придумать не мог. В глазах у меня потемнело, во рту я ощутил знакомый соленый вкус.

Рендел стоял в метре от меня и явно колебался. Я понимал: он надеялся, что я потеряю сознание.

— Бросай его… — я придвинулся к стене, прислонился к ней и снял предохранитель.

Теперь уже Рендел швырнул свой ремень в другой конец кабинета. А я тыльной стороной свободной руки вытер кровь, которая текла у меня по лицу. Я более или менее при- ходил в себя, но мне нужно было чуть отдышаться. Я прислонился спиной к стене и, не сводя глаз с Рендела, занялся регулировкой дыхания. Это было нелегко — после удара металлической пряжкой горло сжимали спазмы. Рендел придвинул к себе другой, целый стул и сел. Он тоже выглядел не лучше, нижняя челюсть у него быстро распухала. Потом он, скорчив неприятную гримасу, выплюнул на пол большой желтоватый коренной зуб.

Мы молчали довольно долго. Наконец, я заговорил, медленно и с дрожью:

— Что-то, по всей вероятности, связанное с последней посылкой с Земли, вынудило Штейна двадцать шестого утром направиться на юсианскую базу. Что это было, Рендел?

— Я не понял, — хмуро ответил он.

— Однако, ты подслушивал разговор, который тот провел до этого с Фаулером. Ведь так?

— Нет. Я видел, что он говорит с кем-то по своему сотовому, но тогда еще не знал, что с Фаулером. Не смог услышать и что он ему сказал. Была одна, совсем короткая реплика. Явно все между ними было уточнено заранее.

Меня не удивила словоохотливость Рендела. Он был достаточно опытным, чтобы сообразить, что не имеет смысла отрицать факты, которые я уже знал, а дополнение их одной или другой неизвестной мне деталью скорее запутает дело, нежели прояснит.

— И потом? — подтолкнул его я. — Что сделал Штейн после разговора с Фаулером?

— Притворился, сказав роботу, что идет на участок, где в это время должен был находиться я, но как только скрылся из его видимости, сразу пришел сюда, в мой кабинет. Он знал, что я целый день буду работать на воздухе, и решил рассекретить свой компьютерный банк через меня, одновременно избежав неудобных вопросов, которые я бы ему задал, если бы он передал мне этот код лично.

— А зачем вообще ему было его рассекречивать?. — Он оставил свои исследования, полагаю, как завещание, — лицемерно ответил Рендел. — Может быть, он ожидал, что с ним может что-то случиться там… у юсов. Я опустил флексор на колени.

— Брось эти глупости, — сказал я пренебрежительно. — «У юсов». Ты знаешь, что они прямо никогда не посягали ни на кого из нас.

Он всплеснул руками, ну прямо как Зунг.

— О, да! Эти милые существа! — его отечная физиономия задергалась, как перед эпилептическим припадком. — Эти умные добрые дяденьки, которые вместо конфеток дарят нам домики, городки, планетки… и… и письменные столики! — он застучал ладонью по своему столу. — О, да! Как они могут посягнуть на нас? А если мы их не будем слушать-, ся, они нас нашлепают, это известно, но…

— Хватит!

Рендел замолчал и смотрел на меня, мигая, будто только что проснулся. Сделал попытку улыбнуться, но не смог.

— Куда пошел Штейн, после того как оставил «свое завещание»? — спросил я.

— Больше я за ним не следил, — отрывисто ответил он. — Но я видел, что направился он к нашей базе, а не к юсианской.

— Ага… Ему нужно было прежде всего взять микрочип с записью.

— Я догадался об этом немного позднее, когда прочел его распоряжения в моем компьютере, — объяснил Рендел, почти овладев собой. — В сущности, и о его намерении посетить юсов я тоже догадался только тогда.

— Это было где-то в четверть девятого. Почему ты поднял тревогу только в 12.10?

— А неужели не ясно? — нагло прищурился он, — Иначе Штейн мог бы понять, что я за ним шпионил…

— И не только по этой причине, Рендел! А что ты сам делал в то время?

— Как бы ни было, Симов, я не убивал и не хотел, чтобы дошло до убийства.

— Но так же, как и в случае с Одестой, ты не исключал такой возможности, так ведь?

— Нет, не исключал… Только…

— Только для тебя идеи Вей А Зунга стоят выше всего, — закончил вместо него я.

— Да! Да! Да! — патетично затвердил он. — Они и мои тоже, эти идеи! И каждого настоящего человека. Без них мы пропадем, Симов! Пропадем!

— Пропадем, но из-за таких, как ты!

Мои последние слова так его возмутили, что он почти» задохнулся:

— И ты… И ты — ренегат! Из-за малодушия готов проиграть интересы человечества. Негуманоиды тебя запугали, подкупили. Однако через тридцать лет… Мы положим конец их грязным посягательствам на нашу Землю! А может быть, и всей их цивилизации!..

Он поперхнулся, начал размахивать руками. В уголках его рта показалась тонкая полоска пены. Я с отвращением смотрел на него. Сколько же еще подобных ему маньяков должны прибыть на эту планету? Сколько потерявших разум от ненависти антропоцентристов!

— Как ты думаешь, — продолжил я холодно, в противоположность его возбужденной тираде, — почему Штейн пошел к юсам с записью своих исследований?

— Конечно, чтобы им ее передать! Наверное, и он, да и Фаулер, были…

— Кем? Ренегатами? Эх, Рендел, ты становишься просто банальным. Давай, придумай что-нибудь другое.

— А если они не были ими, — процедил он, — зачем они пошли бы к юсам? Что им делать у юсов?

— У меня такое чувство, что ты очень хорошо знаешь ответ на этот вопрос, — сказал я. — И именно поэтому снова спрашиваю тебя: что сам ты делал двадцать шестого до обеда?

— Предупреждаю тебя, Симов, не надоедай. Иначе еще сегодня начальник базы узнает кто убил Одесту.

— Но он узнает, и кто закулисный организатор этого убийства. А вероятно, и автор двух предыдущих…

— И что же ты за комиссар, — притворился удивленным Рендел, — если все еще не понял, что Одеста, да, именно Одеста убила Штейна?

— Даже если и это так, — я изобразил безразличие, — это еще хуже для тебя. Потому что ты столько времени прикрывал ее. Почему ты молчал о ее тайных посещениях старой юсианской базы? А о распоряжениях Штейна, данных через твой компьютер? И почему ты шпионил за ним и украл его исследования? И как попало в твой кабинет это? — указал я на силуэт Одесты. — И каким образом ты достал целый флакон сизорала?.. Имеет ли смысл мне продолжать?

— Нет.

— Скажи тогда, где ты был и что делал двадцать шестого…

— Спал, читал роман, гулял, смотрел на луну, пардон, на солнце и мечтал.

— Ладно, — встал я и снова направил на него флексор. — Переведи исследования Штейна в мой секретный банк.

Рендел отрицательно покачал головой.

— Переведи, — повторил я.

Ему достаточно было взглянуть на меня, чтобы понять, что нужно подчиниться и немедленно. Он подошел к компьютеру. Я стоял у него за спиной и наблюдал за точным исполнением моих указаний. Когда он закончил, я взял его ремень, на котором висел его наполовину вытащенный флексор, отдернул шторы и открыл окно. Странный, идущий прямо из земли свет хлынул в кабинет. Небо черное, как антрацит, приглушенно гудело.

— Ха-ха-ха! — громко рассмеялся Рендел. — А мы тут спорим, глупостями занимаемся… Может быть, в после-дниемгновения своей жизни!

— Что ты хочешь сказать? — обернулся я и глупо добавил: — Надвигается буря?

— Буря? Да, буря. Эйренская. Сам увидишь… Или, что более вероятно, не увидишь…

Его смех оборвался. Наша разборка заставила его на время забыть кошмар за окном, но теперь его глаза с болезненно бледной радужной оболочкой выражали только одно чувство — страх.

И все же прежде чем уйти, я швырнул его флексор далеко в папоротники.

У рейдера меня ждали Элия и Джеки. Какая картина… Женщина с бледным, напряженным лицом, бессознательно сжавшая губы, дрожащий щенок, плотно прижавшийся к ее ноге, и усталый мужчина, который идет к ним тяжелыми, притворно уверенными шагами. Под невообразимо черным небом. По узкой тропинке между растениями, очень, очень отдаленно напоминающие земные папоротники… Я остановился, и Элия испуганно посмотрела на рану у меня на лбу. Потом вынула из кармана тонкий шелковый платочек, начала аккуратно вытирать засохшую кровь и думаю, что этот ее бесполезный жест в данный момент мне был нужнее всего.

— Мой рейдер приземлился в нескольких километрах отсюда, — тихо сказала она. — Сам, без команды. И больше не двинулся.

— А этот? — также тихо спросил я ее.

— И он парализован. Но может быть, на джипе? Я покачал головой: минуту спустя после того, как я вышел от Рендела, он пронесся мимо меня на своем джипе.

— Он уже на пути к базе, — ответил я.

Я взял Джеки на руки и вместе с Элией мы молчаливо пошли через папоротники. Сейчас они слегка покачивались, но из-за полного безветрия это угнетало меня гораздо больше, чем их прежняя неподвижность. Что-то быстро их разъедало. В них образовывались круглые дырочки, а отторгнутые кусочки сыпались вокруг нас, как будто кто-то невидимый горстями разбрасывал одноцветные конфетти. Земная поверхность потерялась под их шуршащим покрывалом. Свет, который струился из земли под ним, становился мягче, его яркость превращалась в нежно-фиолетовое сияние. Смягчилось и чувство опасности внутри меня, там поселялось ровное и совсем неуместное спокойствие. Я посмотрел на Элию — она шла рядом со мной, зябко подняв воротник, и как-то против воли улыбалась. На ее гладком лбу прорезалась первая, едва заметная морщинка. Взгляд бесцельно блуждал вокруг. Она не должна так улыбаться, подумал я, но когда хотел сказать ей об этом, из уст моих не вылетело ни звука. И я вроде бы тоже улыбнулся… Джеки дремал, сунув голову мне под мышку.

Мы подошли к пустой линии, за которой простирался участок с колоннами, и прежде чем пересечь ее, медленно оглянулись. Папоротники продолжали свое похожее на ритуал покачивание. Листья роняли последние остатки своей разъеденной чем-то плоти, и их оголенные скелеты резко вырисовывались в сумерках. Они были абсолютно одинаковые — состояли из толстых скрещенных жил, а выросты, которые их соединяли со стеблем, имели форму клиньев с кривыми концами. Эти клинья, видимо, пускали корни. И пока мы стояли и смотрели туда, скелеты, оставшиеся от листьев, склонились под собственной тяжестью. Отрывались от стеблей и с монотонным тихим ропотом слетали вниз. Папоротники за нами постепенно преобразовывались в уменьшенное подобие колонн. Земля вокруг них взбаламутилась, покрылась желтоватой пеной, и все уже мертвое и ненужное потонуло в ней, не оставив и следа. Я спросил себя, что случилось бы с нами, если бы мы там…

— Пошли! — промолвила Элия. Мы пошли между рядами старых колонн. Или точнее, снова вступили в полосу призрачного света. И снова нами овладело это навязанное спокойствие. Оно перешло в безразличие… В летаргическую апатию… Я понимал, что нужно противостоять ей, но… Наклонившись, я опустил Джеки на землю, а когда выпрямился, то встретил равнодушную улыбку Элии. Джеки двигался вокруг нас неестественно длинными прыжками. Шерсть у него встала дыбом, время от времени кончик каждого волоска поблескивал, и тогда мы видели только искрящиеся контуры на мгновение нарисованной собачьей фигурки. Небо у нас над головой все также приглушенно гудело. Колонны подрагивали, как задыхающиеся темные существа. Внезапно мы оказались среди них. Наши шаги становились все более и более плавными… Мы уже двигались как легкие видения, почти не касаясь поверхности. Видимо, уменьшилась гравитация, но это меня не волновало, вообще ничто уже меня не волновало. В душе воцарился покой, как в пустыне.

Не знаю, какое расстояние мы так прошли. Может быть, большое, а может быть, нет. Дорога была однообразной — все те же ряды колонн…

— Джеки, — неожиданно промычала Элия, и что-то в ее интонации меня смутно озадачило.

Она протянула руку к собаке, потом опустила ее и оперлась на одну из колонн.

— Джеки, Джеки, — повторила она непривычным гортанным голосом, а глаза ее были прикрыты, словно при обмороке.

И я прислонился к колонне. Колонна была скользкой и теплой. Было ясно слышно, как внутри нее толкаются твердые звенящие тельца. Я вяло взял Элию за руку:

— Пошли.

Мы продолжали двигаться на юг к видневшемуся вдалеке возвышению. Шли бесшумно, как во сне, а там, где мы держались за руки, все как бы уплотнялось. Ощущение, что наши руки проникают одна в другую было, может быть, реальным. Я не смотрел на них, охваченный смиренной, приятной истомой. Мне казалось, что я переживаю не только свои мгновения. Словно вокруг витали и другие — входили в меня, наполненные неуловимыми чувствами, мыслями, движениями. И уходили. Пылинки чужой, непонятной жизни… Какая-то сила с легкостью подняла меня вверх… Потом понесла вниз. Потом опять вверх… Земля дышала. Глубоко, равномерно. Ее широкая грудь освобождала потоки сгустившегося воздуха. Или времени? Времени, состоящего из бесчисленных живых мгновений — чьего-то прошлого, чьего-то настоящего. Колонны всасывали его через свои теплые щели. Начали укрупняться, насытившись им, раздваиваться, утраиваться… Нет, это не было иллюзией. Они и вправду образовывали высокие пятиствольные зародыши.

— Они превратятся в деревья, — медленно произнес я.

— Как папоротники… в колонны, — ответила Элия моим голосом,

Моим… я попытался притянуть ее ближе к себе. Но не почувствовал ее плеча рядом со своим.

— Элия, — сказал. — Элия, — снова сказал я. Но где-то в стороне!

Я бросился искать ее среди трансформирующихся колонн, схватив ее руку или край одежды, или… ничто. Слышал только свои шаги. И потрескивание невидимой паутины.

Остановился я только у подножия крутого склона. Сверху лениво сползали волны размякшей Эйренской почвы. Замирали в низине, а на них наслаивались новые.

— Тервел…

Элия стояла рядом со мной! Касалась ледяными пальцами моего лба, щек, губ.

— Где ты был? Мне показалось… — она дрожа кивнула в сторону колонн, — что там осталась только я… и я… звала тебя!

Она спрятала голову у меня на груди, сдавленно всхлипнула. Я погладил ее растрепавшиеся волосы. Джеки заскулил у наших ног, только тогда мы вспомнили о нем. И виновато переглянулись. Элия села, взяла его на колени и тихо заплакала. А мне нечем было ее успокоить.

— Нам надо идти, — пробормотал я немного погодя, но невольно опустился рядом с ней.

Джеки тихонько лизнул мне руку. Язык у него был сухой и шершавый. А глаза — похожи на угасающие угольки. Я поднялся. Лес был совсем близко к нам, но сейчас это было что угодно, только не лес. «Деревья» росли с кошмарной быстротой. Уже и сейчас колоссальные, пятиствольные их туловища были устремлены в низкое небо, и продолжали тянуться вверх, разрастаться в черной пасти неба, как неудержимые желтые метастазы. И при каждом их порыве небо прогибалось, сопротивлялось, стонало… Алее упорно завладевал им. Разрывал его мрак и строил в нем какие-то свои невиданные до сих пор человеком конструкции.

Колеблясь, я посмотрел на возвышенность впереди. Ее «почва» все еще сползала по склону Напоминала толстую чешуйчатую кожу, которую медленно обдирали со склона скрытые за перевалом руки.

— Нет, не через лее! — Элия спрятала лицо в искрящуюся шерсть Джеки.

— Давай, вставай, — сказал я ей ласково. — Попытаемся подняться здесь.

Она выпрямилась. Взяла Джеки на руки и смиренно пошла вверх. Как обреченная… Я слегка обогнал ее и пошел впереди, но разве этим я мог ее защитить? Поспешил дальше вперед. И еще. Ждал, когда потону в размякшем склоне, Тогда бы я остановил Элию, предупредил ее. А так… Прежняя непреодолимая легкость вновь охватила мое тело, разум и чувства. Несла меня — я уже не чувствовал под собой земли — и отнимала у меня два оставшиеся за моей спиной беззащитные существа. А моя любовь к ним возросла до пронизывающего меня страдания. Наверное, потому что я терял и ее. Эта земная человеческая любовь сейчас покидала меня как бледнеющее воспоминание… Я нерешительно обернулся назад. Элия и Джеки словно растворились в фиолетовом свете. Вместе со склоном, вместе с лесом, небом и звуками. Исчезли, и я забыл о них. Отчаянно напряг свою память. Я должен был задержать их там! Элия и Джеки, Элия и Джеки… Имена. Потом потерял даже и их.

Меня распирали чужие, непонятные представления. У меня было чувство, что кто-то нашептывает мне важные послания, а я их не слышу. Что хочет мне показать… может быть себя, а я его не вижу. Я стоял перед непроницаемой преградой. И испытывал жалость к этому Незнакомцу, который так настойчиво стремился ее преодолеть. Чтобы прийти ко мне… Но вот преграда беззвучно распалась на тысячи цветных кусочков, и чья-то огромная тень встала передо мной. Темная. Она глотала эти кусочки. Но они не исчезали — а продолжали блестеть в ней как настоящие, далекие, волшебные звезды! Я направился к ним. Он ждал меня, неразгаданный за этой звездной тенью. И я наблюдал, как моя тень приближается к ней. Как две тени встречаются. Как вливаются одна в другую…

Отвращение накатило на меня мутной волной. Ведь я шел туда не по своей воле. Меня вынуждали! Опустошали мою душу. Чтобы внедрить в нее свой нечеловеческий порядок. Опустошали… Я сжал руками виски. Опустошали… С ужасом оглянулся вокруг. Спустился обратно по текущему склону, в котором я не тонул…

Элия лежала на спине, ее лицо было фиолетовое и лшено выражения, а в немигающих глазах отражалась чернота неба. Ленивые волны, идущие сверху приподнимали ее тело, проталкивали под ним свои чешуйчатые гребни и снова опускали его. У ног ее, свернувшись в клубок, дрожал Джеки. Я потряс ее за плечо. Позвал. Кричал ее имя. Напрасно. Она была не здесь. И в эти долгие минуты она была не человеком.

Я долго ждал ее возвращения. Лес передо мной закрывал свои конструкции сеткой из прозрачного желто-фиолетового лыка. Оформлял, как гигантские коконы. Установленные по строго определенным, неземным правилам. Джеки выл на них, оскалив с древней злобой по-волчьи белозубую пасть. И мне тоже хотелось завыть…

Когда Элия пришла в себя, мы не обменялись ни единым словом. Знали, что та грубо вторгшаяся в наши души чуждая сущность ушла, но ее отпечаток останется там навсегда. И будет нас связывать… Мы невольно протянули друг другу руки, сильно до боли сжали их и вместе с Джеки снова стали подниматься вверх. Добрались до вершины. Конусы в низине по ту сторону склона тонули в клоках разреженного тумана, они казались закутанными в рваные плащи великанами, в одних местах их стекловидные тела вырисовывались совсем ясно, в других — виднелись. смутно, их формы едва угадывались. Их вершины таяли, протяжно шипя, и там туман расслаивался на тонкие изящные волокнистые ленты. Ноги подкашивались, но мы шли по краю склона на базу, которая может быть уже и не существовала. Джеки уныло семенил между нами.

Так мы шли более часа. Поры в почве постепенно сужались. Она медленно гасла. И ее свет постепенно отступал перед натиском черного неба. Оно медленно приближалось к нам. Коснулось лба, подползло вниз, еще ниже… Уже можно было видеть только нашу обувь и лапки Джеки. Потом и они потонули во мраке. Мы остановились, Джеки шумно дышал рядом. Ощупью мы нашли его. Он сейчас же лег: явно нуждался в отдыхе. Я успокаивал собаку, погрузив пальцы в шерсть.

— Не бери его, — услышал я голос Элии. — Неизвестно… что с нами скоро будет.

Мы сидели около нашего щенка, и она положила голову мне на плечо. Аромат ее волос смешивался с острым запахом эйренского воздуха. Я обнял ее, близость Элии давала мне смелость не думать о многих вещах. С ней я становился просто одним из миллионов мужчин, которые обнимают своих любимых и вдыхают аромат их волос. Закрыл глаза, чтобы забыть о непроглядной тьме. Но не забыл. И когда целовал Элию, осознал, что вкладываю в это особый вызов этому мраку. Вызов, который опошлил даже и тот короткий миг.

Время текло или вытекало из нас, а мы сидели рядом, обессилившие, молчаливые. Что-то должно было случиться. Здесь, скоро. Мы улавливали его приближение… И действительно, в черной бездне со стороны конусов замигали светлячки. А из них, как по команде, вырвались гибкие языки пламени. Потом обстановка начала меняться с головокружительной быстротой. Я всматривался в нее, потрясенный происходящим, которое, словно какой-то сатана-дирижер, извлекало из мрака частицы огня. Собирало их в небольшие костры. Костры разгорались под резкими взмахами его палочки. Вырастали в желто-фиолетовые пожары… Конусы стали угрожающе сгибаться перед ними. Раздался оглушительный хруст — на их вершинах появились широкие, страшного вида отверстия с зазубренными краями. Вздохнув с чудовищной силой, они исторгли долго накапливаемую лучистую энергию, и она устремилась вверх. Прорезала небесное лоно десятками светлых борозд. И конусы с грохотом рухнули, оставляя за собой только клубы серебристо-белой пыли… Тогда у меня в памяти всплыла неясная фигура Чикса, она была затуманена серебристой пыльцой того «бывшего» юсианского растения там, в звездолете.

— Элия! — воскликнул я. — Да, это же растения!

— Как… Эти скалы?? Да, да! Скалы, конусы, формы, как бы мы их не называли. Но мы всегда знали, что они — что-то совсем другое.

— Конечно… совсем другое. Но растения…

— Да! Папоротники трансформировались в колонны, колонны — в деревья, а они…

Пораженные своим прозрением, мы выпрямились и посмотрели назад на лес. Там, в постепенно бледнеющем мраке теперь высились силуэты огромных, расположенных в странном порядке конусов.

— Когда-нибудь и они также превратятся в пыль, прошептала Элия.

— Пыль? — задумчиво повторил я. — Нет… Это, вероятно, какие-то споры.

— Трава! — Элия прижала ладонь ко лбу. — На месте конусов вырастет та трава! А поля — это, наверное, уже широкие участки папоротников… На Эйрене, в сущности, существует только один вид растений, Тервел! Вид, который проходит через пять последовательных фаз.

Мы одновременно вздохнули, совершенно подавленные мыслью об этой планетарной метаморфозе. И о ее творцах. Но все же… Сейчас мы вроде бы чувствовали себя более уверенно. Потому что для человека нет ничего более страшного, чем-то, чего он не понимает.

Разбудив Джеки, я после короткого колебания, снова взял его на руки — сейчас уже не было причин ожидать новой психической атаки. По крайней мере не так скоро. И мы направились к базе в надежде найти ее на прежнем месте… среди конусов.

— Прошлой ночью состоялось спешно созванное заседание Совета безопасности, на котором обсуждался мой рапорт об убийстве Одесты Гомес.

Голос Ларсена звучал ровно и спокойно, лицо его не выражало никаких чувств.

— На заседании был рассмотрен проект резолюции, внесенный Чрезвычайным председателем Вей А Зунгом, который предусматривает немедленную эвакуацию коллектива базы «Эйрена», а также приостановление всех действий по подготовке реализации договора о сближении культур Земля — Юс.

Ларсен замолчал и внимательным взглядом обвел собравшихся. Все выдержали его взгляд, никто не реагировал на его заявления. Пауза продолжилась. Мы сидели вокруг стола в помещении амбулатории при лазарете. Но пришли сюда не из-за проблем со здоровьем. Планетарная метаморфоза, которая закончилась едва час назад, только истощила нас и более ничего. Может быть.

Перелистав документы в папке, которую он держал перед собой, Ларсен продолжил:

— К осуществлению эвакуации приступаем по приказу Генерального секретаря Объединенного военного корпуса, согласованному Чрезвычайным председателем Совета безопасности. Ответственные: полковник Ларсен, начальник базы «Эйрена» — документация и защита данных, доктор Вернье, технический руководитель проекта «Аннигиляционный Дефрактор» — аварийная консервация экспериментальной части, профессор Рендел, научный консультант по проблеме «Биосистемы» — эвакуация живых образцов и основного объема рабочего материала, доктор Слейд, медицинский эксперт базы «Эйрена» — полный осмотр личного состава и деагрегация трупов, комиссар Симов, полномочный представитель МБР — меры безопасности. Срок окончания подготовительной фазы — восемнадцать часов после получения приказа.

В этот раз уже только Рендел сумел сохранить спокойствие. Элия выглядела совсем растерянной и одновременно обнадеженной, а Вернье просто содрогнулся и пришел в ужас.

— Но это же абсурд! — не выдержал он. — Они сошли с ума…

— Спокойно, спокойно, — Рендел протянул руку и похлопал его по плечу.

— О каком спокойствии ты говоришь?! Мы прибыли сюда решать почти непосильные задачи. И все-таки справляемся! Мы продвинулись вперед, как пока еще никому не. удавалось на Земле. А теперь —, консервация! Нет! Они не имеют права!

Его реакция была на удивление неадекватной. Выполнение резолюции имело бы последствия гораздо более масштабные, чем консервация его Дефрактора. По крайней мере, мне так казалось.

Ларсен снова не пожалел времени внимательно всмотреться в каждого из нас. После чего произнес со значением:

— В ходе процедуры поддерживать постоянную готовность к варианту «Полярный крест». Теперь уже и Элия содрогнулась:

— Самоуничтожение… Как же дешево нас ценят! Вернье сжал голову руками, словно боялся, что она взорвется прямо сейчас.

— Не могу понять, не нахожу логики, причин, — отчаянно запричитал он. — Не может быть, чтобы только из-за Одесты. Нет, нет! Есть и что-то другое, иначе… Ну, ладно, жертвуют нами, но почему именно сейчас, когда мы стоим точно перед…

— Спокойно, Фил! — повторил Рендел предупредительным тоном. — Едва ли до этого дойдет.

— Как не дойдет? Да уже фактически дошло! Ведь они уже знают: приостановление и прочее… В смысле, что точка переселению! Даже странно, что соблаговолили переслать нам это проклятое сообщение! Вместо того чтобы застигнуть нас врасплох. И взять в плен. Завладеть Дефрактором! А потом на Земле, кто бы об этом узнал? Мы перешли к варианту «КРЕСТ» и все тут. Господи!

В последние секунды Ларсен следил только за мной. У меня создалось впечатление, что он не прерывал всплесков Вернье, только потому, что хотел, чтобы их слышал я, надеясь таким образом направить меня по какому-то — верному или ошибочному — следу. Он подождал еще немного, но так как больше никто не взял слова, наконец, произнес:

— Проект резолюции был вынесен на голосование после того, как прошел три круга консультаций. И был единогласно отвергнут составом Совета безопасности.

Молчание, наступившее вслед за этим, было похоже на внезапно поразившую всех немоту. Лично для меня в только что произнесенном заключении не было ничего неожиданного, а еще менее удивительного. Но все же я предпочел не отдаляться от модели поведения группы. Помещение амбулатории, специально приспособленное для подобных строго секретных встреч, было без окон и облицовано двухслойными звукоизоляционными панелями, так что очень скоро в ушах у меня зазвенело от непривычной тишины. И в этой тишине Вернье неожиданно рассмеялся.

Элия сочувственно посмотрела на него. Потом резко обернулась к Ларсену:

— И что означала вся эта чепуха?

— А то, — откликнулся Вернье, все еще усмехаясь в порыве лихорадочного облегчения, — а то, что господин Зунг опять нас всех провел! «Немедленная эвакуация»! Ха!

— Меня не интересуют комбинации Зунга, — отрезала Элия. — Я спрашиваю, что означает это твое поведение, Берг? Зачем ты разыграл эту комедию? После всего, что мы пережили здесь и, особенно, сегодня…

— Просто я информировал вас об обсуждении в Совете безопасности.

— Нет. Это была какая-то низкая провокация! Которая никак, никак, не подходит тебе, занимающему такой пост на этой базе. Как впрочем, и ряд других твоих поступков. И не только в последнее время! — Элия встала, отодвигая свой стул. — Я вижу, что здесь никто не нуждается в медицинской помощи, — она сделала этот вывод с презрением, присущим врачу.

И вышла из «амбулатории», хлопнув дверью, которая со свистом снова герметично закрылась.

Как и до сих пор, абсолютно без всякого выражения, Ларсен в очередной раз перелистал папку.

— После голосования совет категорически подтвердил чрезвычайные неограниченные полномочия комиссара МБР Тервела Симова в деле расследования убийств и их мотивов. Плюс ему даны новые неограниченные полномочия в области мер безопасности, которые потребуются. Вот, — сказал он. — Это все.

— Чего же больше? — развел руками Вернье. А Рендел злорадно посмеивался. Его шеф опять показал свое умение из всего извлекать пользу. И даже из ничего. Буря в стакане воды, только с «консультациями в три круга» — вот что собой представляло это заседание. Но теперь, очередное убийство, имевшее место здесь, не скомпрометировало его политику в отношении юсов, а лишь упрочило ее. А самим юсам показали «желтую карточку»: «Смотрите, наша лояльность имеет предел».

Завязывалась новая, еще более неблагоприятная для моего шефа интрига. Потому что, выразив вотум доверия мне, Зунг, по существу, встраивал меня в свои планы как возможную искупительную жертву. Какой бы в будущем не случился провал, прямую ответственность за него буду нести я. Ведь я же имею теперь подтвержденные неограниченные чрезвычайные полномочия. А в том, что его резидент здесь ограничит меня в действиях до выгодных для них пределов, у Зунга не было причин сомневаться. Даже, если он все еще не получил от резидента интригующие сведения о том, что именно я убил Одесту.

А если и получил, то своим вотумом доверия сверх всего еще и позволил себе меня похвалить!

— Когда и как эта информация поступила к тебе? — спросил я Ларсена.

— Резюме записи заседания было передано юсам сегодня в восемь часов утра. Потом они ретранслировали его на свою базу на Эйрене, а оттуда его переслали мне лично в девять тридцать.

— Они несколько замешкались, — отметил Вернье и, без надобности жестикулируя, пояснил мне: — Связь по их информационным каналам осуществляется мгновенно, то есть в реальном времени независимо от расстояний. Значит, они обсуждали это сообщение…

— К половине десятого метаморфоза еще не началась, — сказал я. — Не направили ли они и какого-нибудь предупреждения о ней?

— Нет, — ответил Ларсен.

— Что еще было в твоем рапорте на Землю?

— Ничего. В нем я сообщал только тот факт, что Одеста убита. Без комментариев.

— Между прочим, а как идет твое расследование, Си-мов? — поинтересовался Рендел.

— Да, — кивнул я ему, — именно так: между прочим. Он опять усмехнулся. После нашей утренней схватки он выглядел очень плохо. Левая половина его лица опухла, на подбородке — огромный синяк, глаза налиты кровью и еще более обыкновенного выпучены. Впрочем, и мой вид вряд ли можно было назвать цветущим, но не это меня беспокоило. Большое различие в наших настроениях было значительно более неприятно для меня.

— Рендел, — начал я официально, — я обращаюсь к тебе как к научному консультанту направления «Биосистемы». Докладывай о результатах, полученных до сих пор в исследовании конусов.

— Результаты исследования занесены в Сервер и доступны всем.

— Там указано, что эти конусы происходят от деревьев?

— Конечно, нет. Ведь это стало нам ясно только сегодня.

— Вчера, — поправил его Вернье и ногтем постучал по циферблату своих часов. — Уже вчера.

— Независимо от своего происхождения, они — не растения, — сказал Рендел. Посмотрел на меня как-то настойчиво и добавил: — Все еще не знаю, что. Но Штейн может быть, знал.

Я понял его намек: ведь теперь исследования Штейна находились в моем секретном банке. И все же я продолжал:

— После метаморфозы наш жилищный отсек находится уже в непосредственной близости не к лесу, а к конусам. Считаешь ли ты, что эта перемена опасна для нас.

— Источником эйфории является лес. Конусы не оказывают такого воздействия.

— Я спрашиваю не только об эйфории.

— Я понял, но я могу ответить единственно о ней.

— Единственно? — я притворился, что задумался. — Нет, нет, я убежден, что ты себя недооцениваешь. Скажи, например, что-нибудь о так называемых «вертепах».

— Вещество, из которого состоят конусы, иногда реагирует так в присутствии человека. Словно оно так запрограммировано. С какой-то целью.

— Ясно. Ты, похоже, действительно почти ничего не сделал здесь. Неплохо бы тебе подтянуться, Рендел. Вернье, в каком состоянии Дефрактор?

— В нормальном. Все время, пока совершалась метаморфоза, я был там. Она нисколько не повлияла на сооружения.

— Хорошо. А теперь, я хочу, чтобы ты мне объяснил, в чем выражаются меры против подслушивания, о которых ты упомянул, когда я прибыл.

— С технической стороны мы использовали все самые современные достижения в этой области. Но, естественно, мы можем только надеяться, что они покрывают и юсианские диски связи. Или, что эти диски действительно служат только для связи.

— И? — подтолкнул я его.

— Сам знаешь. Испокон веков известно, что самая надежная мера против шпионов — это не говорить и не делать ничего существенного.

И то правда. Они, однако, говорили и делали очень существенные вещи. На построенных не юсами, а ими самими объектах — Дефракторе, полигоне, биосекторе, лазарете… Но, может быть, были и другие в том же роде? «Пропущенные» на карте, неизвестные мне.

— Хорошо. Я подумаю и о некоторых дополнительных мерах личной безопасности. Например, электронная система непрерывного персонального наблюдения. Есть возражения?

Моя уловка не подействовала, возражений не было.

— А технические проблемы? Что ты скажешь, Вернье?

— В общем и целом, их нет. За исключением тех случаев, когда рейдеры находятся в движении. Тогда их местонахождение нельзя установить. Связь распадается. Но мы не слишком часто летаем, Симов.

Я повернулся к Ренделу:

— Насколько я знаю, ты вообще не летаешь, ведь так? Он сжал губы и впился взглядом в рану у меня на лбу.

Я перенес свое внимание на Ларсена.

— Когда ты собираешься встретиться с юсами? — спросил я его.

— Вообще не собираюсь встречаться.

— Даже и сейчас? После того, как они должны бы дать нам объяснения и по поводу метаморфозы, и по поводу того, почему они нас о ней не предупредили?

— Моя позиция по отношению к ним остается неизменной.

— Неизменной, да. Но позиция ли это?

Ларсен захлопнул папку и выпрямился.

— Мы теряем время, Симов. Если больше ничего нет…

— Закончили. Только, Вернье, мы должны обсудить еще некоторые подробности.

Рендел тоже выпрямился. Вместе с Ларсеном они выш-«ли из помещения.

— Какие подробности? — устало вздохнул Вернье.

— Я понял, что испытания Дефрактора состоятся совсем скоро.

— Да, так.

— А когда?

— Мы точно еще не определили. Через два-три дня… или позднее.

— Или раньше?

— Нет. Не раньше. Исключено. Мне не успеть! И без того все слишком осложнилось.

— Что именно?

Он прижал руку к щеке, как если бы у него вдруг заболел зуб. Скорчил кислую физиономию. И мне не ответил. Ответил ему я.

— Не беспокойся. Я не буду вводить никаких дополнительных мер. Или прямо говоря: не буду держать тебя под постоянным контролем. Все остается по-старому. Выполняйте спокойно свои задачи. В конце концов, я прибыл сюда! не для того, чтобы вам мешать.

В этот раз Вернье до какой-то степени сумел скрыть, свое облегчение, а я добавил:

— Удивляюсь только, зачем вы сюда прибыли. Раз не для того, чтобы установить какие-то близкие отношения с юсами.

— Ничего особенного, Симов. Мы изучаем саму планету, проверяем на себе ее воздействие, исследуем растения, проводим самые различные эксперименты, каждый в своей области, и так далее. Короче говоря, готовим информационную основу переселения.

— Послушай, Вернье, для меня очевидно, что твоя работа напрямую не связана с переселением. И именно поэтому меня интересует, что ты, лично ты, что о нем думаешь…

— Вообще не думаю, — прервал меня он. — С тех пор, как я на Эйрене, я придерживаюсь линии полной духовной пассивности. Иначе…

— Да?

— Э, ты же видел, что здесь происходит. Потому что, если начнешь думать, что впадешь в искушение предпринять какие-то действия, а начнешь действовать — раз! В камеру глубокой заморозки. Мне бы не хотелось быть там следующим.

Вернье улыбнулся мне во весь рот. Совершены три убийства, убийцы не найдены, а он только нарочито демонстрирует повышенную осторожность, на самом деле нисколько не опасаясь за себя. Как, впрочем, и все осталь- ные на базе «Эйрена». Никто из них не боится оставаться один, ходят свободно повсюду, между ними не чувствуется типичной в таких случаях атмосферы подозрительности, убийства не комментируют, не пытаются проводить собственные расследования… Так могут вести себя только люди, которым абсолютно все известно. Начиная с конкретных мотивов убийств и кончая именами убийц. А если это так, то я не только сталкиваюсь с молчаливым сговором, но и сам тоже участвую в нем, при том находясь в самом идиотском положении — и убийца, и человек, который единственно знает, что в сущности произошло, что происходит и что произойдет на этой дьявольской планете.

— Ничего тебе не обещаю, Вернье, — ответил я. — Ничего.

…Вниз. Я спускаюсь по лестнице, покрытой мягкой ковровой дорожкой. Своих шагов не слышу, но чувствую их — потому что одно колено у меня сильно ободрано, свежая кожица растрескалась, и рана вновь кровоточит. Продолжаю спускаться. В гостинице совсем тихо. Все — и дети, и взрослые спят. Дойдя до первого этажа, поворачиваю в холл, да, да, я почти уверен, что забыл их где-то здесь. Делаю еще несколько шагов… потом останавливаюсь. Замерзаю.

Она меня не замечает, какая-то незнакомая старушка. Нагнувшись, раскладывает и перекладывает мои осенние листья. Желтые, красные, коричневые, пестрые — всякие, она разложила их по всему столику. Ее руки в белых перчатках постоянно летают над ними, быстро меняя их местами, и вся картина шелестит, магически превращается в другую и еще в другую… Я улыбаюсь и уже готов приблизиться к ней. Но в этот момент старушка поднимает голову.

Ее лицо под густой сеткой морщин лишено всякого выражения. Как растрескавшаяся маска. В которой глубоко спрятанные под бледно-серыми веками, едва-едва проглядывают глаза.

Слепые!.. Задохнувшись, я бегу, бегу наверх по той же лестнице. И одновременно испытываю смутное, будто отдаленное сочувствие к мальчишке, который когда-то испугался там, внизу в фойе…

Изображение Штейна обжигало мне пальцы. Я осторожно поставил его перед собой и посмотрел на него — мужчина среднего возраста, без особых внешних достоинств, без особых недостатков. Обычный. В застывшем взгляде его глаз затаилась горечь, его образ запечатлелся в тот момент, когда он слегка закусил нижнюю губу и сморщил лоб, охваченный воспоминаниями об этой слепой старушке. Воспоминаниями, которые теперь стали и моими. Частица умершего, притаившаяся навсегда в моей памяти… Но почему же там, в юсианском звездолете, перед самым стартом Штейн вернулся к этому, давно прошедшему случаю? Неужели он чувствовал себя как тогда? Или ассоциация была совсем другой.

Одеста: «Даже в звездолете он продолжал обдумывать какую-то свою теорию — надеялся ее развить и закончить здесь, на Эйрене»,

В один из периодов эпохи своего расцвета юсы достигли других четырех планет, обращающихся вокруг их солнца. Две из них были абсолютно безжизненны, на третьей существовали только примитивные микроорганизмы, а на четвертой был сравнительно богатый растительный мир и некоторые виды квазиживотных, то есть жили существа, у которых была очень слабо развита система условных рефлек-. сов. Конечно, и микроорганизмы, и растения, и квазиживотные сейчас же стали объектом самых разнообразных исследований, причем именно это, в конечном счете, привело к великой идее биологического объединения пяти планет. А ее осуществление должно было начаться с нескольких целенаправленных мутаций и постепенного органического увязывания всех других принципиально различных генофондов, которыми уже располагали юсы. И здесь необходимо отметить, что генофонд их собственной планеты был более чем беден. Жизнь там была представлена единственно самими юсами.

Я сидел в кожаном кресле у окна в квартире, в которой несколько недель назад обитал Штейн. Какая-то внутренняя потребность привела меня сюда. Зеркальная поверхность ближайшего конуса отражала в мою сторону лучи Ри-дона, слившиеся в неподвижный желто-фиолетовый блеск. Незадолго до своей смерти Штейн предвидел колоссальную метаморфозу на Эйрене. Более того, он подробно и достаточно точно ее описал. Даже указывал вероятную дату ее проявления и, хотя тут он ошибся на несколько дней, наверное, испытал бы удовлетворение, если бы сейчас, сидя в своем кресле, созерцал до неузнаваемости изменившийся пейзаж за окном. Только он едва ли стал бы пассивно созерцать в этот час. «У него была способность работать в любых обстоятельствах».

Работать… Я провел в зале Сервера более трех часов за его записями, но даже, если бы посвятил им недели, вряд ли смог бы разобраться в их научной части, как мог бы, например, Рендел, да и не это было моей целью. Для меня прежде всего имела значение сама личность Штейна и, мне кажется, я сумел схватить основное. А поняв это, испытал огромное уважение к этому всецело отданному своей работе человеку. Он изложил свои констатации, аргументы, выводы, предположения, догадки, исходя из абсолютно добрых намерений и, я бы сказал, достойно — без излишних эмоций, выдающих подавленное самочувствие ученого, столкнувшегося с чем-то таким необозримым и величавым, как юсианская цивилизация. Он не боялся ошибок, которые мог бы допустить, его не поколебали и неизбежные «может быть», «если», «вероятно». Он недро- жал за свой авторитет, когда использовал новые, иногда неуклюжие выражения, придуманные потому, что не было аналогов в земных языках. Вообще, Штейн оказался одним из тех исключительных людей, которые имели смелость вторгнуться в область неведомого и с ясным сознанием недостаточности своих сил и с твердой верой в свою человеческую стойкость.

Вернье: «Мне он казался каким-то… нереальным, абстрактным».

Педантичные руки роботов стерли в квартире даже самые незначительные следы его пребывания, но несмотря на это, в тот момент меня охватило чувство, что я улавливаю его присутствие, что достаточно только сказать ему: «Все-таки и ты тоже боялся, даже больше нас всех, правда? Потому что ты знал…» — «Нет. Ничего я не знал, — та же улыбка как тогда, в те несколько секунд, когда он был мальчиком, очарованным изменчивой пестротой листьев на гостиничном столике. — Только предполагал, допускал. И очень хотел узнать». — «Что?» — «Все!»

Он хаотично раскрывал свои мысли перед бесчувственным диктофоном, потом их систематизировал терпеливо и старательно, спорил сам с собой, уставал, снова поднимался, был на подъеме, снова уставал, иногда впадал в отчаяние. Но никогда не сдавался. И никогда не переставал быть человечным… «Мы даже представить себе не можем, насколько, в сущности, одиноки юсы».

Изначальная причина всех различий — включая и психические между нами и ними — может быть, состоит в том, что юсы — растительного происхождения, насколько вообще уместно употреблять это определение для существ, у которых нет ни корней, ни листьев, ни фотосинтеза, которые не связаны с почвой. Но так или иначе, по крайней мере, по нашим критериям, как организмы они много ближе к растениям, чем к животным. Снабжают себя необходимой телесной энергией путем абсорбирования неорганических частиц и излучений окружающей среды, посредством всей своей «кожной» поверхности в каждый миг существования: аналогия с нашим дыханием могла бы до известной степени дать представление об этом процессе. Об их размножении, несмотря на то, что мы не смогли еще узнать ничего конкретного, можно с уверенностью сказать, что оно происходит не половым путем. Их нервная система имеет волокнисто-оптическое строение, которое, хотя и неизмеримо сложнее, чем у самых высших земных растений, в основном, основана почти на таком же принципе. Головной мозг у них не локализован и состоит из некой постепенно меняющей свои свойства ткани, расположенной слоями на различных, находящихся во взаимной корреляции уровнях. Их естественные органы чувств приспособлены регистрировать очень широкий диапазон звуков, гравитационных и электромагнитных волн, но их зрение, в земном смысле этого слова, было создано значительно позднее. Да именно, было создано ими самими не раньше, чем две-три тысячи лет назад, когда биологические науки у них достигли такого уровня, что они смогли позволить себе заняться собственным усовершенствованием, используя как прототип органы квазиживотных с других планет.

Что же касается тех разноцветных зон, которые гипертрофированно развились у них на груди, то, очевидно, что они регулируют приток лучистой энергии в организм юсов. Но их предназначение этим не исчерпывается. Структура их многослойна: она приспособлена разлагать поглощаемый свет и путем трансформации толщины и плотности слоев, осуществляемой как рефлекторно, так и сознательно, пропускать наружу только выбранный цвет спектра, постоянно изменять его концентрацию, яркость и интенсивность. Можно почти категорически утверждать, что это — основной способ общения между юсами, которое, вероятно, выражается в строго дозированном направлении определенных цветовых импульсов к каким-то неизвестным нам их рецепторам. В качестве косвенного подтверждения этого необходимо подчеркнуть, что хотя и существует звуковой, разговорный юсианский язык, они пользуются им довольно редко, и он, видимо, имеет для них преимущественно дополнительный, вспомогательный характер.

Однако, есть основания предполагать, что упомянутые зоны, кроме регулирующей и коммуникативной функции выполняют и еще одну, особо важную — прямого энергетического обмена.

«Я бы назвал их специализированными органами прямой взаимопомощи между отдельными индивидами, несмотря на то, что знаю: едва ли найдется человек, который бы скептически не усмехнулся, услышав об этой столь чуждой нашему миру гипотезе. Зубы, ногти, рога, шипы — это — да, они необходимы в борьбе за выживание. Но органы для взаимопомощи? Звучит как некая сентиментальная ныдумка, не правда ли?»

Я, действительно, скептически улыбнулся там, перед экраном монитора. Даже и «органы взаимопомощи»… Если это правда, и если юсы были единственными обитателями своей планеты, они вообще не должны были бы знать, что такое агрессивность, а многие их действия вроде бы доказывают обратное. Но и сама мысль, что Чикс, например, является каким-то растением, каким бы высшим оно не было, или что он произошел от чего-то подобного, просто не укладывалась у меня в голове. Казалось мне абсурдной, нелепой. Смешной. И не знаю, почему, но уверен, что такой она казалась и Штейну, независимо от того, что он развил ее очень обстоятельно.

Как мы, так и юсы, естественно, тоже прошли все стадии эволюции — от элементарных микроорганизмов до существ, обладающих сложнейшей, детализированной телесной организацией, причем в их случае двигателем их развития была только планета с ее физическими, климатическими, сйсмическими и другими условиями, ее движениями, изменениями, катаклизмами, значительно отличающимися от земных и более интенсивными…

Голоса Рендела и Вернье прервали поток путаных впечатлений, в который вовлекли меня записки Штейна.

— Не позднее, чем через два дня, — говорил Рендел, и конусы повторяли отрывки его фраз-многократным «эхо»: два дня, два дня, дня, дня, дня…»

— А если какая-то ошибка? — отвечал Вернье… «какая-тоошибка? Ошибка? Ошибка?..»

Они удалялись и вскоре до моего слуха долетали толь» отдельные слова:

— …Я неуверен — «уверен»…

— … Всегда приходит, — «приходит…»

— … но перемены… — w Люди. Всего несколько часов назад мы подверглись самой ужасной агрессии, чудовищной атаке на наши души, на нашу человеческую сущность, а сейчас Рендел и Вернье по-. деловому разговаривают, Элия спит, Ларсен наверняка снова на своем полигоне, я же сижу и спрашиваю себя, каково настоящее телесное устройство негуманоидов. Как будто это сейчас имеет значение, и как будто я мог ответить на этот вопрос, который, в конечном счете, остался невыяс-. ценным и для Штейна, несмотря на то, что на Земле ему был обеспечен доступ ко всей имеющейся информации о юсах, и к голофильмам, которые они нам предоставили, и рапортам всех участников с нашей стороны в тех пресловутых смешанных экспедициях. «К сожалению, я не нашел ни одного бесспорного доказательства в подкрепление моих утверждений. У меня сложилось впечатление, что в отношении сведений, касающихся их анатомии, юсы проявляют вполне сознательную, доходящую до крайности сдержанность».

Идея о пентабиопланетарной системе была возведена юсами в культ, и в этом нет ничего странного. Разнообразие форм жизни, которое они открыли на соседних планетах, всегда было для них сокровенной прекрасной мечтой. «Мы даже представить себе не можем, насколько они были одиноки».

Одеста — «Иногда мне казалось, что он их не ненавидит».

Нет. Он не относился к ним с ненавистью. Наверное, потому, что он был человеком, неспособным испытывать такое чувство. И все же: «Есть много доводов против переселения, но я пока акцентируюсь только на одном из них — оно нам навязано.

Как я и предполагал, Штейн был против проекта Зунга, и именно это, должно быть, стало причиной его убийства. Я снова всмотрелся в его юсианское изображение. Он везде носил его с собой. «На память», — так он говорил. И вот оно действительно оказалось памятью. Нечто вроде эмоциональной фотографии вмигперед стартом…

Элия — «Он был неизвестен нам… и до конца остался таким».

На самом деле, у Штейна был друг на Эйрене. Очень близкий. Тот, кто и после смерти сжимал в руке его последнее изображение — память.

Ларсен — «Фаулер был моим другом».

Элия — «Фаулер был моим другом».

Вернье — «Фаулер был моим другом».

Да, вероятно, так и было. Но теснее всего был с ним связан другой, оставшийся почти неизвестным человек-Штейн. Единственный, с кем Фаулер разговаривал совсем редко, и к кому относился с чуждой его общительному ха- рактеру сдержанностью. Но почему? Эта кажущаяся дистанция между ними, наверное, была вызвана весьма серьезными соображениями.

Итак, вечером двадцать пятого числа прошлого месяца Рендел и Штейн едут на джипе до места, где в тот день юсы оставили очередную посылку с Земли. Берут оттуда только необходимый для их экспериментов экстрейнер, отвозят его в биосектор и после этого дают роботам указания, как и где его монтировать, а сами возвращаются в «Хижину». А на следующее утро, когда оба. снова оказываются в биосекторе, Штейн связывается с фаулером, чтобы передать ему какое-то совсем короткое сообщение. Потом он заходит в кабинет Рендела и через его компьютер дает ему полномочия рассекретить, «не откладывая», его банк в Сервере. И отправляет свою заявку о вдвойне засекреченной записи его содержания. Пешком возвращается на базу, берет микрочип и направляется к действующей юсианской базе. Таковы были до настоящего времени наиболее важные факты, а некоторые из них давали мне основания для двух следующих заключений. Во-первых, сам Фаулер не собирался посещать юсов, иначе Штейн не дал бы ему свое изображение на память — явно прощальный подарок, как не доверился бы Ренделу до такой степени, чтобы оставить свои исследования всецело в его власти, без надежного, хотя и конспиративного контроля со стороны своего единственного здесь друга. И во-вторых, направляясь на юсианскую базу, Штейн знал или, по крайней мере, допускал, что может не вернуться, его последние действия недвусмысленно говорят об этом. Но вновь и вновь возникает вопрос: почему? Что он собирался делать у юсов?

Ларсен — «Его цель едва ли была безобидной, если он шел пешком и под прикрытием леса».

Реализация пентабиопланетарной системы сопровождалась небывалым подъемом во всех областях юсианской науки. В этот период юсы осваивают ряд новых состояний вещества. Они начинают извлекать колоссальную энергию из вакуума. Экспериментально доказывают способность любого материального объекта не только фиксировать, но и воспроизводить целые классы сведений в иерархической последовательности — то есть закладывают основы теории памяти материи. Открывают глубинные свойства неорганической материи и находят возможность избирательно усилить их путем биокатализа, разрушая таким образом существующий на молекулярном уровне барьер между живыми и неживыми структурами. Они делают и следующий шаг: «вносят» свойства живых организмов в неорганические объекты и таким образом преобразуют их в качественно новый вид. Создают и первые комбинированные автономно функционирующие системы.

«Живые иногда и почти», — сказал мне Чикс о чудных, не выносящих «разумного соприкосновения» стенах, и только сейчас я вроде бы понял смысл его слов, а в известной степени и сущность того «обыкновенного предмета», о котором твердил, что он — звездолет, «окруженный подчиненными ему материями и энергиями». Меня охватило глуповатое чувство облегчения: вот, по крайней мере, в этом отношении все эти вещи оказываются достаточно легко объяснимыми — юсы просто используют какие-то там биологические неорганические конструкции и все тут. Но как только я задумался о полностью непонятных для нас способах, благодаря которым они были созданы, и о тысячелетней пропасти, которая отделяла нас от них, и об их фантастическом «хрональ-ном управлении», описаном далее Штейном, голова у меня снова пошла кругом.

Рендел — «Если посмотреть на вещи с этой стороны, то не только Штейн, но и все человечество находится еще в самом начале. А может быть, еще и перед началом».

Я встал, вздохнув, и устало потер глаза. За окном быстро смеркалось. Над базой, как серые ладьи, носились облака, совсем обыкновенные, совсем как земные — они собирались в целые флотилии, кусочки неба между ними становились все меньше. На подоконнике затрепетали первые капельки воды. Начался дождь. И мне стало жаль, что здесь сейчас нет Элии, чтобы мы вместе послушали шепот этого кроткого, прозрачного дождя. Он придал всему какую-то тихую умиротворенность, даже конусы как будто смягчили свой зловещий облик. Растения, я пожал плечами с почти искренним пренебрежением. Растения…

Ноя уже знал, что они отнюдь не только растения.

Упомянутые выше новые открытия поставили перед юсами и новую грандиозную цель: объединить пять почти уже унифицированных в биологическом отношении планет на небиологическом, а позднее и на неорганическом уровне. И на многовековом пути, пройденном к осуществлению этой цели, они достигли того, о чем мы даже не мечтали.

Они овладели временем.

Начало этому было положено теорией о памяти материи. А точнее, когда они занялись выяснением, где и как материальные объекты сохраняют информацию, полученную ими в период их существования. Во-первых, было установлено, что при любом энергетическом процессе, будь то — химический, ядерный, биологический, — между объектами, которые в нем участвуют, возникает специфическая потенциальная связь. Во-вторых, эта связь сохраняется, даже если впоследствии объекты будут удалены друг от друга на огромные расстояния. И, в-третьих, что возникшая таким образом потенциальная связь при определенных условиях может активизироваться и вызывать мгновенное взаимодействие между этими объектами. И так как протекание мгновенных взаимодействий через пространство в принципе невозможно, напрашивается шокирующий вывод, что они реализуются вне его по неизвестным до сих пор «трассам» между компонентами, формирующими саму неоднородную пространственную структуру. Но если там нет пространства, значит, нет и никакой материи, хотя бы из-за» отсутствия места, где бы она располагалась. И тогда, что же служит проводником мгновенного взаимодействия?

Ответ может быть только один — время. А отсюда уже легко вытекает следующий вывод: по таким «трассам» из беспространственного, нематериального времени может проходить только само время. Или другими словами, мгновенные взаимодействия носят хрональный характер, и следовательно связи, которые их провоцируют, тоже хрональ-ны, порождены неким тотальным, сопутствующим всем энергетическим процессам обменом времени. «И так как время данного объекта означает продолжительность его существования, то, очевидно, что именно оно содержит в себе всю информацию об этом объекте, которая является ни чем иным, как «воспоминаниями о совершенных в прошлом процессах между ним и другими материальными объектами. «Воспоминаниями», совокупность которых называется памятью».

«Воспоминания», передаваемые по своеобразной эстафете от одного кусочка материи к другому… превращающиеся в часть его собственных «воспоминаний»… переходящие вместе с ними в следующий кусочек… и в предыдущий… и еще, и еще… Но несмотря на это остающиеся нетронутыми везде, где бы ни были… Эта воображаемая картина, или скорее невозможность ее вообразить, заставила меня выключить монитор и еще долго сидеть, бессмысленно уставясь в него. А когда мне пришла в голову мысль, что я сам в конце концов тоже кусочек материи и, значит, тоже участвую в этом невообразимом обмене «время-воспоминания», я был просто потрясен. Выходило, что я, сам того не сознавая, ношу в себе какую-то всеобъемлющую, не упускающую никакой самой незначительной подробности бытия энциклопедию, из которой я не могу прочесть ни строчки. И что все вокруг — двери, пол, потолок, стулья, светильники, моя одежда… воздух… — такие же энциклопедии, таинственные, немые, которые люди не могут прочитать. Но они широко открыты для тех, пришедших прямо из того времени негуманоидов. «Юсы научились читать «воспоминания» материи. Они нашли способы стирать те из них, которые им были не нужны, и превращать другие в стимуляторы новых процессов…»

Вот как в самых общих чертах рассуждал дальше Штейн, или как рассуждали юсы, или, вероятнее всего, как Штейн истолковал их дальнейшие рассуждения.

Все материальныеобъекты в каждой открытой системе, будучи двигателями непрерывно протекающих в ней энергетических процессов, поглощают время извне, как бы помечают его своим «отпечатком» и снова освобождают часть его, но уже в виде трансформированного, индивидуального времени. При этом, однако, не существует пропорциональной зависимости между интенсивностью его потока и интенсивностью процессов, в которых эти объекты участвуют. Чем «моложе» данный объект, тем меньше времени он освобождает в единицу энергии и тем больше его способность вместе с энергией поглощать и время извне. То есть одной из основных характеристик материальных объектов, наряду с массой, весом, эластичностью, электропроводимостью и т. д. является и накопленное в них индивидуальное, наполненное «воспоминаниями» время, которое в каждый момент их существования имеет различную величину. А развернутое в пространстве хрональное поле, представляющее собой совокупность излучаемых индивидуальных времен всех материальных объектов, далеко неоднородно и постоянно меняет свою структуру, и в этом изменении, или точнее говоря — движении, выражается ход времени.

Становится ясно, что при отсутствии пространства и материи время будет однородным, не содержащим информации, и его ход будет равен нулю. «Пространство с его меняющимся хрональным полем и есть та реальность, которая разделяет материальные объекты во времени, придавая ему относительность в каждой своей точке. Но кроме этого относительного времени существует и другое, беспространственное, абсолютное время, которое является общим для всех объектов во Вселенной без разницы и в самый малый интервал. И хотя они находятся вне его, именно оно обуславливает неделимость материи, потому что на базе созданных в относительном времени хрональных связей можно осуществлять любые контакты между всеми ее формами, при этом мгновенно в связи с отсутствием пространства которое нужно преодолевать».

Короче, юсы установили наличие двух категорий хрональных взаимодействий. Первая, которая сопутствует энергетическим процессам в пространстве, создает потенциальные хрональные связи между объектами, имеет относительный характер и отличается продолжительностью протекания. И вторая, которая реализуется самостоятельно вне пространства при превращении потенциальных хрональных связей в кинетические, т. е. в активные, имеет абсолютный характер и протекает мгновенно.

Необходимо подчеркнуть, что именно вторая категория хрональных взаимодействий служит юсам для глобального управления их полипланетарной системой. Они находят способы создавать хрональные связи — многократно увеличенной потенциальной мощи и избирательно их активизировать, вызывая мгновенные хрональные взаимодействия с регенерирующим эффектом, т. е. способностью неограниченное число раз стимулировать воспроиз- водство осуществленных в прошлом энергетических процессов, но имея возможность каждый раз производить всевозможные коррекции уже в настоящем времени. Конечно, эта форма управления применяется только для самых крупных юсианских бионеорганических конструкций, так как требует исключительно сложного инструментария, что делает ее нерентабельной в региональном масштабе. И слегка отклонясь от темы, все же для успокоения нужно упомянуть, что все другие формы управления у юсов очень близки к нашим, «если не по эффективности, то хотя бы по замыслу».

Из-за расстояний, охвата, качественной разнородности и еще ряда факторов, объединение пяти планет в синхронно действующую систему требовало прежде всего использования косвенных хрональных связей, возникших между конструкциями, которые никогда не участвовали в одном и том же энергетическом процессе, через посредство объекта, находящегося в прямой хрональной связи с каждым из них. Вот почему одной из основных задач юсов на этом этапе было создание особых объектов-посредников, способных «максимально концентрировать чужое время в минимальном объеме» или, как их называл Штейн «аккумуляторов времени», чье самое важное качество — «собственная хрональная пустота».

Признаюсь, что мне было очень трудно осмыслить эти» понятия. Наверное, объяснить можно так: при протекании энергетического процесса объекты-посредники могут накапливать в себе время, излучаемое соответствующей конструкцией, и потом передавать его другой конструкции неизменным, не трансформируя в свое, индивидуальное время. Например, из-за предварительно полностью стертой собственной хрональной памяти. Так, они выполняли бы роль нейтральных передатчиков времени, и возникшие между двумя конструкциями хрональные связи по сути были бы тождественны прямым.

Я задумался о полете с Земли на Эйрену. Видимо, пластинки, которые я видел тогда в помещении с прозрачной сферой, названной Чиксом «звездолет», были именно такими миниатюрными объектами-посредниками. И когда в эту сферу была помещена та из них, которая сохраняла «концентрированное» эйренское время, между звездолетом и Эйреной возникли хрональные связи, активизация которых вызвала взаимодействие, необходимое для нашего мгновенного перехода на планету. А вот упомянутое Чиксом «внешнее изоляционное покрывало» лишь подтверждало предположение Штейна о том, что «юсы проводят свои звездолеты по беспространственным «трассам», закрывая их в капсулы абсолютного времени»…

Хорошо, скажем, до сих лор все более или менее ясно. А дальше? По утверждению Чикса, наш полет должен был продолжаться от одиннадцати до двадцати трех дней, мы прибыли через четырнадцать, люди с базы — через двадцать два, а от Эйрены до Земли звездолет долетает буквально за несколько часов и так же возвращается обратно, взяв посылки с Земли. В чем же причина такой неопределенности сроков? Бесспорно, что для создания «изоляционного покрывала» и косвенных хрональных связей, для их активизации и их погашения прежде чем приземлиться, нужно время, в сущности, только через него звездолет движется в пространстве, но почему в перечисленных случаях оно столь различно?

Ответ оказался неожиданным и поразительным: мы, люди, были причиной этих различий! Я дословно вспомнил сказанное Чиксом. Когда я спросил его о продолжительности полета, он ответил: «Зависит от вас», и потом: «Может быть, между девятью часами и одиннадцатью днями и девятью часами и двадцатью и тремя днями, с вашей адаптацией. Если вы не будете противопоставлять себя». Да! Именно так: «Если не будете противостоять». Тогда это его утверждение прозвучало для меня как нечеловеческая ирония, но сейчас… Девять часов были выделены для создания «изоляционного покрывала» и для хрональных связей и, наверное, всегда точно определены. Количество же дней, однако, действительно зависело от меня! Ведь я представлял собой новый кусочек материи, попавшей в охват сферы «звездолета», и тоже должен был вступить в хрональную связь с Эйреной. И ведь, хотя я начал слишком часто характеризовать себя таким оскорбительно обобщенным образом, не нужно забывать самое ценное качество этого кусочка материи — разум, сознание.

У меня не было прямых доказательств, как, впрочем, их не было ничему, сказанному до сих пор, но интуитивно я был убежден в одном: когда перед юсами оказывается не объект, а субъект, их в других ситуациях абсолютно надежные и точные способы управления перестают быть такими уж надежными и точными. Им было бы трудно, а может быть, они даже совсем бы запутались, если бы этот субъект внутренне решил им противостоять. Потому что им неподвластна его психика. Потому что его высшие реакции — не просто какие-тй там энергетические процессы, которыми они самовольно манипулируют, а мысли и чувства неизмеримо более сложной сущности, чем сущность каких бы то ни было хрональных и прочих инструментариев!

Я резко выпрямился, разгоряченный своими выводами, и начал прогуливаться взад и вперед перед окном. А дождь на улице уже шумел — такой сильный, проливной, не капли дождя, а стена водяной бахромы… Да, человека нельзя свести до уровня автоматически поддающегося манипулированию объекта. У него бывают непредвиденные реакции. Он умеет психически сопротивляться… Но до каких пор? Эта его способность не бесконечна. И если юсы сумеют добраться до ее предельной границы, что они найдут за ней? Кусочки материи, которые они включат в свою постоянно разрастающуюся полипланетарную систему..

После того как юсы овладели временем, космические полеты, до того казавшиеся им бесперспективными, приобрели огромный смысл, потому что теперь они означали не какое-то беглое, полное риска прикосновение к неизвестному, а поступательное и совершенно реальное освоение Галактики. Действительно, как и прежде, несмотря на неисчерпаемую энергию, получаемую из вакуума, и несмотря на скорости, развиваемые тогдашними юсианскими звездолетами, первые переходы к другим звездным мирам должны были продолжаться десятки и сотни лет. Но каждая планета, которой они достигали, должна была быть превращена в составную часть полипланетарной системы юсов. Они должны были строить на ней свои центры хронального управления, которые должны были сделать планету доступной, должны были заряжать ее временем свои «аккумуляторы» и продолжать свой путь дальше и дальше… И так до Земли…

Центры хронального управления — те дьявольские сооружения около их посольства! И аккумуляторы времени — некоторые уже в миниатюре, а другие… Ноги у меня внезапно подкосились. Я остановился у окна и через бахрому дождя всмотрелся в конусы, которые высились напротив. «Конечные продукты метаморфозы, начавшейся от слабо модифицированного земного растения Sedum, которое в каждой следующей фазе приобретало все новые и новые биологические и небиологические свойства», как лаконично определил их Штейн. А я стоял почти ослепленный их дерзким желто-фиолетовым присутствием и-мучительно ясно сознавал, что он не мог не понять, не мог не догадаться…

Планетарные аккумуляторы времени — вот что такое эти конусы!

Так вот в чем состоит главное предназначение целого цикла метаморфоз на Эйрене! Ослабить наше, все еще неосознанное психическое сопротивление, приводя нас в трудно преодолимое состояние эйфории посредством «элементов-катализаторов», ускоряющих хрональный обмен между нами и все более удаляющейся от своего первообраза земной травы бионеорганической конструкцией. Извлекать человеческое время-воспоминание, нагнетая его в конусовидные хрональные аккумуляторы. И они его излучают в направлении юсианской базы, где непременно существует центр хронального управления-связанный с тем, что на Земле, и с другим — на планете Юс. Чтобы начать следующий цикл и еще следующий… До создания устойчивых, неразрывных хрональных связей между этими центрами и нашим сознанием. Связей, избирательная активизация которых сделает возможным мгновенное взаимодействие, путем которых юсы управляют своей полипланетарной системой.

И будут управлять человечеством. Если заселение Эйрены осуществится!

Не знаю, как опять у меня в руках оказалось юсианское изображение Штейна. Только почувствовал, что держу его и лихорадочно сжимаю в отчаянии, когда исходящая от него теплота разлилась по моему телу как безмолвная, таинственная волна…

Вниз, вниз… Я начал неотвратимо погружаться в вечное воспоминание времени. Вниз, к слепой старушке. К ее игре с пестрыми мертвыми листьями.

Местность около Аннигиляционного Дефрактора была неузнаваемой из-за длинных рядов еще нежных и влажно поблескивающих от дождя желто-коричневых конусов папоротников. Я приземлил рейдер прямо среди них, вблизи здания координационного узла. Сошел на землю, и она, к моему удивлению оказалась совсем сухой, даже усеянной множеством радиальных трещин, словно сделана была из стекла, по которому наносили сильные удары.

«Пить охота», — с неприязнью пнул я ногой ближайшее растение, а оно стряхнуло с себя капли воды, и трещины внизу моментально с хлюпаньем их всосали. Когда я это услышал, у меня мороз по коже пошел. Огляделся. Хотя произошедшая вокруг перемена не была для меня новостью, но действовала на меня. угнетающе, такая противоестественная, нарочитая. Да, не было уже земной «слабо модифицированной травы Sedum». Прошлой поистине темной эйрен-ской ночью она неудержимо пробивалась, толкаемая притаившейся в ее клетках чужой волей. Ее ростки покорно сплетались друг с другом, связывались в жилистые стебли, покрывались тонкой корой, оформляли свои расщепленные концы в странные треугольные листья. И наконец, от нее остались неизмененными только волосинки, окружающие легкими лохматыми кольцами основы «папоротника», в который она перевоплотилась. А теперь начиналась подготовка к следующему перевоплощению… Потому что в ростки нашей обыкновенной травы был вложен чудовищный нечеловеческий замысел… реализация которого, наверно, была неизбежной.

Я приблизился к зданию с задней стороны, обошел его и, прижавшись к стене, заглянул через окно в помещение, в котором три дня назад мы разговаривали с Вернье. Он был там. Сидел на своем крутящемся стуле, удобно положив ноги на край пульта управления, дышал глубоко и равномерно. Я его видел в профиль, и мне показалось, что он дремлет, слегка прикрыв глаза. Я выждал минуты две, он не пошевелился. Тогда я вернулся, сел в рейдер, поднял его и снова приземлился, но в этот раз точно под тем же окном. С шумом выпрыгнул на землю, потом медленно направился к входу в здание. Вошел и постучал в дверь Вернье.

— Да! — услышал я его поразительно энергичный голос.

Я вошел — он стоял перед щитом индикатора, целиком поглощенный работой. Его пальцы ловко шарили по клавиатуре, цифры под дрожащими символами сменялись почти молниеносно.

— А! Симов! — он повернулся ко мне всего на минуту и снова склонился над аппаратурой. — Входи. Я сейчас закончу.

Я сел на стул, еще хранящий его тепло, и стал наблюдать «за ним. Его действия были совершенно такими же, как и при прошлой нашей встрече здесь, и я даже испытал нелепое чувство, что, если бы я помнил данные информационных звеньев и мог бы их сравнить с сегодняшними, они бы полностью совпали. Вообще с этим Дефрактором было что-то неладно. Я почувствовал это еще в первый день приезда сюда, когда Вернье затеял с Ларсеном тот, явно предназначенный для моих ушей спор. Да и позднее это ощущалось в самом строительстве, его показной импозантности, в расточительном устройстве биостанции с вибрационным конвейером, где мы так бессмысленно блуждали с Чиксом и Странным юсом, в постоянных, словно умышленных намеках Вернье на какие-то трудности, проблемы, неудачи, связанные с его работой здесь. И, наконец, — в его поведении сейчас. Зачем нужно было разыгрывать передо мной эту сцену чрезмерной занятости?

Он вытянул ленту с индикаторной диаграммой, просмотрел ее, тяжело вздыхая, и запихнул в один из ящиков рабочего стола.

— Я пришел поговорить о делах, — сказал я.

— Опять? — Вернье бегло взглянул на часы и, охая, сел на стул напротив.

— Да, опять! — подтвердил я резко. — Ты ведь ходил в биосектор Рендела и Штейна?

— Конечно, много раз.

— Но иногда или, по крайней мере, однажды ты делал это тайно.

Он невесело рассмеялся.

— Робот меня выдал! — Почти.

— Ладно! Из-за них я туда и ходил. У троих роботов из этого сектора есть особые однотипные следы на коленных и локтевых суставах. Мне хотелось узнать, откуда они.

— Узнал?

— Нет… Но не кажется ли тебе странным, что тот робот, сказал тебе про меня, несмотря на мой категорический приказ забыть о нашей встрече?

— Даже очень странно, согласился я. — Эти роботы лгут, не всегда подчиняются командам, ведут между собой неслужебные. разговоры, рассуждают, когда помочь человеку, попавшему в беду, когда нет…

— А ты попал в беду? — заинтригованно спросил Вернье.

— Да, — ответил я лаконично. — Попал, а двое из них меня видели и просто прошли мимо.

— Ясно! Если бы был кто-то другой, я бы еще удивился. Но уверен, что мимо тебя, Симов, они прошли нарочно.

— Как? Почему именно мимо меня?

— А, скажем, из солидарности, — Вернье сделал паузу, чтобы усилить эффект своих следующих слов: — Роботы фирмы ЭССИКО находятся в какой-то постоянной связи между собой. Так как ты еще по приезде уничтожил одного из них…

— Что заставляет тебя предположить…

— Э, хватит, довольно, — махнул он рукой, — пришел для откровенного разговора, а сам изворачиваешься.

— Роботы тебя уведомили? — пробормотал я мрачно.

— Как же! Сам догадался. Во-первых, ты вообще не проявил никакого интереса к ним, а на Земле эти роботы все еще проходят испытания и являются большой редкостью. И, во-вторых, в тот вечер в салоне, когда я показывал тебе энергетическую батарейку, ты даже не спросил меня, что это такое. Значит, узнал ее. Потому что, чтобы уничтожить робота до конца, нужно прежде всего изолировать в его корпусе реактиваторы вот такой батареи, Симов. Иначе и ты бы взорвался вместе с ним.

У меня мелькнула, и не совсем безосновательно, мысль, что здесь, похоже, все владеют моей профессией лучше меня.

— А ты, Вернье, наблюдателен, — отметил я. — Но тот, кто использует свои таланты бездумно, только чтобы убедиться в их наличии, может напакостить больше, чем бездарь. Запомни это на будущее.

Он пожал плечами и снова украдкой взглянул на часы. Видимо, куда-то спешил. А я задал ему вопрос, ответ на который уже не имел особого значения.

— Ты говорил с кем-нибудь о роботе, которого, по-твоему, я уничтожил?

— Конечно же, нет! Вообще-то я говорю много, но все больше не по делу.

— Да, я заметил… О роботах, однако…

— Ничего больше о них сказать тебе не могу, — покачал он головой. — Давно наблюдаю за ними, и они никак мне не внушают доверия, но… Слушай: по общепринятым критериям они даже не роботы, Симов!

— А тогда что?

— Откуда я знаю?

— Механизмы у них обычные, а вот мозг…

— Так кто знает, что там напихано внутри!

— Да, ЭССИКО весьма загадочная фирма. Я даже иногда думаю…

— А ты не думай! — шепотом прервал меня Вернье и многозначительно показал пальцем на потолок. — Поступай как я: не думай!

Банальное напутствие. Но уже установлено, что сам он ему следует только на словах. Я зашел с другой стороны:

— Ты высказал подозрение, что именно роботы — убийцы Фаулера и Штейна. Ты придерживаешься его и сейчас, после убийства Одесты?

— Да! Да! Придерживаюсь!

— Лжешь, как и тогда! — сказал я.

Вернье не возразил, только тревожно посмотрел на меня отекшими от недосыпа глазами. Его лицо приобрело болезненный желтоватый цвет, в волосах было несколько поседевших прядей, а лоб между бровями прорезали две глубокие вертикальные морщины. Он был полным, а руки у него до локтей были худые, сейчас, заметно подрагивающие. И все его существо излучало какой-то безмолвный упрек, только не мне или чему-либо конкретно, а так, ворбще. Упрек всему, что отняло у него преждевременно иллюзии и молодость. «Хлипкая конструкция», сказала о нем Элия и, наверное, была права, по крайней мере, по отношению к состоянию его здоровья. Зачем он прибыл на Эйрену? Насколько больше подошел бы ему уютный земной дом, куда он возвращается вечером, усталый, в дверях его встречают круглолицые, как он, дети, а из кухни доносится приятный звон посуды…

Я встал. Тогда и он вскочил со стула и встал передо мной. Положил руку мне на плечо.

— Пусть пройдут испытания Дефрактора, и мы снова поговорим, — сказал он, просительно глядя мне в глаза. — А о том роботе… меня вообще не интересует, почему ты его уничтожил.

Я молча отстранился, его рука, скользнув по моему плечу, на миг повисла в воздухе. Мы Оба почувствовали себя неловко. Вернье, торопясь без причины, занял свое место перед пультом управления, а я вышел наружу.

Сел в рейдер. Направил его к базе, но не долетел. Приземлился сразу за первым конусом, позади площади с папоротниками, откуда до вчерашнего дня начинался эйренс-кий лес. «Так поступил и Фаулер, — подумал я про себя. — Он спешил спрятать трейлер и вернуться назад. Незаметно, пешком. Как я сейчас… Наклонившись, я побежал обратно к зданию координационного узла. Успел как раз вовремя, чтобы увидеть, как оттуда выходит Вернье. Однако он пошел не по направлению к какому-либо из сооружений Деф-рактора, а налево, через папоротники. Я не боялся потерять его из виду, потому что они доходили ему до груди, да и он шел, выпрямившись, вероятно, думая, что я уже далеко отсюда. Едва ли он просто прогуливался.

Я вошел в здание. Как я и ожидал, помещение, где мы. недавно разговаривали, было не заперто. На Эйрене тайны хранят преимущественно в голове и в своих секретных банках. Я прямиком направился к ящику, где лежала индикаторная диаграмма. Вынул ее, потом поискал другую, трехдневной давности. На поиски не потратил и секунды. Сравнил диаграммы: они были одинаковые. Вот оно что! Человек заложил в контрольный блок какую-то бутафорскую программу, и, как только я входил, начинал ее машинально выполнять. Ведь я невежда, что же обременять себя разными ненужными изменениями? Запихав диаграммы обратно в ящик, я бросился к выходу.

Вернье отошел метров на двести. Я поспешил за ним, но очень осторожно, потому что сейчас мне как никогда нужно было знать, куда он направляется. Вернье шел спокойным размеренным шагом, ясно было, что я освободил его от своего присутствия как раз вовремя. Шел, не останавливаясь, не колеблясь, не оглядываясь, легко ориентируясь на полностью измененной местности, что было довольно неожиданно. Если только он не имел намерения дойти до единственного тут холма, откуда Странный юс каждый день на восходе Ши-декса созерцал Дефрактор. Меня пронзило предположение, что Вернье идет туда именно на встречу с ним. В действительности, до обычного времени появления юса было еще долго, но после предательства Одесты я уже мог допустить все, включая и предварительную договоренность между Вернье и Странным юсом. А почему бы и не какое-то продолжительное и злоумышленное сотрудничество?

От постоянной необходимости пригибаться, выглядывать, двигаться перебежками у меня заболели и спина, и шея, а ноги неприятно дрожали. В голове же роились самые черные мысли. Да, на Эйрене случалось много противоестественных вещей, но и здесь самым противоестественным было поведение людей. Видимо, даже когда мы попадем в ад, мы и там будем вести себя так же — подозрения, провокации, намеки, ложь, слежка…

Вернье действительно дошел до холма и начал подниматься на него. А наверху внезапно появилась… Элия! Как подкошенный, я рухнул на землю между двумя рядами папоротников. Ведь она легко могла меня заметить с высоты. Делать было нечего, дальше продвигаться приходилось ползком. Кроме того, каждая попытка высунуться тоже было связана с риском. Я даже вспотел. Но почему они решили встретиться на холме? Вскоре стали слышны их голоса, но ни одного слова я разобрать не мог. Ускорил темп, если это вообще можно было назвать темпом, одновременно делая все возможное, чтобы папоротники вокруг меня не шевелились. Голоса слышались все яснее, еще немного и я остановлюсь, чтобы подслушать разговор.

Из трещин внизу справа мне в нос струился какой-то едва уловимый, но раздражающий запах, от него глаза мои слезились, я чувствовал легкое головокружение. Вдобавок ко всему при каком-то неловком движении я задел «кольцо» на растении передо мной, волосинки сейчас же прилепились к моей руке. Попытался стряхнуть их, а они прилипли и к другой. Пока я раздумывал, как от них избавиться, осознал, что вокруг чего-то, не хватает… Голоса! Может быть, Элия и Вернье куда-то ушли? Или просто замолчали? Нужно было» проверить. Осторожно приподнявшись, я посмотрел из-за листьев папоротников вверх. И не увидел их. Наверное спускаются по другому склону холма, сказал я себе и, почти не нагибаясь, быстро стал подниматься наверх. Дойдя до вершины, сначала осторожно осмотрелся, а потом открыто обозрел всю окрестность. Элия и Вернье исчезли. Не верилось, что они заметили меня и в свою очередь скрываются. Это было бы совершенно бессмысленно. И все же другого объяснения вроде бы не было.

Я походил туда-сюда, продолжая озираться. Потом остановился и в ярости вытер руки носовым платком. Ничего разумного мне в голову не приходило, лезли только всякие бесплодные догадки. Те двое как сквозь землю провалились!.. А почему бы и нет? Я начал рассматривать землю между папоротниками на холме. И не более, чем через пять минут предположение мое подтвердилось: я нашел старательно замаскированную плиту, несомненно закрывающую вход в какой-то подземный бункер. Впрочем, ее можно было заметить только по слегка обозначенным очертаниям квадрата со сторонами около двух метров, и засыпана она была достаточно толстым слоем «почвы», так как трещины в нем были такими же глубокими, как и везде вокруг, да и папоротники здесь на вид не отличались от других. Я начал искать что-либо, связанное с поднимающим ее механизмом. Вероятно, он приводился в действие дистанционно, но ведь должны же были предвидеть и дублирующий вариант на тот случай, если электроника откажет. Наконец напал на едва выдающийся над поверхностью релятор диаметром два-три сантиметра бледно-розового цвета. Запомнив место, где он находится, я отошел в папоротники и стал ждать.

Элия и Вернье не торопились возвращаться на свет белый, и мысли мои постепенно потекли в другом направлении. Я думал о фирме ЭССИКО. На Земле никто ничего о ней толком не знал, но она была весьма популярна благодаря широко распространившейся информации о том, что она производит суперсовершенных роботов, причем приятного для глаз андроидного вида. Роботов, которые превратились в нечто вроде любимчиков СМИ, но на практике еще не применявшихся, находящихся уже два-три года на стадии опытных образцов.

На Эйрене, однако, ситуация была прямо противоположной: здесь роботы находят широкое практическое применение, но их никто не любит. А что касается самой ЭС-СИКО, то истину о ней, видимо, можно узнать только здесь.

Штемпель фирмы стоял и на преобразователях для управления юсианскими машинами, и на дисках прямой связи с юсами, и на одежде, которую я получил взамен своей после прогулки по звездолету. Это — едва ли полный перечень, но и его предостаточно, чтобы сделать вывод, что там на Земле, в эту фирму, наверное, единственную, осуществляющую производственное сотрудничество с юсами, рекой текут субсидии. И что за ней, опять же в густой тени, конечно, стоит лично Вей А Зунг. Для которого странности здешних роботов совсем не странности, а хорошо продуманное нововведение в их мозг. Но с какой целью? И вообще, его ли это цель, или он только дал согласие на нее во имя очередного компромисса.

Я услышал специфический свист гидравлической системы, и плита над входом стала подниматься, в то время как папоротники, росшие на толстом слое почвы, заняли почти горизонтальное положение. Вскоре в рамке зияющего квадратного отверстия появились Элия и Вернье. Они ступили на поверхность, сделали несколько шагов в сторону, и плита снова вернулась на свое место.

— Разом бы закончить! — произнес Вернье.

— Иногда мне кажется, что лучше было бы вообще не начинать, — Элия скорчила гримасу отвращения.

— Поздно уже.

— Да. Поздно.

С той же интонацией и, вероятно, по тому же поводу позавчера и Ларсен сказал: «Поздно». Но для чего, ко всем чертям, было поздно?!

Вернье приблизился к релятору и мрачно воззрился на него. Потом устало махнул рукой.

— Особо не заметно, — сказал он они расстались. Он направился обратно к Дефрактору, а она — к рейдеру, который стоял поблизости. Я забеспокоился, чтобы она не заметила мой рейдер, когда поднимется выше. Но увидел, что она берет курс на биосектор, к тому же едва ли она забыла постелить «коврик» на воздушно-прозрачный пол.

Когда они оба исчезли из виду, я подошел к релятору и медленно его повернул. Замаскированная плита со свистом открыла вход в бункер, причем одновременно из шахты поднялась металлическая платформа без перил и остановилась близко к поверхности. Я вступил на нее, она оставалась неподвижной еще несколько мгновений и потом двинулась вниз. Спуск продолжался на удивление долго и в полной темноте. Но когда платформа остановилась на дне бункера, автоматически включились какие-то не очень яркие осветительные приборы, череда которых терялась в глубине прямой галереи высотой около двух метров. Галерея была выкопана в достаточно плотном пласте скальной породы, не требующем дополнительного крепежа, а ее стены и пол отличались преимущественно грубой, почти первобытной обработкой. Транспортеры для вывоза выбранной породы были ленточные и располагались в тоннеле, который шел перпендикулярно галерее, то есть по направлению к Дефрактору, и был еще более недоделанным, чем сама галерея. И вообще, было видно, что здесь не тратили времени на какое бы то ни было эстетическое оформление. Но прочностью и устойчивостью, однако, здесь не пренебрегали.

Рядом с платформой было смонтировано небольшое подъемное устройство, снабженное парой клещей, смягченных на концах, а перед ним ожидал автокар с двойной броней и раздвигающейся крышей кузова. Открыв заднюю дверь, я проверил, нагружен ли он в данный момент, и если да, то чем. Но он был пуст.

Сев в автокар, я двинулся по галерее, наклон которой шел плавно вниз. Скальная порода была красноватого цвета с богатым содержанием слюды, которая, мерцая, поблескивала в слабом освещении. Кое-где мелькали жерла крос-сингового устройства, цементированные участки, бетонные трегеры с вбитыми «в них подпорными колоннами, стальные сетки, натянутые вдоль осыпающихся мест. Или другими словами, не было ничего, что указывало бы на «истинное предназначение этого бункера. Но все же насчет него уже накапливались интересные факты: находится на большой глубине, его длинная галерея не имеет отклонений, выкопан спешно, экономично с помощью не совсем подходящей для этого техники. И, конечно, в тайне от юсов.

Я спросил себя в который уже раз, до какой степени простирается их осведомленность о человеческой деятельности на Эйрене? В записках Штейн неоднократно подчеркивал, что юсы далеко не вездесущи, и он, наверное, был прав. Было бы ошибкой и представляло бы опасность для нашей психики приписывать им едва ли не магические способности только потому, что они в познании ушли значительно дальше нас. У них, как и у нас, есть тоже свои барьеры, которые нужно преодолевать, в том числе в области шпионажа.

Я увидел, что в глубине галерея полностью перегорожена двустворчатой дверью, металлической, на рельсах и какой-то неуместной в этой обстановке, особенно своей очень сложной электронной системой доступа. Остановив автокар в нескольких метрах от нее, я слез и пошел ее осмотреть, приложил все свои силы, чтобы открыть ее механическим путем, но безуспешно. Просто не было ничего под рукой, что помогло бы мне ее открыть, а она представляла собой две опирающиеся одна в другую плоскости и все.

Я снова сел В автокар. Не хотелось возвращаться обратно в полном неведении, но и двигаться вперед я не мог. Сидел, глядя на дверь, и размышлял. Наконец, меня осенила простая догадка, что автокар должен иметь самостоятельный доступ в помещение за дверью, потому что такая машина обычно двигается сама, без водителя, по предварительно заданной программе. Кроме того, нигде, за исключением расширения в начале галереи, не было места, для разгрузки или разворота. Я скомандовал автокару двигаться. Почти не ожидал, что двери откроются, пока я в нем, но как только он к ним приблизился, створки двери раздвинулись и исчезли в стенах. Оказалось, ее познавательные рецепторы настроены пропускать этот автокар всегда, независимо от того, кого и как он перевозит — факт, который сам по себе сильно озадачивал.

Я оказался в просторной… операционной. Без моего вмешательства автокар остановился в центре ее, где был операционный стол, рядом с которым находилось такое же подъемное устройство, как и рядом с платформой у входа в бункер. Сейчас его хромированные клещи неподвижно ви сели точно над крышей кузова. Я пошел осматривать зал, охваченный смутным беспокойством. Это было последнее, что я ожидал увидеть здесь. Сейфы с секретными материалами, пособия по шпионажу, склады продуктов, боеприпасы, даже бомбы — все мне оказалось объяснимым, но операционная… Зачем? Ведь на базе есть целый медицинский корпус. Или возможна такая ситуация, при которой будут раненые, и их нужно будет тайно оперировать?

Стены операционной были обработаны не менее грубо и неэстетично, чем в галерее, но потолок был значительно выше и покрыт кристаллической материей, сквозь которую струился яркий свет из невидимых источников. На пол из конца в конец был насыпан крупный, неприятно хрустящий под ногами песок. Да, обстановка самого операционного зала была более чем скромной. Но ее щедрому оборудованию позавидовали бы даже хирурги института в Сиэтле. За операционным столом располагалась панель со встроенными радарными экранами, в большой кабине с. черными жалюзи — электронный микроскоп «Блик», а напротив, на старательно изолированной площадке — биогенератор с иридиевыми редукторами. Были тут и магнитно-резонансный сканер, компьютерный томограф, микроструйный анализатор, камеры для инфильтрации, дистанционный автостетоскоп с усилителями, стенд с селекторами, охладитель и криоскоп, пять холодильников и так далее. Не говоря уже о шкафах с системами для дренажа, аспираторами, кохерами, ланцетами, скальпелями, стилетами, с настойками, катализаторами и абсорбентами, с колбами, мензурками и пробирками, со стерильной одеждой, масками, скальпелями, перчатками, фильтрами… И все-таки в этом удивительном операционном зале как будто чего-то не хватало. Чего-то очень существенного.

Я сообразил что хожу туда-сюдакак заколдованный. Подошел снова к операционному столу и едва не сел на него, придавленный лавиной недоумения. Зачем, для чего все это? Что тут происходит? Как доставлено сюда такое огромное разнообразие самой сложной аппаратуры?.. По крайней мере, на последний вопрос я легко мог ответить доставлено, естественно, через юсов, а они положительно не склонны передавать на Эйрену земные посылки, не проверив их содержание… Но тогда какой смысл был потом скрывать от них эту аппаратуру в каком-то бункере? Или «лазарет» был построен специально для отвода глаз, чтобы ввести юсов в заблуждение, будто аппаратура находится там…

Несколько в стороне от стола было еще два одинаковых на вид предмета, которые настойчиво привлекали мое внимание. Я подошел поближе, чтобы рассмотреть их. Где-то я видел нечто подобное: металлический полуобруч, который с помощью винта можно было затягивать до тех пор, пока не соединятся его свободные концы… Вспомнил! В старой исторической книге про инквизицию, вот где! Она была с иллюстрациями, и на одной из них был нарисован почти такой же предмет. Гарота, так он назывался. Средневековый инструмент для пыток удушением. Конечно, эти сделаны значительно сложнее и явно напичканы сверхмодерной электроникой, да я и не допускал ни на минуту, что их функция близка к функции гароты, но сильное сходство с ней будило крайне неприятные ассоциации.

Я еще раз обошел операционный зал, надеясь найти какое-то объяснение его существованию или, по крайней мере следы, подсказывающие, что делали сегодня здесь Элия и Вернье. Но ничего не нашел. Кроме, пожалуй, одного: кондиционер был включен недавно, потому что воздух был все еще холодным и тяжелым, а из вентиляционных решеток долетало жужжание углеродных поглотителей. По лестнице я поднялся на наблюдательный пост на антресолях — там было пусто. Я сел в автокар и направился к двери, противоположной той, через которую въехал. Впрочем, других дверей здесь не было.

Я беспрепятственно проследовал в другую галерею, ми-нуту-две двигался между ее поблескивающими стенами и снова добрался до металлической платформы в ее широком конце, только без подъемного устройства. По счетчику общая длина обеих галерей была около пяти километров. Я встал на платформу, и она автоматически понесла меня вверх. Увидел, как у меня над головой поднимается другая, тоже, вероятно, замаскированная плита, потом платформа остановилась на поверхности. Я, конечно, не сошел с нее, а только воспользовался временем ее нахождения наверху, чтобы сориентироваться, где расположен другой выход из бункера. Это было нетрудно: вокруг царил мертвецкий холод, в нескольких шагах от меня лежали в своих прозрачных саркофагах Одеста, Фаулер и Штейн.

Вернувшись на другой конец бункера, я поставил автокар точно на его прежнее место и в прежнее положение, так что Элия и Вернье могли догадаться о моем посещении, только если они помнили показатели километража, что было маловероятно.

Наверху я отправился к своему рейдеру А пока шел, внезапно сообразил, чего не хватало в той сверхоборудован-ной операционной. Там не было даже элементарных анестезирующих средств.

«Если тебя охватывает гнев проигравшего, непременно воспользуйся им, — говорит мой шеф. — Он поможет тебе сделать то, на что ты до тех пор не решался».

Через полчаса после выхода из бункера я снова был под землей. На действующей юсианской базе. Явился на нее без всяческих церемоний, предварительных обсуждений, запросов, уговоров, — и с твердым намерением абстрагироваться от любых шокирующих видов. Я должен был сосредоточить внимание на самих юсах.

В обширном, почти как ангар, вестибюле их было двое.

К ним я и направился.

— Я ищу Чикса, — сказал я им по-английски, а затем по-немецки. и по-русски.

Они, однако, ничем не показали, что слышат меня. А может быть, они меня и не видели — стояли, плотно закрыв глаза, словно заснули в своих скафандрах. Сначала меня это сильно смутило, но потом я вспомнил, как Чикс всегда был так же неподвижен в начале наших встреч… и вдруг догадался, что негуманоиды тоже испытывают стресс или парализующий эффект в первые мгновения непосредственной близости с людьми! Мы тоже влияем на них, наверное, не менее мучительно, чем они на нас! Но углубившись всецело в свои собственные переживания, мы даже не догадывались, что и с ними происходит такое. Да и как бы мы догадались при нашей априорной уверенности в их всестороннем превосходстве.

Отступив на несколько шагов назад, я прикрыл глаза: после только что сделанного открытия мне нетрудно было проявить снисходительность. Один из юсов зашевелился.

— Мне нужен Чикс, — повторил я.

— Хрршо! — сказал он с патетикой. — Дббудем мы Чикс!

И еще одно открытие! Негуманоиды совсем не такие великие лингвисты, как я считал, зная Чикса. Этот здесь со своим жутким английским служил тому недвусмысленным подтверждением.

— Мне нужен юс, с которым мы два дня назад встретились вне наших баз, — совсем ободренный пояснил я.

Юс открыл глаза, и симптомы фобии, которые сейчас передались мне, быстро ухудшили мое настроение. Когда я поправился, юс спросил с восторженной неземной интонацией:

— Скафффандри-ри, поместишшшся ли в один?

— Да. Помещусь, — ответил я.

Второй юс тоже зашевелился. Мы пошли в глубину вестибюля, там виднелось, по крайней мере, тридцать прорезей, подобных той, в которой я получил скафандр в звездолете, и как только юсы остановились перед одной из них, я без колебаний дал ей «проглотить» меня. Процедура была мне знакома, но это не сделало ее приятнее, чем в прошлый раз. Наконец, упакованного, как космическая посылка, в защитную, напоминающую кожу материю, меня вытолкнули с другой стороны прорези, где обстановка не имела ничего общего с прежней. Тут было мокро, туманно, и все усеяно гигантскими грибами. Высокими, будто столетние дубы, грибами, в земном происхождении которых я не сомневался, несмотря на то, что их ножки и шляпки были густо покрыты узловатыми, сморщенными как старческие кулаки шишками. От такого пейзажа я абстрагироваться не мог! В нем были воплощены те трансформаторские намерения юсов, которые в будущем, вероятно, они хотели распространить и на человечество.

Чикс задерживался, и это позволило мне до какой-то степени вернуть прежнюю бодрость. И когда он появился в этом отвратительном помещении-грибнице, я снова был готов, на этот раз, действительно, к открытому разговору.

— Чикс! — приветствовал меня негуманоид в общепринятой у них неприятно экзальтированной манере. Он был без скафандра, в своем естественном виде, и пестрел у меня перед глазами десятками красок, чуть приглушенных туманом. — Мы вас не ждали даже совсем.

— Меня конкретно или людей вообще? — захотел я уточнить.

— Людей.

— Кто-нибудь из них до сих пор приходил на эту базу?

— Приходили как голоса.

— Сколько? Сколько голосов?

— Три.

— Так я и предполагал — три! С юсами связывались Ларсен, Одеста и еще кто-то с нашей базы. А я уже догадывался, кто и по какому поводу… Чикс приблизился ко мне с понятной мне теперь неохотой, и наши взгляды встретились. Мы постояли так, платя неизбежную цену за свою близость, потом он весьма любезно сказал:

— Я обеспечу вам эффект наших вещей. Оцените его с тенденцией?

— Нет, — покачал головой я. — Я пришел не за тем, чтобы ты меня поражал. Да и насколько я вижу, эти «вещи», по крайней мере, не ваши.

— Общие, общие! — радостно воскликнул Чикс. — И те, И другие везде здесь. Мы их перевоссоздаем с совместимым жизненным успехом!

— А задавали ли вы себе вопрос, как это воспринимается с человеческой точки зрения? — спросил я.

— Мы вещаем одинакового зрения. И не от точки!

— Брось эти праздные фразы, Чикс. Знаешь ведь, что они очень далеки от действительности. И еще, не разговаривай со мной таким чрезмерно любезным тоном.

Наступила долгая пауза. Я затеял самую опасную игру — игру в правду — и Чикс положительно это понял уже с моих первых слов, но сейчас он понял и другое: я его заставлю тоже включиться в эту игру. Наши взгляды снова встретились, упорные и враждебные.

— «Такой чрезмерно любезный тон», — без всякого выражения начал Чикс, — удобно приносит нам ваше расположение.

— Он фальшив, — прервал я его, — и несет он вам только наше недоверие. Или именно так вам наибблее удобно?

— Не знаю, — совсем по-человечески обронил Чикс.

— Уже десять лет вы копаетесь в нашей жизни, превращаете в чудовища наши земные организмы, — я махнул рукой в сторону узловатого гриба, который высился впереди. — Проводите эксперименты с нашей психикой! Но, видимо, еще сами не знаете, чего хотите…

— А ты постигли прозрачное знание о нас, чтобы через него увидеть, что ты хочешь?

— Нет, не постиг, так как вы умышленно делаете его мутным и непроглядным. И все-таки, если я тебе скажу, что хочу, чтобы все ушли навсегда, вряд ли это будет правда-уже хотя бы потому, что если вы это сделаете, это будет не только ваше, но и наше поражение.

— Уйти — это вне наших перспектив, — заявил Чикс.

— Да, да, — усмехнулся я презрительно. — У нас вы себя чувствуете хорошо, с позиции сильного.

— Нет, Тер, — тихо сказал он. — Чувствуем себя нехорошо.

Он пошел через вьющиеся по неровному полу канавки, а я, едва подавляя свое негодование, догнал его и пошел рядом. Мои шаги издавали отрывистый шлепающий звук, под тяжестью его туловища вода клокотала и пенилась. Я не знал, куда он меня ведет, но особенно и не интересовался. Меня тревожили другие, значительно более важные вопросы.

Вскоре я убедился, что на этой юсианской базе увижу еще много «перевоссозданных» земных вещей с «трансформированным будущим». Возможно даже, что вся она создана преимущественно из них. Здесь не было знакомых мне стен, отстраняющихся при «разумном соприкосновении», коридоры и помещения, как в бункере, были расположены в устойчивом, плотном пласте скальной породы, только его едва можно было видеть из-за налипшей, ярко фосфоресцирующей плесени. Не было здесь и юсианских капсул для передвижения, вместо них юсы использовали плоские и, по-моему, непрактичные островки-площадки, которые скользили вниз и вверх по специально сделанным желобам. Насколько я мог понять из лаконичных и откровенно неохотных объяснений Чикса, эти островки состояли из кораллов, связанных металлической «паутиной», желоба были наполнены концентрированным соляным раствором, а скольжение осуществлялось посредством «ориентирующем гося по нашим стойкам электролиза». И еще: оказалось, что металлическая «паутина» не коррелирует из-за «возражений дремлющих в ней беспотомственных инфузорий». Вот так. Мысленно я оценил электроизоляционные качества своего скафандра, и снова повернулся к впервые неразговорчивому Чиксу:

— И не трудно вам в этой новой для вас среде?

— Очень, — по привычке воскликнул он, после чего быстро поправился, повторив подчеркнуто сдержанно: — Очень.

И опять замолчал.

Наш коралловый островок проплыл под низкой, покрытой плесенью аркой, спустился вниз и, все так же по желобу, понесся по большому, переполненному водорослями бассейну, который тонул в синеватой мгле. Мы добрались почти до середины, когда Чикс сделал резкое движение, как будто дал знак кому-то, и через мгновение вокруг нас начали подниматься коричневые, симметрично расположенные столбы с множеством бугорков на них. Они воздвиглись метра на два над поверхностью и застыли в таком положении. Потом из их вершин полился сильный свет… и водоросли в бассейне точно взбесились. Устремились к столбам как полчища остервенелых змей. Толкались, сплетались в неистово мятущиеся клубки. Дергались. Разрывали и себя, и других в стремлении освободиться. А их рваные останки добирались до столбов, ползли наверх, падали, опять ползли… Они были невыносимо интенсивного зеленого цвета, какого я никогда на Земле не видел, и до смерти изголодались по свету.

— Их импульсивность поощряется вакуумным облегчением, а мы ее собираем, — как-то победоносно сообщил мне Чикс, и я лишь сейчас заметил, что испарения над бассейном стелются только в одном направлении, вероятно, увлеченные вместе с «импульсивностью» водорослей каким-то энергетическом потоком. — Будем вкладывать ее в свое телесное равновесие, и она уменьшит нашу излишнюю устойчивость.

— А почему «излишнюю»?. — На Эйрене нам нужны более частые рефлекторные колебания. Тер. Она трудна для нас своим постоянством.

Или по словам Штейна: «Изменения, стихии, катаклизмы на их родной планете гораздо более активны, чем земные, а это затрудняет приспособление юсов к Земле и Эйрене, условия которых почти одинаковы и слишком стабильны для сложных защитных механизмов юсианского организма».

Я кивнул Чиксу с известной долей иронии.

— Уж, наверное, вам нелегко, — сказал я. — Особенно, если будете меняться в соответствии со спецификой каждой планеты, которой завладеете. А не боитесь, что таким образом потеряете себя?

— Мы меняемся только для Эйрены, — ответил Чикс.

«А значит и для Земли», добавил я про себя, но не стал обсуждать эту крайне деликатную тему.

Тем. временем островок наш покинул бассейн по круто поднимающемуся ответвлению от желоба, проплыл под. другой аркой и вошел в широкую светлую пещеру. В глубине ее виднелись беспорядочно разбросанные шары, радиусом более метра и явно органического происхождения. Совершенно особенные, скошенные внизу. Они напоминали глаза колоссальных насекомых. Шары были покрыты тысячами выпуклых линз из стекловидного вещества, через которое просвечивали каналы толщиной с указательный палец, извилистые и красноватые точно как капилляры, а настил вокруг них имел отталкивающий вид розоватой легочной ткани и несомненно служил пищей. Да, они страшно напоминали… и действительно были глазами насекомых!.. фасетные, блестящие, мертвенно неподвижно устремленные вверх к замшелому своду.

— Они увеличились пропорционально в симбиозе с нашими эпизодами, — заставил меня вздрогнуть голос Чикса.

— Эпизодами, — повторил я бессмысленно.

— В каждом из них.

— В… глазах?

— Да, — подтвердил Чикс. — И я привел тебя, чтобы вместе их провоцировать. Я немедленно возразил.

— Ты знаешь, что я пришел сюда не для того, чтобы провоцировать какие-то эпизоды, Чикс.

— Мы должны встретиться хотя бы в одном, — в свою очередь возразил он. — Может быть, нам удастся достичь необходимого безличностного взаимопонимания. — Потом поколебался несколько мгновений и наконец произнес: — Ты пришел ко мне за словами, Тер, но я гожусь для более убедительного риска, чем слова.

Он отодвинулся в сторону, и как только коралловый островок уперся в край желоба, сошел с него. Розовый настил судорожно задвигался под его тяжестью, будто раненный, из пузырьков, которыми он был усеян, вытекли струйки жидкости, похожей налимфу… Чикс вызывающе повернулся ко мне. Да-, сейчас он по-своему подхватывал нашу «игру в правду». И это было еще хуже и неизбежно ставило меня перед выбором: или продолжать, допустив в свое сознание уже знакомое мне ужасающее чужое воздействие, или отказаться от этой игры и признать, что я испытываю страх перед негуманоидом.

Ступив на мягковатый настил, я скрестил руки в позе ожидания.

Чикс медленно начал подтягиваться назад. Я наблюдал за ним, стараясь полностью мобилизовать свою психическую выдержку, но одновременно, мной овладевала невольпая симпатия к нему, даже сочувствие. Онказался мне каким-то трогательно одиноким под сводом этой искусственной пещеры. А каким ему казался я?.. Он дошел до круга, опоясанного белыми кольцами и остановился в его центре. И там поник, словно внезапно принял на себя непосильное бремя. Цветовые зоны его туловища начали наполняться внутренним блеском, засияли. И воздух вокруг зашелестел, как от взмаха крыльев воображаемой птицы. Его дуновение теплом скользнуло мне в грудь, задышало вместе с ней глубоко, с длинными промежутками, успокоило мой встревоженный пульс. Но я знал, что если бы это действительно — было дуновение, я бы его через скафандр не почувствовал, что эта теплота — всего лишь далекий отзвук какой-то недоступной моим чувствам чужой эмоции. Стоял, бессознательно наклонив голову, как человек, лишенный слуха, который стремится уловить тихую мелодию. И прежние коле- бания, надежды, страхи уже теряли свой смысл, мелкие и жалкие, перед этим новым, приводящим в отчаяние прозрением о духовной глухоте. Одинокое сияние неизвестного существа напротив настойчиво ощупывало мое лицо.

Фасетные глаза ожили. Да, они все также были устремлены вверх, но в глубине их зарождался свет и двигались тени, пробегали спазматические судороги, вспыхивали искры хищного раздражения. От них надвигалось что-то мрачное и бесформенное. Вырвалось на поверхность тысяч линз в виде обильной слезоподобной влаги. Потом начало таять в воздухе и постепенно все заволокло белесой мутью. Она неудержимо сгущалась. Превратилась в плотную мо-лочно-белую пелену, заключив в свои невесомые объятия всю пещеру. В них потонул и поросший мхом свод, настил из розоватой ткани, потонули колоссальные глаза и Чикс, потонул и я…

Я вытянул руки вперед, но их не видел. Наклонил голову, но не различил даже частицы себя в этой непроглядной белизне. Испытывал безумное желание проверить, здесь ли я еще. Попытался коснуться груди, но мои пальцы словно проникли в нее… вошли — уже против моей воли почти до того места, где должно было быть сердце… Тогда я понял, что не сделал в сущности и самого незначительного жеста. Был полностью парализован. Несмотря на это, ощущение движения не покидало меня. Как будто моими представлениями о нем управляли откуда-то извне… Несуществующими шагами я двинулся в направлении, которое могло бы быть любым, потому что существовало только в моем сознании. Но оставался я на краю исчезнувшего желоба. И представлял собой скованную неподвижную фигуру, углубленную в спокойный ритм собственного отдаления.

Молочно-белый обман вокруг меня продолжал сгущаться. И уже был похож не на плотную пелену, а на гипсовую отливку неизвестных размеров, и я бродил по ней без ориентиров, не затронутый ею и не затрагивая ее, не оставляя следов. На меня надвигались белые фантомы. Пока что я различал их только по дрожащим контурам, но был уверен, что скоро они приобретут объемность. Остановился, чтобы их подождать. Они молчаливо окружили меня. Их контуры стали отчетливы, как контуры вырезанных из бумаги причудливых рисунков, и потом… Наступила всеобщая перемена. Белизна растрескалась, фантомы поглотили ее обломки, придали им плоть и пышные цвета, а сверху подобно сценической декорации начала спускаться какая-то равнинная местность — прошла через нас, или мы ее пронизали, легла внизу и замерла. Стало невыносимо жарко.

…Юсы неуклюже двинулись куда-то. Я последовал за ними. Вокруг царила гробовая тишина, и мы ее ничем не нарушали. Наше присутствие было эфемерным и беззвучным, как и наши мысли. Здесь не было ни солнца, ни неба. Низко над нами распростерлась странная газовая субстанция — гомогенная и обладающая оптическими свойствами, которые превращали ее в плоскую, натянутую по краям зеркальную крышу.

Отражения юсов метались по ней, запутавшиеся и уменьшенные. Я поискал среди них и свое отражение, но не нашел. Замедлил шаги, чтобы несколько отстать, а потом снова посмотрел вверх. Там какой-то юсианин отстал от своей группы. В недоумении я пожал своими вполне человеческими плечами — он вздрогнул, я махнул рукой — юсианин зашатался. Я поспешил за удаляющимися юсами, а мое юсианское отражение потянулось у меня над головой. Перестал обращать на него внимание.

Горизонт в этой местности отсутствовал, вдалеке она со всех сторон была завернута наверх, так что напоминала просторный сосуд. И мы двигались по нему через пустыню, состоящую из черных мелких плоских зернышек, которые тоже двигались, точнее текли, вперед с величественным спокойствием широкой медленной рекой. Впереди нас разбегались существа, ощетинившиеся совсем как каштаны с их колючими зелеными скорлупками, оставляя за собой клубочки светлого дыма. В знойном воздухе плавали крупные капли ртути.

У меня было ощущение, что мы идем целые часы, но, наверное, это было не так. Наконец зернисто-черная река изменила свой путь и потекла налево, вдоль узенького вытянутого в дугу ущелья. Юсы остановились у самого его края. Там же остановился и я. Наклонился: оно не слишком уходило в глубину. Стены его были пологими, бесцветными, будто состояли из шлифованного кварца, а дно в глубине изборождено зигзагообразными линиями, из которых росли высокие, причудливо разветвленные растения. Впрочем, это я предположил, что растения, иначе я сравнил бы их скорее со скелетами допотопных пресмыкающихся, даже и цвету них был подходящий — такой глинисто-серый, местами как будто тронутый тлением. Я отошел от края ущелья, а юсы почти в то же время начали спускаться вниз. Я Почувствовал себя брошенным и последовал за ними. На дне веяло приятным холодом.

Один из юсов стал приближаться ко мне, и мне показалось, что он делает это очень долго. Как будто кто-то растягивал секунды в минуты, а минуты в часы, — подумал я рассеянно, смотря как он идет, идет и идет…

Складки его грудного сгиба волнообразно поднимались и опускались, коммуникативные зоны были только одного цвета — кроваво-красные, похожие на открытую кровоточащую рану на передней части туловища. Посередине его слегка наклоненной лобной части углублялась щербатая прорезь, у меня на глазах разделяла его лоб надвое… И все это было как во сне, до абсурда медленно и безмолвно…

Юс уже был недопустимо близко ко мне, но не останавливался. Разделяли нас только два шага… только один… Я поднял руку, чтобы его удержать хотя бы на таком расстоянии, и он уперся в нее своей алой плотью. Не отстранился.

— Чикс? — шепотом спросил я. — Это ты?

— Это мы оба, — услышал я его шепот. — Другое — уже было. На моей планете.

— А что делают они? — кивнул я в сторону остальных юсов, которые угрожающе окружили одного из своих.

— Ожидают его расточительности. Юсы сузили свой круг и легли на исчерченную полосками землю. Остался стоять только тот, что был в середине. И теперь я его ясно видел. Он был ужасно обезображен, конечности его страшно отекли, лобная складка разорвана, под ней зияли пустые глазницы. Он весь трясся, но вроде бы не от физической боли, а от невероятных душевных страданий. Немного в стороне высилось одно из скелетопо-добных растений, и он придвинулся к нему. Прижался к его ветвям и отстранился так резко, что оставил на них кусочки кожи. Начал повторять эти действия через короткие интервалы. А когда наконец остановился, из его израненного до неузнаваемости туловища внезапно вылетели буйные языки оранжевого пламени. Они молниеносно распространились, охватив лежащих юсов, но мы с Чиксом остались снаружи, у самой границы образовавшегося огненного круга. И я стремительно переступил ее. Опустился на колени посреди этого неосязаемого пламени, очарованный мечтой о светлом чувстве, таящемся в нем, и посмотрел с благодарностью на юсианина, который изрыгал из себя пламя. Он уже не казался мне обезображенным. Наоборот, он был великолепен в своем огненном расточительстве!

Я повернулся к Чиксу, он продолжал стоять вне яркой границы, а мне хотелось, чтобы он был со мной. И он пришел… Я готов поклясться, что пока он приближался, я видел его улыбку Невероятную человеческую улыбку, которую нечем было выразить. Я лег вниз лицом и вытянул вперед руки посреди холодного бездымного костра…

Лег вниз лицом… вытянув руки вперед… Так как делали и те роботы. На заброшенной юсианской базе было помещение с таким пламенем… А лес, его деревья — они тоже занимаются самоистязанием… каждое утро, и тогда мы… На мои мысли словно сыпался пух. Заглушал их. Засыпал… Но они были очень важными. Я их забуду! Скоро… я буду не я, а что-то… другой… другое?

— Нет, Чикс, твоя правда для меня неприемлема! Сантиметр за сантиметром я начал подниматься, какая-то нечеловеческая сила тянула меня к земле. Наконец, я поднялся на ноги. И неожиданно быстро пришел в себя.

Голова кружилась скорее от сделанных мною открытий, чем от едва затронувших меня юсианских «переживаний». Да, теперь я знал, откуда и как появились отметины на коленях и локтях у трех роботов в биосекторе. И почему робот, которого я уничтожил, иногда так странно держался в звездолете. Стали объяснимы и все другие, не присущие обыкновенным роботам поступки… Как и поступки деревьев в лесу.

Я нагнулся над впавшим в блаженное оцепенение Чиксом и потряс его. Он неохотно приподнялся.

— Давай! Уйдем отсюда! — процедил я. Чикс подчинился, обескураженный бесцеремонностью с моей стороны. Мы стояли друг против друга недалеко от ритуального юсианского огня.

— Когда закончится этот «эпизод»? — снова сквозь зубы спросил я.

— Я впервые в нем участвую, — сказал Чикс.

— А можешь ты его прервать?

— Нет! Нет! Они были раньше. Как же я остановлю их сегодня?!

— Гм… — какое-то неясно мотивированное сострадание заставило меня пробормотать: — Тот юс там, в середине, наверное, погиб.

— Почему?

— А как, при таком-то его расточительстве?

— Каждый из нас был таким когда-нибудь.

— И ты, Чикс?

— Да. Ты тоже, но в другом проявлении.

— Не исключено, — задумчиво покачал я головой. Выждав еще немного, чтобы увериться, что я снова способен управлять собственным рассудком, я прямо приступил к интересующей меня теме:

— Роботы ЭССИКО, которыми переполнена наша база, они юсианские, ведь так? Чикс молчал.

— Ведь так?

— Ты входишь в зону нашего неодобрения, Тер, — сказал он.

— К черту ваше неодобрение! Отвечай на мой вопрос!

— Они не полностью юсианские, — Чикс начал соединять свою разделенную надвое лобную часть. — Мы внесли в них наши восприятия, но и ваши. Роботы тоже тенденциозно общие.

— Ага, «общие»! — произнес я саркастически. — Но очень старательно приспособлены именно к вашим потребностям. Как и вся Эйрена с ее растениями, городками для переселенцев и планируемым вами будущим! Однако, мне не ясно, что «общего» мы имеем со всеми этими вещами, если мы не только устранены от участия в их создании, но даже и не проинформированы…

— Есть и проинформированные, — прервал меня Чикс. — Большая часть идеи ЭССИКО находится на Земле.

Я почувствовал, что бледнею. Ничего себе фирма! Идея ЭССИКО!

— А остальная… часть где? — спросил я.

— На наших планетах, но обе будем уплотнять отсюда.

— И в чем заключается весь этот проект?

— Люди это узнают постепенно.

— Нет! Люди должны узнать о нем сейчас же!

— Сейчас идет подготовка. Тер. Не будет преимуществ, если мы ее опередим.

— Преимуществ для кого? Опять для вас?

— Для всех.

— Так! А в чем заключается подготовка? В различных эйфориях, метаморфозах и ритуалах, которые вы нам навязываете? — с гневом указал я на юсов, погруженных в глубокий транс среди танцующего огня. — В присвоении наших душ!

— Мы стоим перед необходимостью общения, Тер, — начал объяснять мне Чикс. — А оно может сформироваться только при отказе от своей природной сущности.

— От нашей природной сущности, — с ненавистью уточнил я.

— И от нашей. Наша встреча будет там, где никто не узнает себя, но уже будет знать другого. — Чикс сделал паузу, а потом разочарованно добавил: — Так только что могли бы встретиться ты и я. Твой отход нарушил нашу ориентацию.

Я задал вопрос, на который уже почти ответил себе:

— Как именно мы могли бы встретиться, Чикс?

— Как два юсианских человека.

— Да, вот она ваша «идея»! — воскликнул я. — Превратить нас в юсов! Потому что иначе вы неспособны нас воспринять.

— А вы способны?

— Люди, Чикс, способны на все, — сказал я надменно. — На все, кроме одного: отречься от самих себя. Неважно, во имя чего.

— Но почему? Ведь мы же направляем вас так, чтобы вы стали больше от самих себя.

Его рассуждения просто поражали!

— Мы хотим быть людьми и ничем большим, — убедительно произнес я. — Нас полностью удовлетворяет то, что мы есть.

Своим последним, может быть, чрезмерно сильным утверждением я неожиданно вывел Чикса из того спокойствия, в котором он до сих пор пребывал.

— То, что вы есть, это мало! — прогремел его голос, и если бы стены ущелья были материальны, они, наверное ответили бы ему мощным эхом. — Вот, вы остановили смертью того человека, потому что он шел к нам! На Земле наше присутствие отмечаете только своими толкованиями на Эй-рене тоже! Ты прибыл из-за того, что не согласен, поэтому же ты два дня назад пришел на другую нашу базу. И там убил!

— Я убил ее невольно, — напомнил ему я. — Но она этого заслуживала. Потому что она была ренегатом.

— Она помогала нам приблизиться к вам, открывала доступ к своим чувствам. Хотела, чтобы закончилось наше разделение. А ты…

— Прекрати! — яростно прервал его я. — Меня могут судить только люди. И вообще, как вы себе это представляете? «Осматриваете» с разных сторон чувства одного или нескольких тысяч из нас, «накапливаете» в своих жалких аккумуляторах наше, человеческое время и начинаете манипулировать нами, используя еще более жалкие свои хро-нальные центры, не так ли? А мы сейчас же склоняем перед вами головы, как перед божествами! Глупости, Чикс! Да никакие вы не божества! Даже говоря твоими словами: «То, что вы есть — это мало». «Очень мало», если вы до сих пор не поняли, что рутинные способы, которые используете, чтобы добавить еще какой-нибудь вид камней или квазиживот-. ных к своей. полипланетарной системе, крайне неуместны в данном случае. Что они становятся смешными, когда используя их, вы пытаетесь присоединить к ней и людей, путем их вырождения в какие-то человеко-юсианские помеси!

— «Вырождая» — это понятие невпопад, — возразил Чикс. — Наш стимул — объединение двух разумов. I

— И начало этому объединению будет положено здесь, наЭйрене?

— Да. Мы долго прилагали усилия, чтобы все облегчить.

— А по-вашему, объединение двух разумов означает их простое механическое смешение?

— Не простое. Оно вызывает бунт наших инстинктов… А механически не получится.

— Ясно, Чикс! — вздохнул я с глубоким облегчением. — Вы дошли до предела своих возможностей. И сейчас плутаете, как слепые. Пробуете бесполезные варианты, ничего не добиваетесь, но не находите в себе сил отказаться от них.

К моему удивлению, Чикс уже не проявлял признаков обиды или несогласия. И тоже мне задал вопрос, на который, по всей вероятности, уже сам себе ответил.

— Какие наши варианты ниже твоих взглядов, Тер?

— Все, которые мне известны, — ответил я. — Например, какой смысл нам с тобой встретиться как два человеко-юса? И о каком «безличностном понимании» ты мне говорил, прежде чем вовлечь меня в этот «эпизод»? Понимание может проявить только определенная личность, Чикс. И истинная встреча между нами возможна, только пока ты — юс, а я — человек. Но похоже, однако, что мы еще помучаемся, пока ее осуществим.

Известное время мы молча наблюдали, как ущелье вместе с юсами и скелетоподобными растениями, гладкими пологими стенами и зеркальным небом — крышей теряет свои очертания. Оно просто исчезало, так же как рано или поздно исчезает любой мираж.

Да, на сегодня я узнал и высказал достаточно, в связи с чем теперь встал вопрос, сумею ли я вообще выбраться с юсианской базы. Я не воображал, что Чикс сказал хоть одно слово случайно благодаря моим методам «разоблачения». Более того, я отдавал себе отчет, что он приложил немало усилий, чтобы выразить все как можно яснее для меня, по-человечески. Потому что он хотел, чтобы я узнал конечную цель проекта ЭССИКО. Но сам способ, каким он ее раскрыл — с недомолвками, возражениями, и вроде бы случайно опущенными фактами, — доказывал наличие, по крайней мере, двух обстоятельств. Во-первых, что он совсем не был уполномочен открывать ее мне. И, во-вторых, что юсы, как и мы, имеют обычай подслушивать разговоры, которые ведут их представители. Значит, нужно поспешить с прощанием, прежде чем они примут единодушное решение, что делать со мной…

— Допускаю твою усталость, Тер, — может быть, из тех же соображений Чикс подтолкнул меня уйти.

— Действительно, — я посмотрел на него с непритворным дружелюбием. — Я чувствую себя немного усталым.

— Тогда я тебя удалю!

Только немногие будто нацарапанные в воздухе черточки напоминали о том, что несколько минут назад было пейзажем некой далекой планеты. Фасетные глаза вернули себе прежнюю безжизненность, под нами снова виднелся розовый настил. Мы встали на коралловый островок, который нас ожидал там же на самом краю желоба, и понеслись обратно гораздо быстрее, чем плыли сюда. А когда добрались до гигантских грибов, я, несмотря на свое беспокойство, отметил, что пока юсы ограничились трансформацией сравнительно примитивных земных организмов. Но может быть, другое они хранили в тайне?

Расстались мы с Чиксом без всяких прощальных любезностей, а чуть позже я был освобожден от юсианского скафандра. Натянул одежду — такую же, как та, в которой пришел, но с этикетками ЭССИКО, и быстро зашагал к рейдеру, оставленному у входа на базу.

После посещения юсианской базы положение мое на Эйрене стало еще более ненадежным. Поэтому я сейчас же пошел к себе в квартиру и вручную зашифровал свою версию насчет уязвимого места юсов, которую по ряду соображений не хотел доверить даже своему секретному банку на Сервере. Эта работа заняла у меня почти час: от усталости ик недосыпания ни мозг, ни руки мои не действовали как нужно. В конечном счете закамуфлированный текст получился несколько более бессмысленным, чем я задумал, но это меня особо не беспокоило. Не редактируя больше, я записал его и послал Ренделу, указав, однако, в качестве конечного адресата Вей А Зунга. Я абсолютно не сомневался, что уж эти двое не имеют проблем со связью между собой, а также, что Рендел, независимо от своих чувств ко мне, перешлет «телеграмму». Только вряд ли получатель ей очень обрадуется. Не прочесть ее Зунг не мог, а сделать это мог только с помощью С. X. Медведева. Ибо только у того был ключ для дешифровки.

В дальнейшие мои намерения входило принять для бодрости прохладный душ, что-нибудь проглотить и снова встретиться с Вернье по поводу роботов, но, во-первых, я задремал в ванной, а потом еще два-три раза за столом, пока ел. И понял, что не в состоянии встречаться с кем бы то ни было, не поспав хоть несколько часов.

Проснулся я почти к обеду. Не помню, как спал во время восхода Ридона, да мне это было безразлично. Попытался связаться с Вернье, однако, на мои многократные звонки он не отозвался, наверное, опять пошел в бункер, о предназначении которого я еще даже приблизительно не догадывался.

Тщательно осмотрев свой флексор, я вышел из «Хижины» и начал спускаться по нашей слишком живописной каменной лестнице. Сверху увидел, как Элия в сопровождении Джеки входит в лабораторное отделение медицинского корпуса, и едва удержался, чтобы не окликнуть ее. Но продолжил свой путь до паркинга, и вскоре мой рейдер понес меня в биосектор.

Приземлился я перед постройкой, в которой поздно вечером двадцать пятого по приказу Рендела и Штейна роботы монтировали полученный в посылке экстрейнер. Наступил, а может быть, уже и прошел тот момент, когда мне нужно было проверить одно весьма запоздалое предположение. Как бы то ни было, я вошел в постройку. Она представляла собой обширное помещение, связанное с камерами для предварительной обработки органического материала, и была явно сделана специально для биозонового экстрейне-ра. Он и сейчас функционировал. Его обслуживали два робота, и, выпроводив их, я занялся его изучением. Почти наверняка именно через него Штейн получил то, что заставило его направиться на юсианскую базу. И было это какое-то сообщение. А кто, кроме Зунга, мог бы послать на Эйрену сообщение так законспирированно? Конечно, шеф МБР

Я удивлялся, что мог так его недооценить!

Присев перед информационным блоком экстрейнера, я внес в него свой аварийный код. Не прошло и секунды, как электронный самописец заработал. А еще через несколько секунд я уже расшифровал послание Медведева Штейну. Оно было как всегда лаконично: «Согласен». Как просто все оказалось! И сколько нужно было времени, чтобы до меня дошло.

Да, Фаулер и Штейн были агентами МБР, внедренными, может быть, через Дженетти в группу на Эйрене. Но когда, уже по предложению Центра, шеф решил послать туда меня, он еще не знал, что они мертвы. Он не был уведомлен о совершении убийства. Он командировал меня просто как официального представителя МБР, каковой давно уже должен был находиться на Эйрене. Именно поэтому он не возразил против моего срочного отъезда, рассчитывая, что те двое ознакомят меня с местной ситуацией более обстоятельно, чем он мог сделать это на Земле. И именно для этого он определил мне аварийный код, совпадающий с их кодом, — в отличие от них я прибыл не инкогнито, и через этот код они сейчас же могли бы связаться со мной. Но так случилось, что этот код сыграл совсем другую роль.

Итак, это «согласен» Медведева и было ответом на вопрос, поставленный Фаулером и Штейном. И нетрудно догадаться, каким способом они его задали: юсы не передают на Землю ничего, кроме незашифрованных отчетов начальника базы и заявок на аппаратуру, инструменты и материалы. Значит, кто-то из них фиксировал этот вопрос в своей заявке условным словом или выражением. Догадывался я и о содержании запроса. В нем они настаивали на разрешении

Штейну вернуться на Землю. Ясно, что за время своего пребывания здесь они сумели достаточно хорошо сориентироваться в обстановке, и для них уже не подлежала сомнению опасность, грозящая нам со стороны юсов. Правда, Штейн в своих исследованиях упоминал о ней, но именно там, особенно в конце явствовало, что он, хотя и ошибочно, толковал ее как ассимиляцию. А единственный способ избежать этого хотя бы сейчас он и Фаулер видели в том, чтобы помешать предстоящему переселению, эту позицию можно было отстаивать, только находясь на Земле.

Уничтожив информацию о своих действиях в этом блоке, я вышел на воздух. Оба робота стояли на пороге, я должен был разрешить им продолжать работу.

— Входите! — скомандовал я им.

Подождав, пока они закроют за собой дверь, я повернулся, чтобы сесть в рейдер. Он понес меня медленно и низко над сформировавшимися лишь прошлой ночью растительными колоннами. Я думал о Дженетти. Теперь я уже знал: на том кусочке пленки он хотел сообщить мне, что Фаулер и Штейн были моими коллегами. Он подозревал, что они стали жертвами не несчастного случая, а убийства. Совесть не позволяла ему послать на Эйрену еще одного, наверняка обреченного человека. Но будучи под постоянным наблюдением и не имея возможности ни связаться с Медведевым, ни самостоятельно помешать моему отъезду, он пытался меня хотя бы предупредить, чтобы я был более бдительным..

— Никогда не забуду тебя, старик, — прошептал я. — Никогда!

Я подумал и о Фаулере и Штейне. Об уже мертвых, незнакомых мне людях, которые, в сущности, были мне столь близкими. Посмотрел вниз на прозрачный пол — рейдер словно не летел, а полз на высоте в несколько сантиметров над верхушками колонн, но глаза мои постепенно перестали видеть их. Казалось, внизу снова тянулись длинные ряды странных красноватых папоротников. Как тогда, в то последнее для обоих утро…

После положительного ответа Медведева их максимально простой план был предварительно уточнен. Штейн должен был ввести в компьютер Рендела полномочия, необходимые для рассекречивания своего банка в Сервере, и после этого немедленно идти на юсианскую базу, а Фаулер — направить поиски Штейна по ложному пути, отправив его рейдер в город для переселенцев. Очевидно, что все в этом плане было продиктовано главным образом стремлением выиграть время. До намеченного на 12 часов эксперимента у Рендела были дела на открытом участке, так что, если бы он и не шпионил за Штейном, то напал бы на указания в компьютере самое раннее после обеда, а только они могли бы породить сомнение, что Штейн на самом деле пошел к юсам. Но тогда он уже должен был бы быть на пути к Земле: как известно, юсианский звездолет всегда отбывает обратно на следующий день после прибытия, в момент, когда Ридон находится в зените.

И вот Штейн уведомляет Фаулера по радио о согласии Медведева, а точный час этой радиосвязи должен служить им сигналом к началу синхронизации дальнейших действий. Фаулер на трейлере отправился к месту, где получал посылки, но спрятал трейлер сразу за первым конусом в низине за склоном. Потом, заняв наблюдательную позицию наверху перевала, стал ждать момента, когда нужно будет спуститься на стоянку, чтобы заложить автоматическую программу в рейдер Штейна. А Штейн, не подозревая, что Рендел следит за ним, направился в его кабинет. Понятно, почему он не рассекретил свои исследования через свой компьютер, — именно его должны были проверить сейчас же, как только обнаружится его исчезновение. Почему Фаулер не взялся за выполнение этой задачи — тоже ясно: ведь тогда его могли бы уличить в соучастии, так как, чтобы рассекретить чужой банк, нужно было, во-первых, обозначить себя в Сервере через свой личный код и предоставить подтверждение переданного ему обладателем банка права им распоряжаться. Поэтому они выбрали самый удобный для этой цели компьютер, который, к сожалению, принадлежал

Ренделу Штейн справился с первой частью этого плана, и емууже пора было отправляться на юсианскую базу. А он продолжал сидеть перед компьютером… Да, судьба ли, или убеждения сделали его агентом МБР, но этот человек прежде всего был большим ученым, посвятил многие годы жизни своим исследованиям, и мысль, что он не успел их закончить, наверное, приводила его в глубокое отчаяние. Конечно, он очень хорошо понимал, что идти к юсам с записью этих исследований, хотя бы и вдвойне засекреченной, было бы недопустимым риском, но все же в последние минуты, когда чувство неотвратимости бывает самым острым он начал колебаться. Пока его пристрастия ученого не перевесили чувство осторожности и не толкнули его к фатальной не только для него, но и для Фаулера ошибке — он направляет с компьютера Рендела ту заявку Серверу, и вместо юсианской базы направляется к нашей, чтобы взять микро-чип с записью.

Далее Рендел перестает следить за ним — записи в компьютере достаточно красноречиво подсказывают ему, что, взяв микрочип, Штейн потребует у юсов, чтобы его вернули на Землю на звездолете, вылетающем в тот день. И они бы ему не отказали, в этом Рендел был почти уверен, так как ему было известно: не юсы, а Зунг стремится изолировать переселенцев от Земли — иначе он не мог бы держать их под своим исключительным контролем. Факт, который был явно известен и Фаулеру, и Штейну, раз они решились на такой поступок.

А после разговора с Чиксом мне стали известны и еще некоторые факты: именно Зунгу принадлежит идея тридцатилетней изоляции, если исключить, конечно, визиты на Эйрену — его собственные, а потом и его преемников. Он и есть тот субъект, с согласия которого юсы начали подготавливать проект ЭССИКО на Земле. Но именно по его настоянию все, что связано с проектом, помечено этим ярлыком — так легче их обнаружить и обезвредить, если юсы покинут Землю до установленного срока. Потому что Зунг не без оснований рассчитывает, что с помощью созданной им потомственной шпионской сети на Эйрене мы сможем добраться за это время до многих высших достижений юсов. Освоим их, сделаем скачок в своем техническом развитии и при возобновлении прямых контактов будем в значительно лучшей позиции, чем сейчас. Более того, он надеется, и тоже небезосновательно (как я сам установил), что до того времени мы обнаружим уязвимое место юсов и таким образом приобретем силу, с помощью которой сможем противостоять им.

Вообще, не могу отрицать ни интеллект нашего Чрезвычайного председателя, ни его ловкие дипломатические ходы. По моему мнению, при той скудной информации, которой я располагал до сих пор, он придерживался оптимальной для нас стратегии. Она давала перспективу для многих вариантов дальнейшего развертывания, гарантировала возможность выбора в соответствии с вероятными изменениями ситуации.

Но ситуация уже изменилась. Исследования Штейна и сведения, которые я получил от Чикса, поставили нас перед проблемами, о существования которых мы даже и не подозревали. Вот, например, оказывается, не так трудно отделаться от юсов, и гораздо на больший период, чем тридцать лет. Достаточно разрушить их хрональные центры на Земле. И тогда, чтобы добраться до Земли от системы Эридан, которая является самым близким подступом к нам, они будут вынуждены снова преодолевать не только время, но и пространство — примерно сто пятнадцать световых лет. Стало ясно и почему юсы так заинтересованы в переселении. Здесь, на Эйрене, именно люди, находящиеся в прямой связи с Землей, будут тем звеном — посредником между ней и планетами Юс, через которое они смогут реализовать проект ЭССИКО независимо от тридцатилетней изоляции.

И самое важное, открылась истинная цель проекта — «объединение обоих разумов», направленное на глубочайшую нечеловеческую трансформацию нашей психики. При этом с тенденцией охватить все человечество.

Я скомандовал рейдеру на малой высоте еще раз облететь окрестности, и снова сосредоточился на событиях того утра.

Рендел твердо решил остановить Штейна, чье возвращение на Землю поставило бы под угрозу проект заселения. Только как действовать, чтобы не оказаться лично замешанным? А очень просто — натравить на него, и то с помощью юсов, кого-то другого с нашей базы. А Рендел знает: кто бы ни был этот «другой», он, хотя и по собственным, отличным от его причинам, примет немедленно, если нужно, и крайние меры, чтобы задержать Штейна на Эйрене. И резидент Зунга, который месяцами демонстрировал свой непреодолимый ужас перед всем юсианским, который даже ездит только на обшарпанном джипе, потому что ему внушают отвращение «противоестественные» машины негуманои-дов, идет в «Хижину» и без колебаний кладет руку на один из коммуникативных дисков. Да, именно Рендел был тем третьим человеческим голосом, который «посетил» юсиан скую базу. Он представился Штейном, сказав: «Я хотел бы лететь с вами на Землю. Если нет возражений, прошу подтвердить официальным путем», или что-то в этом роде. И юсы, любезные как всегда, выполняют просьбу «Ганса Штейна».

Но с кем они связались? С дежурным по базе — Элией? С начальником? Или с заместителем начальника? В сущности, они располагают только этими тремя радиокодами и из-за своего полного безразличия к нам как к личностям, вероятнее всего, просто наобум использовали один из них.

Таким образом, Фаулер и Штейн были обречены на смерть. А тот, кто совсем скоро станет их убийцей, даже не подозревает этого… После того, как юсы ответили, он или она через компьютер предпринимает в спешном порядке проверку наличия всего ценного на базе. В Сервере. Не находит в нем никаких следов диверсий со стороны дезертира, но натыкается на его заявку о записи и сейчас же направляется туда в надежде перехватить его, прежде чем он заберет микрочип.

Тем временем Фаулер внес автоматическую программу в рейдер и снова вернулся наверх, на перевал, где он должен был выждать момент, чтобы ее задействовать. А минуты действительно распределяются роковым для него образом, потому что прежде чем наступил момент его ухода, появился Штейн. Можно себе представить, как неприятно был поражен Фаулер таким нарушением их взаимных договоренностей. И как трудно было ему решить, что же предпринять, когда понял, что Штейн идет в административное здание, чтобы взять из Сервера запись своих исследований.

Вскоре Штейн вышел и на этот раз пошел в лес по направлению к. юсианской базе, а Фаулер продолжал наблюдать за рейдером. Как он собирался поступить после того, как тот тронется — попытался бы остановить Штейна или дал бы ему возможность добраться до юсов с микрочипом — излишне гадать. Так как события стали развиваться совсем другим, не предвиденным образом.

Человек, спровоцированный махинациями Рендела, появился чуть позже, и на глазах у Фаулера тоже вошел в административный корпус. Установил, что микрочип унесен, но всего несколько минут назад, поэтому решил догнать Штейна сам, никого не зовя на помощь. И не пользуясь рейдером. Или потому, что его остановки были бы зарегистрированы, а он уже решился на убийство? Или же наоборот — он намеревался замять этот случай и проявить снисходительность к Штейну? Или хотел получить микро-чип ценой своего молчания?.. Возможных причин много. И все же истинная, наверное, та, по которой он и не поднял тревоги — он хотел, чтобы у юсов сложилось впечатление, что Штейн сам передумал лететь.

Фаулер ждал, когда преследователь появится снова, увидев, как тот выходит из здания и при этом направляется пешком прямо клесу, он понял, что их планы раскрыты. А рейдер Штейна уже отправился к городку для переселенцев, и с этого момента Штейн уже не ответил бы ни на какие вызовы по радио — ведь нужно было создать видимость, что он внутри, а когда юсианские машины в полете, связь с ними прекращается. Так что у Фаулера не было выбора. Он должен был первым догнать Штейна, чтобы предупредить его, и сделать это так, чтобы тот другой не заметил.

Преследование продолжалось около часа. Эйренский лес в это время находился в безумном утреннем состоянии. Все трое спешат, преодолевая его воздействие… Сейчас у будущего убийцы одна цель: добраться раньше Штейна до конца леса и подождать его на пустой линии, за которой начинаются колонны, потому что только там хорошая видимость. Такую же цель преследует и Фаулер. Однако, когда он приближается к этому месту, то внезапно натыкается на того третьего, который уже возвращается назад. И Фаулер, может быть, по реакции или по выражению лица понимает, что тот только что убил Штейна. Но несмотря на это, как же Фаулер ему доверял! Он близко подпустил к себе его — убийцу…

«Фаулер был моим другом», — твердили и Ларсен, и Элия, и Вернье. И кто-то из этих троих убил его. В упор.

Вернулся ли он за флексором и личными вещами Штейна? Или сразу взял их, чтобы потом проверить в более спокойной обстановке? Уже не имеет значения. Важно, что, в конечном счете, он оставляет их в карманах у Фаулера. За исключением, естественно, микрочипа. Затем выпускает часть заряда из флексора, принадлежащего Фаулеру, и старательно закрепляеторужие в его правой руке. Но не замечает, что в левой тот все еще держит что-то: изображение-память, которое Штейн, вероятно, подарил ему накануне вечером, когда они уже знали, что расстаются, может быть, навсегда…

Когда вся инсценировка закончилась, убийца направился в биосектор. А там допустил свою единственную существенную ошибку — отформатировал диски в компьютере Штейна, откуда, как он считал, была направлена заявка в Сервер, не проверив, действительно ли это так. Он торопился, беспокоился, чтобы его кто-нибудь не увидел или не начал искать, вот почему он предпочел этот самый простой вариант. Да и как он мог догадаться о компьютере Рендела? Как вообще мог бы предположить участие Рендела во всей этой безумной истории?

И убийца возвращается на свое рабочее место. И начинает там ждать, когда раздастся неизбежный сигнал тревоги.

В течение долгого предобеденного времени, только с более раннего момента, ждет и Рендел. Ждет, ему не терпится узнать, чем закончатся спровоцированные им события, которые развиваются в эти часы. Конечно, он предполагал, что Штейна задержат на Эйрене живым. И тогда? Он скажет, чьим компьютером он воспользовался, прежде чем направиться на юсианскую базу, но ведь Рендел со своей стороны, это все еще не «раскрыл». Штейн скажет, что не вступал в связь с юсами, но ведь тогда вопрос, кто говорил с ними от его имени, повиснет в воздухе. А Фаулер? Он, наверное, решился бы заговорить только в том случае, если Штейн будет убит. Да и в его показаниях также не могло быть чего-либо опасного для Рендела.

И все же, когда становится ясно, что убиты оба, Рендел оказывается в еще более выгодном положении. Ему предоставляется шанс сохранить в тайне исследования Штейна, эту тайну он не будет делить даже с убийцей, потому что без кодов доступа микрочип — ничто.

Час, который был определен для проведения эксперимента, однако, приближается. Рендел уходит со своего открытого участка, куда он направился сразу же после своего звонка юсам, и идет к постройке, где помещен экстрейнер… Задерживается там минут на десять, расспрашивает роботов, «удивляется», почему Штейн опаздывает, «делает попытки» связаться с ним, наконец, с притворным беспокойством приводит в действие сигнал тревоги…

Но еще до того, как он и убийца стали ждать… Хрустальный дождь, идущий из каждой ветки безлистных эйренских деревьев, постепенно стихает. И их стволы сникают, протяжно вздыхая, вплетаются один в другой. Их Искрящиеся мантии тают и стекают вниз мерцающими Каплями как слезы. А их шершавая кора начинает желтеть. Становятся желтыми и лица Фаулера и Штейна, и Их руки. А корневища уходят в землю, с ленивым любопытством покачивая их безжизненные тела. И миллионы органов чувств этого ни юсианского, ни земного гибридного псевдолеса, пресытившись, засыпают. Он утихает, Неподвижный, отягощенный временем. Временем двух Мужчин, украденном у них как добыча в стихийном ходе самого разрушительного биологического процесса — смерти, чтобы быть замененным другим — и человеческим, и юсианским, и земным, и неземным… «Каждый объект, который участвует в хрональном обмене с юсиан-скими бионеорганическими конструкциями, отдает им свою память, и, несмотря на это, сохраняет ее в себе нетронутой. Становится носителем их памяти, выраженной в совокупности их хрональных связей с Системой, и, не смотря на это, она сохраняется в них нетронутой», — написал Штейн. И если это так, значит, что тогда в тишине Желтых сумерок лежали уже не человеческие трупы, а какие-то, не имеющие никакой аналогии… частицы, детали, складки — не знаю, как их еще назвать! Полипланетарной системы юсов. Неразрывно связанные с ними, \ превращенные в юсианское приобретение. Принявшие на себя невиданную функцию — «помнить» каждой своей клеткой — объектом всю человеческую, юсианскую, земную и неземную историю. И воссоединять ее.

— Это — безобразие, Симов! — заявил Рендел, остановив свой облезлый джип перед «Хижиной». — Мы же здесь на работе, мы не можем так из-за тебя терять время.

Я сел к нему, и он ловко направил машину в глубину между конусами. Проехали метров двести.

— Больше удаляться нет смысла, — сказал я. — Я тоже должен экономить время.

— Ха! — презрительно фыркнул Рендел, но ударил по тормозам. — Давай, говори! — энергично повернулся он ко мне.

Он всячески старался выглядеть возмущенным и торопящимся, из чего можно было заключить, что в действительности это не так. Я начал без обиняков:

— Время от времени ты направлял на заброшенную юсианскую базу какого-то из роботов, принести тебе что-нибудь оттуда, например, силуэт Одесты.

— Ха-ха-ха! Силуэт!

— Все равно, как мы это назовем, Рендел. Речь не о нем, а о роботах.. — Э? И что о них?

— А ты сам ходил когда-нибудь на эту базу?

— Никогда!

— Однако, ты знаешь, что я ходил. И как только переступил порог, попал в помещение, где было что-то вроде пламени…

— Боже мой! Ну и выражения! Да ты и вовсе профан, Симов!

— Не прерывай меня, Рендел! Так вот, я говорю, пламени, и оно взаимодействовало только с материей, из которой сделаны пластины на коленях и локтях у роботов. Поэтому у троих из них есть одинаковые отметины. Разве ты не замечал?

— Замечал, но мне и в голову не приходило, что они оттуда.

— Оттуда.

— Ну и что из этого?

— Отметины на этих местах могут появиться, только если роботы лежали лицом вниз среди упомянутого пламени.

— Не понимаю тебя, — отрезал Рендел.

— Лучше скажи, что не понимаешь, что может заставить какого-то робота лечь где бы то ни было. Или ты понимаешь?

— Ничего не понимаю!

— Вчера вечером я был на действующей юсианской базе, Рендел. И там тоже было такое пламя. Только среди этого пламени лежали юсы.

— А может быть, и ты тоже? — желчно усмехнулся он, но побледнел, как полотно, и на этом фоне синяки — результат нашего вчерашнего столкновения — выступили еще ярче.

— Вот видишь, ты догадался, — похвалил я его. — Конечно, и я тоже. Чужие ритуалы нужно уважать, не так ли?

— Вопрос принципа, Симов. Лично я никогда бы не поддался никаким негуманоидным «ритуалам».

— Да, конечно, значительно легче было вместе с Зун-гом изучать юсов по голографическим фильмам, которые вы от них получали. И которые, несмотря на договоренности, вы не предоставили человечеству, а спрятали в своих бронированных сейфах.

— Ото! Заступаешься за этих тварей? Да, они ведь твои друзья.

— Если так, значит, друзья у нас общие, Рендел.

— Что-о-о-о-о?! Что ты себе позволяешь!

— Но посуди сам: еще на Земле ты знал, что роботы юсианские. Или, выражаясь точнее, что это вообще не роботы, по крайней мере по нашим критериям. Ты знаешь это и совершенно спокойно используешь, так сказать, как своих, хотя и не сомневаешься, что все увиденное, услышанное и сделанное ими немедленно становится известным юсам.

— О, именно потому я их и использую! — воскликнул он. — Для маскировки! Только на незначительных работах или там, где нечего скрывать. А в других случаях… Будь уверен, я принял достаточные меры, чтобы туда, где делается настоящая работа, они не сунулись.

— Да, а остальные люди на базе?

— И они поступают с роботами так же, хотя и считают их продуктом нашей, человеческой фирмы. Перед полетом на Эйрену Зунг дал нам указание быть с этими роботами максимально осторожными под предлогом того, что юсы могут начинить их своей шпионской аппаратурой. Ведь их пересылают открыто, а не в контейнерах, как другие наши посылки с Земли.

— И, по-твоему, никто другой здесь не подозревает, каково истинное положение вещей?

— Никто… Кроме, может быть, Вернье, но и он дале» от этого.

— А истина, Рендел, заключается в том, что мозги этих так называемых «роботов» напичканы юсианскими «воспоминаниями», привычками, мыслями, намерениями, планами и тому подобным. В них, я бы сказал, запрограммировано юсианское мироощущение. И юсианское отношение к нам.

— Ну, успокойся! Количество их на Земле уже строго ограничено. Сейчас их там не более сотни.

— Которые будут ликвидированы после переселения, — добавил я, — как и все другие вспомогательные атрибуты проекта ЭССИКО. Хорошо, но ведь проблема не в них, а в самом проекте ЭССИКО, в его правильном понимании.

— Для нас его цель была очевидной с самого начала.

— И как вы ее формулируете?

— Одним-единственным словом: экспансия! направленная против человечества!

— И я до недавнего времени думал также.

— До недавнего времени? — удивился Рендел.

— Да, — кивнул я. — Но теперь я знаю, что проект ЭССИКО — в сущности, ошибка. Точнее, цепочка ошибок. И наших, и их…

— Юсов?!

— А почему бы и нет? Или ты считаешь их непогрешимыми?

— Симов!

— Рендел! Уверен, что ты можешь лучше справляться со своими чувствами. Как ты не можешь понять, что сейчас надо говорить трезво, по-деловому!

Он вздохнул, изображая смирение:

— Ну хорошо, скажи мне тогда, в чем же они ошиблись?

— Да все, что они делали с момента прибытия на Землю и по сию пору, все ошибочно. И то, что они создают разные псевдоземные материалы и предметы, и вся эта перестроенная ими планета с ее метаморфозами и эйфорическими влияниями, и их наивные «творения» с маркой ЭССИКО…

— Наивные ли? Ведь если мы оставим их на Земле, они ее затопят этими «творениями»! А среди них есть и такие, каких ты и во сне не видел, а я… я видел, даже на себе ощущал их действие! Да взять хотя бы роботов, ты представляешь, что было бы, если бы юсы их размножили тысячами, миллионами!

— И что будет? Юсы станут воевать с нами? С их помощью? Уничтожат нас? Если бы юсы хотели этого, они бы не, занимались «роботами» и «эйфорией», Рендел. Не этого они хотят. И не из какого-то хорошего отношения к нам, а знаешь, почему? Из любви и заботы о самих себе. Они поняли, что окончательный провал наших отношений будет иметь для них очень тяжелые последствия…

— Твои утверждения крайне произвольны, — нервно развел руками Рендел. — Ни Зунг, ни кто-либо из его подчиненных не допускает, что нас начнут уничтожать физически. Они решили уничтожить человеческое в нас. Переделать нас, погубить наши души! Ты должен был бы наконец это понять!

— Я-то понял, — медленно произнес я. — Но они этого не поняли, вот в чем беда.

Наконец Рендел посмотрел на меня более внимательно. После чего, однако, поторопился надеть очередную маску-на этот раз маску демонстративного скептицизма.

— Неужели? И как ты пришел к такому выводу, комиссар Симов? Не объяснишь ли мне…

— Нет. Ты только что доказал мне, что совершенно бесполезно что-либо тебе объяснять. Теперь я просто хочу, чтобы ты запомнил несколько фактов и при первой же возможности передал их своему шефу. Может быть, хоть он проявит достаточно здравого смысла, чтобы осознать их значение. Вот слушай: то, что мы с полным основанием рассматриваем как переделку, сами юсы воспринимают совсем по-другому. Настолько по-другому, что они это обратили против самих себя…

— Подожди, подожди! Против них самих себя… в каком смысле?

— В буквальном. Они стремятся к конвергенции двух наших разумов, наших эмоций. Они вбили себе в голову, что только так могут установить контакт с нами. Что мы сумеем понять друг друга, только если и они, и мы станем… Черт знает чем!.. Чем-то средним между людьми и юсами.

— Реакция Рендела превзошла мои самые пессимистические ожидания: он рассмеялся. И его смех был для меня самым правдивым ответом.

— Ты думаешь, что после того, как осуществится заселение Эйрены и вы разрушите их хрональные центры на Земле, все будет в порядке. Но почему ты не попытаешься представить, что последует дальше?

— Время последует, Симов. Более двух веков нашего только человеческого времени!

— А здесь? А переселенцы?

— Неизлечимо больные, преступники и сумасшедшие. Пусть те осуществляют свою «конвергенцию» с ними!

— Но если действительно случится что-то подобное, то ведь это в конечном счете может отразиться и на нас. Или тебе все равно, что будет после упомянутых двух веков?

— Не имеет значения, безразлично мне или нет. И вообще, неужели ты воображаешь, что твои… гм… весьма сомнительные факты дают нам какие-то новые шансы?

— Наоборот. Шанс у нас только один — исправить ошибки…

— Ошибки юсов? Чтобы мы их исправляли?

— Да. Мы, все мы, хотя за эти ошибки ответственность несете только вы — Зунг и его присные. Вы сразу, когда юсы только появились, создали вокруг них атмосферу фальши и угодничества. Показали им наши жалкие, уязвимые стороны…

— А вот ты хочешь показать им другую, великую и неуязвимую, — с сарказмом вставил Рендел.

— Именно так! Я и еще многие, подобные мне. Мы им покажем, что в этот раз они играют с настоящим огнем. Который действительно может их переделать. Единственно их! Потому, что их полипланетарная система, звездолеты и всякие разные конструкции еще не гарантируют духовного превосходства.

— Духовного — нет. Но чтобы стереть нас с лица Земли, они вполне годятся. Особенно, если мы начнем исправлять разные «ошибки».

— Слушай, Рендел, — продолжил я спокойно, — глядя на тебя, скажу, что тоже гожусь, чтобы вот этими кулаками стереть тебя с лица земли. Однако же не делаю этого, а пытаюсь убедить тебя, заставить понять некоторые элементарные вещи. Как ты думаешь, почему я так поступаю?

Еще в самом начале моей реплики он автоматически хотел было схватиться за флексор, но сейчас вдруг весь покраснел — от гнева, от обиды, от стыда? Кто знает? Я продолжал:

— Вижу, что ты опять не понимаешь. А ответ мой будет так же прост: стерев тебя, я признаю полное свое интеллектуальное бессилие перед тобой. Стану пораженцем в собственных глазах. И кроме того, пока ты существуешь, существует и у меня хоть маленькая надежда, что рано или поздно я сумею разобраться даже и с тобой. И никто — ни человек, ни юс не столь безумен, чтобы самому лишать себя надежды, сколь бы малой она не была.

Я вышел из джипа, и прежде чем уйти, встретился взглядом с Ренделом. Как обычно, он был полон ненависти, но в нем будто бы виднелось некое колебание. Или начало колебания…

Я сделал два-три шага. Потом остановился — меня обожгла неприятная мысль, что логика все-таки изменила мне и сегодня. Я вновь повернулся к Ренделу.

— Как раз перед вылетом с Земли я разговаривал с Зун-гом, — сказал я, — и он вроде бы все еще не знал, кто и по какой причине убил Фаулера и Штейна. Кажется, он даже не был уверен, идет ли речь об убийстве или о несчастном случае, связанном с самой планетой.

— Он и теперь едва ли уверен, — ответил Рендел. — Со дня убийства Ларсен сам составляет все наши заявки на Землю, а у меня нет другой возможности послать информацию.

— Но как видно, это тебя нисколько не тревожит, — мрачно заметил я. Но не считаешь ли ты, что неведение человека в такой решающий момент, как сейчас, может оказаться очень опасным?

— Будь спокоен, комиссар, — с вопиющим притворством улыбнулся мне Рендел, — скоро он узнает все. И об исследованиях Штейна, и о твоих «фактах». И скоро прибудет сюда. И то по просьбе юсов. Да-да, Симов! Они его попросят, и очень скоро. Так что не беспокойся и о моей «телеграмме». Ты сможешь лично ему ее вручить, вместе с переводом, конечно.

И неожиданно резко нажав на педаль газа, Рендел направил джип обратно к биосектору.

Вернувшись в «Хижину», я предпринял — в который раз уже сегодня — попытку связаться с Вернье. Прятался ли он от меня? Или работал? И что он делал в этом загадочном бункере? Но делать нечего, пришлось самому заняться его поисками. Но прежде, чем приземлить рейдер около координационного узла, я решил еще раз с высоты осмотреть Дефрактор. Действительно, в его внешнем виде было что-то подозрительное. Нельзя было найти рационального объяснения шести бронированным контейнерам, связанным с N-ускорителем посредством плазмопро-водной трубы. Было бы значительно более экономно, да и более удобно, если бы вместо них использовался один общий резервуар.

Подключенных к блоку основного коллектора инверсоров вроде было больше, чем необходимо. Базовая энергетическая станция по непонятным соображениям была окружена двойной силовой стеной. А в герметической конструкции на крыше технологического зала даже предохранительные вентили бросались в глаза своими аварийными дубликатами.

И все же самое большое недоумение вызывала кольцевая антисейсмическая система — я не мог понять, зачем израсходовано столько материалов и труда для постройки ее высоких почти десятиметровых башен, учитывая, что почти все ее сооружения, естественно находятся под землей.

Остановив рейдер перед самой близкой из этих башен, я вошел в нее. Наверх в ней вела узкая винтовая лестница с железными перилами, какие сегодня можно встретить только на самых старых морских маяках. Она доходила до небольшой кабины, где, как я предположил, должна была бы быть какая-то аппаратура, так как нигде вокруг ничего подобного не было видно, но я, конечно, не поднялся проверить, так ли это. Меня интересовало, что в шахте под башней — ведь именно там должны были быть сейсмические девиаторы. Я спустился вниз на очень примитивном грузовом лифте и сейчас же наткнулся на них… Только они вообще не были смонтированы! Лежали в металлических ящиках, как были присланы с Земли, и никто не потрудился даже сорвать с них многочисленные пломбы и печати.

Без лишней суеты я вернулся наверх. И только собрался направиться к выходу из башни, как услышал чьи-то торопливые шаги. Я подошел к лестнице, как будто только что спустился по ней. В следующий момент в помещение вошел Вернье.

— А, Симов! — воскликнул он. — Ищешь что-нибудь?

Он старался перевести дыхание, чтобы не чувствовалось, что он сюда бежал.

— Искал тебя, — ответил я, — но по пути зашел рассмотреть эту башню.

— А я случайно видел, что ты приземляешься здесь и… Знаешь, как встревожился!

— Но почему? — притворно удивился я. — Ведь пробные испытания начнутся завтра.

— Завтра, завтра, — пробурчал недовольно Вернье, — ну а если бы решили провести какие-то последние предпусковые проверки?

— Сказать по правде, мысль о последних предпусковых проверках антисейсмической системы мне и в голову не пришла. Я даже и не предполагал, что они вообще возможны.

Вернье понял, что он переоценил мое невежество, и сделал попытку внести коррективы.

— Дело не в системе, Симов, а в принципе… Существуют правила безопасности и их нужно соблюдать.

— Извини меня, Вернье, — сказал я, и он тотчас великодушно махнул рукой.

Мы вышли на улицу.

— На меня произвело впечатление, что сегодня почти все роботы заняты у вас на работах здесь, — подкинул я ему.

— Да по-другому нельзя. Последняя финишная прямая, так сказать.

— По существу, Дефрактор вроде бы полностью дело их рук. Я имею в виду исполнение работ. А недавно я узнал, что на Земле вы получили инструкцию не очень-то им доверять.

И удивляюсь, как же вы ее здесь выполняете?

— Очень простым и эффективным способом! — с пафосом, который был совсем некстати, начал мне объяснять Вернье. — Просто все, что должно быть недоступно чужому глазу, мы располагаем под землей. Понимаешь, на чьи глаза я намекаю? А перед входами, лифтами или лестницами, ведущими вниз, мы ставим лучевой барьер, который для нас безвреден, а для роботов неприступен.

— Да, но как же вы внизу справились без их помощи?

— С трудом! Вот ответ! Со страшными мучениями! Проще говоря, я справился сам.

— Даже и с монтажом девиаторов? — я изобразил сочувственную гримасу.

— Увы, даже и это! — без колебаний соврал Вернье. — Э, правда, я использовал десяток автоматов «РМ», но что они могут? Сделать только самую грубую, черную работу. А все более тонкие операции выполнены на моем горбу!

— Вернье, — устало сказал я, — почему ты постоянно стараешься ввести меня в заблуждение? Он не ответил.

— С какой целью, — продолжал я, — все здесь построено с таким… размахом? И это при том, что у вас было немало трудностей с поставками материалов с Земли.

— Мы не можем выступать перед юсами как последние бедняки, Симов. Мы должны держать марку.

— Нет, не в этом причина. Здесь что-то другое. Я спрашиваю себя, во что ты хотел втянуть Ларсена в той нарочитой ссоре по поводу Дефрактора? Почему он решил устраниться?

— Да, решил! Ничем не хочет помочь нам…

— Довольно! В конце концов скажи откровенно. Мы находимся в дьявольски сложной ситуации. Если мы не объединим усилия, свой разум, чтобы выпутаться из нее, могут произойти страшные непоправимые вещи! И не только с нами, здесь на Эйрене, но и вообще… с людьми.

— Понимаю, — вяло кивнул мне Вернье. — Я это давно понял. Только… Пусть завтра пройдут испытания. Тогда мы сможем… Тогда я тебе все объясню…

— Но что ты скрываешь? Объясни мне сейчас! Завтра может быть поздно!

— И сейчас уже поздно.

— Для чего, для чего поздно? Он молчал.

— Если для чего-то, что должен сделать лично ты или же от чего-то отказаться, то у тебя, наверное, еще есть время. Или хотя бы мне скажи, думаю, что я сумею тебя поддержать!

Он снова не ответил. Я схватил его за плечи с каким-то неясным для меня самого отчаянием.

— Вернье, я убежден, что мы оба стремимся к одному и тому же! И что в основе своей это правильно. Необходимо только выбрать верный путь его достижения. Давай выберем его вместе.

— Завтра, завтра… поговорим. Сегодня я не могу.

Я оставил его напряженного и дрожащего стоять перед этой бутафорской башней, словно он только что одержал мучительную победу над своим смертным врагом. А когда я приблизился к своему рейдеру, то услышал за спиной его голос, в котором неожиданно прорвались просительные нотки:

— Тервел… еще завтра вечером поговорим! Обещаю

Тебе, обо всем. И, наверное, ты меня… меня оправдаешь.

Я не обернулся. Не хотел видеть еще одного человека, которому ничем не мог помочь. И который ничем не хотел помочь мне.

Ридон уже клонился к закату. Скоро должен был взойти зловещий лик Шидекса, и тогда на холме напротив Дефрак-тора появится Странный юс. Как каждый раз при его восходе в течение этих почти семи месяцев… Будет стоять там, нагнувшись, как-то печально искривив конечности, казаться одиноким, нереальным, думать о чем-то своем, созерцая образы непонятных и для меня самого человеческих станций, башен, зданий… а потом продолжит свою долгую медленную прогулку… Его мне тоже не хотелось видеть.

Ларсен сидел на бетонной ступеньке перед одной из «временных» построек своего полигона и смотрел в пустое пространство перед собой. Он не пошевелился, даже когда я подошел к нему и когда сел рядом.

— Знаешь ли, — заговорил я с ним тихо, как будто пришел к больному, — вчера вечером я ходил на действующую юсианскую базу, чтобы встретиться с одним моим знакомым… или, может быть, другом.

Он медленно повернулся ко мне.

— Опять ставишь меня перед фактом, — произнес он с поразительным безразличием. — Но я больше спорить с тобой не хочу.

— Однако тебе придется меня выслушать.

— Если у меня нет другого выбора…

— Нет. Потому что многие вещи, которые ты должен был бы узнать сам, сейчас узнаешь от меня.

— Э, наверное есть и такие, которые мы знаем оба.

— Правильно, — с горечью подтвердил я. — Но их смысл убегает от нас… А про некоторые мы уже знаем, что они были страшно бессмысленны. Ларсен едва заметно вздрогнул.

— Бессмысленны, — повторил он глухо. — Страшно бессмысленны.

Мы помолчали, охваченные одним и тем же чувством невозвратимости, невосполнимой, до абсурдности напрасной потери. Потом я с усилием начал:

— В невидимой битве, которую мы в последнее время ведем, каждый из нас побежденный, Ларсен. Постепенно губим себя и других.

— А иногда и не постепенно.

— И поэтому необходимо здесь остановиться! Прекратить эту нелепую битву между проигравшими.

— Есть и выигравшие, — нахмурившись, сказал он. — Еще с самого начала.

— Ошибаешься. Юсы тоже проигрывают. Но как бы мы могли это понять, если сразу же после их появления на Земле, мы выбрали Зунга и еще нескольких представителей и решили, что таким образом обеспечили себе право на малодушную изоляцию? Вот, например, ты живешь на этой планете уже целых семь месяцев, но ни разу не удосужился посетить юсов. Ты прибыл на Эйрену с единственной целью проникнуть в тайны их техники. Работаешь тут день и ночь, не жалея сил, чтобы понять, как они вносят информацию в свои машины, или еще какие-нибудь подробности в этом роде. Но тебе и в голову не пришло проникнуть в «тайны» их психики.

— Я думаю, что Одеста стремилась именно к этому, — неприязненно посмотрел на меня Ларсен. — И, может быть, это бы ей удалось.

— Нет. Она просто стала для юсов каким-то подопытным животным в надежде, что через нее они поймут нашу психику. И что таким образом удастся обеспечить человечеству их снисходительность. Она была пассивна и униженно примирилась с их «превосходством», и в этом ее непростительная вина. Вообще, пора уже юсам увидеть в нас личностей, а не… то, что видели в Одесте Гомес.

— Давай не будем обвинять мертвых, Симов… Они не могут себя защитить.

— В данный момент я обвиняю тебя, а не мертвых, — повысил я голос. — Ты тоже пассивен и тоже глубоко убежден в превосходстве юсов. Ты чувствуешь себя подавленным той разницей, которая существует в уровнях нашего технического развития. Говоришь о творческом застое человечества и ищешь выход из него только в интеллектуальном контакте. А как ты его себе представляешь? Как случайный набор усвоенных достижений юсов? Но это же удивительно узкое понимание, Ларсен!

— Твои слова для меня оскорбительны, — апатично ответил он.

— Да, но это еще мягко сказано, чтобы выразить мое отношение к твоим пораженческим настроениям!

— Быть оптимистом в данных условиях значит закрывать глаза перед фактами действительности.

— Наоборот, это значит открыть их, и как можно шире, — возразил я. — Чтобы отдавать себе отчет, что интеллектуальный контакт, которого ты жаждешь, по существу, есть нечто второстепенное. А его можно правильно создать только, если в основе уже существует духовный контакт в смысле понимания и равноправия между партнерами.

— «Равноправие», «партнеры». Эти слова почти всегда были лишены содержания. А для нас, в нашем теперешнем положении они звучат просто оскорбительно.

— Из чего следует, что мы должны изменить свое положение.

— Вот и опять пустые слова!

— Позволь мне самому оценить, пустые или нет, Ларсен. Я тот человек, который встречается с юсами, разговаривает с ними. И знаешь ли, что в полном противоречии с твоими убеждениями, я пришел к выводу, что разница в нашем техническом потенциале скорее в нашу пользу, чем в их.

Он недоуменно поднял брови. Очевидно, мое последнее утверждение все-таки оживило его.

— У нас много проблем, — продолжал я. — Экологических, энергетических, демографических, политических и еще всяких других. А юсы все свои проблемы давно уже разрешили. И сейчас их единственная проблема — это мы. Контакт превратился в единственную цель их достигшей все свои другие цели цивилизации. Поэтому он значительно более важен, более судьбоносен для них, нежели для нас. Особенно теперь, когда они начинают ощущать, что им не хватает духовных сил, чтобы его осуществить. А причина этого бессилия кроется именно в их колоссальном техническом развитии. Потому что их пресловутая полипланетарная система веками, даже тысячелетиями функционирует безотказно. Она приобрела непоколебимую стабильность, а значит и консервативность, так что управленческая роль юсов сводится к принятию однотипных, рутинных по своей сути решений. Монополия системы распространяется и на их общественную жизнь, которая тоже стала стабильной и консервативной.

— Э, на что другое, а уж на стабильность в нашей общественной жизни мы пожаловаться не можем. В этом-то и заключается наше большое преимущество.

— Иронизируешь, а это — действительно преимущество. Благодаря этому мы привыкли к переменам, легче воспринимаем новое. И допускаем столько ошибок, что они стали чем-то обычным, и осознание их редко приводит нас к сильным эмоциональным потрясениям. И самое важное, мы умеем рисковать, и теряем тоже не так болезненно, как они. Именно постоянная нестабильность, в обстановке которой мы живем, научила нас этому. А наши решения, Ларсен, в отличие от юсианских, могут быть и резкими, качественно отличающимися от прежних, революционными по духу. Такими, каких требует задача, стоящая сегодня перед, нами!

— Гм… не совсем тебя понимаю.

— Я высказываю мысль, что мы допустили очередную ошибку, оставив юсам инициативу в установлении контакта. Теперь нам придется взять инициативу в свои руки, так как мы в значительно большей степени годимся для того, чтобы довести ее до успешного завершения.

— Годимся ли? Глупости? Прошло десять лет, с тех пор, как они прибыли на Землю, а мы еще не в состоянии выработать единую позицию по отношению к ним. А представь себе, что будет, если, действительно, нужно будет принимать «революционные» решения. Да мы тогда совсем погрязнем в недоразумениях и личных амбициях. В нескончаемых конфликтах между собой!

— Увы, это так. Мы сумели даже встречу с другой цивилизацией превратить в арену для борьбы собственных страстей. И мы так в них засели, что не видим опасности, к которой нас толкают. Но достаточно мы прикрывались этим абстрактным «мы», Ларсен. Здесь я и ты.

— Ладно уж. Скажи прямо, чего ты от меня хочешь?

— Чтобы ты помог мне помешать переселению, — ответил я ему. — Оно навсегда собьет нас с правильного пути. На Эйрене юсы начнут свой бесчеловечный эксперимент с переселенцами, а что из него выйдет, по крайней мере для нас обоих уже ясно. Он выроет непреодолимую пропасть между нашими цивилизациями. Юсы заслужат на сей раз совершенно обоснованно наши недоверие и ненависть. Наша вражда с ними будет вечной. Не говоря уже о вечном бремени предательства, которое будет тяготить нашу совесть, потому что мы оставили на произвол юсов столько людей под крайне безнравственным предлогом, что они неполноценные, ненужные…

— Но мы же должны прийти в себя, — Ларсен виновато опустил глаза. — Период в тридцать лет…

— Нет, — прервал я его, — не будет только тридцать. Существует способ, который закроет юсам доступ на Землю самое малое на два века. А Зунг непременно должен будет его применить, и то сразу же после переселения. Так что сюда действительно будут посланы только те, «неполноценные» люди. Никакие талантливые ученые-шпионы не прибудут, просто потому, что их работа не будет иметь никакого смысла. И твоя тоже.

— Хорошо. Допустим, что ты говоришь правду. Два века, однако, нечто достаточно соблазнительное…

— Соблазнительное! Да в течение всего этого времени, пока юсы снова не прибудут на Землю, человечество будет помнить этот величайший обман. И будет ожидать их как мстителей, будет жить в непрерывном кошмаре. А его развитие изменит свой прогрессивный ход и будет направлено всецело к подготовке будущей космической войны. Очень, впрочем, вероятной войны, потому что при следующей встрече юсы уже не будут только смущены и неспособны нас понять, как сейчас.

— Конкретнее, как ты хочешь, чтобы я тебе помог? — спросил Ларсен.

— Информируй своих шефов обо всем, что я тебе сказал. И сам сообщи, что ты против переселения. Я уверен, что ты послан на Эйрену главным образом за тем, чтобы составить непосредственное мнение о его целесообразности, так что твое слово будет много значить. А мое будет важКо для МБР, и Зунг таким образом будет прижат с двух сторон.

— Ага! Опять старые испытанные методы.

— Но уже ориентированные на новый перспективный результат, — уточнил я.

— Хорошо… Ну, скажем, мы этого добьемся. А потом? Кто возьмет на себя непосильную задачу мотивировать юсам отказ от договора? Тебе же известно, что Зунг его с ними заключил уже достаточно давно.

— Заключил, не спросив ни Корпус, ни Бюро, несмотря на то, что должен был это сделать, а в таком случае договор недействителен.

— Недействителен по нашим понятиям, Симов, но не для юсов. Зунг — наш официальный представитель, и для них имеет значение их прямая договоренность с ним, а не то, какие он взял на себя обязательства и выполнил ли их.

— Я попытаюсь им доказать, что аннуляция договора и в их интересах.

— Попытаешься, — Ларсен напряженно всматривался в меня. — Сам говоришь: попытаешься. А если не выйдет?

— Придется рисковать. Только тогда у нас будет реальная перспектива выиграть. А если примиримся с переселением, проигрыш нам гарантирован на сто процентов.

Он резко выпрямился, но этим движением, видимо, сразу израсходовал весь свой порыв к решительным действиям, потому что уже в следующий момент прислонился к стене, и черты его лица обрели выражение непреодолимого пессимизма.

— Нет, ничего уже нельзя изменить, — он скрестил руки на груди, словно символически подсказывая мне, что остается делать. — Абсолютно ничего.

— Ничего? Если пошлем подробные доклады, я в МБР, а ты Корпусу…

— Напоминаю тебе, Симов, доклады отсюда идут только нешифрованными и попадают только к одному человеку — Зунгу.

— И все же выход есть. Я вернусь на Землю и лично буду защищать нашу позицию.

— Это невозможно. Именно в тот день, когда ты вылетел на Эйрену, Зунг договорился с юсами не принимать без его категорического согласия никаких пассажиров на Землю. Они меня официально уведомили об этом.

«Дженетти!» — подумал я с болью. Он хотел мне помочь, а на самом деле… Именно из той пленки, о которой ему доложили в самом конце нашего разговора, Зунг понял, что Фаулер и Штейн были людьми МБР. И понял, или, по крайней мере, предположил, при каких обстоятельствах они были убиты. Поэтому и поспешил договориться с юсами.

— Ясно, — сказал я. — Зунг превратил всю эту планету в тюрьму — для всех нас. Но на сей раз я найду лазейку.

— Какую?

— Наши доклады дойдут до места назначения. Через…моего юсианского единомышленника.

— Ага-а-а! — его губы скривились в ужасной гримасе. — Наконец-то раскрылись твои козни! Предлагаешь просить помощи у какого-то негуманоида? Добровольно поставить себя в зависимость от него?!

Я ощутил невыразимую усталость.

— О какой зависимости ты говоришь…

— Нет! Никогда я не доверю судьбу человечества «рукам» негуманоида! — Его уже трясло от ярости. — Никогда, слышишь!

— Ничью судьбу ты ему не доверяешь…

— Ты предатель! Ты просто псих! Не может нормальный человек так служить чужим, чуждым интересам! Я встал и посмотрел на него с презрением:

— Ничьим интересам я не служу, Ларсен. В отличие от тебя, который всю жизнь служил и теперь не способен принять самостоятельное решение, хотя отлично понимаешь, насколько оно необходимо. Я подчиняюсь единственно соображениям здравого смысла, и именно он обязывает меня бороться против всего, что подрывает его устои. В том числе — против твоей инерции безликого служаки!

Он оттолкнулся спиной от стенки и потянулся к флексору, точь-в-точь как Рендел два часа назад. И так же, как тот, опустил руку.

— Ступай, — прошептал он, может быть, даже не мне, а какому-то своему кошмарному видению. — Не буду… больше спорить. Ни с кем… никогда уже!..

— Поспорь, наконец, с самим собой, — посоветовал я. — Пришло время свести счеты. А что касается меня, я не могу тебя слишком долго дожидаться.

В сущности, я вообще не мог больше позволить себе ждать. И все же, когда я чуть позже сел за свой письменный стол, чтобы набросать доклад Медведеву, я уже знал, что не понесу его Чиксу прямо на следующий день. Состояние аффекта прошло, и теперь наступил черед тревожных колебаний, обоснованных сомнений. «Нет, не завтра, — думал я. — Может, послезавтра…» Я должен был внимательно обдумать все мыслимые последствия такого переломного хода. Да и, в конце концов, кто такой Чикс? Какой-то негу-маноид… Я вспомнил, как мы вместе тащили Странного юса из биостанции, как он показывал мне чудеса на звездолете, демонстрируя сверхмощь,… или просто проявляя гостеприимство? И как он поторопился выпроводить меня с юсианской базы после того, как рискнул открыть мне так много юсианских Проектов… Кто он такой? Разумное существо, которое, подобно мне, колеблется и сомневается? Которое стремится к тому же, к чему и я, просто потому, что несколько раз встретилось со мной, каким-то случайным гуманоидом, поняло меня… хоть в какой-то мере? Что объединяет нас, кроме тех кратких мгновений почти дружеской сопричастности, которая, может быть, существует только в моем воображении?

Я закончил план доклада, а вопросы продолжали настойчиво давить мой разум, путая все и не давая ни одного четкого ответа. Я упрятал блокнот в сейф с намерением утром написать сам доклад целиком. Потом быстро помылся, поужинал несколькими бутербродами и, заведя будильник на час до восхода Ридона, лег, чтобы поспать в оставшееся время.

Сквозь сон я услышал, как кто-то входит в холл, и в тот же миг оказался у двери, ведущей туда из спальни. Пинком открыл ее, сжимая в руке всегда заряженный флексор… В красноватых сумерках на меня как-то странно смотрела Элия. Я помедлил, прежде чем опустить флексор, но совсем его не убрал — я уже не верил никому на этой базе, и вообще никому и нигде.

— В другой раз не забывай запираться, раз ты так… неспокоен, — она приблизилась ко мне, плотно укутанная в толстый клетчатый плед и дрожавшая так, что у нее стучали зубы. Она смущенно пожаловалась: — Холодно мне… Очень… И оставь в покое этот флексор. Я пришла без своего.

Заметив мои колебания, она с неким слабым подобием улыбки на пересохших губах распахнула одеяло. На ней была только длинная шелковая ночная рубашка — было ясно, что оружие ей спрятать негде. Теперь настала моя очередь смутиться. Я швырнул флексор на стол, он с неприятным стуком шлепнулся на деревянную крышку. А Элия вдруг неожиданно устремилась к двери в коридор и защелкнула замок. Потом повернулась ко мне, продолжая дрожать. Я импульсивно потянулся обнять ее, но она, пошатываясь, стала отступать к тахте. Забилась в уголок и нервно подтя-. нула плед к подбородку. Волосы ее беспорядочно упавшими прядями обрамляли лицо, неестественно осунувшееся от напрасного усилия скрыть какое-то внутреннее напряжение. Светлые глаза с резко контрастирующими черными расширенными зрачками словно фосфоресцировали, столь явным был излучаемый ими ужас.

— Это не от холода, — сказал я хрипло.

— Нет… Я боюсь!

— Чего?

Она смотрела на меня, будто ожидая, что я пойму ответ по одному выражению ее лица, без слов. Но я, к сожалению, понимал только одно — что получить ответ для меня чрезвычайно важно. Именно сейчас! Я присел рядом — медленно, осторожно, что-то подсказывало мне, что малейшим резким движением я оттолкну ее от себя. Иодновременно я испытывал тягостное чувство вины: женщина, в которую я, кажется, влюблен, пришла ко мне за утешением, а я вместо того слежу за ее реакциями. И вся моя деликатность имеет одну цель — склонить ее к какому-то, видимо, мучительному признанию.

— Ну же, Элия… — я слегка коснулся кончиков ее побелевших пальцев, стиснувших одеяло. — Ты должна мне сказать.

— Должна? — она еще больше вжалась в уголок тахты. — Как раз в этом я не уверена. Я не знаю… кто ты?

— Незадолго до твоего прихода я тоже задавал себе этот вопрос. Только о некоем негуманоиде. А мы — люди…

— Какое это имеет значение? — она понурилась, — Люди, юсы. Неизвестность всегда одинаковая. Или почти одинаковая: кто он, тот, что напротив меня?

— И все же наступает момент, когда у нас нет выбора, когда мы должны поверить друг другу, даже вслепую.

— Должны? Ты говоришь так, будто вера — что-то такое, чему можно приказать.

— Послушай, Элия, — отбросил я всякую деликатность, — не знаю точно, чего в последнее время боитесь и ты, и Вернье, да, похоже, и Рендел, но мне ясно, что это что-то еще только предстоит. И от вас зависит, произойдет это или нет. — Иначе ты бы не пришла сюда в таких расстроенных чувствах. Но я сразу скажу тебе: не делай! Откажись…

— Как ты может так советовать, даже не зная, о нем идет речь! — воскликнула она.

— А вот могу, потому уже представляю себе ход ваших мыслей. И мне этого достаточно, чтобы проникнуть в суть ваших намерений. И я не сомневаюсь, что это будет непоправимой ошибкой, а если в этом участвует Рендел, то и просто мерзостью!

— Рендел… — Элия прикрыла глаза. — Он тогда заставил меня показать тебе заброшенную базу и израсходовал заряд преобразователя, чтобы задержать нас там. Он был уверен, что мы не сядем снова в «кит» после задействования той программы. Да-да! Он мне все подробно объяснил. Он не хотел посягать на нашу жизнь, он просто собирался отвлечь твое внимание!.. — Отвлечь от чего?

— От… нашей работы… строго засекреченной. И после этой фразы, не содержавшей никакой конкрет-лой информации, Элия вдруг перестала сдерживаться и отчаянно зарыдала. Некоторое время я наблюдал за ней, подозревая, что и этими слезами она сейчас стремится отвлечь мое внимание. Но она столь явно страдала, и ее слезы текли по лицу столь искренне и неудержимо, что только маньяк продолжал бы считать их нарочитыми. Внутри у меня будто рухнуло все, что до сих пор сдерживало нормальные человеческие чувства — осторожность, мнительность, боязнь обмана, чужого притворства, собственной откровенности…

Я прижал Элию к себе, поцеловал ее мокрое, испуганное лицо, глаза, блестевшие от слез. Плед сполз с ее плеч, и я ощутил мягкость ее рук, робко обнимавших меня с надеждой и мольбой о нежности. Я бережно поднял ее, как нечто бесконечно дорогое и ранимое, и понес в спальню.

— Ненавижу юсов! — прошептала она, все еще дрожа. — Пойми меня… Ненавижу их…

День, назначенный для испытания Аннигиляционного Дефрактора, не задался для меня с раннего утра. Во-первых, сначала Вернье, а спустя несколько минут и Редел предупредили меня по терминалу, чтобы я не приближался к зоне испытаний. И вновь в той же последовательности они категорически отвергли предложение, чтобы я помог им чем-нибудь или, по крайней мере, наблюдал за их работой. Затем на экране появилась еще и Элия, и, хотя мы с ней расстались всего час назад, опять предупредила, чтобы я «ни в коем случае» не выходил с базы и дождался вечера, когда она, наконец, будет иметь возможность объяснить мне «все», а до тех пор не предпринимал «абсолютно ничего», заботился о Джеки и так далее. Целый поток слов, произнесенных приглушенным голосом, скороговоркой, как будто она боялась, что в любой момент связь может быть прервана или же будто кто-то из-за ее спины заткнет ей рот. Внезапно она замолкла. Улыбнулась мне с наигранной бодростью и выключила свой терминал.

Я сразу стал искать Ларсена, но он сегодня, видно, отвечал по другому, неизвестному мне радиокоду. Впрочем, и без этого я был уверен, что и от него не получу никаких сведений. Секретность на этой базе из исключительного случая была превращена в строжайше соблюдаемое правило. Особенно в том, что касалось Дефрактора и его конкретного предназначения.

Да, пожалуй, мне ничего не оставалось, как дождаться вечера, как и посоветовала мне Элия. Тогда она и Вернье, может быть, действительно объяснят мне «все» и о сегодняшних испытаниях, и о том предстоящем событии, которое вызывало у них столь явный страх. И которое, по всей вероятности, было уже не предстоящим, а происходящим — включенным именно в сегодняшние испытания… Колебания вновь охватили меня. Я чувствовал, что все же должен вмешаться, предотвратить — но что? В конце концов, эти люди делали свою работу. Предотвратить именно ее? Только по той причине, что они не захотели сообщить мне, как конкретно собираются ее выполнять…

Решение, к которому я пришел в конечном счете, в сущности, было предопределено с самого начала: я занялся своей работой. То есть достал из сейфа блокнот с планом моего доклада Медведеву, отключил связь компьютера с Сервером, принял и другие меры для его изоляции, и в конечном итоге соединил его с принтером так, чтобы его функции были сведены почти до уровня обычной пишущей машинки. Наконец, сосредоточился на самом докладе и сразу оказался в очередном заколдованном круге. С одной стороны, то, что написано, что угадывается и что замалчивается, должно быть сбалансировано и, кроме того, зависеть от того, пошлю ли я доклад через Чикса или вообще не буду посылать, но с другой стороны, ответ на этот вопрос целиком зависел от достижения упомянутого баланса.

Закончил свои черновики как раз к обеду, но большую ясность, чем утром мои намерения не приобрели. Собрал распечатанные листы и положил их в карман куртки. Потом постоял на балконе, пытаясь уловить какой-нибудь шум со стороны Дефрактора. Он находился на расстоянии трех-четырех километров от «Хижины», так что можно было услышать, по крайней мере, рокот плазменных генераторов. Они, однако, или все еще не были включены, во что мне не верилось, или были снабжены звукоуловителями, во что не верилось уж вовсе.

Я зашел на кухню. Приготовил еду себе и Джеки, но он почти не притронулся к своей — был обижен моим сегодняшним невниманием к нему. Я приласкал его, подумав при этом, что с Элией ему, наверное, было бы гораздо лучше. Потом надел куртку и вышел из помещения. Но изнутри раздался такой отчаянный скулеж и царапанье по двери, что я вернулся и выпустил напуганного одиночеством щенка. Вместе, одинаково унылой походкой мы спустились по лестнице, дошли до главного входа, но перешагнув порог, едва не столкнулись с одним из роботов, который молча пошел за нами. Его присутствие меня вовсе не обрадовало. Я остановился. Остановился и он. Я сделал несколько шагов, он тоже.

— Чего ты хочешь?

— Хочу не выпускать вас из виду, — ответил робот.

— Почему?

— Так мне приказано.

— Кем и когда?

— Начальником базы, вчера, в двадцать три часа. Другими словами, Ларсен с полным основанием предположил, что я попытаюсь вновь встретиться с Чиксом, и решил мне помешать. Поэтому он приставил ко мне этого робота, едва я вернулся в «Хижину». Увы, таков был эффект от «игры в открытую», с ним — с человеком. А каков он будет с негуманоидами?

Вместе с Джеки я пошел вниз к рабочему комплексу базы, и робот ритмично затопал за нами. Поскольку я уже знал о его юсианском происхождении, то решил, что для — моих нервов будет полезнее, чтобы он не оставался у меня за спиной. Я обернулся.

— Иди параллельно со мной… но на расстоянии двух метров! — сказал я ему, и он выполнил мое желание..

Внизу, вместо того, чтобы идти сразу в административное здание, как собирался вначале, я направился к паркин-гу. Подошел к одному из рейдеров, чтобы проверить, как будет реагировать робот, — он поспешил вперед и встал между мной и рейдером.

— Я буду мешать вам покинуть базу, пока меня не освободят от этой обязанности, — объяснил он без всякого выражения.

— И какими способами ты имеешь право мне помешать?

— Любыми.

— В том числе силой?

— Да.

— И если нужно, ты меня убьешь? Робот как будто задумался.

— Я бы вас убил, но только случайно, — сказал он наконец.

— Очень хорошо! — пробормотал я мрачно, а Джеки, уловив мое настроение, зарычал на невозмутимого робота.

Дальше двигались молча. Дошли до административного здания, пересекли уставленный неподобающе пышной мебелью вестибюль и, миновав коридор, который, скорее, был похож на картинную галерею, остановились перед залом с Сервером. Я открыл дверь, и когда мы с Джеки вошли внутрь, хотел ее закрыть, но робот уперся в нее плечом. Делать нечего, я позволил ему пройти. А затем показал ему на самый дальний угол.

— Вот оттуда и можешь следить.

Он попятился туда, ни на миг не спуская с меня глаз, хотя и юсианским, он был всего лишь роботом — приказ Ларсена выполнял буквально. Я спросил себя, как мне при необходимости отвязаться от него, и не нашел ответа.

Сел перед одним из мониторов. Собрал все свое терпение и провел ряд операций с целью перевести на дискету файл с исследованиями Штейна, находившийся в моем секретном банке. Сделав это, внес страницы своего доклада в сканер с тем, чтобы переписать их на ту же дискету, но без дубликата в Сервере, и пока ждал, включил информационный селектор. Затребовал сведения о Дефракторе, но на мониторе появилась до отвращения знакомая надпись:

И так как я, естественно, не знал пароля, то и не получил никакой информации.

Между тем дискета была готова. Теперь предстояло самое трудное — решить, что с ней делать. Конечно, сначала нужно было оценить — если это вообще возможно — как бы воспринял ее содержание Чикс. Присутствие робота исключало возможность прослушать ее. Поэтому я повернул монитор к нему задом и дал команду автоматического протекания текста всей записи. И все же мне было трудно отделаться от нелепого опасения, что даже и так робот сумеет его прочитать. «У нас появилась детская склонность приписывать юсам и их творениям магические способности», — это было, насколько помню, одним из замечаний Штейна. Поставил стул напротив монитора и нажал клавишу дисплея.

Так называемая «титульная пауза» акцентировала внимание на лаконичных данных, относившихся уже к мертвецу. После заголовка по экрану беззвучно и монотонно поползли его мысли, излучаемые с той механической равномерностью, которой человеческий мозг всегда старается избежать. Казалось, что некоторые из них исчезают быстро и легко, а другие упорно задерживаются перед моими глазами, как будто призывая к переосмыслению, к повышенному вниманию.

Их история с очень, очень давних пор сведена к череде мелких успехов в обслуживании Систем — однотипных и дискретных, не события с участием личностей, а множество безликих статистических данных…

… Тысячелетиями они живут в атмосфере бесконфликтности, призрачной удовлетворенности и растущей апатии. Существа, по инерции продолжающие свой путь по Галактике, осваивающие все новые и новые планеты, не открывая для себя ничего принципиально нового на них. Пока внезапно не натыкаются на нас…

… Встреча состоялась. Но контакт возможен ли он вообще при столь существенных различиях между нами? Происхождение, физиология, психика, философия, искусство… по крайней мере, до сих пор мы не нашли ни в одной из этих областей ничего общего с ними, никакой точки соприкосновения, на что можно было бы опереться. Мы расходимся даже в способе общения: в то время как обмен словами имеет для них преимущественно дополнительный, вспомогательный характер, для нас именно он является основным…

… мы станем жертвой фанатичного антропоцентризма. А может быть, и юсы вместе с нами, хотя это едва ли может служить утешением…

… мы даже не можем себе представить, насколько они одиноки…

Я закончил чтение записи лишь к вечеру. Джеки уже спал у меня на коленях, а я чувствовал, что уже потерял уверенность. Теперь и мне казалось, что будет предательством, если я собственными руками доверю эту дискету негумано-иду. Потому что, если в научной части исследования Штейн в чем-то и ошибся, то там, где он рассматривал наши отношения с юсами в социальном и этическом аспектах, все было правильным. И ни в малейшей степени он не старался смягчить или завуалировать истину, а она далеко не всегда была выражена в приятных и для юсов, и для нас словах.

Мой доклад также уже казался мне недопустимо прямоли-нейным и жестким, демонстративно нарушающим правила дипломатии. Увы, можно с пафосом восклицать: «Правда и только правда!», но как обидно узнать, что она расходится с твоими самыми сокровенными иллюзиями. И как опасно говорить правду, разрушая иллюзии другого. И вообще, почему ты вообразил, что мы и юсы нуждаемся в правде? Может быть, Зунг был гораздо дальновиднее меня, опуская между нами завесу из приятных заблуждений и фальши. Так по крайней мере снижается риск прямого, непосредственного конфликта. Так «иногда и кривое лицо исправляется в кривом зеркале», как говорит шеф.

Я вынул страницы из сканера, положил их вместе с дискетой во внутренний карман куртки и подал команду стереть мою заявку на запись. «НЕВЫПОЛНИМО» — таков был полученный ответ. Проверил объем запрещения и точное время его введения. Оно относилось абсолютно ко всем видам вымарывания и ко всем членам состава базы. И совпадало с первым рабочим днем Сервера — семь месяцев назад. Что в данном случае означало для меня не больше, чем уточнение некоторых уже известных фактов. А именно: что Рендел сохранил в своем компьютере файл Штейна только из-за имевшейся в нем заявки на запись его исследований. Поскольку эта заявка является прямым, решающим доказательством вины единственного здесь человека, который имел возможность, несмотря на запрет, стереть ее в Сервере. То есть вины убийцы, имя которого мне, впрочем, также было известно. Еще со вчерашнего дня.

Я разбудил Джеки, и мы вышли из зала вместе со следящим за мной роботом. Интересно, если бы Ларсен знал, что робот юсианский, отдал ли бы он такой приказ? Я подумал немного и сказал себе: «Да, отдал бы».

Я был почти уверен, что его нет в кабинете, но все же пошел туда. К моему изумлению, дверь оказалась незапертой. Я вошел.

В день самых важных из всех испытаний, проводившихся до сих пор людьми на Эйрене, в момент усиленной работы, напряжения и возможного провала начальник базы сидел за своим рабочим столом — сгорбившись, подпирая руками подбородок, растрепанный, может быть, даже дремлющий…

— Почему ты здесь? — удивился я.

— Входите, и вы, — Ларсен слегка улыбнулся собачонке.

— Ну да — мы, трое! — я гневно указал на робота.

— Номер сорок пятый, будешь ждать за дверью, — сказал ему Ларсен, и робот вышел в коридор. Я подошел к столу.

— Ты должен мне кое-что объяснить, Ларсен, — начал я раздраженно. Но вглядевшись внимательно в его лицо, замолчал.

Нет, этот человек не дремал, Более того, он вообще явно не спал в последние сутки. Глаза его выглядели по-старчески поблекшими, выцветшими, как от глубокого душевного потрясения. Он как сморщился от напряжения много часов назад, так и застыл с этой гримасой на лице, губы потрескались, словно после тяжелого приступа лихорадки, уголки их изнуренно опустились….

— Что с тобой? — я невольно понизил голос. — Случилось что-нибудь?

А он только развел руками. Они дрожали.

— Как идут испытания? — настаивал я, охваченный самыми плохими предчувствиями. — Возникли осложнения?

— Испытания? — как будто удивился Ларсен. — Они еще не начались.

— Почему? Их отложили?

— Нет. Начнутся… — он бросил беглый взгляд в окно. — Скоро.

Посмотрел туда и я. Кабинет был расположен так, что снаружи, низко в западном крае небосклона был виден сияющий желтый шар Ридона.

— Но чего вы в сущности ждете? — воскликнул я и тут же ответил сам себе…

Ждали восхода Шидекса..

— Открой сейф! — резко сказал я. — Немедленно! Ларсен даже не двинулся. Казалось, что он думает совсем о другом. Наверное, о выборе, который нужно было сделать давным-давно — еще до того как заложить основание этого сатанинского «Дефрактора», о том самом выборе, сделать который и сейчас он был не в силах.

— Я не могу принять твою сторону, — сказал он, избегая моего взгляда. — И их также. Не знаю… кто прав…

— Но когда ты стрелял в Фаулера и Штейна, ты знал, не так ли?

— А ты? Когда стрелял в Одесту…

— Хватит! Открой сейф, Ларсен! С этого момента я беру на себя руководство базой!

При этих моих словах он явно испытал облегчение другой возьмет на себя огромную ответственность, другой будет принимать решения. Не он. Я был поражен: как, как случилось, что достойный и несомненно смелый мужчина всего за несколько месяцев так деградировал, был так морально разрушен?! Не было смысла побуждать его к действию или держать под прицелом. Его воля была парализована непосильными для него проблемами, и сегодня он мог только выполнять приказы. Он подошел к нелепому, гротескному для этого кабинета шкафу и открыл его дверцы — украшенные резьбой по дереву и посеребренными инкрустациями. В нем, в полном соответствии с моими ожиданиями, стоял огромный сейф, содержащий оружие и взрывные устройства в количестве, достаточном для уничтожения целой базы, независимо от того — человеческая она или юсианская.

Среди более безобидных вещей на верхней полке имелось и несколько пар наручников. Я взял одну из них и заставил Ларсена положить свой флексор в сейф. Вернулись к столу. Он сел перед своим компьютером и по соответствующему каналу передал мне полномочия. Он продолжал держаться так же безропотно, но, несмотря на это, я не собирался слишком доверять ему. Застегнул один наручник на его правой руке, а второй — пристегнул к металлической решетке камина, в котором и сегодня, как будто в насмешку, поблескивали языки искусственного огня. Я сделал официальную запись в Журнале базы:

— Берг Ларсен, арестовываю тебя за убийство Эндрю Фаулера и Ганса Штейна.

Затем я взял взрывное устройство «Адлер» с нейтрин ным детонатором, запер сейф, но уже своим кодом, и пошел к двери. Прежде чем ее открыть, я отогнал Джек» вглубь кабинета и снова повернулся к Ларсену. Он сидел на керамической плите перед камином — потерянный, подперев бороду ладонью свободной руки, рассеянно уставившись в «огонь»…

Робот ждал меня не в коридоре, а снаружи, и на этот раз выполняя данный ему приказ буквально. Я сказал ему:

— Номер сорок пятый, доложи последнюю полученную директиву!

Его ответ прозвучал тут же:

— Общая директива по базе «Эйрена» в 19.30 по всем информационным каналам:

— Хорошо. Слушай приказ уровня «А»! Приступи к процедуре полного самоуничтожения за 30 секунд!

Робот издал какой-то короткий свистящий звук. Затем отступил к стене, встал на колени. Его туловище затряслось, как от электрического удара, и без всяких внешних изменений рухнуло на землю. Я подошел к нему, вынул батарею из его груди и на всякий случай произвел из флексора контрольный выстрел в голову.

По дороге в так называемый «лазарет» я не встретил никого — ни человека, ни робота. Спустился в подземный этаж, остановился перед четвертым отсеком слева и включил открывающий механизм. Прошел мимо саркофагов Одесты, Фаулера и Штейна, сделал несколько шагов в сторону и, так как очень хорошо запомнил место, куда поднялся позавчера на платформе на этой стороне бункера, сравнительно легко нашел релятор, хотя он и был хорошо замаскирован, как и тот, на холме. Я разблокировал его, и покрытая инеем плита поднялась вверх, а на поверхности появилась платформа. Я шагнул на нее и немного подождал, полагая, что и на этот раз она после предусмотренной паузы будет опускаться вниз. Так и произошло.

Скоро я оказался внизу, в конце шахты. Нашел выключатель, включил свет и пошел по галерее. По пути заметил, что в галерее появились новые подпорки, и их становилось все больше. Крепежной сетки также прибавилось, встречались и новые, недавно зацементированные участки, была прочищена и вентиляционная система, работавшая гораздо лучше. Вообще, по всему было видно, что в последние двое суток здесь кипела лихорадочная работа, как при завершении, особенно для тех нескольких несовершенных, но определенно не юсианских, автоматов «РМ».

Приблизившись к операционной, я спрятал дистанционный детонатор «Адлер» под рубашкой. Само устройство прикрепил к одной из подпорок и снова достал флексор. Взял его в левую руку, а правую положил на дисплей на дверях. Спустя три секунды электронная система доступа, распознав мою новую идентификацию, бесшумно раскрыла передо мной оба металлических крыла. Я вошел.

В это время Элия находилась около стерилизатора, помещая в него какие-то инструменты. Меня она не видела. Я прошел позади нее, тихо поднялся по лестнице к наблюдательному посту над залом и увидел, как и ожидал, что он был теперь полностью оборудован и представлял собой усовершенствованную копию Координационного узла управления Дефрактором. Вернье сидел перед одной из секций очень длинного пульта и сосредоточенно читал текст на мониторе. Я встал за его спиной.

— Ты готова? — пробормотал он. И не получив ответа, обернулся. Он был настолько ошарашен, что я даже немного пожалел его.

— Ой, Симов!! — выдавил он и задал мне совершенно неуместный вопрос: — Это ты? — дополнив его столь же нелепым объяснением, — а я подумал, что это Элия…

Однако он быстро овладел собою, настолько, что одним небрежным движением сменил индикаторные диаграммы на большом мониторе слева от него. Я помолчал, дав ему возможность испытать облегчение в связи с только что сделанным «хитрым» ходом. Потом сказал:

— Тебе известно, что я взял на себя руководство базой?

— О, да, да… Послушай, Симов, я не знаю, что тебе наговорил Ларсен о нашей работе тут, но ты должен знать, что испытания, которые…

— Принимаю на себя и руководство испытаниями.

— Но ты ничего не понимаешь…

— Неважно. Верни на монитор рабочий график.

— Какой график?

— Рабочий график испытаний. Немедленно!

Он продолжал изображать недоумение, удивленно моргал, как будто я говорил с ним не по-человечески. Я взял его за плечо.

— Вернье, четвертый труп мне не нужен. И предупреждаю тебя: я не потерплю никакого неподчинения. Считай, что объявлена чрезвычайная ситуация.

Его взгляд скользнул по флексору в моей руке, но не задержался на нем, а медленно поднялся вверх. Встретился с моим взглядом, и в тот же миг график вновь появился на мониторе. Отдельные части индикаторных диаграмм были обозначены аббревиатурами и символами, действительно, в большинстве своем мне непонятными. Я отложил на потом подробное их изучение, сосредоточив внимание только на зеленом треугольном указателе, расположенном на отвесной ленте справа от них. Из него недвусмысленно следовало, что выполнение графика находится все еще в первой фазе.

Я знаком велел Вернье подойти. Взял его флексор и положил в карман своей куртки. Убрал и свой, но в чехол, прикрепленный к поясу

— Продолжай! — приказал я Вернье.

Он неохотно сел на место. Начал набирать очередную команду, но вдруг прекратил — стер ее и нерешительно повернулся ко мне.

— Симов, ты, вероятно, не имеешь понятия… Я прервал его:

— Выполняй программу точно по пунктам. И смотри у меня, — я показал ему на электронные часы на пульте. Под стеклом хронографа отсчитывались последние секунды. — Я. не потерплю никаких задержек!

Измученно вздохнув, он наклонился над клавиатурой и на этот раз набрал команду до конца. Хронограф отбил новый начальный сигнал, а тот указатель продвинулся на несколько миллиметров вниз вдоль диаграмм — значит, Вернье действительно продолжил работать по графику. Оставив его работать, я подошел к стеклянной перегородке, опоясывающей все помещение. Посмотрел в зал. Элия теперь была занята подготовкой операционного стола.

Я вернулся к пульту и сел перед одним из мониторов. Запросил справку о местонахождении каждой контрольной камеры. Их картинки чередовались на экране в последовательности номеров: с вершин ближайших конусов — панорамное изображение Дефрактора, холм напротив него — с трех точек обзора, взгляд мощного телеобъектива на юси-анскую базу, общий вид нашей базы. А со стороны самого Дефрактора — внутренность всех узловых сооружений, атакже буферных зон между ними.

Контрольная передача закончилась — только одна из камер — номер шесть — не вывела на экран ничего.

Я заметил, что Вернье снова колеблется, встал и подошел к нему. Он сжался, будто ожидая удара, потом хотел что-то сказать, но прикусил губу и подал команду поднять барьеры радиального транспорта. Соответствующий информатор отметил поступление первого потока быстрых ионов в дивертор. Индикатор поляриметра пополз вверх по шкале и почти сразу достиг оптимального индекса. Я вызвал на соседнем мониторе схему установки, динамизировал ее и увидел, что энергетическая плотность потока начинает плавно повышаться. Вообще, все до сих пор функционировало совершенно нормально. За исключением, конечно, самого Вернье, душевное состояние которого приближалось, вероятно, к критической точке.

Вскоре я услышал шаги — кто-то поднимался по лестнице. Я продвинулся вдоль пульта так, чтобы не сидеть напротив входа в помещение. Вошла Элия. Она была довольно бледна, но и ее походка, и выражение лица свидетельствовали, что она сумела собраться в достаточной для ситуации степени. Элия направилась прямо к Вернье, он тоже услышал ее, быстро повернулся вместе со стулом и уставился — не на нее, а на меня. Она проследила за его взглядом. Увидев меня, застонала, как будто сбылся какой-то ее кошмар.

— Ну, ведь мы получили директиву, — «напомнил» ей Вернье, будто ее реакция была вызвана только сильным удивлением. Кашлянул без нужды и продолжал: — Ведь Ларсен, передав ему полномочия, уведомил его, что руководство испытаниями будет производиться отсюда. Верно, а, Симов?

— Сосредоточься на своем деле, — сказал я ему строго.

— Конечно! Надо сосредоточиться, — он махнул Элии рукой по направлению к выходу. И подчеркнуто добавил: — Только бы все прошло без осложнений!

— Да, да… — закивала она ему.

После чего попыталась выскользнуть из помещения. Я остановил ее:

— Думаю, будет лучше, если ты свяжешься с Ренделом отсюда.

Она опять заколебалась. Я решил показать ей, что это бесполезно — подвел ее к табло управления системой в зале и под ее удивленным взглядом заблокировал все двери.

— Но что ты воображаешь… — смутилась она. — Отдаешь ли себе отчет…

— Ну-ка давай! Свяжись с Ренделом.

Она сунула руку в карман халата. Казалось, что в нем нет флексора или другого оружия, но все же, пока она доставала свой радиофон, я рефлекторно напрягся, хотя постарался это скрыть. Наше нынешнее положение никак не затушевывало нашей близости прошлой ночью, но и никак не способствовало углублению наших чувств.

— Эрлих? — произнесла она, и не успел он ей ответить, как я дал знак, чтобы она никоим образом не упоминала о моем присутствии здесь. Потом протянул руку и включил усилители радиофона. — Эрлих! — гневно повторила она.

— Да? — отозвался он. — Что у вас?

— А у тебя? В смысле… как дела?

— У меня? Я?!.. Элия, что происходит?!

Я взял ее за локоть, чтобы сделать свое указание более ощутимым, но тут же отпустил. В конце концов, не столь важно, когда именно Рендел поймет, что я здесь.

— Я настаиваю отложить эксперимент. — внезапно заявила Элия. — Я не чувствую…

— Хватит! — резким тоном прервал ее Рендел. — Никаких отступлений от плана! Ясно?

И прервал связь.

Вернье и Элия переглянулись. В их глазах отразились растерянность и бессилие. Чтобы вывестиих из этого состояния, я приказал им заняться текущими делами. Элия пошла к изгибу пульта — там, судя по внушительному числу поставленных в ряд мониторов, находился центральный наблюдательный пост. Вернье снова обратился к рабочему графику, а я расположился рядом и на скорую руку просмотрел модульную схему установки. Температура встречных плазменных потоков в диверторе приближалась к фузионному индексу. В то же время мощность внешних магнитных полей не доходила до параметров и обычной электростанции. Сейчас пертурбации еще не наступили, но уже не было сомнений, что это вопрос считанных минут… Да, Вернье действительно считал, или, по крайней мере, надеялся, что я ничего не понимаю. Я дал ему возможность утвердиться в этом мнении, спокойно оторвав взгляд от чертежа.

Как я и ожидал, вскоре с информатора сошло написанное яркими буквами сообщение о работе установки в критическом режиме.

— О, боже! — отреагировал Вернье в притворной тревоге. — Именно этого я боялся!

— Чего?! — спросил я, подъезжая со стулом к нему.

— Какой-нибудь мелочи, которая может все испортить. Проявился дефект в осцилляторе, Симов! Но хорошо, что мы еще только начали…

Элия быстро подошла к нам.

— Что-то случилось? — в ее голосе слышалось плохо скрываемое оживление.

— К сожалению, да, — ответил ей Вернье. — Турбулентные флюктуации не в норме, еще в тороидной установке. Явно, что один из осцилляторов…

— Продолжай! — сказал я отчетливо.

— Разве тебе не ясно? — удивился он. — Нам просто необходимо остановиться.

Я замолчал. Пауза все длилась, превратившись в наэлектризованную ожиданием тишину. Наблюдая за мной из-под прищуренных век, Вернье ощупью потянулся к генеральному выключателю. Он положил на него руку, и Элия почти осязаемо перевела дух, или, точнее, только начала переводить дух, так как в тот же момент я отбросил руку Вернье.

— Никаких отклонений от плана! — повторил я заключительную фразу Рендела.

— Но так… может произойти катастрофа? — прошептала мне Элия, интонацией придав фразе вопросительную форму.

Я предпочел не отвечать ей и устремился к экрану с рабочим графиком. Треугольный указатель продвинулся еще ниже, где теперь начиналась зона, окрашенная в предупредительный светло-розовый цвет.

Элия не выдержала:

— Нельзя продолжать! Ты не знаешь… Ничего не знаешь.

— Разве? — Вернье также подчеркнул свой вопрос. Я посмотрел на часы и на этот раз решил им ответить. При этом окончательно: сменил чертеж на «моем» мониторе видом камеры, направленной на юсианскую базу. Телеобъектив показал в кадре приближающегося юса.

— Ты… значит, ты… — на лице Элии был написан ужас.

Затем ужас сменился облегчением. И окончательно перешел в неподвижную гримасу сильного разочарования или, может быть, даже отвращения. Она повернулась ко мне спиной и собранной походкой вернулась на свое место к наблюдательному пункту.

Около меня зашевелился Вернье, я услышал, как хрустнули его суставы, будто в доказательство тому, что его оцепенение последних секунд было не только душевным, но и физическим.

— Действуй! — окликнул я его и в качестве дополнительного стимула показал ему на экране Странного юса: — Вижу, что до сих пор движемся без задержки.

— Да, так и есть, — машинально подтвердил он. Он уселся поудобнее и стал проводить на пульте очередную операцию. Его движения становились все более уверенными. Больше нечего было решать, теперь ему просто предстояла работа, связанная единственно с его профессиональным умением, что всегда оставалось при нем. Символы и аббревиатуры, представлявшие в индикаторных диаграммах промежуточные этапы, изменялись с впечатляющей скоростью. Появлялись и новые — очень близкие к критическим отметкам. Затем наступил момент перехода испытания Дефрактора во вторую фазу. Фузионная реакция стабилизировалась, и Вернье занялся подготовкой антипротонного генератора. С ним тоже не все было в порядке — указатель монитора на рабочем графике опустился до самого нижнего уровня, и картина резко изменилась: теперь ее нижняя половина была окрашена в насыщенный ярко-красный цвет, а под нею — подытоживая — шла толстая черная линия.

До финала, однако, еще оставалось время. Я подошел к Элии, посмотрел изображения на экранах. У нее были включены только камеры внешнего наблюдения. Снаружи все было в порядке, то есть без изменений, если не считать, что Странный юс был на пятьдесят метров ближе.

Я включил еще и камеру номер шесть — ту, которая раньше показывала только черноту. На этот раз было по-другому. Наоборот, свет на ней оказался даже сильнее необходимого. Лицо Рендела предстало передо мной в резко контрастном изображении. Я смягчил контрастность, насколько позволяла аппаратура, и уменьшил план. Рендел был в защитной термоизоляционной одежде, на голове — тнечто, похожее на шахтерскую каску. Он стоял перед подъемным устройством, вмонтированным в конец бункера, находившегося точно под холмом, и, держа в руке пульт дистанционного управления, открывал и закрывал его захватные клещи. Неподалеку в стороне был виден и уже известный мне автокар с двойной броней.? Связь с Ренделом. С этого момента непрерывная!? приказал я Элии.

Если у нее еще и оставались сомнения относительно того, знаю я или нет их конечную цель, то теперь они полностью испарились. Поэтому она использовала не свой ра-диофон, а микрофон пульта, к которому мог подключиться и я.

Рендел сразу же ответил на вызов.

— Мы подошли к фазе два, — посмотрев в информатор, сообщила ему Элия. — Через три минуты будет сигнал о критическом режиме… Объект налицо. Четыреста тридцать метров до контакта.

— Жду его! — тряхнул головой Рендел. — Дорога, ведущая к вам, в исправности.

И продолжил испытывать подъемное устройство. По его губам пробежала легкая улыбка удовлетворения. Я подумал, что будет лучше не окликать его. По самым грубым подсчетам наша встреча должна была состояться не позже, чем через полчаса — здесь, лицом к лицу. А до тех пор было просто нецелесообразно как-то беспокоить Рендела.

Между тем на информатор поступило еще несколько тревожных сообщений, среди них выделялось сообщение о блокировке на маршруте обратного каскада. По-видимому,

Вернье довольно дерзко ускорял ритм событий, добавляя трудностей. Я всмотрелся в панорамное изображение Деф-рактора. Со стороны сооружений все еще не было никаких необычных признаков. Телеобъектив, направленный на юсианскую базу, также. демонстрировал спокойную, в смысле совершенно статичную, картину, так как Странный юс вышел за ее контуры. Его схватила другая камера, на шкале которой черной мигающей стрелкой отмечался каждый метр его продвижения.

Вскоре Элия начала громко отсчитывать:

— Триста метров до точки контакта.

— Триста, — подтвердил Вернье. — Включи восьмую камеру! И на свободном мониторе справа от меня.

Я снова встал около него, и мне показалось, что с этим монитором также что-то не в порядке. Изображение дрожало, непрестанно осыпаемое яркими искрами, мерцали рассекающие его синеватые молнии. Только когда появились данные о электромагнитной мощности, я понял, что, в сущности, видел — это была внутренняя часть центрального технологического зала, просматриваемая с купола. В данный момент камера была сфокусирована на агрегатном секторе, точнее, на кожухе одного из резонаторов — и именно на том, который являлся источником виденных мною электропомех. Прошло несколько секунд, в течение которых напряжение повысилось до ошеломляющих цифр, затем резонатор вышел из строя, что сопровождалось очередным фейерверком искр и молний. В. сети, однако, напряжение не упало.

— Прорыв в первой стене дивертора, — доложила Элия.

— Хорошо, — услышал я ответ Рендела.

Вернье, избавившись от всего, что его сдерживало, засмеялся. Он сфокусировал камеру на реакторе, секунду полюбовался его видом и символическим жестом засучил рукава. Его руки буквально взвились над пультом.

— Инжекторы в действие! — говорил он сам себе. — …Позитронный стартер… Антипротонная волна генерирована… Скручивание… Ого, температура! Повышается… и еще… Охлаждение! Первый криогенный насос, быстро! Нет, не выдерживает, бедняга. Инфлукс! Попытка перенаправить поток!.. Плохо, плохо… Внимание: и второй насос поддался. Мощность охладительной системы упала вдвое. Поллоидная протечка увеличивается. Внутренние разрывы! Опасность спонтанной реверсии… И уже большая опасность спонтанной… — он замолчал, следя как бы украдкой за дозиметрами на пульте.

Я немногое понял в его монологе, но все время следил, как стрелка ползет вниз через ярко-красную зону графика.

Теперь она приближалась к черной линии.

— Двести метров, — сообщила Элия.

— Двести, — кивнул ей Вернье и сразу сделал очередной компьютерный ход.

— Комплексный переброс на дублирующий контур, — прочла она на информаторе.

— Вернье! — вмешался голос Рендела. — Вернье?…

— Спокойно! — прервал он его. — Все под контролем. И действительно, стрелка поднялась вверх, почти до границы ярко-красной зоны. Термические параметры уравновесились. Хотя и буквально «на грани», и дивертор, и антипротонный реактор выстояли. Плазмопроводы, связывавшие их с расположенным между ними аннигиляцион-ным корпусом, были приведены в состояние готовности — с активированными магнитными дорожками и заряженными ускорительными бустерами.

Я пошел на наблюдательный пост. Странный юс продвигался все в том же умеренном темпе — как всегда во время своих прогулок. На других экранах также не было ничего тревожного. Кроме лица Рендела, не находившего себе места и лихорадочно кусавшего губы. Мы молчали. Информатор регистрировал нормальное течение рабочих процессов.

— Сто метров, — снова доложила Элия.

— Сто, — машинально повторил Вернье. Диаграммы поглотили все его внимание. Он всматривался в них с особым, обостренным интересом, я бы даже сказал — со страстью, как будто ожидал получить от них ответ на долго терзавший его вопрос. Его ожидание длилось почти целую минуту — дополнительное испытание для нервов — как вдруг он неожиданно вскочил.

— Да, да… ДА! — он торжествующе взмахнул руками над головой. — Получилось, Господи! Точно получилось! Вот коэффициент преломления! И теперь сноп будет дефлеактировать снова, только когда я захочу. Я могу им управлять по своему желанию…

— Вернье! — позвал его Рендел.

— Иди к черту! Все эти месяцы, когда вы… Но это тоже открытие. Мое открытие! Никто никогда не доходил до этого…

— Фил, пятьдесят метров, — тихо сказала Элия.

— Ах, да… Только проверю еще раз…

— Все записывается, — слова Рендела теперь звучали как просьба. — Проверишь потом. После.

— Да, хорошо… — Вернье опустился на стул.

На мониторе справа от себя он вызвал другую картинку. Включил звуковые колонки. Потом запустил какой-то механизм, наклонил голову и стал напряженно слушать зловещие шумы.

Я повернулся к мониторам наблюдения — сейчас один из них передавал ту же картинку. Это был вид с высоты и охватывал большую часть технологического зала, так что можно было получить сравнительно ясное представление о ходе «испытаний». Агрегаты в промежуточном кольце вибрировали, бетон под ними трещал, дробился, после сильного толчка куски его полетели вверх, в искрящееся пространство. Из охладительной системы через предохранительные вентили вырвались струи густого пара. Постепенно усиливаясь, свист превратился в пронзительный визг, смешанный с гудением. генераторов, громыханием каких-то бьющихся друг о друга цилиндров.

Я впился взглядом в панорамное изображение Дефрактора. Трудно поверить, но снаружи все еще не было абсолютно ничего необычного. Я перевел дух и с уважением посмотрел на Вернье. Он не останавливался…

— Двадцать метров, — произнесла дрожащим голосом Элия.

Приборы на пульте показали неожиданно быстрое падение напряжения и уменьшение вибрации. «ТРЕТЬЯ ФАЗА» — написал информатор, в мгновение ока уничтожив все прежние сообщения.

И тогда на центральном мониторе в самом крупном формате появился сам Аннигилятор. Невероятное творение человека, таившее в себе и титаническую силу, и титаническую ненависть. И страх.

Негуманоид медленно поднимался к вершине холма. Он шел не по свободным дорожкам между «папоротниками», а прямо по ним, и нижняя половина его туловища то появлялась, то исчезала. Как будто эти, не менее странные, чем он, земно-юсианские растения отсекали ее — или съедали, но она регенерировала, возникала вновь и вновь. Начался восход алого солнца, направляя ему в спину низкие лучи. И они, подобно человеческой крови, обильно заливали его.

Элия смотрела на него, как загипнотизированная. Я взялее за плечо и слегка потряс.

— Контакт… — едва слышно проговорила она. Потом стиснула зубы и овладела собой: — Эрлих! Контакт через тридцать секунд. Будь готов.

— Я готов! — произнес Рендел. Помолчал мгновение и добавил словно про себя: — Уже десять лет, как я готов именно к этому!

Диафрагмы плазмопровода были раздвинуты до конца.

Буферные зоны — с активированными встречными полями. Аннигилятор — с заряженной утробой, ожидающей импульса, который должен положить в ней начало тому, что является Ничем. И одновременно его концом.

Вернье набрал очередную команду.

— высветилось на информаторе.

В стороне юсианской базы царило полное затишье. Там все еще было неподвижным. Странный юс до сих пор просто повторял свой ежедневный маршрут. Он дошел до вершины холма.

— Контакт! — объявила Элия.

Внизу, в галерее, окаменел Рендел.

Со своего места у пульта Вернье протянул руку к единственной закрытой стеклянной мембранной кнопке. По его лицу ручьями стекал пот. Рука его дрожала. Он было отнял ее… и опять протянул…

— Нет… не делай этого! — прошептала Элия. — Мы сумасшедшие! Нельзя… Нет… Я быстро подошел к ней.

— Вернье, Элия! Я жду сигнала! — закричал Рендел.

Элия не двинулась. Вернье повернулся ко мне. Его глаза округлились и были пусты, как у безумца.

— Что происходит?! — снова закричал Рендел.

— Все в порядке, — ответил ему я.

— Симов!!! Как? Ради бога…

Я стукнул кулаком по стеклу и нажал кнопку.

Аварийная система оглушительно завыла. Я выключил ее. Прошло еще несколько секунд, в течение которых не произошло ничего, кроме того, что Странный юс опять начал двигаться — хотел спуститься вниз с холма, чтобы продолжить свою идиотскую прогулку. Однако не смог. Замаскированная плита, на которую он ступил, вдруг наклонилась, сбросив его таким образом на показавшуюся внизу платформу. И в тот же момент раздался первый взрыв. Плита встала на место, папоротники над ней вздрогнули и… улетучились. Исчезли. По экрану, показывавшему все это сверху, прошла ослепительно белая волна — это было последнее, что видела тамошняя камера.

Мы напряженно вглядывались в экран Рендела. Его камера мигнула два-три раза, но затем стабилизировалась. Сам Рендел также выглядел хорошо. Даже победоносно помахал нам рукой.

— Закончилось, — растерянно проговорила Элия.

— Наоборот, — возразил я. — Ведь настоящая работа предстоит вам именно теперь.

Она посмотрела на меня тяжелым взглядом, исполненным идущей из глубины души неприязнью.

— Давай! — обратился я к Вернье.

Он вызвал изображение холма с дальней камеры, находившейся на одной из башен Дефрактора. Вначале появилась панорама, охватывающая большую часть того, что некогда было полем, на котором трава всего три дня назад превратилась в папоротники. Но теперь там, конечно, не было папоротников. Первая аннигиляционная волна, хотя и ослабела из-за прорыва в буферной зоне, превратила всю эту площадь в нечто стекловидное и гладкое — в гигантское черное зеркало, отражающее пурпурные лучи Шидекса. Увеличив изображение, мы увидели холм вблизи — он был похож на огромный, готовый разорваться красновато-черный пузырь.

— Этого недостаточно, — сказал я.

— Знаю. Но нужно подождать. — Вернье показал мне на другой монитор.

Спуск платформы в шахте под холмом прошел успешно и теперь она находилась в самом низу. На ней лежал Странный юс, наверное, все еще не пришедший в себя, а Рендел, с дистанционным пультом в руках, уже расположил захватные клещи подъемника точно над ним. Вот они раздвинулись и подхватили его туловище. Медленно пронесли его над автокаром и опустили в кузов, раздвижная крыша которого сразу закрылась. Рендел сел впереди и поехал по галерее, выйдя таким образом из поля нашего зрения.

Быстроту его действий трудно было переоценить: с момента первого взрыва прошло всего сорок секунд. Реакции юсов не было заметно. Но это едва ли могло продолжаться долго.

Вернье, однако, выглядел совершенно спокойным, дойдя, наконец, до точки, откуда нет возврата. А впереди четко определился каждый следующий шаг — после взрыва стрелка монитора на рабочем графике вновь вернулась к черной линии. Что в сущности означало, что теперь вся система застыла на самом гребне надвигавшейся Катастрофы. И что сама Катастрофа тоже застыла в ожидании, как некая чудовищная волна, подвластная уже только выдающемуся земному инженеру Филиппу Вернье.

— Я отвез его, — сообщил по радиофону Рендел. — Давай дальше, Фил!

Вернье увеличил интенсивность плазменного потока. Со стороны колонок послышался нестройный хор тревожных сигналов — почти все оборудование технологического зала было на пределе.

— Подожди! — воскликнул я. — А роботы? Объявлена аварийная тревога…

— Не для них. Ларсен не дал согласия…

— К черту! Почему не предупредил меня! Где они?

— Они изолированы в подземном складе Дефрактора.

Там безопасно.

Я включил микрофон прямой линии с Сервером:

— Говорит начальник базы Тервел Симов. Аварийная тревога. Все роботы должны направиться к корпусу Б Ан-нигиляционного Дефрактора.

— Вторая аннигиляционная волна — через двадцать секунд, — предупредил Вернье.

— Задержи ее! — распорядился я. — Мне нужно, по крайней мере, пятьдесят секунд!.. Повторяю: всем роботам! Направляйтесь к корпусу Б! Бегом!

— Симов, я не могу остановить реакцию! Если я попытаюсь нейтрализовать ее, то только аккумулирую дополнительный импульс. Последствия будут…

Я увидел на экране роботов, выходивших из складского сектора.

— Задержи, Вернье. Задержи, тебе говорю. Он включил нейтрализаторы.

— Эрлих! — панически закричала Элия. — Импульс будет повышенной мощности. Будь внимателен!!

Сооружения Дефрактора выглядели сейчас не особенно разрушенными — проходя по буферным зонам, первая волна почти не затронула их. Роботы бежали дальше. Их было более двухсот. Или даже трехсот? Большая компактная толпа. Я подождал, пока они достигнут фронтальной зоны…

— Давай! — сказал я Вернье.

Он мгновенно среагировал. Я увидел, как вторая волна направилась точно на роботов. На выходе из зоны волна растворилась, превратившись как бы в огромный белый парус, и подняла роботов вверх, всех сразу — единой толпой. Она расплавляла их, а они, похожие на какие-то небрежно сочлененные скелеты, продолжали ритмично двигаться, «бежать». Затем почти одновременно взорвались их электробатареи, волна пробила буферные зоны, вырвав бетон, керамику и металл из периферийных частей сооружения…

— Я на высоте 50, - задыхаясь сообщил Рендел. — Температура возрастает! И начались разрушения!

— Можешь продолжать? — спросил я его.

— Попытаюсь… Ты уничтожил их, Симов? Всех

— Да, жаль, что создал тебе новые неприятности…

— О, будь спокоен! И я бы поступил, как ты. Впрочем, разрушения не очень велики, это ненадолго задержит меня.

— Хорошо. Мы ждем тебя, Рендел.

Говоря с ним, я ни на миг не выпускал из поля зрения монитор с общим планом юсианской базы. Картина все еще оставалась статичной.

Я разблокировал вход в операционный зал.

— Элия, сейчас нужно закончить подготовку внизу.

Приготовь хирургический комплект и для меня.

Она шумно вздохнула, но так и не ответила. Или не нашла слов, или мой тон показал ей, что я не потерплю никаких возражений. Она прошла мимо меня и стала спускаться по лестнице в операционную.

Погашение второй волны прошло не совсем удачно.

Так называемые «остаточные» вибрации вместо того, чтобы стихнуть, внезапно усилились. Произошла и серия толчков, но все же узловые сооружения вновь выдержали. Поддались только две из тех, бутафорских, башен. Они сильно наклонились, будто под порывом резкого ветра, и с треском рухнули. Переводя дух, Вернье выключил колонки. И тут послышался другой треск — с радиофона Рендела. Я почувствовал, как мои волосы встали дыбом.

— Рендел?!

— Спокойно, — ответил мне он, но на этот раз в его го лосеслышался страх. — Только что трассу передо мной загородил обломок скалы. Флексор здесь бесполезен. Нужно использовать направленный взрыв…

— Нет! Так ты можешь спровоцировать новые разрушения! Не выходи из кабины! Я помогу тебе каким-нибудь из автоматов «РМ».

— Поторопитесь, — деловито сказал Вернье, заместив меня в наблюдении за юсианской базой. — Мы более или менее владеем положением, но в любой момент они появятся. Или, по крайней мере, должны были бы.

Автоматы «РМ» были расставлены на протяжении всей галереи, где находился Рендел, на равном расстоянии друг от друга. Я посмотрел схему их расположения и настроил дистанционный пульт на ближайший из них. Потребовалось секунд десять, чтобы мое зрение адаптировалось к появившемуся образу в интерактивных очках. Из-за разрушений свет погас, изображение, посылаемое инфракрасными рецепторами на включенный «РМ», было размытым и неясным. Я будто смотрел глазами качающегося пьяного. Он шатался и продвигался очень медленно, эта самая совершенная — земная — и по той же причине крайне несовершенная модель. Да и движения его «рук», насколько я мог видеть, были раздражающе неловкими. Однако сила его была немалой, и подхваченные им камни будто превращались в пуховые подушки. Так что расчистка все-таки шла…

Наконец, перед моими глазами появилась передняя часть автокара, полузакрытая обломком. Она привиделась мне в совершенно неестественных, смешанных красках, так как Рендел включил вспомогательную лампу на своей каске. Он сидел в кабине и как будто прислушивался, повернув голову назад, к кузову. Прислушался и я. Радиосвязь между нами не отличалась чистотой, но все-таки то, что я не слышал ничего, кроме его хриплого дыхания, обеспокоило меня.

— Рендел! Что у вас?

— У нас? — просипел он. — Горячо, Симов. Не для не-гуманоида, однако. Он ведь в скафандре. И больше тренирован. Да, ему хорошо. Сидит спокойно.

— «РМ» в шести метрах от тебя, — продолжил я. — Впереди еще только один обломок, но очень большой. Попробуй разбить его вертикально на расстоянии 1.30 метра слева, если смотреть от тебя. Отсюда видно, что там его толщина значительно меньше…

— Поторопитесь! — снова включился Вернье. Рендел, даже не выходя из кабины, сумел расколоть осколок флексором. Его ловкость меня не удивила. Я «быстро» передвинул «РМ», навел его на подъем одной части обломка, весившей не меньше тонны, и дал команду отбросить в сторону. То же сделал с другой, более легкой частью. Затем припарковал около нее и сам «РМ».

— Трогайся! — закричал я Ренделу, который уже и без. того начал движение.

— С максимальной скоростью! — столь же бессмысленно посоветовал ему Вернье.

Автокар, двойная броня которого теперь стала предметом нашей радости, удалился по дороге, исчезнув из инфракрасного луча «РМ». Я выключил его сенсорную сеть и прислушался к звукам, долетавшим от Рендела.

Минутой позже Вернье сказал:

— Идут.

В первый момент я его даже не понял. Затем увидел их — миниатюрные черные точечки. Увеличивающиеся с неимоверной быстротой. Были похожи на рой черных насекомых…

— Какая неповоротливость, а? — презрительно сыро-низировал Вернье. — Наверное, для них это первый «несчастный случай» за сто лет. А может быть и за тысячу… Рендел, ты где?

— Приближаюсь к высоте 120, - ответил он. — Продолжай, Фил! Не беспокойся обо мне. Я выдержу…

— Может быть, и не придется тебе страдать, дружище. Ты продвигайся там, а я… Готов и к такому варианту!

Юсианские «самолеты» уже напоминали стаю черных, бесформенных птиц. Я поймал их на экране другой, более близкой камеры. Вернье подождал еще немного, затем опустил отражательные перегородки Аннигилятора, закрыв его до прежнего состояния — зарядив его снова. Подмигнул мне лукаво и руками затанцевал по клавиатуре. Из-под его пальцев на экране одна за другой стали появляться страшные, особенно из-за своей беззвучности, картины. Уцелевшие башни отрывались от земли и неслись вверх, будто выстрелянные из гигантских пушек. Описав короткие параболы, они падали вниз в облаках пыли. Здание Координационного узла было охвачено пламенем, его стекла лопались, разбрызгивая миллионы алых сверкающих частиц. Пришел конец и биостанции, взорвавшейся так, будто внутри нее находились бочки с динамитом. Во все стороны, в воздухе носились куски панелей, бетона, металла, части машин и целые машины…

Черная стая сделала резкий поворот и начала удаляться, хотя и не с такой скоростью, с какой прилетела. Казалось, и в без того нестройных ее рядах наступила какая-то растерянность. Непонимание: «Что происходит, а?» Я тоже позволил себе усмехнуться.

— Прошел высоту 130, - проинформировал нас Рен дел. — Как дела у вас?

— Отлично! — в свою очередь сообщил ему Вернье. -

Я подарю тебе видеозапись на день рождения.

— Как далеко ему надо пройти, чтобы быть в безопасности? — спросил я, понизив голос.

— По крайней мере до высоты 200. Иначе ему будет… еще жарче.

— Слишком жарко, — уточнила у меня за спиной Элия.

Я не заметил, когда она вернулась. Смотрела на меня укоризненно, на что, в общем, имела основания.

— Понимаешь, ведь выше все уже является уликой, кротко объяснил мне Вернье. — Последняя волна запланирована для абсолютной зачистки.

— А Ларсен?

— Комплекс находится в долине за вторым холмом, так что там он в надежном месте. Волна не даст почти никаких побочных явлений, так как буферные зоны уже выведены из игры. Но если у тебя есть что-то ценное в «Хижине,» забудь о нем.

— Мы договорились с Ларсеном не оставлять тебя там, — поспешила сказать Элия. — Я тоже связалась бы с тобой. Предупредить тебя! Обязательно, слышишь?!

Я действительно ей верил. В конце концов ни она, ни Вернье не были убийцами. Хотя им это еще предстояло.

Тем временем юсианские «самолеты» остановились в небе — они напоминали теперь какие-то расплющенные, ввинченные вверх сверла. Затем, мобилизовавшись, устремились все вместе назад. И надо отметить: они не имели ничего общего с рейдерами, предоставленными нам. С первого взгляда было видно, что они значительно мощнее и изменчивее…

— Послушай, Фил, — тихо начала Элия, — но если им придет в голову помочь нам? Потушить как-нибудь…

— О, придет, будь уверена! — Вернье кивнул ей ободряюще. — Но не смогут. Смотри! И слушай!

Театральным жестом он включил колонки. И, словно вызванный на бис музыкант, опять склонился над клавиатурой. Послышались треск, скрежет, свист, хруст, грохот… Настоящая канонада, будто прямо из ада. Элия нервно протянула руку и убавила звук до конца. Все, что еще не рухнуло: сооружения, постройки — и бутафорские, и настоящие — энергоблоки, периферия, генераторы… все это сейчас качалось во все стороны, подобно корабельной флотилии в разбушевавшемся море. Заваренные швы лопались с такой легкостью, как будто кто-то рвал бумагу. В керамических щитах агрегатов зияли трещины. Последовал и новый взрыв: дивертор — и так уже ненужный — тоже не выдержал.

Юсиане на этот раз, однако, не направились обратно. Наоборот, они ускорили свое движение к Дефрактору.

— Высота 160,- послышался голос Рендела.

А они начали снижаться. Вернье встретил их огнем. Пламя вырывалось откуда-тоиз глубины, расползаясь в небе длинными синими языками, которые вверху двоились и троились, они с неудержимой силой множились, приобретая постепенно обычный оранжевый цвет… «Самолеты» приближались к ним. Было в них что-то особенное, но я не понимал, что именно. Отличие, может быть, важное. Или опасное для нас. Стая врезалась в пламя и начала кружить в нем над Деф-рактором. А я вдруг понял, в чем особенность этих «самолетов» — их поверхность не отражала свет. Или точнее: поглощала его. Целиком и без остатка. Да, они были черными, и только черными, несмотря на алые отблески Шидекса. Черными они оставались и сейчас — среди оранжевой стихии. Они были похожи на дыры в ней, через которые проникал космический мрак. Но, к сожалению, это не были дыры. И они уже собирались. Сливались. Образовывали какую-то плоскую, похожую на крышу, конструкцию. Которая неожиданно раздулась до чудовищных размеров, и вновь опала. Выдыхая против огня… не знаю что.

Но погасила его.

— Э, не имеет значения, — Вернье нарушил глубокое молчание. — Аннигиляция — вот наша царица! С нею они не сумеют справиться. Рендел? — Высота 180. Дорога не такая, как была. Продвигаюсь с трудом…

— Господи! — удивленно прошептала Элия, указывая на то, что уже и мы с Вернье видели.

И что фактически вовсе не было удивительным: после успешного завершения «спасательной» миссии, конструкция наверху раскололась на две части. Одна осталась охранять Дефрактор от новой беды, другая полетела к холму, по дороге распалась и вернулась к прежнему облику стаи.

— Эрлих! — позвала Элия. — Они направились к месту Контакта и, вероятно, попытаются приземлиться там…

— Кончайте! — закричал он.

Вернье аккумулировал заключительный импульс. Но не включил его. Приборы пульта совсемсошли с ума, данные сменялись с искрометной быстротой. А информатор писал сплошную бессмыслицу. — Вернье, — я надавил сзади на его шею, предупреждая. — Другие «несчастные случаи» не разрешаю.

— Знаю, знаю… — он отбросил мою руку. — Знаю, и до какой высоты безопасно для них. Оставь меня!

Юсы уже кружились над холмом, по-моему, довольно низко.

И все-таки Вернье откладывал конец. С его лба опять лился пот. Наклонившись над пультом, почти лежа на нем, он делал все возможное, чтобы обеспечить Ренделу еще немного времени — давал какие-то, совершенно непонятные мне команды, но они уходили в пустоту. Или, по крайней мере, так мне казалось, потому что я не мог представить, что какая-нибудь система уцелела в этом аду, и более того — была в состоянии подчиняться ему сейчас.

Я почувствовал, что и мое лицо в поту, нервы начали сдавать. Но теперь я все равно не вмешивался. Ждал вместе с Элией, которая мертвенно побледнела, будто перед обмороком. Я инстинктивно поддержал ее за талию. Стая понеслась вниз…

Вернье молниеносно включил импульс. Волна рванулась вперед. И прошла точно под юсианскими «самолетами». Не коснулась, но разбросала их своим невероятным сверхдыханием и вздула обратно вверх, высоко, высоко в небо — как какие-то неуклюжие черные игрушки. Самолетики.

Пространство внизу сжалось, сложилось в белую пригоршню Аннигиляции. Большинство камер ослепло, а те, что находились вне ее охвата, были повреждены. Но продолжали передавать, хотя и в резко контрастном черно-белом режиме. Мы видели как все, словно воск, тает. Испаряется вся сложная конструкция Дефрактора, этого самого дорогостоящего в человеческой истории капкана. Холм, названный по злой иронии «местом Контакта», окруженный тем, что когда-то было полем, а сейчас кипело и клокотало, пенилось белыми гребешками и проваливалось в глубокие чернйе ямы. И конусы — недавние пятиствольные «деревья» — на пути широкой волны. И «Хижина», этот нелепый и по-дурацки украшенный «дом», построенный негуманоидами. Для людей. Испарился и он.

— Рендел, ты как? — уверенным голосом спросил Вернье.

— Сносно. Слава богу! Иду… Добыча тоже в порядке.

Невредим.

Тогда Филипп Вернье опустил рукава рубашки. Сложил руки на затылке, откинулся назад. Он провел свое творение через прекрасно реализованный ряд «непредвиденных» аварий, наилучшим способом положил и конец его существованию. Конец, нет больше Аннигиляционого Дефрак-тора. Там, на его месте, теперь зиял кратер, как грандиозная пасть, раскрытая в крике, — звериный рев в небо. Я разблокировал зал.

Одетые в одинаковые хирургические комбинезоны, мы с Ренделом стояли друг против друга по обе стороны операционного стола. На нем лежал связанный Странный юс. Он занимал весь стол, а под его нижние конечности был подставлен дополнительный столик на колесиках. Хотя и гораздо слабее обычных своих собратьев, он все же значительно превосходил своими размерами любого человека. Но, разумеется, не это в нем было странным. К тому же и не его внешний вид интересовал меня.

До сего момента он не оказал абсолютно никакого сопротивления. Его глаза, насколько он пользовался ими, не оказывали известного нам воздействия — не вызвали ни у кого из нас так называемого «психосенсорного» шока. Коммуникативные зоны его «груди» оставались все также плотно закрытыми, а я уже знал, что материал юсианских скафандров не является препятствием для проявления их функций. Всего несколько дней назад, например, во время нашей сумасшедшей гонки к биостанции, он очень энергично использовал эти свои зоны. И даже «электрично». Хотя тогдашняя ситуация совсем не предполагала столь сильных эмоций, в отличие от нынешней…

Выше, на полуэтаже, была видна фигура Элии за стеклянной перегородкой. Она выпрямилась. Ее голос нервно зазвучал по интеркоммуникации:

— Я связалась с Вернье. Он закончил подготовку базы данных. Монтаж катастрофы произведен по опорным точкам в реальном времени и введен в Сервер и в черные ящики системы. Юсам послано официальное сообщение. Ответа от них нет.

— А Ларсен? — спросил я.

— Он спокоен. И даже предложил свое сотрудничество. Вернье включил его в сценарий в качестве второго оператора пульта управления.

— Добро. Начинаем!

Энергетические консуматоры почти незаметно подключились к источнику автономного питания. Только освещение в зале дрогнуло, а термоабсорбенты на мгновение прекратили свое монотонное жужжание и снова заработали на максимальных оборотах. Мы были как бы замурованы здесь — в полной изоляции, загерметизированные на глубине более двухсот метров.

Рендел наблюдал за мной с нескрываемой враждебностью. Его лицо, густо смазанное мазью от ожога, было болезненного кирпично-красного цвета, брови и ресницы неэстетично опалены, глаза — все еще красные, распухшие от жары там, в галерее. Не хотелось думать, как бы он выглядел, и вообще выглядел бы хоть как-нибудь, не обеспечь Вернье ему те несколько жизненно важных минут. Я без труда выдержал его долгий взгляд. Как только он прибыл сюда со своим драгоценным грузом, я отнял у него флексор, а что касается его дурных чувств ко мне, удивлять тут было нечему.

Вскоре Элия спустилась к нам и встала около Рендела. Наступал особый момент, когда нельзя было допустить, чтобы эти двое хоть на миг вышли из-под полного моего контроля, так что мне не следовало стоять точно напротив них. Я обошел операционный стол, остановился у его изголовья с их стороны. Странный юс и на этот раз не собрал свою переднюю складку, но туловище его сильно задрожало. Как будто именно мое движение, отнюдь не угрожающее, испугало его… Впрочем, весьма странным казался мне и сам Рендел — организатор всего этого сложного похищения. Его, по всей видимости, не беспокоило, что исследование не совсем нормального, а может быть, и физически больного негуманоида может привести к ошибочным или, по крайней мере, недостаточно точным выводам.

Элия надела перчатки. Затем подвинула поближе к себе одну из хирургических тележек, на которой помимо разных инструментов находилось множество пробирок, мензурок, ванночек и пузырьков с тщательно написанными и прилепленными к ним этикетками. Эта, в сущности неизбежная рутина подготовки к действию, далеко выходящему за пределы всего, что сделал человек до сих пор, наверное, произвела на нее и Рендела и полезный психологический эффект — погрузив, так сказать, в обычную, земную атмосферу. Они надели на лица маски, тщательнее настроили камеры и микрофоны записывающих устройств, усилили люминесцентное освещение и включили некоторые из расположенных полукругом около стола мониторов, аппаратов, измерительных приборов…

Осуществлялась давняя мечта — когда не разные внеземные чудовища собирались подвергнуть людей зловещим экспериментам, а совсем наоборот.

Негуманоид-объект продолжал неподвижно лежать. Живой кусок материи, распростертый на столе, чтобы быть изученным и «понятым». С одной-единственной целью: выяснить, как могут быть умерщвлены подобные ему. Сразу помногу, с безопасного расстояния и без вреда для человека.

Я также хотел достичь этой цели. Потому что не был уверен, сумею ли обойтись без этого… «Юсы научились читать «воспоминания» материи». То есть извлекать из объектов «информацию об энергетических процессах прошлого». Что ж, хорошо. Только то, чем хотел их атаковать я, было неизмеримо более сложным и высоким — уникальным симбиозом восприятия, мысли и чувства — ВОСПОМИНАНИЕМ СОЗНАНИЯ. А их не только юсы, но никто и никогда не мог бы просто так «прочесть». Но мог бы сопереживать им-в случае, если есть душа…

Элия опустила над юсом специально приспособленную к его размерам панель с встроенными терморецепторами. Согласно термограмме, появившейся на экране, температура его туловища скакала с колоссальной амплитудой — то приближалась к нулю, то поднималась до шестидесяти и более градусов. Для теплообмена между его органами явно существовали препятствия, это означало, что они изолированы друг от друга, разделенные, как в термосе, безвоздушными пустотами. И при этом не «падали» вниз под собственной тяжестью…

— Способность к антигравитации. Но только рефлекторная и только для отдельных компонентов равновесной системы, — объявил для записи Рендел.

Он взял один из скальпелей и медленно, с видимым удовольствием нацелил его острие на бесформенную «грудь» юса. Я знал, что сейчас он намеревается разрезать только скафандр и проследить за процессом его регенерации, но для меня было гораздо важнее, знаетли об этом сам юс. До- статочно ли разумен, чтобы сообразить, что не будет убит прямо сразу. Или же… Возможно ли, что он вообще не думает, что будет убит?! В таком случае пропадет все, на что я надеялся… Я посмотрел на Рендела, и хищный блеск его кровянистых глаз заставил меня поправиться: почти все.

Когда он сделал первый разрез, юс никак не среагировал. Реакция скафандра, однако, была почти мгновенной участки с двух сторон разреза влились друг в друга подобно ртутным ручейкам. Термограф отразил этот процесс как общее охлаждение туловища, а место исчезающего разреза превратилось в «горячее пятно». Через несколько секунд целостность скафандра была полностью восстановлена и на экран вернулась прежняя температурная картина.

Рендел сделал новый, более длинный разрез — эффект был тот же. Затем они с Элией вырезали кусочек скафандра и положили его в заранее приготовленную стеклянную ванночку. Там он сначала истончился, приобрел вид продырявленной оболочки и затем просто испарился. Я посмотрел на табло, указывающее на параметры в зале. Индикаторы контроля воздуха не зарегистрировали никаких отклонений. А скафандр юса вновь был целехонек, без. единого напоминания о только что произведенном вмешательстве.

— Я был прав! — сказал Рендел. — Эта материя каким-то образом связана с защитными механизмами его организма. Они управляют и ее структурными изменениями.

— Да, — согласно кивнула Элия. — Нужно искать средства, чтобы парализовать сами эти механизмы.

— Или чтобы подвести их через имитированные импульсы, — Рендел ловко прикрепил к туловищу юса электроды, выдвинутые из какого-то неизвестного мне прибора.

Потом включил его и в очередной раз взрезал скафандр. В этом случае реакция не была столь быстрой. Разрез оставался незакрытым примерно на десять секунд дольше. Однако в конце концов, как и прежде, исчез.

— Значит, и сознательно могут это делать, гады! — констатировал Рендел, выключая прибор. — Связи гораздо более сложные, чем мы предполагали.

— Ну, и что дальше? — спросила его Элия.

— Я программировал еще несколько наборов импульсов. Попробуем их массированно, когда… — Рендел стрельнул в меня взглядом из-под опаленных бровей: — Когда придет время.

— Не тяните больше! — сказал я ему намеренно властным тоном. — Твоя идея «раздеть» гостей Земли посредством дистанционных подведений кажется мне почти столь же привлекательной, сколь и примитивной. Поверхностной, в том числе, в прямом смысле.

— Ну предложи что-нибудь более существенное, — съязвил он.

— Да, предложу, конечно. Для этого я тут и нахожусь.

Но сначала вы должны закончить свою работу.

Как я и ожидал, Рендел не сделал глупости вступить со мною в спор. Но так как его гнев все еще требовал выхода, он сфокусировал его на крепко связанном объекте. Схватил шприц для пункций и попытался вколоть иглу в одну из конечностей юса через скафандр. Но не сумел. Выругавшись, Рендел вновь включил тот свой прибор, и опять взрезав скафандр, вколол иглу в отверстие. Однако она ничего не втянула внутрь.

— Смотри! — Элия показала на термограмму. Участок вокруг иглы охладился — до полного отвердения вещества в этом месте. Между тем «рана» на скафандре опять затянулась. А затем игла стрелой вылетела вон, наверное, в результате какого-то мускульного спазма, вызванного уколом ее острия. Рендел проследил за ее полетом, посмотрел на свои теперь пустые руки и сконфуженно развел ими. — Эти простоватые игры с температурой, кажется, спутают нам все расчеты, а? — бросил он с наигранной шутливостью.

И тогда юс… Юс начал подниматься. Элия закричала,

Рендел машинально потянулся к своему флексору и, вспомнив, что он у меня, сделал мне какой-то идиотский знак, на который я даже не обратил внимания. Потом я схватил Элию за локоть и заставил ее отойти вместе с Ренделом. А сам приблизился к юсу — он сгруппировался на столе, а тросы, крепкие силиконовые тросы, болтались около его туловища, словно разъеденные кислотой.

— Будь осторожен! — запричитала Элия.

— Придите в себя, вы оба! — ответил я, не отрывая взгляда от юса.

Его глаза были все также закрыты передней складкой, но коммуникативные зоны уже замерцали из-под скафандра, они трепетали как-то вяло — просительно? — и постепенно насыщались одним и тем же бледно-зеленым цветом. Юс задвигался. Очень медленно откинулся назад и принял ту же позу, в которой лежал связанным.

— Он хочет сотрудничать с вами, — сказал я.

— Глупости! — прошипел Рендел.

— А почему нет? — прервала его Элия. — Почему нет? Ведь это разумное существо! Мы забыли об этом, считаем его животным, просто потому, что он не похож на нас… и потому, что до сих пор был связан, беспомощен… как животное.

— Элия, ты… — Рендел задохнулся от возмущения. — Но раз так, обними его!

— Может быть, это мне даже легче, чем…

— Продолжайте работать, — сухо распорядился я.

— Хорошо, хорошо, — пробормотал Рендел. — Но по крайней мере держи его под прицелом!

— Не беспокойся. У меня достаточно быстрая реакция.

— И смотри не попади в эти его зоны спереди — самые необходимые для нас. Целься, скажем, в его глаза. Да, Си-мов! Если это исчадие сделает какое-нибудь опасное движение, направь ему удар в глаза. Сломай их!

Я промолчал. В сущности, все мы замолчали. Трое в одном месте, в одной ситуации. Но воспринимали, думали и чувствовали, как обычно, совсем по-разному. Отдельные индивиды. Непроницаемые друг для друга. Закрытые в себе — как обычно. Субъекты, населяющие свой кусочек материи-объекта… который участвует в энергетических процессах и с другими двумя… другими тремя. Получает от них тепло и им отдает свое. Вдыхает воздух, выдыхаемый ими, и выдыхает воздух, вдыхаемый ими. Излучает свои электрические, магнитные, биологические и еще черт знает какие поля и облучается их полями… Непрерывно обменивается с ними и временем-«памятью», то есть информацией… О, эти кусочки материи помнят и всегда будут помнить все друг о друге. Они знают все до деталей, до атома, от самого отдаленного прошлого до каждого мгновения, называемого «сейчас». Знают все в совершенстве. И связывают его хрональными связями, которые не могло бы разорвать никакое расстояние. Будут связывать и после того, как субъекты оставят их — умрут, не обменявшись между собой ни одним настоящим воспоминанием.

Увы, я мог двинуться против юсов только со своими воспоминаниями. О Ренделе. «Целься ему в глаза! Сломай их!». Об Элии. Ее сокровенный шепот в нашей первой любовной ночи: «Ненавижу юсов! Пойми меня… ненавижу их!» Но и недавние ее слова: «Это ведь разумное существо!» О себе самом. «Продолжайте свою работу». Режьте, протыкайте, причиняйте боль. этому существу. Покажите ему, что его ожидает в конце концов — смерть. Да, продолжайте, так как его ужас должен стать и моим. Чтобы я вооружился и памятью о нем.

О Странном юсе.

Элия первая приблизилась к нему. Ее лицо, наполовину закрытое прозрачной полумаской, было белым, как мел, но мне казалось, что это не от страха, а от ужасного отвращения, и что оно могло относиться не только к негуманоиду, но и к нам, гуманоидам, в том числе и к ней самой. Она протянула руки — они почти не дрожали — и начала вытягивать тросы из-под туловища юса. Он слегка приподнялся, чтобы помочь ей, затем снова опустился на стол, сверху предусмотрительно облицованный толстой резиновой пластиной для электроизоляции. Элия собрала тросы в большой полиэтиленовый пакет и запечатала его несколькими полосками скотча — словно вещественное доказательство совершенного преступления.

Рендел также приблизился к столу. Собрал упавшие электроды и положил их рядом с тем, явно неудачным, прибором.

— Э, давай посмотрим, насколько ты разумен и послушен теперь, — произнес он тихо, взяв другую иглу для пункции.

Медленным движением он направил ее к юсу — давал ему возможность овладеть инстинктами самосохранения. И тот действительно сумел! Термограмма, которая теперь была нашим единственным информатором о том, что происходило в его организме, не зафиксировала никаких изменений, и когда игла вошла в скафандр, и когда проникла глубже. Вскоре по трубочке поползла вверх какая-то синеватая жидкость, влилась в резервуарчик, и тогда стало ясно, что это не жидкость, а что-то вроде тумана.

— Похоже на ту субстанцию, которой они питают свои материалы в складах, — мрачно произнесла Элия.

— Тем хуже! — просопел Рендел.

— Почему? — спросил я.

— Потому что ее мы уже исследовали, Симов. Очень долго, очень упорно и всеми средствами.

— И что же?

— Ее структура не… не совсем материальная, — обер-нулась ко мне Элия. — Но не энергетическая. Как будто смесь между чем-то и…

— … и ничем, — завершил Рендел. — Да, да, точно так: между чем-то и ничем. Вот к какому выводу мы пришли! — он снова уставился на синеватую субстанцию. Но все-таки какой бы ни была ее структура, это… кровь. Юсианская… К чертям! Но если действительно такая же, как та? И окажется, что они питают свои материалы кровью…

Я прервал его:

— Выяснится и другое, значительно более интересное для нас. А именно: что упомянутые материалы и сами юсы имеют общую, если не идентичную, плоть. И что их машины, которые, насколько мне известно, являются самоподпитывающимися, имеют телесную организацию, сходную с их организацией.

— Недавно и Ларсен высказывал подобное предположение, — Элия взяла резервуарчик с «кровью», подошла к одному из холодильников и положила его туда. Вернувшись к нам, продолжила:

— Не вижу ничего особенного в этом совпадении. Мы также делаем машины, заимствуя идеи у природы вокруг нас — у животных, растений. Ставим и бесконечное множество опытов для создания материалов с биологическими свойствами. Что же удивляться, что и юсы тоже? Но они на своей родной планете были единственными живыми существами и, естественно, идеи могли брать, только изучая самих себя. А позже, когда начали путешествовать на другие планеты, не встретились ни с какими высшими организмами, которые могли бы стать для них принципиально отличными, новыми моделями.

— Но к, большой их радости, вот уже десять лет, как положение совсем иное, — напомнил нам Рендел, злобно прищуриваясь на лежащего на столе юса. — И уже много земных организмов служат им… не только в качестве модели. Служим им и мы сами!

Существуют истины, с которыми никогда не примиришься, а только что изреченная была именно такой. Хотя и хорошо известная, она произвела на меня и Элию угнетающее впечатление и заставила нас также недоброжелательно взглянуть на юса. Впрочем, мы уже давно неотрывно смотрели на него, но он отозвался именно в этот момент — как будто уловил смысл наших взглядов или даже наши чувства, спонтанно вложенные в них. Его грудная складка начала растягиваться, как будто он решил наконец нарушить свое молчание. Рендел быстро сфокусировал на нем виброскоп и включил его вместе с многопоточным ультразвуковым сканером. На мониторах появилось множество сложных и совершенно непонятных мне цветных графиков, еще более усложнившихся, когда юс издал свое протяжное гудение.

— Так я и думал, — отрывисто сказал Рендел. — Голосовых связок и вообще разговорного аппарата, наподобие нашего, у них нет. «Разработали» его у некоторых своих представителей специально, чтобы разговаривать с нами!

— Подожди, подожди… — Элия протянула руку и профильтровала графики. Стала вглядываться в них. Удивление ее нарастало. — Да! — воскликнула она. — У них нет и костной системы!! Имеются только пустые пространства и недифференцированные ткани, в одинаковой степени отражающие волны…

Юс снова что-то прогудел, на этот раз — я уверен — «произнес» это старательно. Затем принял на столе особую полупрямую позу, более или менее соответствующую нашему представлению о сидении. Графики моментально сменились другими, и я сумел понять, что в сущности произошло — его тело среагировало на необходимость иметь внутреннюю опору и тут же ее создало! Образовало внутри себя «кости», необходимые именно для такой позы. А когда он снова опустился, они также «спустились», то есть уменьшили свою плотность и расширили свой объем за счет окружающих их пустых пространств… которые все же вряд ли были действительно пустыми. Как и ничто в субстанции «кровь» едва ли действительно было ничем…

Последующие движения юса окончательно убедили меня в том, что он сознательно делает усилия, чтобы показать нам свои телесные возможности. Да, он понимал, что они нас интересуют, и пытался доказать свою готовность добровольно продемонстрировать их нам. Послушный… Эта мысль мелькнула на мгновение и исчезла, оставив в моей душе смутное беспокойство. Но скоро исчезло и оно, и я целиком занялся ультразвуковыми отражениями, которые сопровождали каждую позу, которые одну за другой стал принимать Странный юс. Уже не было никаких сомнений: его «ткани» регулировали свою плотность избирательно, в зависимости от непрестанно меняющихся двигательных потребностей организма. Но логика подсказывала мне, что они могут откликаться соответствующим образом и на потребности иного рода. Так как они универсальный Выполняют самые разные функции — костей, мускулатуры, органов… жидкости. А может быть, обладают и способностью переходить в газообразное состояние. Или даже в плазменное?

— Вот в этом отношении Штейн был очень далек от истины, — реплика Редела относилась именно ко мне и в ней промелькнула совершенно неуместная в данном случае нотка торжества. — Эти твари не имеют ничего общего с растениями. Фактически, у них нет ничего общего ни с одним земным созданием. И даже ни с одним известным нам веществом!

— Нет у этого юса и именно в данный конкретный момент, — уточнил я. — В другие моменты, может быть, и имелось. Когда это было ему необходимо. К тому же и Штейн никогда не упоминал о вещественном сходстве, а говорил — только об определенных аналогиях в способе существования.

Элия со вздохом отвернулась от юса. Посмотрела на меня измученным и одновременно зовущим взглядом, смысл которого я не смог понять.

— Он совсем не сумасшедший! — в ее голосе прозвучала мука. — Наоборот, у него есть ум. — В месте, которое мы все еще не обнаружили. — Рендел огорченно махнул рукой. — Но надеемся, что рентген покажет нам, чем они рассуждают… По крайней мере, их мозг должен быть чем-то дифференцированным, так ведь? Если исключить вариант, что у них вообще нет мозга.

— Или если все в них является мозгом, — вклинился я. Рендел засмеялся, как будто сказанное мной принял за шутку. А может, я действительно пошутил? Не знаю.

— Э, что там происходит? — вновь включился он, но обращался уже только к Элии. — Не вижу причин для твоего уныния. Наши шансы добраться до того, что ищем, все же гораздо больше, чем у Ларсена. Да, негуманоиды действительно вложили в свои машины чрезвычайно много самих себя. Но, к нашему счастью, не сумели усовершенствовать самих себя так, как свои машины. Иначе у них не было. бы необходимости ни в скафандрах, ни в разных «органах для взаимопомощи».

Внезапно прекратив движения. Странный юс застыл на столе в состоянии отвратительной бесформенности. Издал тихий свистящий звук, и его контурная бахрома постепенно опала. Элия нервным движением отодвинула хирургический столик, а Рендел отошел к шкафам, смонтированным на противоположной стене. Вскоре вернулся с дистанционным пультом управления и нажал одну из его кнопок. Стол поднялся вверх — его ножки удлинились, заканчиваясь теперь двухрядными металлическими роликами. От страха или от неожиданности, а скорее всего, и от того, и от другого, юс быстро разогнул верхние конечности. Мне показалось, что он хочет вытянуть их вперед, но вместо этого он как-то неуклюже убрал их в боковые складки своего торса. Напряженно наблюдая за ним, Рендел присел на корточки перед дополнительным столиком и ощупью разблокировал его колесики. Выпрямился, нетерпеливо махнул Элии, и она отодвинула в сторону некоторые приборы, чтобы расчистить путь. Затем Рендел снова направил дистанционный пульт к столу с юсом, подтолкнул стол вперед и повлек за ним и столик на колесах. Картину происходящего можно было назвать комичной, есл! не нелепой.

Так или иначе, маневрируя, Рендел сумел вкатить стол в рентгеновскую камеру. Не входя внутрь, настроил лучевую трубу и тщательно закрыл шлюз. Подошел к нам. Элия вызвала на мониторе «обыкновенный» образ юса. Убедилась, что с ним все в порядке, в том смысле, что он продолжает стоять смирно, и тогда набрала команды на клавиатуре соседнего монитора, на экране которого не было, однако, никакого изображения. Я не понимал, что происходит, но по выражению лиц Элии и Рендела легко уловил, что оно очень нежелательно. Прошла почти минута в молчаливом ожидании, нарушаемом лишь едва слышным гудением компьютерных дисков и видеокамер, равнодушно запечатлевающих то, чего в сущности не происходило, и что, я уже чувствовал, будет очередным научно-исследовательским провалом.

— Не-е-е, — протянула Элия, — это невозможно. Абсурдно!

— И как будто в подкрепление ее слов, юс начал раздуваться, теряя и без того нечеткие свои очертания.

— Господи, но что он делает?! — раздался новый вопль Элии.

— Ест, — процедил Рендел.

— Что?! — Ест. Питается, набивается. Как тебе сказать яснее?

— Боже! Он поглощает рентгеновские лучи… без остатка? Ты это хочешь мне…

— Да, да, это. Видишь ведь, что он расширяется, увеличивает свою площадь, чтобы взять все, что мы ему «предлагаем».

— Боже! — в третий раз Элия вспомнила имя Божье. — Он думает, что мы хотим от него… чтобы он ел. Что с этой целью мы поместили его туда!

— Выключи излучение, — посоветовал я, — Иначе можете его перекормить. Повредите его раньше, чем «доизучите»…

— Замолчи! — закричала она мне. Но выключила аппаратуру

— Перестань вмешиваться, Симрв! — взорвался Рендел. — Ты вообще ничего не понимаешь. — Ошибаешься, — ответил я. — Понимаю ровно столько, сколько необходимо для моей работы. Но, как видно, вы не можете похвалиться тем же. По крайней мере сейчас.

Мои слова попали прямо в цель. Наступила тишина. Я почувствовал и запомнил бессилие этих людей, их чувство унижения перед ситуацией, с которой они не могли справиться — они, избранные среди тысяч других именно благодаря своим исключительным способностям, применение которых оказывалось невозможным именно сейчас, в высший момент их жизни. Да еще здесь, обставленные самой современной, но оказавшейся бесполезной аппаратурой. Стоят в своей хирургической экипировке, с масками на лицах, в перчатках, предохраняющих их руки — от чего? От непонимаемого, недоступного исследованию чужого «нечто», покорно притихшего на операционном столе, там в камере. Пока они. снова вглядываются в его образ на экране с темной ненавистью, присущей лишь униженным, бессильным людям…

Я запомнил и это.

— Прекращаю рутинные эксперименты, — сказал як. Начинаем вивисекцию.

При взгляде сверху Южный городок для переселенцев был обычным. Все в нем — дома, магазины, парки, общественные здания — было выстроено в обычном для юсов негармоничном и псевдокрасивом стиле. Я сделал два-три низких облета, чтобы сориентироваться в обстановке, несмотря на то, что ей предстояло очень скоро измениться. Затем приземлил рейдер на улице около одного из домов и пошел пешком к главной площади.

Встал точно в ее центре. Скрестил на груди руки так, чтобы видеть свои часы, и молча стоял в течение пяти минут — времени, за которое недоумение противника обычно перерастает в напряжение и хаотические догадки. Закончив эту часть выступления, занял стойку со слегка расставленными ногами и сложенными за спиной руками. Проревел:

— ЖАЛКИЕ НЕГУМАНОИДНЫЕ ТВАРИ! КОСМИЧЕСКИЕ ОДРЯХЛЕВШИЕ СТАРЦЫ! Я ПРИШЕЛ, ЧТОБЫ ПОКАЗАТЬ ВАМ НАСТОЯЩЕЕ ЛИЦО ЧЕЛОВЕКА.

Ответа, конечно, не последовало. Я сделал новую длинную паузу и затем использовал одну из фраз Чикса:

— «Если вы потрясены нашим новым состоянием», ДА, это потрясение вам совершенно «необходимо». Потому что я объясню вам некоторые веши. И коль не сумеете их понять, Я ПРЕВРАЩУ ВАС В ХАОС. Я ВАС У-НИ-ЧТО-ЖУ!

Мой вызов вновь не был принят. Я сделал глубокий вдох и продолжал:

— Колосс на глиняных ногах, вот что представляет собой ваша полипланетарная система. А вы, все до одного, — ее слуги. И чувствуете, знаете, что вы именно такие. Но МАЛОДУШИЕ мешает вам изменить самих себя. Поэтому вы так отчаянно вцепились в нас! Надеетесь, что как когда-то сделали подсадку глаз, так и теперь, через то, что вы называете «контактом», дополнительно подсадите себе душу. ЧЕЛОВЕЧЕСКУЮ! Именно это вам нужно. Иначе зачахнете совсем. СГНИЕТЕ!

На этот раз отсутствие какой бы то ни было реакции с их стороны слегка обеспокоило меня. Я подумал, сколько еще оскорблений и угроз могут они вынести. Как далеко простирается их терпение?

… Юсы нависли над нами — могущественные, снисходительные до навязчивости — и все еще не понимающие, что до тех пор, пока они остаются такими, они тоже будут терпеть поражения в этом уникальном в своем роде поединке с нами…

— Ну, хорошо! — голосом я выразил жесткое презрение. — Но в поединке со мной только вы одни понесете поражение. Давайте, попробуйте осуществить свой идиотский замысел с МОЕЙ ДУШОЙ. «Подсадите» ее себе! И тогда вам будет ясно, что я имею в виду. Или вы уже боитесь? Я откинул голову назад и громко засмеялся. Напрасно. Псевдоземные материи оставались пассивными. Застывшие в гротескной имитации маленького провинциального города, который — по программе — должен быть сделать переселенцев очень, очень счастливыми. Настолько счастливыми, что они даже не сознавали бы, что этот город постепенно высасывает их собственную сущность. И как заменяет ее другой, нечеловеческой. Пока в конце концов не превратит их в каких-то уродливых психогибридов. В субъекты-посредники, чьи хрональные связи и с Землей, и с юсианской полипланетарной системой будут служить юсам для осуществления и хронального управления любыми мгновенными взаимодействиями между двумя нашими цивилизациями. До тех пор пока в конечном ре-зультате все мы — и люди, и юсы — не превратимся в психогибриды. Что, по их мнению, означало бы, что мы, наконец, вступили в контакт. Или, как выразился Чикс: «Наша встреча будет там, где никто не узнает себя, но уже будет знать другого»…

Я решил изменить тактику.

— Впрочем, тот юс не погиб при катастрофе, — сказал я. — Он не был аннигилирован и… Если вы интересуетесь его судьбой, вам нужно задействовать всю эту бутафорию вокруг меня.

Я знал, что только что подброшенная бомба не взорвется сразу — ведь ей нужно было прежде всего проникнуть в их закостенелые мозги. Как после этого дальше развернутся события, наверное, и сами юсы не знали. Я придал своему лицу еще более уверенное выражение и стал ждать.

Между тем, опять-таки с целью облегчить переработку переселенцев, здесь было насажено много видов растений — деревьев, декоративных кустарников, травы, цветов — с виду, действительно, совсем земных. Но с «трансформированным будущим»… что на моих глазах стало переходить в настоящее. В парке напротив деревья вдруг закачались, хотя никакого ветра не было. Потом затрясли своими кронами и вокруг них образовались облачки из миниатюрных розовых кристаллов. Они плавно понеслись в воздухе, прямо на меня, но прежде чем достигли меня, их цвет резко переменился на снежно-белый. В сущности цвет изменился повсюду. Я посмотрел вверх: несколько секунд назад Шидекс находился в зените, а сейчас… Небо синело и Солнце, наше земное Солнце, щедро лило свои ни с чем не сравнимые золотые лучи! У меня закружилась голова — от счастья, что я его вижу. Или от внезапно усилившегося благоухания травы и цветов?

Я огляделся. С другой стороны площади, точно против парка, было кафе с колоритными столиками снаружи. На миг мне показалось, что вокруг них уже сидят люди, улыбающиеся, разговаривающие о разных незначительных, но очень приятных вещах, ухаживающие за женщинами, наслаждающиеся… На что? На какие-то сотворенные негума-ноидами иллюзии.

— Хватит с меня! — взорвался я, в то время как облачки собрались над моей головой. — Все время одно и то же, одно и то же… Нет, вы не можете быть нам достойными партнерами! Если и в этот критический момент не способны нарушить свои стереотипы.

Пошел дождь. Кристаллический. Я весь побелел от него и почувствовал, как быстро проникли в меня хорошо известные ощущения — радости, восторга, любви, красоты… Я отбросил их от себя, как ветошь.

— Но что, к чертям собачьим, вы делали до сих пор на этой планете? И что делали на Земле? Вы наблюдали людей. Десять лет подряд, всеми способами, всеми средствами. И ничего, НИЧЕГО не поняли! А почему? Вы тупицы?

Вопрос остался висеть в воздухе вместе с «эйфоричес-кими» облаками.

— Нет, вы не тупицы. Дело обстоит еще хуже: вы БЕЗЛИЧНЫ. Вы приняли тысячелетия назад, что ваша Система — совершенна, и собственно с тех пор она начала вас грабить. Лишила вас стимулов к личному проявлению, отняла у вас и чувство личной значимости. И что теперь? Существа, обособленные только телесно, но не духовно. Именно поэтому вы нас не понимаете! Воспринимаете нас также, как себя, то есть как стадо. Но мы, однако, не стадо…

Хотя их, несомненно, сильнейшим образом впечатляли именно наши стадные проявления. Они видели их в наших фильмах, телевизионных репортажах, а может быть, и в действительности? Все равно. Важно, что они видели: другие, настоящие и несравнимо большие площади, заполненные людьми — ревущими, размахивающими кулаками, развевающими знаменами и плакатами. Вперившимися в неистовом восторге в своих вождей… Да, они очень часто видели это. Так что их идея «произвести» подобный восторг в наших душах была совсем не случайной. Как не случаен и факт включения в их производство еще многих человеческих эмоций с подчеркнуто положительным зарядом. И вот как они теперь представляют себе наш путь к «контакту»: подвешивают нас на эти эмоции, как на нитку, и начинают ею управлять, выступают в роли наших вождей, точнее — кукловодов. Которые шаг за шагом все больше втягивают нас внутрь своей будто бы совершенной Системы. А зачем? Затем, что просто не могут выйти из нее. Для них она давно уже превратилась в огромную полипланетарную тюрьму.

Ну хорошо. Скажем, им все-таки удастся втянуть в нее и нас. Что затем? Что произойдет после? Это был тот незаданный вопрос, на который я вознамерился им ответить.

Я демонстративно отряхнул с волос и одежды попавшие на них кристаллики. И засмеялся, но только — внимание! — ме нарочно. Смех получился спонтанным, и в какой-то степени радостным. Я внутренне собрался и вновь засмеялся, но уже по-другому:

— Это эйфория? Глупости. Как раз в ее разгар один из нас убил двоих. Застрелил своего друга! Друг стоял перед ним с мальчишеским выражением лица, смотрел на него ясными глазами. А он поднял флексор и пробил ему голову. В упор! Каково? Куда вы идете? С этой вашей СЛЕПОЙ ИГРОЙ против того, что для вас непредсказуемо — против ЧЕЛОВЕКА? ЛЮБОГО ЧЕЛОВЕКА!

Я замолчал. Но их молчание стало так осязаемо, так упорно и так переполнено искусственным дружелюбием, что у меня совсем потемнело в глазах.

— Проверьте, что означает слово «вивисекция»! — рявкнул я всем со всей силы, размахивая кулаком посреди площади. — И ФОРСИРУЙТЕ КОНТАКТ!

Только так я смогу показать вам то, что станет с этим вашим несчастным… Неаннигилированным и, как оказалось, нестранным… Долгое время они не предпринимали ничего. Потом моя тень начала удлиняться, поползла будто ожившая по настилу, имитирующему белые мраморные плиты. Некто быстро двигал образ нашего Солнца к западу. Опускал его, и над городом появились сумерки. Разноцветье цветов, зелень деревьев и травы постепенно растворялись в их серых объятиях. Посерела и синева неба. Кристаллический дождь кончился.

Я стоял неподвижно. Ждал прихода ночи.

Она появилась сверху в виде чернильно-черного купола, усеянного крупными «летними» звездами. Конечно, появилась и луна. Включился свет. Осветились безлюдные улицы, в яркие прямоугольники преобразились окна пустых ресторанов, магазинов и кафе, с фасадов которых многоцветно перемигивались различные надписи и рекламные табло. Зазвучала музыка. А в парке включились фонтаны, завертелось чертово колесо в сопровождении бесчисленного множества звонких колокольчиков…

Я пересек площадь и пошел по ближайшей улице. В домах вдоль нее также светились окна, но за опущенными пестрыми занавесками. Я толкнул одну из садовых калиток и пошел по аллее, обсаженной пышно цветущими розами. В стороне просматривался эллипсовидный бассейн со столиком и шезлонгом около него, с башенкой для прыжков с одного края. Я прошел мимо, поднялся по ступеням к наружной двери и резко отворил ее. И дом встретил меня как будто со вздохом. В ноздри мне пахнуло тяжелым запахом — но не запахом запустения.

Я прошел по вестибюлю и направился прямо к лестнице. Не было смысла разглядывать помещения здесь, внизу. Как впрочем и выше. Я был уверен, что обстановка повсюду роскошная и, по крайней мере, на этом этапе сравнительно нормальная. Дойдя до второго этажа, хотел найти спальню, но сначала попал в «детскую». Лампы в ней не горели — разве дети не должны рано ложиться спать?

В спальне стояла широкая кровать для двоих. Я подошел к ней, откинул шелковое покрывало. Рука скользнула по простыням — голубоватым и тоже шелковым. Однако не прохладным, а слегка подогретым. И очень упругим… Достал из кобуры свой флексор и заблокировал его заряд. Положил его на ночной столик. Начал расстегивать куртку.

…Несравненно более высокая ступень развития. Но их интеллект в узком смысле слова — то есть без знаний — равен человеческому. Так что наш шанс догнать их в научном и техническом отношении совершенно реален и находится не в таком уж отдаленном будущем. То, в чем они будут превосходить нас очень долго, может быть навсегда, это их духовность. Объединенный дух их цивилизации…

Да. В конечном счете и Штейн, как и все другие, принял превосходство юсов за несомненный факт. И ошибся. Что в сущности означает для цивилизации объединиться духовно? Разве каждый из индивидов становится в миллиарды раз выше и сильнее духом? Ответ очевиден: нет. Хотя бы потому, что духовность количественно не измеряется. Это личное качество. И если произвольное количество личностей объединит это свое качество, в результате получается не сложение, а всегда только одно. Унификация, обезличивание, уравниловка, коммунизм — название не имеет значения. Но вряд ли они достигли этого целенаправленно. Наоборот, вероятнее всего, оно настигло их коварно и постепенно, как это изначально присуще всем социальным бедствиям.

Да, так. Чрезмерно высокую цену заплатили они за свое безмятежное, беспроблемное, безопасное бытие. Платить предстояло им и сейчас — в этом действительно уникальном поединке со мной.? Я готов, — произнес я отчетливо. — Мой дух против объединенного духа всей цивилизации. ОДИН НА ОДИН. Их реакция была банальна, но недвусмысленна: свет погас. Прекратились и звуки с недалекой площади. Я лег. Кровать не скрипнула, простыни не прошелестели. Их материя скользнула по моему телу и замерла. Я уже не чувствовал ничего другого, кроме запрограммированных в них усыпляющих импульсов — все труднее преодолимых.

Положил руки на грудь и закрыл глаза. Начало становилось дьявольски сложным. С одной стороны, ни в коем случае нельзя было уснуть, с другой — нужно было непременно расслабиться, чтобы быть настолько доступным для юсиан-ских воздействий, как если бы я спал. То есть, нужно было привести свое сознание в некое сбалансированное состояние — например, вспомнить что-нибудь, достаточно приятное для расслабления и в то же время достаточно тревожное, чтобы сохранять бдительность. Вспомнил — но не что-нибудь, а кого-то.

Если я достиг упомянутого баланса, то длился он только считанные секунды. И все же, похоже, что материи именно в этот краткий интервал получили необходимый им импульс, чтобы перейти — переключиться — на следующую фазу. А может быть, и сами негуманоиды нашли, наконец, в себе силы отойти от своих стереотипов и действительно форсировали контакт? Не знаю. Но когда открыл глаза, тьма продолжала быть все такой же черной и, несмотря на это, примерно в трех метрах над собой я увидел свое ее ственное яркое отражение.

Я всмотрелся в него с некоторой досадой — опять разные оптические трюки, сказал я себе. Однако очень скоро понял, что эти вещи совсем не столь элементарны. В действительности и потолок не был зеркальным, и то, что я видел, не было моим отражением. Его глаза были закрыты. А формы — объемны. Голограмма? Отражение лежало горизонтально в воздухе лицом вниз и со скрещенными на груди руками. Излучало внутренний свет, но он, против всякой логики, не оживлял его. Как раз наоборот — придавал ему скованный, мертвецкий вид, чему впрочем значительно способствовала и его поза. Как будто я видел свой собственный труп — заботливо набальзамированный и причесанный, он во мраке мало-помалу опускался ко мне.

Я пошевелился, и то, что только что было кроватью с простынями, вроде как расплескалось, словно теперь я быд погружен в какую-то густую жидкость. Я приподнялся на локтях и наклонил голову. По моему телу сновали тысячи фосфоресцирующих черточек, вперед-назад, налево-направо. Они метались и явно искали друг друга, хотя на вид были абсолютно одинаковыми, а как только находили подходящего «партнера», выстраивались в правильные ряды. И продолжали двигаться уже в виде пунктирных линий, а к ним присоединялись все новые и новые. Брожение быстро заменялось строгим порядком. В конце концов я, как и силуэт Оде-сты на опустевшей базе, оказался в этих пунктирах весь целиком. Они изучали меня, опознавали, запоминали. Я не чувствовал их прикосновения — в них, наверное, не было ничего вещественного, — но был совершенно уверен, что они не только снаружи меня, но и внутри, в моем теле, в моем мозгу — повсюду. Снуют, перемещаются. А может быть — и в моей душе? Где бы она ни находилась. Лазают по ней…

Я превозмог желание встать и резко опустился назад. Услышал плеск, сопровождаемый тягучим бульканьем. Материи вокруг меня как будто действительно потекли. Я уди-, вился тому, что не чувствовал их прикосновения, но потом понял, что в сущности, перестал чувствовать собственное тело. Снова всмотрелся в свой образ там, наверху. Он уже не выглядел мертвецом, больше похож был на спящего. И медленно, очень медленно начал пробуждаться.

Сначала признаки пробуждения были незначительными — вот дрогнули лицевые мышцы, чуть-чуть поднялись брови, расправились губы и вот — вздох!.. Но нет, это была никакая не голограмма. Гораздо более правильно было бы определить это как энергоробот. Который сейчас получал — информацию обо мне от всех этих «насекомых». И точно такой же была их функция — скопировать меня в отражении. Я внимательно проконтролировал свое психическое состояние. Мои мысли были ясными, а чувства притупленными в степени, соответствовавшей ситуации. Неплохо было бы, если бы они скопировали и их.

Внезапно энергоробот скорчился в короткой конвульсии. Раскрыл широко глаза — немигающие и, казалось, незрячие. Его тело не изменило своей позы, но теперь находилось не над, а передо мной. Он продолжал перемещаться все ниже и, несмотря на это, я видел его, не наклоняя головы. Значит, мы двигались оба или само пространство мало-помалу закручивалось вместе с нами. Пока он не оказался примерно на три метра подо мной. И в тот же момент «он» перестал быть. Там был я. С незряче устремленными вверх глазами. Да. Но я остался и здесь, откуда смотрел. Однако сумею ли я удержать эту позицию — присутствовать при собственных трансформациях на расстоянии?

Понятно, это было крайне нежелательно для негумано идов. Доказательства чего я получил немедленно — моя воля начала прогибаться под каким-то очень интенсивным воздействием, в котором не было и помина от прежней таинственности. Игра становилась грубой. Я пропадал. С непреодолимой силой то мое тело тянуло меня к себе, и я его достигал и тонул в нем, как в болоте… Они приводили меня в бессознательном состоянии. Я не мог освободиться из этой мягкой, поглощающей меня западни, не мог сделать и причиняющего боль движения, чтобы боль привела меня в сознание…

И все-таки я вернулся в сознание именно через боль — вызвал ее ощущением чьей-то приближающейся гибели. Мои мысли вновь прояснились, хотя и не полностью, но достаточно, чтобы сообразить, что нужно опередить следующую их атаку.

Мое лицо внизу искривилось в злобной ухмылке, кото рая никак не изменила выражение этих пустых, будто стеклянных глаз.

— Нет. Вы не можете меня устранить. Я не какой-нибудь там переселенец! И я не «предоставлю» вам себя, как женщина, которую я убил. Я буду и здесь! Я буду у вас и тогда, когда мой разум вольется в ваш, и когда вы присвоите мои эмоции. Даже если вы поглотите все мое сознание. Я все равно останусь. Потому что я гораздо больше всего этого. И гораздо, гораздо больше всех вас. Ничтожества!

После десяти лет дипломатии в стиле Зунга такое не могло их не шокировать.

— Хотите меня усыпить или привести в бесчувствие! Вы боитесь выступить открыто против одного единственного человека! Вы годны для вступления в «контакт» только с предметами или с трупами! Так ведь?

Они не возобновили своих воздействий. И не стали что-либо делать. Колебались. Что же им мешало?

…И самые выдающиеся наши ученые не могут понять естество их материи, материалов, машин… Почему? Только ли в нас причина? Или они старательно прячут какую-то свою тайну?…

— Ох-хо-хо! Разве в этом ваша проблема? Чтобы не было очевидцев ваших тайн? Эх, мне ли вас учить? Допускаете меня в Систему, получаете от меня информацию, которую я вам несу, а в конце концов окунаете меня здесь в гадкие помои. Все, точка! — я сделал кульминационную паузу и закончил самым гнусным тоном, на который только был способен. — Ну, да, возьмите пример с нас. Мы всегда готовы ликвидировать почему-либо неугодного нам человека. Или просто «странного» юса.

Прошло около минуты — очевидно, столько им было нужно, чтобы пере вест» и понять мои слова. Затем во мраке из материи стали выделяться тонкие синеватые ленты. Они змеевидно изгибались в воздухе и окружали меня. Сжимались обручем вокруг головы и тела, а затем постепенно исчезали. Вместо них появлялись другие, и все повторялось опять. Прошло время, прежде чем я понял смысл этой странной процедуры, да и вообще я вряд ли бы уловил его, если бы несколько часов назад Рендел не извлек синеватую субстанцию из туловища Странного юса. Подобную, совсем такую же, как эта.

Юсианская кровь. И нет, она не исчезала. Она вливалась в меня.

Когда это, возможно, самое противоестественное, переливание крови закончилось, я уже знал, что будет дальше. Более того, я ждал с нетерпением. Ожидали и они. Я улавливал их нетерпение, оно смешивалось с моим, нарастало и обострялось — как голод. Это была страсть к переменам.

Глаза внизу мигнули. Они стали огромными. Руки распростерлись в стороны, и те текучие, но не текущие материи моментально поглотили их. Тело, как бы оставшееся без них, с шумом вздохнуло, грудь расширилась до невероятных размеров. И расцветилась десятками живых цветов. Вокруг шеи и по лицу напластовались тяжелые блестящие ветви, их нижние концы утолщались и срастались между собой…

Удивительно, то ли человеческое, то ли юсианское существо медленно поднималось — я встал. Мрак отступил передо мной, как занавес, за которым меня должны были встретить. И я пошел к ним, чувствуя как через мое тело пробегали порывистые вибрации моих движений. Я закрыл глаза, больше они не были нужны мне. Теперь свет приходил ко мне через другие, гораздо более совершенные ощущения. Я владел ими, сам я!

Я не обернулся назад. Но там все же оставался один человек. Неподвижный, незрячий. И настольно яростно уверенный в себе, насколько это было необходимо, чтобы добровольно предложить свою душу для вивисекции.

«Мы находимся на высоте 230 метров под поверхностью планеты Эйрена в автономном клинико-исследовательс-ком модуле проекта «Аннигиляционный Дефрактор» — база «Эйрена». Лабораторная часть модуля оборудована в виде секционного зала, где имеются возможности для анализа и документирования жизненных реакций и анатомических особенностей индивида юсианской формы жизни, добытого и доставленного в качестве экспериментально образца в ходе операции «Контакт» 19 апреля 202Т в 20.53 ч. местного конвертированного времени.

Исследования проводятся под руководством комиссара с чрезвычайными полномочиями Тервела Симова, исполняющего обязанности начальника базы «Эйрена», специалиста в области судебной медицины — уровень Т4, академия МБР 2016 г. В команду входят Эрлих Рендел и Элия Слейд из постоянного состава базы, личности последних кодированы при включении их в первую группу переселенцев, согласно договору о сближении культур, известному также как план ЭССИКО, заключенному между общностя-ми Юс — Земля.

Ответственность за предпринятые действия, связанные с доставкой экспериментального образца и выбора методов его исследования, в полной мере несу я — Тервел Симов, комиссар с чрезвычайными полномочиями, исполняющий обязанности начальника базы «Эйрена».

В случае невозможности для меня выполнять свои функции по оперативному руководству исследованиями назначаю заместителей в следующей по старшинству последовательности: первое — Элия Слейд, второе — Эрлих Рендел.

Работа проводится на уровне секретности первой степени. Категорически запрещаю нарушение автономного режима модуля и перенос какой бы то ни было информации из системы базы «Эйрена» или в нее до окончательного завершения всех экспериментов и надлежащего консервирования собранного научного материала.

В первой фазе исследований опытный образец будет подвергнут физико-механическим воздействиям при поэтапно нарастающей их интенсивности с целью осуществления полной записи проявленных организмом защитных и регенеративных свойств вплоть до полного прекращения его жизненных функций.

Элия Слейд, приступите к подготовке объекта».

Гарота — средневековый инструмент для пыток путем удушения. Изобретение Святой инквизиции, представляющее собой металлический полуобруч, затягивающийся с помощью винта до соединения его концов. Или пока жертва способна выдерживать истязание.

Конечно, в данном случае угрозы удушения нет, так как жертва — это существо, которое дышит, как и питается, всей поверхностью своей «кожи». Предназначение этих двух гарот в том, чтобы обездвижить его во время операции и зарегистрировать некоторые его реакции через встроенную в них электронику. Сейчас Элия и Рендел стягивают гароты. Одну — вокруг его надгрудной части, другую — вокруг нижних конечностей. Ткани сжимаются, уплотняются, уменьшая свой объем. Когда становится ясно, что приближается предел их плотности, Элия прекращает свои действия, так что между концами гароты остается расстояние, достаточное для следующей фазы затягивания. Рендел, однако, продолжает затягивать до тех пор, пока юс не издает тихий болезненный звук.

Элия переключает климатическую установку, и зал наполняется антисептическим воздухом. Затем мы все трое отправляемся в помещение для стерилизации. Сбрасываем, перчатки и маски в специальный бункер, моем руки дезинфицирующими средствами и надеваем новые перчатки и новые стерильные маски. Поверх хирургической экипировки надеваем длинные силиконовые фартуки с эластичными капюшонами. Возвращаемся в зал.

Пока Элия обтирает туловище юса формалином, мы с Ренделом переносим из шкафов к операционному столу контейнеры для консервации, которые будут нам необходимы в процессе его расчленения. На хирургической коляске располагаем различные коробочки, тазики, банки с физиологическим раствором. Запасаемся и пакетами для дополнительного предохранения органов — насколько сумеем отделить их — от высыхания. Затем снимаем стерильную упаковку с вспомогательных материалов.

Тем временем Элия занялась настройкой хирургической пилы. Я прохожу мимо нее и становлюсь рядом с юсом. В состоянии полной беспомощности он выглядит еще более слабым и недоразвитым, чем обычно. Он делает отчаянные усилия, чтобы освободиться от гарот, но их хватка не позволяет ему большего, чем движения, похожие на спазмы. Безуспешны его попытки и «разъесть» их, как те тросы, только их электронику он окончательно вывел из строя. Глаза его все также закрыты, а зоны его груди почти совсем не видны — материя перед ними сгустилась до непроницаемости. Тепло, струящееся от него, насыщено каплями конденсированного пара. Его контурная бахрома то ощетинивается, то опадает в обреченных порывах к движению, к бегству От всего его существа исходит сильное напряжение. Паника и страх. Он понял, наконец, что его ожидает.

Рендел включает лампы над столом и смоченной в йоде кисточкой обозначает на туловище юса места разрезов. Темно-желтые линии выходят недостаточно контрастными на коричневой материи скафандра. Нужно повторить всю эту работу, что Рендел и делает, на этот раз какой-то белой пастой. Сразу по завершении маркировки он прикрепляет к юсу электроды, взятые из его прибора для временной парализации регенеративных процессов. Распечатав одну из коробок, он достает из нее небольшую помпочку с пластмассовым катетером. Подготовляет и специальный интубатор для глубокого проникновения в рану.

Наличие скафандра значительно усложнит решение нашей задачи, но объект должен быть в нем, чтобы оставаться живым как можно дольше. И что еще более важно — чтобы установить, какая именно процедура вызовет его смерть.

Элия стелит по обе стороны юса гигроскопические простынки. На случай если из его внутренностей все-таки появится и нормальная телесная жидкость. Рендел настраивает свой прибор на максимальную мощность. Нажимает кнопку, и юс покрывается мелкими, как от озноба, мурашками. Несмотря на это, Элия делает скальпелем довольно аккуратный разрез в скафандре. Рендел ухватывает форцеп-сом один край разреза и очищает его, чтобы увидеть под ним плоть. Мы поставляем ретракторы и с их помощью раздвигаем в стороны края отверстия. Элия сообщает точное время, а Рендел нетерпеливо тянется к хирургической пиле. Я даю ему знак, что начинать буду сам, и он с неохотой опускает руку.

Я беру пилу Наклоняюсь и, прежде чем ее включить, медленно провожу зубцами по дрожащей плоти юса. И только тогда он открывает глаза. Я уставляюсь в них, чтобы испить и унизительную мольбу о милости, и смертельный ужас, исходивший из их глубины.

Как я и запланировал, я оборвал свои воспоминания именно в этот момент. Оказалось, что это гораздо легче, чем я ожидал. Тревожащая легкость. Похоже, что я оторвался от Системы только потому, что она «захотела» этого. Да, именно она. А не юсы.

Меня окружал мрак, по сравнению с которым прежний побледнел даже в буквальном смысле. Я не мог понять, открыты ли мои глаза. Допускал даже, что я ослеп. Не было никаких ощущений — ни человеческих, ни юсианских. Не было и представления о том, где я нахожусь, и в чем — в своем теле или в скопировавшем меня энергороботе.

Но уже и у меня было воспоминание, которое не являлось моим.

Итак, обмен восприятиями, мыслями и чувствами все-таки состоялся. И теперь я знал: юсы овладели не только материей во всех ее формах. И не только временем — когда-то, страшно давно — они пошли еще дальше, еще выше…

Они овладели силой, которая исходит от них самих. Открыли и способ вливать ее в свои материалы, машины, конструкции. Именно поэтому наши ученые не могут их понять — в своей глубине юсианские творения являются психическими! Такова и вся их полипланетарная система. По ней непрерывно течет психическая энергия юсов.

А это означает, что, в сущности, Система «заряжена» их коллективным сознанием. Атакже, что в критических ситуациях она действует, руководствуясь их инстинктами — они пускают в ход ее защитные механизмы и всегда получают наиболее правильные реакции, так как их путь минует разум и эмоции, он прям и молниеносен. Вот почему я оказался вне ее охвата так легко. Мой план в этой его части просто совпал с ее импульсом выбросить меня из себя. Чтобы оберечь своих обитателей от дальнейшего, уже невыносимого сопереживания при моем воспоминании о Странном юсе.

Но я, однако, должен был показать им его до конца.

Я сосредоточился на своем физическом состоянии. Отсутствие ощущений было теперь мне хорошо знакомо. Я вновь находился на пороге контакта — я был оставлен здесь. Системой ли? Нет. Мрак и тишина вызывали какое-то до оцепенения мучительное колебание, а это чувство, да и любое другое, не могло исходить от нее. Потому что если юсы и вливают в нее все, что одушевляет их самих, души она все же не «приобрела». И несмотря на их коллективное сознание, никогда не станет чем-то большим, чем колоссальным роботом, распространившимся в радиусе тысяч световых лет. Впрочем, не сильно отличающимся от уничтоженных мною роботов — ведь юсы постарались и в них влить свою «кровь».

Итак, я сумел поставить начало беспрецедентного противоречия: между юсами и их Системой. Между их инстинктами, которые мешали возобновить контакт со мной, и их надеждой, что тот стянутый гаротами несчастный все же будет пощажен, что заставляло их стремиться к продолжению контакта, причинявшего им такой ужас.

Я знаю, я ощутил их ужас. Их и панику, и бессилие, и надежду. Чувства. Я сопереживал им, как и они сопереживали моему воспоминанию. Но их колебание сейчас мне было чуждо. У меня были очень серьезные мотивы продолжать. Но как? Конечно, через энергоробот! Он был единственным средством для проникновения в Систему, а так как я был скопирован в нем, нужно было, чтобы мы были связаны друг с другом, чтобы я мог его задействовать. Если он все еще существует.

Я представил себе его, каким он был — каким был я-в последние мгновения перед контактом. Туловище с едва проступающим под тяжелыми юсианскими формами человеческим силуэтом. Мое лицо, смутно обозначавшееся через собравшиеся блестящие складки. И мои глаза, почти потерянные в глубине других, нечеловеческих глаз…

Оно появилось как будто ниоткуда. Просто возникло во мраке и так и застыло, неузнаваемое, уже никакое — похожее на огромный ком, светящийся в синеватой плазме. Я начал мысленно притягивать его к себе. И чем больше он приближался, тем все более отчетливо я возвращался в тот свой образ человека-юса. Хорошо, хорошо! Но он не дошел до меня. Остановился. Оцепенел в мучительном колебании.

— О, да, Система охраняет вас слишком заботливо. От всего. И больше всего — от вас самих. Запрещает вам рисковать, запрещает надеяться. Понимаете ли вы это? Вы заряжаете ее высочайшей энергией, энергией своего духа, а она перерабатывает ее и выбрасывает из себя ваши чувства, как ненужный хлам. По сути, принижает вас до уровня ваших инстинктов. Только они предопределяют ее реакции, всегда правильные, всегда прагматичные. Да. Но только сейчас не время для реакций. Нужны решения. Которые могут и не быть столь правильными. Но прорывными, дерзновенными!

Когда-то, страшно давно, они бесчисленное количество раз принимали именно такие решения. Иначе вообще не могли бы создать Систему — это действительно великое творение. Но потом? Она начала преобразовывать их. Унифицировать и обезличивать. Выращивать их, как какую-нибудь декоративную живность. Нет, ошибка: как декоративные расотенмя!

Ну а какие решения могли они принимать теперь? Кто их принимает? Те, кто претендуют стать нашими вождями, в действительности не имеют своих руководителей. Они им просто не нужны. Они работают все вместе, «оформляют» свои задачи по детализированному обслуживанию Системы, но в глобальном масштабе она ведь самоуправляющаяся. И опять же — по их твердому убеждению — безошибочная. Успешно прошедшая тысячелетние проверки временем. Реализующая свои функции на двух древнейших, как она сама, принципах. А именно: гарантировать полную безопасность своих обитателей — раз. Расширять свои границы, осваивая все, что ей встретится на ее космическом пути — два.

Безопасность и освоение. Так было. Пока один из этих путей не привел к Земле. К расе людей. А в частности, и ко мне.

Я вновь сосредоточил свое внимание на энергороботе.

Машина. Крайне эксцентричная, своеобразная, или точнее «двоеобразная», нематериальная и так далее, но все же — лишь машина. Предназначение которой — влить в мою личность большое количество юсианской «духовности» и сделать меня таким образом пригодным к освоению того, что получило в последнее время новое название — Контакт.

Я засмеялся. Услышал свой смех и разозлился на себя.

И в тот же момент увидел, как энергоробот качнулся ко мне, словно я дернул за невидимую нить. Я продолжал его «дергать», теперь уже молча. Он продвигался, хотя и медленно, очень медленно. А сквозь него в известном смысле проходил я. Выпрямившись, или мне казалось, что я выпрямляюсь, стоя перед самим собой. И что двигаюсь. Нечеловеческие глаза становились все ближе, глядя на меня сверху.

Я поднял к ним свои руки. Тишина зазвенела, сталкиваясь с моими ладонями, пробираясь между пальцами. Огромная грудь на одном уровне с моим лицом вспыхнула многоцветным пламенем и языки его, удлиняясь, извивались и собирались в дуги. Я двигался раздвоенный — противоположный самому себе, однако обе мои части были направлены вперед. Концы дуг пронизывали меня. Многоцветно. Теперь я слышал и грохот своего сердца среди звона, распадавшегося, как ломкая амфора, на кусочки.

Вперед означало внутрь. В машину? Я поднял свои ноги и как бы слил их в одно с руками. Напрягся, чтобы вызвать представление о нужном движении и внес их в машину в виде вибрации. Я управлял ею! Теперь снова вперед! О, да, я должен использовать ее, исходя точно из ее предназначения. Но только вначале. А на этот раз я хотел продвинуться гораздо дальше. Как раз туда, откуда уже ничьи инстинкты не могли бы просто так выбросить меня.

И провожу острыми зубцами пилы по дрожащей плоти юса. Вглядываюсь в его глаза. Не нужно прилагать никаких усилий, — даже не желая того, я навсегда бы запомнил эти глаза. Молящие о милости, затаившие ужас от близкого дыхания смерти. Мое дыхание.

Я отшатываюсь. Его ужас и унижение уже вошли в мое сознание. Они всегда будут во мне. И я сбрасываю маску, кладу хирургическую пилу, снимаю перчатки. В конце концов здесь нет больного, нуждающегося в операции.

— Что… что ты делаешь, ради бога?! — Рендел тоже по-своему ужасен.

Я смотрю на Элию. Она ничего не говорит, но тоже снимает маску. К сожалению, этот ее жест импульсивен. Именно теперь ей предстоит сделать выбор.

— Остановимся здесь, — отвечаю я Ренделу. Протягиваю руку и выключаю изобретенный им прибор.

— Будь ты проклят! — его лицо искривляется будто перед эпилептическим припадком. — Я знал, что ты только разыгрываешь спектакль! Ренегат!.. Но нет, нет! Даже и ты не можешь позволить себе это…

— Почему?

— Мы с юсами в состоянии войны, Симов!

— Никем не объявленной.

— Все равно! — он пытается овладеть собой, начинает говорить «трезво». — Слушай, Симов, все заранее рассчитано. Мы уверены, что юсы немедленно позовут Зунга на Эйрену. Не столько из-за катастрофы, сколько из-за этого несчастного случая — он показывает пальцем на Странного юса. — Сейчас они в страхе, испуганы, а ведь именно Зунг — это человек, от которого они могли бы потребовать гарантий на будущее. Но он со своей стороны потребует от юсов разрешения прибыть сюда с внушительной, многочисленной группой экспертов! Для чего до сих пор не было благовидного предлога.

— Ну и что дальше?

— И это действительно будут эксперты, Симов, но только катастрофа, и в частности несчастный случай, будут их интересовать совсем с другой стороны. Хотя в конце концов, они, конечно, «установят», насколько непредусмотрительными они были сами, и насколько невиновными являемся мы…

— Давай по существу, Рендел! До сих пор ты мне не сказал ничего нового.

— Говорю тебе, что тогда нужно будет принимать окончательное решение, а оно будет зависеть от наших докладов! И прежде всего от нашей сегодняшней работы! Представь себе, что мы найдем какой-нибудь элементарный и быстрый способ для уничтожения этих тварей. И сможем сразу очистить Эйрену от них и завладеть ею, как, естественно, и звездолетом. Ясно, что эксперты Зунга готовы и к такому обороту событий, так ведь? А если сумеем взять пленных и заставим их сотрудничать с нами, знаешь, что это будет означать?! Полный контроль за их хрональными центрами здесь, вблизи планет Юс! Я не исключаю возможности овладеть с их помощью и всей их Системой, и ликвидировать всех, всех негуманоидов, и…

Он задыхается. Дошел до того, что его «мечты» схватили его за горло. Он сбрасывает свою маску, и втягивает воздух широко открытым ртом. По ввалившимся щекам разливаются нездоровые красные пятна. Осмысленность взгляда исчезает под наплывом в который раз охватившей его юсо фобии.

Элия смотрит на него с отвращением, но и… с пониманием. Что для меня не является неожиданностью, я знаю, что ее и его чувства очень близки. Но у нее они, однако, не переросли в маниакальность.

— Эрлих, мы провалились еще в начале экспериментальной части. У нас нет оснований надеяться… что с вивисекцией нам сразу же повезет.

Он улавливает ее колебания, и его взгляд начинает быстро проясняться. При таком количестве хирургических инструментов вокруг нас, она может стать важным союзником в предстоящей схватке.

— И все-таки мы должны попытаться, Элия! А затем и извлечь как можно больше информации из анатомического материала. Это наш единственный шанс! Потому что как только вернемся на Землю, Зунг тотчас же даст ход основному варианту. Переселенцы подготовлены, отделены. И когда юсы погонят их сюда, их земные центры будут разрушены. Что, Симов, и будет означать объявление войны.

Я небрежно машу рукой.

— Э, да боевые действия когда еще начнутся! У нас же в распоряжении целых двести лет. Придумаем что-нибудь за это время.

Я вижу, как его ненависть, превращаясь в бешенство, целиком сосредоточилась на мне. Я подожду, пока она не дойдет до высшей точки. Она тоже нужна мне для «памяти».

— Если помешаешь нам сейчас, Симов, будешь осужден! Как дезертир, предатель. Предатель всего человечества!

Я снова подступаю к юсу. Несмотря на ретракторы, его скафандр после выключения того прибора вновь весь целе-хонек. Я наклоняюсь и медленно ослабляю одну из гарот.

— На смерть! — кричит мне Рендел. — Будешь осужден насмерть!!.

— Да, — киваю я ему. — Это возможно.

— Определенно, а не возможно! Кроме того, если оставим его живым, то что будем с ним делать? Мы не можем его отпустить, они вряд ли поверят, что… что, в сущности, мы его спасли.

— Мы и не будем утверждать ничего подобного.

— А что же мы им скажем? Что?

— Правду.

Наступает гробовое молчание. Я снимаю одну гароту и приступаю ко второй, не выпуская Рендела из поля своего зрения. Я все еще в силиконовом фартуке, застегнутом доверху, под ним мой флексор. Элия отступает на несколько шагов назад, нарочито засунув руки в карманы. Не может принять ничью сторону и демонстрирует нам это. Я вовсе не намереваюсь снять и эту гароту. Моя цель — только спровоцировать Рендела, но он, однако, не торопится с ответной реакцией. Мне приходит на ум, что он не особенно беспокоился и тогда, когда юс сам освободился от тросов. Как будто знал, что именно это существо не способно ни на какие опасные для нас действия. Что оно будет послушным.

«Его мир размыт назад в наших восприятиях почти как ваш…», — сказал о нем Чикс.

Я потягиваюсь, чтобы снять укрепленные на туловище юса электроды, и именно в этот момент меня ожигает прозрение — столь ошеломляющее своей давней очевидностью, что на мгновение я теряю бдительность. Да, на один-единственный миг. Но безошибочно уловленный Ренделом.

Его руки, все еще в перчатках, метнулись в двух разных направлениях. Левой он нажимает на кнопку прибора, а правой схватывает мою руку и прижимает ее к одному из электродов. Удар тока отбрасывает меня назад, я ударяюсь о хирургический столик, и он опрокидывается. Я падаю на его боковую сторону, но все же успеваю использовать инерцию своего тела и сделать нечто вроде сальто назад, так что приземляюсь в полусогнутом положении по другую его сторону. Но здесь поскальзываюсь на разбитом стекле, теряю равновесие и падаю на осколки. Ударяюсь головой об один из контейнеров для консервации. Вонь от разлитых физиологических растворов довершает мое одурманивание. А Рендел уже около меня, с вновь надетой маской.

Он берет снятую гароту и замахивается ею, целясь мне в лоб. Я изворачиваюсь, и гарота попадает мне в плечо, причем ее металлический винт действует как молот. Моя правая рука онемевает. Рендел снова замахивается, и на этот раз попадает мне в висок. Затем он тащит меня за ноги к рентгеновской камере. Мне ясно, что он не собирается убить меня в ней — этому помешает не только продолжающаяся видеозапись, но и неизвестная ему информация, заключенная в моей голове. Он решил только запереть меня туда. То же, но в отношении него, решаю я. Я расслабляюсь, придавая себе еще более ошарашенный вид, что дается мне без особого труда. Рендел теряет силы, пыхтит — моя «конструкция» не из легких. Наконец, он доволакивает меня до шлюза. Отпускает мои ноги и протягивает руку к открывающим механизмам. Я готовлюсь втолкнуть его внутрь, как только он их включит.

Но именно в этот, самый неподходящий момент, вмешивается Элия.

— Нет! — категорическим тоном кричит она и блокирует шлюз через центральное табло.

Рендел хмуро смотрит на нее, потом на меня. Что-то быстро обдумывает, поворачивается ко мне спиной. Бросается к столу, где лежит все еще обездвиженный второй гаро-той юс. Я вскакиваю и, на ходу расстегивая проклятый фартук, кидаюсь вслед за ним.

Едва достигнув юса, Рендел хватает хирургическую пилу. Если он убьет его, назад пути не будет — и я должен буду начать играть по его правилам. И если даже серьезно ранит его, этого будет достаточно.

— ЭТО РЕБЕНОК! — кричу я Элии.

Я добираюсь до Рендела, и тогда он направляет на меня уже включенную пилу. Лента с зубцами вращается, поблескивая в быстрых оборотах под ярким светом операционных ламп. Я подпрыгиваю высоко вверх, и моя нога попадает прямо в челюсть Рендела. Он просто рушится на пол, но и я падаю. Впиваемся взглядом друг в друга из одинаково низкой позиции. Пила на столе, монотонно шумя, продолжает работать. И я, и он стараемся дотянуться до нее. Рендел, однако, оказывается ближе, первым хватает ее, и вновь направив ее на меня, ловко встает. В мгновение ока поворачивается к юсу, и тут я хватаю его за лодыжку и дергаю назад. Он падает на колени, но рукой с пилой пытается добраться до… ребенка, я слышу как ее зубцы чиркают по толстой резиновой пластине облицовки. Приближаются…

Я хватаю его за другую лодыжку, и со всей силы, гораздо сильнее, чем прежде, дергаю его на себя. Раздается страшный рев, Рендел падает, но его рука… она все еще на столе, вывернутая неестественно, мучительно. Я поднимаюсь на ноги и вижу причину происшедшего — его кисть насквозь пробита и пригвождена к столу скальпелем, прошедшим глубоко под пластину.

Вижу и Элию. Она стоит, опершись ладонью на «грудь» юса — ей нужна была опора, чтобы нанести Ренделу удар с противоположной стороны стола. Так и стоит, мрачно глядя на Рендела. Не пошевеливается даже, когда он схватывает ручку скальпеля здоровой рукой, и сам вытягивает его острие, скорчившись от боли.

— Ты знал, — шепчет она ему. — Ты знал все время, что он… что это… — она показывает головой на юса и только теперь дает себе отчет, что стоит в такой позе.

Отшатывается, словно обжегшись.

— Наоборот, я не знал! — щетинится Рендел. — Никто не знал, как выглядят их дети. Ни в одном из видеоматериалов, которые нам были предоставлены, не было детей. Но я догадался, и думал, что и вы догадались, и что все мы молчим просто потому, что…

— Потому что так проще, — подсказываю я ему и в очередной раз выключаю и пилу, и тот дьявольский прибор.

Не обращая внимания на рану, Рендел яростно размахивает рукой, разбрызгивая во все стороны кровь:

— Время спросить, по каким соображениям они скрывают от нас своих детей!

— Они вообще их не скрывают, — возражает Элия, кивая в сторону несчастного, смертельно напуганного «странного» юса.

— Э, не имеет значения! — Рендел снова неудачно пытается говорить «трезвым» тоном: — Так или иначе, он является наилучшим объектом для нашего исследования. Если откроем, как уничтожать их детей, сражение будет выиграно! Подумайте, рассудите…

Я прерываю его недвусмысленным предупредительным жестом. Обращаюсь к Элии:

— Введи ему снотворное. И позаботься о его руке.

Облегчение, испытанное юсами, полилось в меня, как через прорванную плотину. Если бы оно было материальным, я бы определенно утонул в нем. А затем был бы сплющен под грузом их одобрения — как будто вся их цивилизация в едином порыве потрепала меня по плечу: «Браво, браво! Ты правильно поступил. Мы довольны тобой». Впрочем, я и сам был доволен собой, хотя и совершенно по другим причинам.

Я уже довольно глубоко проник в Систему — ощущал ее гораздо более остро, нежели при предыдущем вхождении. Она постепенно успокаивалась, уравновешивалась, ведь опасности уже не было. Мое воспоминание имело счастливый конец — совсем как в сказке — и теперь ее обитатели торжествовали. Значит, приближался момент полноценного, настоящего, окончательного контакта. Я был готов включиться и в него.

Мое положение на этом промежуточном этапе вовсе не было плохим. Я сумел сохранить полностью человеческое сознание, и в то же время удержаться на позиции постороннего наблюдателя. То есть продолжал видеть самого себя, или вернее свое человеко-юсианское преображение, несмотря на то, что оно находилось не здесь, а… черт знает где. Мне все еще не было позволено смотреть его глазами, но я чувствовал, что дистанция между нами перестала увеличиваться. Я был остановлен, так сказать, посреди пути. Система допустила меня в свои структуры явно лишь настолько, насколько было нужно, чтобы я показал мое воспоминание, а теперь проводила свои последние проверки. Они, однако, также не угрожали моим дальнейшим планам — я пришел к этому выводу после только что закончившегося второго обмена восприятиями, мыслями, чувствами.

Да, негуманоиды действительно не обладают средством для проникновения в сознание людей, без согласия последних. И то же в отношении себе подобных. Для этого всегда нужно активное содействие самого субъекта. Факт, доказывающий, что их «духовное объединение» выражается прежде всего в их единомыслии, которое является плодом навязанной им Системой уравниловки. И что они все же — отдельные существа, хозяева своей собственной воли, проявления которой просто не были достаточно стимулированы. До сих пор.

Так что хватит проверок! Теперь время объезжать эту дьявольскую двойнообразную машинерию и помчаться с нею по хрональным трассам юсианской полипланетарной системы. У меня еще было что показать, и это — уже не воспоминания. Оно должно развиваться в настоящем и вместо сказочных элементов иметь все атрибуты триллера.

— Мое терпение на исходе, — произнес я голосом, шедшим как будто из преисподней. — Я готов прекратить контакт.

Угроза произвела желаемый эффект — я начал видеть и глазами энергоробота. Но почти без всякой пользы для себя. Только удостоверился, что все еще не получил необходимых знаний для понимания того, что я в сущности вижу: знакомого ничего не было. Л все же, несмотря на необычайно большие размеры, очень напоминало паутину. Сети которой были не плоскими, а трехмерными. И простирались во всех направлениях. Но их плетение было абсолютно однообразным, узлы отстояли на равном расстоянии друг от друга. Нити были одинакового пепельного цвета, и кажется, одинаковой толщины — около одного метра или даже больше. Время от времени эти сети покачивались будто от дуновения ветра и непрестанно дрожали.

Я занялся поиском слова для определения позы энергоробота — ведь, это была и моя поза, но иначе, как висящая, назвать ее не смог. Под моими нижними конечностями не было никакой опоры. Вокруг меня и надо мной — тоже. Так вот. В таком положении я был похож на гротескно увеличенную муху, полет которой был остановлен нитями еще в начале, то есть на периферии паутины.

Но я пришел сюда не для того, чтобы висеть. Нужно было продолжать. Нужно было обнаружить центр Системы и там нанести решающий психический удар.

— К центру. К центру! — я несколько раз повторил этот приказ, запечатлев в своем сознании. Зарядил им и свое энергетическое тело. Запрограммировал его — В ЦЕНТР!

Я услышал резкий, раздирающий звук, наверное воображаемый, но знал, что именно раздирается — это моя сущность. Но уже ничто не могло остановить меня. Выстрелил себе. Торпедой! Направленной прямо в цель. Слышатся удары, и пространство раскалывается. Вырываются синие гейзеры, зияют бездны черноты. На меня налетают потоки-стихии, налетаю на них и я. Вокруг меня зигзагообразно мечутся белые искры — их творит моя собственная аура, превратившаяся от сумасшедшего полета в пробивающую отверстия молнию. Я рассекаю встречные течения, одно, другое, третье, все выше и выше…

Но им как будто нет конца.

Это повторяется бесчисленное количество раз. Компоненты Системы, хаотичные и разнородные на поверхности, ужасающе одинаковые в глубине. Объединенные неразрывными хрональными связями, взаимодействующими мгновенно. И автоматически. Без воли, которая могла бы быть сломлена. Без эмоций, которые могли бы быть распалены. Без духа, который бы мог встать против моего духа. Они преодолевали мое стремление своей глубинной монотонностью. Гасили зигзаги тех моих белых искр. Было покончено и с моим полетом против течений. Теперь они меня головокружительно несли через абсолютное время. Я стиснул зубы, чтобы не закричать, а зубы мои плавились. Затем очередной поток бросил меня вращательным движением прямо вниз, я стукнулся без боли о черноту там и начал пропадать. Пока не наступило просветление — бледно-серое, как пепелище.

Я снова находился в паутине. Да, на том же месте. Просто потому, что оно везде одно и то же. И никакое путешествие не может его изменить. И никакое стремление. В сущности здесь не к чему стремиться. Здесь нет никакого центра.

Я пошевелился, двинулся. На этот раз повсюду вокруг меня были невидимые, но непоколебимые опоры. Они были и раньше, но тогда находились в реальности, скрытой от моего сознания. Атеперь я знал, где я нахожусь и именно поэтому мог их использовать. Наверху, внизу, впереди, сзади, в стороне, и вверх ногами. Пути создавал я сам. Но они вели во всех направлениях в никуда.

Я горько усмехнулся: вот, значит, что представляла собой их «объединенная духовность». Все же они сделали меня первым переселенцем в нее. Я протянул свою конечность — раздутое, бесформенное подобие руки, и прикоснулся к одной из нитей. Усилив нажим, попытался растрясти ее. Ничего не получилось. Она продолжала дрожать и покачиваться как прежде. Я вступил на нее и пошел по ней, думая, что по крайней мере мои вибрации как-то отразятся на ней. Нет, ничего не произошло. А казалась такой мягкой, податливой, волокнистой. Но при каждом соприкосновении со мной она тут же отвердевала — такова была реакция этих психоплазменных нитей, имевших размеры, а фактически, и функции канализационных труб.

Я остановился около ближайшего узла. Лег, прижимая к нему свои коммуникативные зоны. Они все еще находились в зачаточном состоянии, неразработанные, и несмотря на это сразу начали трансформировать мои вибрации в однородные ощущения — порядка, стабильности, безопасности, устойчивости. Защищенности. Уюта. Мне стало приятно, и я поспешил оттолкнуться от узла, хотя мне было ясно, что и это — напрасный труд. Зоны должны будут развиваться и совершенствоваться, независимо от моего желания. И очень скоро будут передавать мне и уже упомянутые, и еще черт знает какие ощущения, притом в любом положении, безостановочно, где бы я ни находился — на Эйрене или на Земле. Потому что впредь всегда буду также и здесь — в этой чужеродной паутине. Из нее никто и никогда не сможет выскользнуть. Из нее нет выходов. Она закрыта в самой себе и возвращает в цикл даже самые трудноперерабатываемые… отходы.

Продолжая создавать «путь» по невидимым опорам, я побрел по с древних времен повторяемой сети. Я шел без направления — двигался некий смоделированный психоплазмой гибрид, через который юсианское Коллективное сознание будет без любопытства вытягивать мою духовную энергию — мои чувства, мысли, надежды — и канализировать их. А это ведь уже известная история, не так ли? Насколько нечеловеческая, настолько и человеческая.

Я стоял в сером измерении, не имея даже тени, и накапливал в себе гнев. Но я ведь не был одинок в этом своем начинании. Мне помогали многие люди, знакомые и незнакомые, из бескрайнего далека, с Земли. Сотни неизлечимо больных, с упованием и ужасом ожидавшие путешествия к мифической Эйрене, осужденные на пожизненное заключение, безнадежные психические больные. Будущие переселенцы. Выделенные и подготовленные, чтобы быть принесенными в жертву чужой цивилизации для ее умилоств-ления.

Я жаждал отмщения и за Дженетти. Когда-то авторитетного профессора, превращенного растерянного, испуганного старца. Я вызвал в своем сознании его образ, вместе с образом того, кто отдал приказ о его ликвидации. Вей А Зунг — человек, бесспорные качества которого вознесли его до самого высокого положения на Земле. И вот уже десять лет он сгибает спину перед негуманоидами, выслушивает их претензии на их неимоверном, будто бы человеческом языке, и подпевает им, внутренне задыхаясь в бессильной ярости. Точно как я сейчас.

Мне приходили на помощь и с другой стороны — Фау-лер и Штейн, Одеста. Готовые отдать себя-целиком, хотя и для неизвестного, но человеческого дела, а теперь это — трупы, сделавшие двоих убийцами. Один из которых потерял мужской облик, а другой залез в юсианскую «кровать», чтобы мотаться тут в виде психоплазменного идиота.

Я разбередил и самые свежие свои раны. Вот я опять в бункере после несостоявшейся вивисекции. Погружаю в кузов автокара Рендела, находящегося в бреду, с рукой, наверное, навсегда искалеченной. «Идем», — зовуяЭлию. Но она уже приняла свое самое трудное решение. Остается там внизу с этим огромным, непонятным, нечеловеческим ребенком. Знает, что это — единственный способ поддержать меня. Смертельный способ — и я его принимаю.

Она стоит и мне подбадривающе улыбается, пока бронированные щиты дверей ползут друг к другу и, наконец, отрезают ее от моего взгляда. И вот я их блокирую. Снаружи. Несмотря на то, что ни ей, ни мне не известно, вернусь ли я, чтобы освободить ее. Или буду вынужден уничтожить ее.

Я аккумулировал все больше и больше негативной энергии, концентрировал ее. Готовился нанести удар по Паутине, не имело значения, куда именно. Важно было сделать прорыв в ней. -

Я избрал мишенью противоположный узел. Направилк нему свою «грудь»…

— Чикс! Чикс! — неожиданно раздался крик.. — Поставили меня первым! Контакт будет со мной. Сяами! Все сбудется!!!

Я зашатался. Смотрел и не верил, не верил ни одному из своих органов зрения. Чикс. В психоплазменной форме — единственно возможной здесь. Но и преображенный до неузнаваемости: с юсианским туловищем внутри, с моей фигурой и моим лицом снаружи. Увеличенными, несимметрично растянутыми, полупрозрачными и как будто напластовавшимися друг на друга. Он гордо двигался навстречу мне, приближался.

Остановился передо мной в как будто пустом, но тем не менее имеющем опору пространстве, между нитями-трубами, и от него ко мне полыхнули неземной восторг, радость и счастье, щедро сдобренные любовью. Ясная, даже нежная и… Конец. Сомнений не было. Она была искренна. Боже мой! Я попытался, используя сложившийся навык, овладеть собой, но на этот раз не удалось. Тренинг, самоконтроль — все утонуло в невероятной нелепости ситуации.

— Но почему, ПОЧЕМУ ты меня любишь, кретин?!? Я вашего выродка не спас, а взял его в заложники. И вот сейчас я его уничтожу. Я на Земле обезвреживал террористов, протеррористов! Но я и многому научился у них. И я здесь, чтобы применить эти знания. Против вас. Как вы не поняли этого? После всего, что-я сделал, после всего, что я вам сказал…

— Не нажимай на эти «все». Они уже ничего не значат, Чикс…

— Никакой я тебе не Чикс, идиот! Ты что себе вообразил? Что я остановил разрезание объекта, чтобы его вручить вам среди милых ласк и радости?! Ха! Да ты отдаешь себе отчет в том, как баснословно дорого нам стоил этот объект? Себя превзошли ради него, аннигиляцию, которой и вы еще не владеете, обуздали! И Дефрактор грохнули…

— Но вы опираетесь на случайность…

— Вы не держали маленького негуманоида дома, но пустили его шляться туда-сюда и глазеть по сторонам. Только это и было случайностью. А без нее все равно мы бы другого приманили. Тебя, вероятнее всего, я бы лично позаботился об этом. Инсценировка катастрофы с целью получить живой материал для исследований. Такова была миссия людей здесь. Еще на Земле правильно было отмечено, что люди смогут вас обмануть. Однако ваша тупость превзошла наши самые оптимистические ожидания. Превзошла их и превратилась в кошмар!? Оставь дороги прошлого, Чикс… Тер, — сладко проговорил в моем полуобразе психогибрид Чикс. — Давай установим Контакт из самих себя!!! — экзальтированно закричал он и, ловко подкравшись ко мне, раскрыл «мои руки» для объятия.? Я оттолкнул его, но он снова устремился ко мне с настойчивостью безумца. У меня потемнело в глазах, последние усилия сдержаться рухнули. Я схватил его за конечности, поднял его и со всей силой бросил вниз. Он повис, лежа на спине, в двух-трех метрах от меня. Не встал, но продолжал то разводить руки в стороны, то собирать их перед собой. Как будто упражнялся в неизбежном, хотя и отложенном ненадолго объятии.

— Мерзкое извращенное создание! И все эти ваши зоны, складки, складочки и уж не знаю, какие там еще телеса. Они мне отвратительны. Все ваше мне отвратительно! Не хочу ничего этого!

Я согнулся и с неведомым мне до сих пор остервенением уставился в одну из складок своей «груди». И начал ее оттягивать отрывистыми движениями бульдога, сцепившего челюсти. Почувствовал, а может быть, и услышал, что в ней появилась трещина. Я проник в эту трещину, расширяя ее своими конечностями. Разорвал эту складку и принялся за следующую. Я хватал и рвал плоть, которая была частью меня самого, раздирал ее. Разбрасывал ее куски, и они летели и падали, притягиваемые неведомыми силами, на нити паутины. Там они таяли, а волокнистая поверхность их быстро абсорбировала.

Уже проступал мой человеческий облик, и вскоре я до конца очистился от юсианских напластований. Однако было странно, что на протяжении всего этого времени я не испытывал никакой боли, а Чикс корчился внизу… Я всмот-релсяв него. Сейчас он был похож на меня гораздо больше, чем раньше. Мой образ наложился на его образ и я видел, в сущности, как корчится мое подобие, невероятно искаженное. Видел и свои собственные глаза. А они, только они, не претерпели изменений и именно потому казались мне еще более… нечеловеческими. Как будто спрятанные в какую-то оболочку с щелью и совершенно обезумевшие от чужого страха. И от этой, неугасшей даже теперь, чужой, навязчиво мягкой, голодной «любви».

— Не хочу и твоих чувств! Они мне отвратительнее всего! Да и кто дал тебе право украшать себя моим образом?

Я прыгнул на него, утонул до щиколоток в плазме, которая, оказывается, скопировала и мое сердце. Я почувствовал его там, внутри, под своими ногами. Оно билось там без всякого смысла. Сделал шаг в сторону и вступил в пространство. Я приготовился к собственной боли и вбил свои пальцы сразу в глаза. Это была не боль, но ад, огонь, пожар. И тем не менее это меня опьяняло. Я начал отрывать все новые и новые полосы «кожи», вырывать «органы» и крупные куски «мяса». Разбрасывал их во все стороны и непрерывно рычал. Как дикое животное, перегрызающее себе лапу, чтобы освободиться из капкана.

Негуманоид не оказывал никакого сопротивления. Он лежал, поглядывая будто из последних остатков моего лица. От него исходила мука, терзающее, страшное разочарование, потоки умирающей мечты… Несчастный. Меня охватил дьявольский порыв уничтожить его — его самого. Убить его и здесь, и там, где он — настоящий, физический. Где бы ни был, убить его!

Я прижал коленом оголенный, дразняще открытый торс, и, сомкнув руки, ударил прямо в центральную зону. Она моментально обагрилась. Я замахнулся снова…

И только в этот момент паутина среагировала — с заметным опозданием. Пространство вокруг негуманоида сгустилось и приняло мой удар всего в нескольких сантиметрах от цели. Оно продолжало сгущаться, теперь и вокруг меня. Разделило нас на две удаляющиеся друг от друга сферы. «Моя» издала какой-то всасывающий звук и сразу приобрела мрачную темно-фиолетовую окраску. Сжалась, плотно облегая мое тело, потом как-то скользнула взвихрилась вверх. Я поднял голову, и как раз вовремя, чтобы увидеть, как она исчезает в явно только что образовавшееся среди нитей отверстие. Услышал опять всасывающий звук, довольно громкий, и отверстие исчезло.

Я опустил руки. Я был разгружен от негативной энергии.

Обратил свое внимание на Чикса. Он все еще находился в своей сфере, которая, очевидно, выполняла функции, противоположные тем, которые уже выполнила моя. Он был окружен туманно-синей субстанцией — это была хорошо известная мне юсианская «кровь», но насколько я мог видеть, она никак не помогала ему прийти в себя. Его туло-. вище дрожало как в агонии, а все его зоны были обесцвечены до такой степени, что спереди были похожи на большие дыры. Субстанция периодически устремлялась к ним в виде вращающихся струй, но каждый раз это оканчивалось неудачей. По какой-то причине «переливание крови» не происходило.

Я приблизился к нему. Наклонился и протянул руку. Почувствовал, что утопаю в наэлектризованном желе. На обесцвеченные зоны положил руку ладонью вниз. Они показались мне ледяными, может быть, оттого, что моя рука была слишком горячей. Так или иначе, но между нами произошел теплообмен. Его туловище постепенно перестало-дрожать как в агонии. Зоны понемногу окрасились, хотя и всего лишь болезненно желтыми пятнами.

— Эй, ты! — потряс я его. — Вставай!

Юс поднялся — вместе с субстанцией вокруг себя, которая теперь мало-помалу начала проникать в него. Я терпеливо ждал конца процедуры — той самой, которой еще поту сторону, в нормальном измерении, был подвергнут сам. И только теперь сообразил, что когда я отрывал свои юсианс-кие напластования, не вытекло ни капли «крови», значит я продолжаю быть заряженным ею. Факт.

— Я хотел тебя убить, — деловито сообщил я Чиксу, на случай если он не понял даже этого.

— Но Контакт все еще предстоит, — ответил он. Я прикрыл глаза и представил себе, как делаю глубокий и медленный вдох. Отправляясь к городу переселенцев, я хорошо знал, что рискую жизнью. Но об опасности, уцелев, получить расстроенные нервы — я как-то не подумал.

— Контакт? Духовное слияние, «единение»? Да опомнитесь же, наконец, ради бога! Если вы примените этот ваш штамп и в отношении нас, вы тем самым сделаете первый шаг к могиле, которая поглотит всю вашу цивилизацию. Всего лишь первый шаг, а остальные сделаем мы.

Я замолчал. Не было сомнений, что теперь почти все, если не абсолютно все, негуманоиды наблюдали за развитием событий здесь. Наблюдали из всех точек полипланетарной системы, причем в реальном времени — по внепро-странственным каналам, без единого мгновения задержки. Пожалуй, нужно было выражаться попроще.

— Слушайте! Вот уже десять лет мы ищем ваше уязвимое место, стремимся найти оружие против вас. И вот я его нашел — даже не одно, а два. Два! Первое вы знаете: изоляция. Уничтожение ваших хрональных центров на Земле. Категорический, окончательный отказ от Контакта! Да, это неразрешимая для вас проблема, которая приведет к стагнации и упадку всю вашу цивилизацию еще до того, как вы вновь достигнете Земли обычным космическим путем. Второе — внимание! — второе наше оружие гораздо страшнее: это контакт. Контакт по вашим правилам, в результате чего мы завладеем всей вашей Системой. А вас уничтожим… Именно так! Сотрем вас раз и навсегда с лица Вселенной! Так о каком слиянии вы говорите, каких человеко-юсов фабрикуете?! Что вы сольете с нашим индивидуализмом, с нашим эгоцентризмом, с нашим Я! Вы, которые происходите из мира, где нет никакой другой жизни, кроме вашей, что вы вообще понимаете в борьбе между видами?! И ваши инстинкты — это скорее инстинкты РАСТЕНИЙ. Тогда как мы ХИЩНИКИ!

Я надеялся все же, что мой монолог вызовет какую-нибудь реакцию. Но нет, этого не произошло. Было ясно, что их чудовищная самоуверенность, в парадоксальной комбинации с их безличием, действовала как надежный щит против всяких оскорблений. Как и против всяких доводов, говорящих об отсутствии оснований для такой самоуверенности.

Я продолжил:

— Нам предстоит не контакт, а столкновение. Вот в этом измерении. Действительно, эта паутина — ваше Коллективное сознание — сразу же начнет перерабатывать и канализировать наши негативные энергии. Однако с нашими инстинктами она не справится. Они, в отличие от мыслей и чувств, переработке не подлежат. Просто потому, что из чего-то первичного нельзя создать ничего другого, кроме того же самого. А коль расползутся инстинкты по сетям, само «Сознание» перестанет перерабатывать наши негативные энергии: для него они уже не будут негативными. И если принять во внимание, что в сущности речь не идет нио каком сознании, а лишь о роботизированной психоконструкции, управляющей всей вашей Системой, да и вами самими, через ваши собственные инстинкты… Так вот знайте, что после контакта Система будет управлять через наши инстинкты. Так вот!

Но, к сожалению, речь была не только об этом. Потому что переселение, планируемое ими как первая фаза контакта, неизбежно будет первым и последним. А кроме того и фатальным, в том числе и для нас, из-за сущности своего единственно возможного «продукта»: людей — преступников и сумасшедших — в юсианских телах. Располагающих гигантской мощью их цивилизации и обозленных на человечество, предавшее их во имя своего «спасения».

Негуманоид стоял передо мной как истукан — неподвижный и молчаливый. Однако казалось, что его поведение никак не связано с потрясением от только что услышанного или, по крайней мере, с вниманием к нему. Просто он опять настраивался на свою миссию «контактера».

— Не перестарайся, — сказал я ему. — Едва ли у меня будет время заниматься тобой. Очень скоро ваше «Сознание» попытается меня уничтожить.

— Это твоя основная ошибка, — спокойно возразил он, — Это для него несовместимо.

— Это было для него несовместимо минуту назад. Но не после того, как оно поглотило мой порыв убить тебя. Теперь этот мой порыв, эта инстинктивная агрессия находится внутри его структур. Так что к единственному до сих пор для него варианту действий — осваивать все, что встречается на его пути, теперь прибавился и другой — уничтожать то, что не поддается усвоению.

— Твоя податливость несомненна, Тер. А затем ты вернешься в себя предохранительно угаснувший.

— Посмотрим. Я ли угасну, вы ли воспламенитесь. И вообще самое время спросить — зачем я здесь? Зачем заставил вас форсировать контакт, если я против него?

— Для нас это детали твоей хаотичности, — негумано-ид вновь взял «любящий» тон. — Мы тебе поможем…

— Хватит! Действуйте дальше по программе. Я готов и к вашей помощи.

Этими словами я как будто выпустил «джинна из бутылки». Появилось — я так и не понял откуда — что-то вроде облака. Какое-то особенное, составленное как будто из множества разноцветных заплаток. Негуманоид поспешил уйти с его пути. Я остался на своем месте. Облако остановилось против меня и начало приобретать очертания. Наконец стало похоже на обрезанное сверху и снизу юсианское туловище, только раза в три, по крайней мере, больше обыкновенного и с неестественно яркими коммуникативными зонами. Они продолжали активизироваться и вскоре из его нутра вырвался ревущий грохот. Я знал, что не буду уничтожен сейчас, но, на всякий случай, решил отступить… И не смог. Пространство за мной отвердело. Меня прижали к стенке, подумал я, и увидел, что с боков тоже прижат. Был закрыт в невидимой клетке. Меня охватила паника, даже промелькнула мысль разыграть свой последний козырь. Но, конечно, я не сделал этого. После моего прорыва в Паутину нужно было дать ей возможность воздействовать на меня почти до самого конца. Хотя я и не имел представления, как определить это «почти».

Со стороны облака наступила тишина, не менее угнетающая, чем ранее грохот. Я ждал. Ничего другого мне не оставалось. И пока облако медлило со своей атакой или тем, что предстояло, моя паника усиливалась, но в обратном направлении. Вопреки разуму, вопреки воле я боялся уже не его приближения, а того, что оно может отступить! Оставить меня! И в этот момент «кровь» полилась в мое абсурдное психоплазменное тело. Хлынула в мозг, вызвав непонятные — но что еще более непонятно — приятные — видения. Я закрыл глаза, чтобы удержать их под веками: быстрое, как у бабочек, порхание в глубине влажной полости, поток режущих чешуек, которые глубоко входят в меня и я их поглощаю, скользкие бугры, гладкие, как тающие сугробы, и мое предчувствие о приклеивании к одному из них, я утопаю в миллиардах черных зерен, покрывающих меня целиком, открываю глаза и они тоже чернеют…

Я широко открыл глаза. Облако пульсировало, и мое сердце следовало его ритму. Пульсация ускорялась, биение сердца — вслед за ним. Кровь зашумела в моей груди, начала закипать и вырываться наружу, покрывая пеной кожу. Я сгребал ее горстями, протягивал руки и, описывая резкие дуги, пытался… задержать. Не мог остановиться, не знал даже, что это за «задержание», но ощущал его как что-то важное. И мой «запрет» теперь как бы вертикально рассекался, и я чувствовал, что вот уже наступает время, время… для чего? Как будто для голода, неописуемого, потрясающего чувственного голода. Зоны ярких цветов приближались ко мне, заполнили все поле моего зрения. Но нет, никакой коммуникации не будет. Органы взаимопомощи выполняли сейчас только свою собственную функцию. Я понял это всего за мгновение до того, как меня охватили облачные ткани, а когда они меня стиснули в неожиданно отвердевших объятиях, я понял и другое, а именно: юсианс-кая помощь тоже является страшной агрессией и в ней нет ничего «растительного».

Я принимал излучение этой помощи ненасытно, отчаянно, вопреки своему сознанию человека… все еще бунтовавшего против нее. Настолько она быладобронамеренной, пронизанной чужим убеждением в ее спасительной необходимости для меня. Это было как вступление, вовлечение в какой-то нездешний мир, как приятное, безболезненное умерщвление…

Они заставили меня посмотреть через призму их ощущений, а может быть, и их чувств. И мир мне показался действительно потусторонним. С бесчисленными духами в нем — сияющими светлыми фигурами живых и «неживых» существ. Но без столпотворения. Наоборот, для всех было много места, простор ширился бесконечно, неограниченно. И несмотря на это, я видел одинаково ясно и как будто близко от себя все, на что бы я ни посмотрел. Расстояния не были препятствием. Пространство подчинялось моим глазам так, как раньше подчинялось моим шагам, моему движению. От паутины не осталось и следа. Не было и негума-ноида.

Фигуры, хотя и не двигались, не были статичными. Движение заключалось в них самих — я ощущал его, эта была жизнь, духовная… до совершенства. По инерции я сделал попытку двинуться вперед. И опять не сумел, но не из-за внешних обстоятельств. Просто я не хотел двигаться, потому что это было совершенно излишним. Здесь все становилось доступным, даже без приближения, и только через созерцание.

Созерцанием я охватывал овальные фигуры целых планет, удивительно много! И застывшие волнистые очертания океанов, морей, протяженные цепи древних гор, жерла вулканов, эфемерные излучины полноводных и маленьких рек… Узнал даже ту странную юсйанскую реку, несмотря на то, что ее «дух» не был чернозернистым. Здесь она не текла, и казалась почти белой от света в ней.

А где наши земные вещи? Спросил и сразу увидел — их так мало в этом лучезарном просторе. Бесплотные деревья, кустарники, цветы, трава — это, вероятно, отражение тех, что имеются в городах для переселенцев. А вот и огромные, как дубы, грибы — они красиво выглядели здесь. Обнаружил и мидии, мхи, лишайники, огромные глаза насекомых… Их сияние вызывало как бы чувство удовлетворения, нет никакого одиночества, никакой опасности. Частицы великой гармонии. И ни одного духа человека. Мой первый!

Но и ни одного духа юсианина.

Их место, похоже, выше. Я вяло испытал чувство унижения. Мне не нравилось находиться на одном уровне, в одном положении с мхами и лишайниками, опять же с океанами, горами, а в конечном счете даже и с планетами. Это противоестественно. Кроме того, мне не нравилась уже и вся эта внутренняя жизнь, скованная рамками привнесенной извне статичности. Мне казалось, что «духи» реки должны течь, а океаны и здесь должны бушевать, вулканы извергаться… Увы, пора возвращаться, сказал я себе. Я помнил, что только там, в Паутине, мог до конца отстаивать все человеческое.

И уже в следующее мгновение осознал свое заблуждение, будто кто-то прокричал мне: Паутина, хотя и незримая, остается здесь. Это ее настоящее владение. Она та самая привнесенная извне сила, сковывающая все. Она сковала и меня. Я попал — на этот раз действительно — в ее сети. Вот что означает «уловить дух вещей». Переносный смысл человеческого выражения здесь получал буквальное наполнение…

Я находился в сущности в юсианском центре управления — целый бесплотный космический мир! Совершенное отражение их полипланетарной системы, которая отсюда наблюдалась и контролировалась. Отсюда в случае необходимости смирялись природные стихии: землетрясения, ураганы, наводнения, извержения вулканов… а возможно, и люди.

Я расслабился. Наверное, более нормальным было бы содрогнуться из-за безвыходности моего положения и принять это как роковой провал. Но на самом деле безысходность освободила меня от необходимости делать усилия, которые нужны были бы, имей я хоть какой-нибудь шанс на успех. Но шанса не было, и следовательно, мне не нужно было стараться делать какие-то усилия. Я почувствовал приятное облегчение. Или угасание? Все равно. Мне были подарены невероятные ощущения — чувства! — которые преодолевали расстояния, изнурительную необходимость ползания и карабканья по дорогам материальности. Которые приобщали меня к чему-то вечному, гармоничному, стабильному… Глубоко внутри самого себя я не хотел расстаться с ними, не мог просто так, под диктовку разума, вернуться куда-то и отстаивать — что? Хаос? Сумасшедшие, пагубные страсти? Уничтожительные — хищнические преступления — агрессию, убийства, терроризм, войны, массовые захоронения, массовые самоубийства… И вообще страшную, вечную НЕНАДЕЖНОСТЬ человеческого бытия. Ее ли, отстаивать?

Это ли диктует мне мой разум? И не здесь ли действительно наше место, среди природных стихий, которые нужно непрестанно обуздывать. Именно такая помощь нужна нам — насильственная, против нашей воли, против наших инстинктов, против нашей сущности, пока в конце концов не будут навсегда уничтожены в нас все демоны. Чтобы уцелели мы сами… хотя «нас» уже нет, а есть какие-то другие существа… Нет.

НЕТ! Я пошевелился своим человеческим телом. «Кровать» тяжело прошелестела. Я встал. Расстегнул рубашку и нащупал детонатор. Снял последовательно все степени защиты. Высоко поднял его левой рукой и включил программу.

Сейчас жизнь Элии зависела от меня. И тем самым мой дух человека, мужчины становился непоколебимым. А все дальнейшие попытки «помощи», угасания и усвоения- напрасными.

Я был готов для официальной декларации:

«Задействован нейтринный дистанционный детонатор взрывного устройства «Адлер», расположенного в районе подземного клинико-исследовательского модуля базы Эйрена.

Сняты все степени защиты. Детонатор и взрывное устройство работают в закрытом параллельном режиме. Возможность обезвреживания или экранирования несущего командного импульса исключена. Выполняется активирующая программа номер девять — «Автоконтроль», в которой момент взрыва определяется в реальном времени по поступлении данных о состоянии зарегистрированного оператора. Детонатор немедленно выдаст исполнительную команду в случае утраты прямого соприкосновения с рукой оператора, а также при любом анормальном замедлении мозговой деятельности и неврологических реакциях последнего в случае его смерти, потери сознания, впадения в гипнотическую или медикаментозную зависимость, обыкновенного сна и других подобных состояний.

Мощность взрывного устройства составляет восемь килотонн. В случае приведения его в действие, в зоне подземного исследовательского модуля возникнут условия, абсолютно несовместимые с жизнью пребывающего там индивида юеианской формы жизни.

Исходя из этих обстоятельств, объявляю ультиматум: передача заложника компенсируется принятием неотменяемого решения о прекращении проекта ЭССИКО по установлению контакта и освоении человеческой цивилизации. Это решение требует следующих незамедлительных действий:

Первое: дезактивации городов для переселенцев, включая псевдоземные материи, гибридные растения, земные организмы под юсианским управлением.

Второе: уничтожения роботов ЭССИКО на Земле, а также всех других вспомогательные атрибутов проекта ЭССИКО.

Третье: обеспечения прямых внепространственных каналов для связи между базой «Эйрена» и Землей для проверки выполнения всех этих условий до освобождения заложника.

Сроки выполнения каждого из условий я определю в рабочем порядке, по обстоятельствам.

И в конце прибавил, выходя за рамки официальной части:

«Ребята, эта машинка действует безотказно. Вы ничего не сможете сделать с ней, поверьте мне. Я действительно знаю, как она работает…»

«Ночь» кончилась.

Сквозь опущенные шторы пробивался солнечный свет. Дом временами вздрагивал, но стекла не звенели. Псевдоземные материи все еще уплотнялись в прежние имитации обычных предметов человеческого быта. «Кровать» подчав-кивала как-то пусто, как ненакормленная скотина. Наконец, издала звук, похожий на длинный вздох, и стихла, застланная бледно-синими шелковыми, без единой складки простынями. Потом и шелковое покрывало парусом опустилось сверху. Очевидно, мой ультиматум не был принят. Это не было неожиданностью для меня. Я знал, что развязка будет трудной и крайне неопределенной — и не только для меня.

Я посмотрел на свою руку. Поднятая все также высоко над головой она крепко сжимала детонатор. Медленно опустил ее. Элия действительно поддержала меня, хотя и смертельным для себя образом. Дала мне силы вернуться. И все же контакт осуществился. Но как никогда до сих пор, за тысячелетия функционирования безошибочного механизма, юсианское Коллективное сознание оказалось перед страшной угрозой. Потому что вместо того, чтобы быть поставлен» ным под контроль там, в сверхмасштабном Центре управления, я, в сущности, добился свободного доступа к нему. Я прикрыл глаза. Да, достаточно было погрузиться в «созерцание», и весь этот бесплотный космический мир снимал передо мной свои барьеры. Становился открытым, уязвимым.

«Единственной формой для любой цивилизации, желающей уцелеть, является форма, давно достигнутая юсами», — утверждал когда-то в своих «записках Штейн. Но если бы он теперь оказался на моем месте, непременно уточнил бы «Пока не встретит другую цивилизацию, в частности, нашу». Да, обезличивание индивидов всегда ведет к лелеемой даже нами общественной стабильности, а канализирование их духовной энергии позволяет направлять ее только на полезные цели, гарантирующие спокойное, созидательное развитие. И вот я снова видел беспредельную мощь этой фактически неисчерпаемой энергии. Покоренная стихия, которая владела всем, живым и неживым, в их полипланетарной системе.

И впервые перед ней встала другая, такого же высокого ранга стихия: человеческая духовная энергия. Но с разрушительной — и может быть именно поэтому гораздо большей мощью, чем та, которая пыталась овладеть ею. Я усмехнулся. Я выполнил свое обещание: показал им настоящий лик ЧЕЛОВЕКА. Но неплохо было бы и закрепить их впечатление. Я направил по хрональным связям свою энергию прямо к «духам» наших растений. Они мгновенно исчезли, освободившись от чуждого управления. Так же я освободил мхи и лишайники, мидии, взорвал выродившиеся грибы и огромные глаза насекомых. Ничто земное не должно было оставаться в подчинении!

Я произвел очистку опьяняюще легко, но слишком быстро. Мое желание испробовать свои невероятные возможности не было удовлетворено. Я завоевал эти возможности с таким риском, с таким трудом и отвратительными переживаниями, что заслуживал насладиться ими по крайней мере еще немного. Мой взгляд приковал к себе один из вулканов — его извержение было бы замечательным явлением, кто знает, с каких пор его утихомиривают… Едва нашел в себе силы остановиться. Ведь наверное поблизости от этого вулкана материальном мире имелись юсианские жилища или что-то еще, иначе они просто не держали бы его под контролем.

Я открыл глаза и встряхнул головой, чтобы опомниться. Раньше меня посещала мысль, что нужно осуществить переселение, но не преступников, больных и сумасшедших, а самой высшей нашей элиты. Теперь, по собственному поведению, понял, что и этот вариант будет роковым. «Твоя податливость обеспечена, Тер» — эти слова Чикса оказались чертовски верными, но в совершенно противоположном смысле. Да, я поддавался, но искушениям, предложенные мне моей победой. А это было еще одним доказательством, что подавление демонов в нас может быть только временным и кажущимся.

Я сделал несколько движений, чтобы размять тело. После длительного оцепенения оно еще не было в форме. Здесь незачем было дольше оставаться. Было бы хорошо, если бы я оказался под открытым небом, когда начнется… неизвестно что. Я подошел к одному из окон и с отвращением взялся за занавеску. Отдернул ее и осторожно выглянул наружу. Не заметил ничего опасного или вызывающего беспокойство. Но сам пейзаж изменился. Трава полегла и пожелтела, а с роз опадали лепестки, устилая аллею вдоль бассейна. Листья с деревьев тоже опадали, хотя и оставались ярко-зелеными. Я не сомневался, что то же происходит со всеми земными растениями и в четырех переселенческих городах. Такова была для них цена «освобождения».

Я вернулся к посгели и протянул руку к флексору на ночном столике. Но не взял его. Вышел из комнаты.

Вскоре я уже шел по улице к площади, и мои шаги становились все увереннее. Никогда прежде я не чувствовал себя так хорошо в своем теле. А ведь оно в любой момент могло превратиться в труп. Меня залихорадило, едва я представил, что стало бы тогда с Элией… Едва уловимый шум сзади заставил меня резко обернуться. Юсианский рейдер приземлился перед садовой калиткой дома, который я минуту назад покинул. В середине рейдера, как обычно, появилось отверстие и из него выскочил Чикс. Идет для переговоров! — подумал я с надеждой.

Я пошел ему навстречу. Шел и он, но как-то странно, будто спотыкаясь, зигзагами. Если бы это был человек, я бы подумал, что он сильно пьян. Его передняя складка была опущена, скафандр — совершенно непроницаем. Ни по его глазам, ни по цвету его зон я не мог определить, в каком он состоянии, в каком настроении. Все это мне показалось подозрительным, и я остановился. Потом, всего лишь для проверки, стал отступать назад. Негуманоид вдруг издал пронзительный вой и, уже не спотыкаясь, устремился ко мне. Я не попятился, думая, что, как и в других случаях, он замрет на месте и столкновения не будет. Но на сей раз этого не произошло. Хорошо, что я был начеку и успел отскочить. Иначе он налетел бы на меня всей своей массой почти в полтонны. Мое изумление было великим, но недолгим. Почти сразу же я понял: недавний «контакте?» имел теперь другую миссию. Миссию убийцы — он, единственный, имевшийся в наличии у юсиан. Заряженный еще там, в другом измерении, моим собственным импульсом убить его, который теперь бумерангом возвращался ко мне.

— Опомнись! — закричал я ему. — Сейчас ты только орудие, направляемое жалким «коллективным» механизмом, инстинкт самосохранения которого превыше всего. Его не останавливает даже то, что вместе со мной ты убьешь и вашего ребенка. Ты этого хочешь?

Он опять начал пошатываться.

— Ничего… ничего не хочу, — сказал он. Но вновь устремился мне навстречу. Его намерение использовать весь свой вес, чтобы уничтожить меня, было очевидно. Я ускользнул. Сжав еще крепче детонатор, я правой рукой схватился за ограду неподалеку, перепрыгнул через нее и оказался во дворе соседнего дома. Я мог вернуться за флексором и… И тогда провалить все, чего достиг до сих пор.

Негуманоид прижался к решетке ограды и она стала плавиться, как сахарная. Проклятие! Нужно иметь терпение вола, чтобы вынести все повороты и неэстетические картинки в этой слишком долгой истории.

— Слу-шай вни-ма-тель-но! — предупредил я его, старательно артикулируя, как будто обращался к слабо слышащему. — Как только ты приблизишься ко мне, я брошу детонатор! И тогда этот злополучный «юсик» разлетится под землей на столько кусочков, что вы и с микроскопом их не соберете!

Он все еще не знал о моей заложнице, так что моя угроза прозвучала для него, наверное, вполне реально, мобилизовала его, хотя и всего лишь на то, чтобы оставаться на месте — между решетками. Было видно, что он находится в состоянии сложной внутренней борьбы. И что он ее не выиграет.

Я поспешил воспользоваться полученной отсрочкой:

— Юсиане! Все вы, смотрящие этот «спектакль»! Разве вы не понимаете, что теперь и вы являетесь участниками в нем? Конец безличному поведению. Наконец я поставил вас перед выбором! Мой доступ к вашему Центру управления может быть прекращен либо из-за моей смерти, либо благодаря смене самого способа управления. В первом случае вместе со мной вы пожертвуете и ребенком. А во втором разорвете Паутину, которая захватила в свои сети и ваши души. Таково положение. Хватит «коллективизма», хватит стадных чувств! Теперь каждый в отдельности должен принять свое решение.

— Контакт… еще… предстоит, — пробормотал негума-ноид, как на поврежденной пленке. — Ты… необычный элемент. Но другие переселенцы… будут в рамках.

Я был поражен. Контакт?! У них не было воли отказаться от него, а я призывал их отказаться от их тысячелетнего «сознания». Абсурд!

Однако этот негуманоид не был совсем потерян для дела. Действительно, он по-мужски сопротивлялся принятию своей новой миссии. Не хотел стать первым в юсианс-кой истории убийцей. Я решил дать ему как можно больше времени, да и оказать моральную поддержку. К тому же окончательно перестал колебаться в отношении своего флексора.

— Чикс. Вы — негуманоиды. Вы — ЧУЖИЕ. И именно поэтому не могли бы удержать в ваших рамках ни одного из нас. Человек всегда будет стремиться к превосходству, будь он сумасшедшим, нормальным или же гением. Просто такова наша природа, особенно когда мы стиснуты обстоятельствами. И в частности, негуманоидами! Ты понимаешь это?

— Нет, — ответил мне он. — Мы не в понимании. Он перестал «удерживаться» на одном месте и вошел во двор. За ним стала видна огромная дыра в ограде с остатками решетки снизу и по бокам. Юс медленно приближался ко мне, а я так же медленно отступал назад.

— Что тебе не ясно, Чикс?

Я нарочно повторял его имя. Некоторым людям, испытывающим шоковое или другое неадекватное состояние, это помогает вновь идентифицировать себя. Но ему, кажется, это не помогло. Наоборот, темп его движения мало-помалу ускорялся.

— Скажи мне, Чикс! — повторил я настойчиво и властно. — Что тебе не ясно?

— Твой ультра… ульти…

— Ультиматум?

— Да!!! — его крик сопровождался резким поворотом влево и внезапной остановкой.

Хорошо, хорошо… Сразу же остановился и я.

— Если ты посредине истин, — продолжил он, — почему выступаешь против ЭССИКО? Ведь как ты мне описываешь, он дает большой интерес против нас.

— Да, я описываю тебе, Чикс… — я повысил голос, хотя это наверное было лишним: — Рассказываю вам, говорю и показываю вам все время одно и то же с тех пор, как прибыл в этот псевдогород. А именно то, что контакт, такой, каким вы его задумали, неизбежно приведет вашу цивилизацию к гибели. Потому что то, в чем вы нас превосходите, будет обращено против вас. Еще в начальной фазе, нашими первыми «контактерами», независимо оттого, кто это будет. Чикс бросился спиной на умерщвленную мною садовую траву Отодвинул свою переднюю складку, и я невольно воззрился в его нечеловеческие глаза — потемневшие и блестящие, обращенные вверх и отражающие блеск искусственного «земного» солнца…

— Ты, Тер, — едва слышно начал он, — исходишь из убеждения, что спасаешь нас.

— И вас, — смутился я. — Но и нас… нами. Вряд ли нужно было объяснять ему, что очень трудно найти человека, амбиции которого остались бы в границах нормального, если бы сочетались с такой технической мощью, как их. Что никоим образом нам не нужен новый Наполеон, Гитлер или Сталин, к тому же такого колоссального калибра.

— До сих пор, Чикс, вы тысячи раз могли завладеть нами или уничтожить физически. Но вы не сделали этого — потому что тогда вы погубили бы и себя. Это же будет и с нами. Контакт является жизненно необходимым теперь и для нас. Однако на равных основаниях! Ведь и мы мечтали о «братьях по разуму», Чикс…

Я чувствовал, как пласт за пластом разбиваются окаменелости в его душе.

— Беги! — бессильно произнес он.

После чего он внезапно оказался в положении стоя, будто подброшенный невидимой пружиной вверх. Я всей силой ударил его по плечу прежде, чем он восстановил равновесие. Он вновь упал на спину. Я перепрыгнул через него. Подбежал к дереву около ограды, ухватил нижний сук и попытался его отломить. Двумя руками я сумел бы это сделать, но так ничего не получалось. А юс уже встал. Надвигался.

Я оставил сук и перепрыгнул через ограду. Пошел по улице, не быстро и не медленно. Время от времени оглядывался назад. Юс шел за мной на расстоянии около двадцати метров, стараясь не сокращать дистанции. Было видно, да и слышно, что это ему стоило больших усилий. Его контурная бахрома то удлинялась, то укорачивалась, двигалась, словно зеленоватые черви. На его туловище все чаще появлялись и тут же закрывались глубокие асимметричные трешины и эта, наверное, невротическая реакция каждый раз сопровождалась громким свистом. Так что вскоре мне уже не нужно было оборачиваться. Теперь уже непрерывный свист служил мне ориентиром для определения его местонахождения.

Так я дошел до площади. Хотел ее пересечь и войти в парк. И как раз тогда то, что направляло юса, возобладало над его сопротивлением. Овладело им полностью и форсированно бросило его ко мне. Он понесся по улице со скоростью, размывавшей его очертания. Я подождал две-три секунды — больше ему и не требовалось, чтобы приблизиться ко мне почти вплотную — и метнулся в сторону. Он промчался дальше.

Затем, сумев преодолеть инерцию, он остановился как раз посередине площади. Если бы эта сколь зрелищная, столь и глупая атака удалась, она была бы очень опасна. Но слава богу, эти твари, ни коллективно, ни в отдельности, действительно не имели никакого представления о «борьбе видов».

Я направился к кафе со столиками снаружи. Юс возвращался — со значительно меньшей скоростью, чем раньше. Я схватил один из «пластмассовых» стульев и бросил в него. Попал ему в «грудь». Он обмяк и как тесто плюхнулся вниз. Затем юс с силой разметал столы и стулья, но инерция помешала ему смести и меня. Он оказался в нескольких сантиметрах от меня, но я толкнул его спиной в ближайшую Витрину, придав ему дополнительное ускорение. Стекло оказалось более услужливым, чем требовалось, чтобы быть и полезным юсу. Его тело буквально влетело внутрь, не встретив никакого сопротивления. «Стекло» сначала расплавилось, пропустив юса, но затем быстро вернуло свою целостность. Я посмотрел на тот стул, он тоже был в совершенном порядке.

А за витриной поднимался юс. Я подвинул один из столов поближе к дереву. Вскочил на него и правой рукой вцепился в подходящую, не особенно толстую ветвь. Повис на ней всей своей тяжестью. Ветвь отломилась. И как раз вовремя, чтобы встретить с ней юса, пролезавшего через «стекло». Эта ветвь не должна была расплавиться при соприкосновении с юсом, и это заставило его заколебаться. Мне был нужен именно этот эффект — колебаться, значит и задуматься, опомниться. Высоко поднял руку с детонатором.

— Назначаю срок в десять минут! — закричал я юсу. Обернулся. Закричал в сторону пустой «площади»: — Десять минут. Решайте!

Я демонстративно отбросил ветвь. Направился к центру площади. Встал там. Скрестил на груди руки так, чтобы видеть свои часы, и стал ждать. Каким-то своим, бездушным образом, ждал и детонатор.

Юс все еще стоял перед кафе, между столами и стульями. Надпись «Добро пожаловать!» находилась точно над ним. В стороне ярко сверкали рекламные плакаты «Кока-колы» и каких-то вафель с фруктовой начинкой. Полное сумасшествие. А время текло.

До назначенного срока оставалось еще четыре минуты, когда юс начал медленно двигаться. Потащился через площадь. На фоне белых «мраморных» плит он выглядел безнадежно больным — был обесцвечен. Обречен.

Он подошел ко мне и остановился, нависая надо мною. От него, как от печи, исходил жар. А он дрожал, бился в ознобе, как тот их ребенок перед вивисекцией. Даже выражение его глаз было таким же — молящим о милости, страдающим от ужаса близкого дыхания смерти. Его собственного дыхания..

— Беги… Тер!

Я покачал головой:

— Нет.

— Нет, — эхом повторил он.

Его верхние конечности то удлинялись, то укорачивались и округлялись настолько, что начали походить на прикрепленные к его туловищу бомбы. Я стоял перед ним, не шевелясь. Его лобная часть располовинилась, и через щель в скафандре было видно, как в обеих половинах что-то двигалось туда-сюда. Двигалось, сталкивалось, будто в неистовой попытке выйти наружу. Впервые я не испытал никакого отвращения. Только жалость, сострадание. Это существо боролось за свой дух. И отчаянно нуждалось в помощи, но не получало ее, вопреки специализированным органам взаимопомощи и тысячелетним традициям обеспечения безопасности и неколебимой — растительной доброты. Не было никого, кто бы его поддержал. Он был страшно, бесконечно одинок.

Его конечность метнулась к моей груди, повалила меня. Прижала меня к земле. Затем его туловище начало медленно опускаться на меня. Он ложился на меня, чтобы придушить своей тяжестью. Огромная масса плоти. Уже без «костей»: они ему теперь были не нужны. Мягкое орудие, направляемое какой-то психоконструкцией из какого-то другого измерения. Несчастные. Да все вы в сущности такие. Безликие. Одинаковые узелки в сетях серой, серой Паутины. О, да, я ошибался: ваше место не выше этого. Выше достиг Я.

Он полностью опустился на меня. Накрыл душной, непроглядной тьмой. Детонатор обжигал мне пальцы. Словно я сжимал горячий уголек — сердце Элии. Как хорошо было бы, если бы можно было вот так, через созерцание, прийти к ней и сказать… Что сказать?

Люблю тебя. Мой дух одолел весь космический мир, когда твоя жизнь находилась в моей руке…

И вот теперь я теряю силы под этими чудовищно, расплывшимися телесами. Я не могу тебя сохранить. Никогда, никогда я не отпустил бы детонатор по собственной воле. Только смерть разожмет мои пальцы. И именно это будет нашим возмездием. Потому что взрыв, который для тебя будет одним мгновением, станет безостановочно звучать и звучать в памяти каждого юсианина и ни один из них уже не будет прежним.

— Нет, — почти по-человечески вырвалось из груди не-гуманоида. — НЕТ!

Мы долго лежали рядом, и Чикс сжимал своими конечностями мою руку с детонатором. Вокруг нас простиралось нечто ровное и бесплодное — огромные, несметные количества дезактивированных псевдоземных материалов, до некоторой степени напоминавших засохшую грязь. Знакомой площади не было. Не было и самого города для переселенцев.

Мы посмотрели друг на друга и начали подниматься.

— Иди к черту! Ты подлый террорист космический! — выругал меня Чикс.

О да, теперь мы могли общаться нормально.

— Не перенапрягайся слишком! — ответил я восторженно. — Вот результат идет навстречу.