Тяжелые ветвистые ели плотной стеной обступили озеро.

В мутном рассвете раннего утра проступают застывшие вершины деревьев, низкие берега, густо поросшие сочным камышом. Тускло блестит вода.

В лесу, между могучими стволами вековых кедров, в непроходимых буреломах лежника еще темно.

Тайга. Порой она нехотя расступается, чтобы дать место болотистому озерку или бегущей неведомо куда таежной подкаменке. И опять, смыкаясь волнами зеленого океана, тихо дремлют без конца и края леса. На берегу озера слабо чадит угасающий костер. Возле него, на куче мягкого сланца, прикрытого облезлой медвежьей шкурой, спят двое.

В руке одного из них зажат острый якутский нож, рядом — старинная шомпольная фузея. Второй — мальчик, тоже вооружен ножом, но значительно меньших размеров.

Дым костра служит плохой защитой от тучи гнуса, роящегося над спящими, хотя на лицах у них плетеные нитяные сетки.

Хуже приходится третьему члену этой стоянки — небольшому серому оленю. Он почти засунул морду в костер, но туловище сплошь облеплено мошкарой.

Совсем рядом затоковал глухарь. Ему сердито откликнулась сойка. Из дупла высунулась остренькая мордочка с блестящими бусинками глаз. Сойка насторожилась, сложенные крылья дрогнули, откуда-то сверху, с ветвей, посыпались сухие иглы хвои, меж сучьев блеснула гладкая, точно полированная, шерсть.

Миг — и не успевшая взлететь сойка забилась, предсмертным криком закричала в зубах куницы.

Мужчина проснулся и поднялся на ноги. Он невысокого роста, хорошо сложен, мужественное лицо обрамлено светлыми волосами. На нем меховая куртка, грубая, но прочная, такие же штаны, заправленные в высокие добротные сапоги с широкими ремнями на лодыжках. Нетрудно признать в нем охотника.

Где-то неподалеку громко затрещали сучья, и он тревожно посмотрел в чащу. Но напрасно его острый глаз старался что-либо рассмотреть.

В пяти шагах начинался сплошной бурелом.

Редко можно встретить в этих местах человека. Тайга здесь нетронутая, зверь непуганый, на сотни верст не только жилья, а и следов человека не найдешь.

Охотник заботливо осмотрел фузею. Это было старинное ружье с темным ореховым ложем, со стволом длинным и необычайно крупного калибра.

Внезапно кустарник раздвинулся, на прогалину неуклюже вышел косматый бурый медведь. Он сразу же остановился и удивленно повел носом. Серый олень отпрянул в сторону, забился на привязи. Несколько мгновений медведь и человек пристально, не мигая, смотрели друг на друга… И зверь не выдержал, отвернулся.

Слабый треск взведенного курка нарушил тишину. Этот звук рассердил косматого гостя. Он видел перед собой странное существо, которое еще ни разу не встречал в своих владениях, и смутное чувство чего-то неясного, тревожного заставило его попятиться. Слабые клокочущие звуки из шумно дышащей пасти перешли в глухое рычание. Косматая шерсть поднялась дыбом.

Зверь встал на задние лапы и неуклюже присел. Ни один мускул, ни одно движение не выдавало растерянности человека. Он по-прежнему в упор смотрел на зверя.

Внезапно медведь опустился и стал пятиться в чащу. Слишком неведомое было перед ним существо, и то обстоятельство, что оно не бежит от него, пробудило в звере еще большую тревогу. Медведь ушел, предпочитая иметь дело с более знакомыми обитателями тайги.

Мальчик спал. Ласковая улыбка вдруг тронула суровые черты охотника. А между тем из темного завала бурелома, там, где царил еще мрак уходящей ночи, два глаза следили за его каждым движением, если бы он знал о них, то бежал, как олень от тигра, так как эти глаза принадлежали не таежному зверю, дикому, бесхитростному, а… человеку.

Легкий ветерок пробежал по вершинам деревьев, они лениво качнулись своими пышными вершинами, уронив прозрачные слезинки — росу. Первый солнечный луч осветил лица охотника и мальчика, занятых едой.

Крупно нарезанные куски вяленого мяса, ловко поддетые кончиком ножа, быстро исчезали. Мальчик, по-видимому, давно привык обращаться с ножом, и не казалось странным, что в этих худых детских ручонках зажата не игрушка, а острый нож с костяной рукоятью в виде оленьей головы.

От костра разливается приятное тепло.

Тихо плывут мысли охотника. Где он сейчас? По его расчетам, он еще вчера должен был подойти к Кривому Турсену. А там уже совсем прямой дорогой через кряж он спустится в глубокую долину, выйдет на берег быстрой Тунгуски.

В потайном месте запрятана лодка, есть порох и свинец.

Если бы у него были заряды!

Если бы могла его старая, верная «Медвежья пляска» вновь заговорить своим громовым голосом! О-о! Он не стал бы бежать, точно трусливый заяц, не просыпался бы по ночам с сосущей тревогой, не избегал бы темных, как ему казалось, опасных мест.

И снова охотник вспоминает страшное происшествие, приключившееся с ним несколько дней назад.

С вечера он выбрал место для ночлега под старым седым кедром. Все было на месте: шесть пачек пороха и бутыль со свинцом, туго увязанные, лежали в поклаже. Он хорошо помнит, что утром, переправляясь через быстрину, переложил их к себе в заплечный мешок, чтобы не подмочить.

На следующий день решил наполнить суму, где хранил заряды, и он до сих пор помнит эту противную дрожь, когда убедился, что ни пороха, ни свинца у него больше нет.

Все утро искал он их не только в своей небогатой поклаже, но на сто шагов вокруг, а сын беспрестанно спрашивал, чего отец ищет. Но он так и не сказал ему причины тревоги. К чему пугать малого? Но сынишка весь день удивлялся, что отец перестал стрелять, хотя птицы кругом пропасть. Да, видно, он что-то сообразил, хоть и дитя. Уже не просит подстрелить глухаря или тетерку, а все молчит и молчит. Как есть с того дня ни разу не улыбнулся.

Только безмолвные ели были свидетелями отчаяния охотника, мрачные ели равнодушно покачивали мохнатыми лапами и шелестели на проплешинах.

Нет, охотник не собирался пропадать. Ему не доставало того, кто мог бы предупредить о близкой беде. Она погибла еще до того, как они отправились в путь. Да и не купишь любую собаку, на сотни верст никакого жилья нет вокруг его «засеки». На что уже эти тунгусы — кочевой народ, да и то в тех местах редкие гости.

Тревожное и неясное чувство не покидало охотника в последнее время ни днем ни ночью. Проснется, оживит умирающий костер и долго лежит с открытыми глазами, слушая дыхание ночи.

Охотник шумно поднялся на ноги и стал увязывать поклажу; остатки пищи бережно собрал в щепотку, опрокинул в рот. Разбросал и старательно затоптал костер.

Солнце уже поднялось над вершинами деревьев и на открытых местах осушило утреннюю росу, но в чащобах трава осталась мокрой. Надо бы подождать малость, но охотнику не терпелось.

Он пошел напрямик, бодро работая топором, и след его означался срубленными ветвями. Олень послушно двинулся следом. Пришлось прорубаться сквозь густые заросли пихтача.

Вскоре треск и резкие удары топора замерли. Тогда из ствольного завала, пристально всматриваясь, вышел невысокого роста человек в одежде, подбитой мехом. Он подошел к месту покинутой стоянки.

Через час маленький отряд вышел из чащобы. Прямо перед ними был открытый косогор, с высоты которого, насколько хватал глаз, простиралась тайга. Пробегая по равнинам, она взлетала вначале на редкие холмы, но постепенно тая в голубоватой дымке, тайга поднималась на высокий горный хребет. Охотник остановился, затем выбрал прямой, точно мачта, кедр, поплевал на руки и с силой вонзил в него топор.

Вскоре он добрался до самой вершины. Но напрасно он напрягал зрение: всюду была незнакомая местность. Он убедился, что потерял правильное направление.

Как далеко он мог уйти?

Три дня назад, у истоков Чуни, он взял немного левее, надеясь сократить дорогу к Кривому Турсену, и, значит, все эти дни шел совсем не в ту сторону.

Спустившись на землю, он постарался собраться с мыслями.

Что делать? Вернуться назад к истокам Чуни и уже оттуда взять правильное направление? Но сможет ли он сейчас это сделать? Он посмотрел на обвислые бока оленя, на исхудалое лицо сына, потом перевел взгляд на поклажу. Бросить? Оленя заколоть, а мальчика нести на плечах? Нет, это невозможно. При мысли, что он должен идти по своему следу, ночевать на старых стоянках, и наконец… Снова тревожные ночи, тайные, неотступные и беспокойные мысли… По ночам уже чувствуется веяние холодной зимы, а у него осталась еще почти неделя пути по Тунгуске.

Перед тем как тронуться в дорогу, он взял в руки ружье и проверил его с особой тщательностью. Единственный заряд из крупной медвежьей картечи был туго забит в ствол. Сколько раз он хотел его разрядить в неожиданно выскочившего сохача или пугливую кабаргу, но всякий раз опускал вскинутое ружье. Кто знает, что ждет впереди? Путь еще так далек. Он тронул оленя и начал осторожный спуск по каменистой осыпи. Прямо перед ним был обломок неведомо откуда скатившейся скалы и сразу за ней глубокая промоина (след весенних вод), она исчезала в молодой поросли пихтача.

Вскоре путники достигли этой чащи. Охотник завел оленя под раскидистые ветви кедра, скинул с себя всю поклажу. При нем остались только фузея и нож, который он взял лезвием в зубы. Бесшумно, большими прыжками он бросился к промоине, узкой лентой поднимающейся кверху. Осмотрелся. Нет, оттуда сверху нельзя было его заметить. Тогда, цепляясь за каждую неровность, за редкие кусты и просто за сухие корни, он начал осторожно подниматься на косогор. Ноги вязли в густой грязи. Он ободрал себе руки, но не замечал этого. С того места, откуда он выглянул, был хорошо виден высокий кедр, с которого он сделал свое печальное открытие. Около кедра, плотно прижавшись всем телом, почти сливаясь с ним, стоял косматый человек и настороженно смотрел вниз.

Как только охотник заметил незнакомца, он тотчас успокоился.

Охотник знал теперь, как поступить. Это был Он. Тот самый, который ночами, как призрак, подбирался к костру, и его холодные прозрачные глаза заставляли вдруг просыпаться среди ночи. Это под его пристальным взглядом охотник вдруг останавливался с занесенным топором и начинал тревожно осматриваться. И, возможно, тогда, в ту темную ночь, он подобрался к его костру и… взял припас.

Что нужно было незнакомцу? Убить его? Но он мог это сделать несколько раз.

Нет, как видно, смерть не входила в расчеты преследователя. Оставалось одно…

Неужели неизвестный хочет завладеть его тайной? Но откуда он может знать о ней?

Ведь не мог же незнакомец выследить его, когда он в погоне за медведем нашел это странное жилище, даже не жилище, а скорее храм, нелепый храм, стоящий на каменных ногах, с этими еще более нелепыми божествами? А быть может, незнакомец принимает его за старателя, идущего к своему «промыслу»?.. Охотник понимал всю выгодность своего положения: роли переменились — тот, кто строил ловушку, сам в нее попал.

Он оставил один заряд крупной картечи на случай нападения медведя. Никакие силы не могли спасти незнакомца. Охотник знал, что этим выстрелом оборвутся все его тревоги. Жаль заряд? Но разве на правах победителя он не воспользуется оружием своего преследователя. Рука охотника лежала на спусковом крючке, мушка, чуть качнувшись, твердо уставилась в голову незнакомца. Вот сюда, чуть повыше уха, войдет его сбереженный заряд.

Смерть будет мгновенной. Он знает силу своей «Медвежьей пляски». Но кто же он такой? Вот этого охотник никогда не узнает. Со смертью незнакомца умрет и его тайна. А потом долгие годы его будет мучить запоздалое любопытство.

Незнакомец был в его власти, но убийство его уже не казалось охотнику таким нужным.

Перед ним был безусловно хитрый, опытный враг, смелый таежник, он сумел много дней, двигаясь по его следу, остаться незамеченным, он сумел его обезоружить, оставаясь невидимым и вооруженным. Значит нужно также действовать хитростью.

У него есть только одно преимущество, теперь он знает своего врага, в то время как тот об этом не подозревает. Вот этим и нужно воспользоваться.

Охотник опустил ружье. Не шелохнулся ни один камень, не треснул ни один сучок, когда он быстро спустился по своему следу. Пришлось свернуть в сторону и выйти на открытое место, чтобы отвлечь внимание врага от своих намерений. И, только сделав крюк в несколько верст, охотник стал сворачивать к югу. Он очень спешил, стараясь тем самым оторваться от преследователя и выиграть необходимое время.

Наконец он почувствовал, что ушел достаточно далеко, тогда он стал присматриваться к местности. В одном месте глубокий овраг пересек его путь. На противоположной стороне оврага он заметил громадный ствол лиственницы, расщепленной молнией.

Это место ему показалось наиболее подходящим. Широкие, стелющиеся невысоко над землей, ветви могли укрыть охотника. С трудом удалось перевести оленя на ту сторону оврага. Для этого пришлось снова сделать крюк и спуститься в овраг, значительно удалившись от дерева, разбитого молнией. По старому следу он вернулся к разбитой лиственнице. Преследователь скоро должен был приблизиться к этому месту, и, чтобы не сбить его со следа, охотник наломал веток, которые своим свежим изломом должны были привлечь внимание незнакомца. Бесшумно и ловко скользнул охотник на ствол и скрылся в ее ветвях.

Враг должен пройти непременно под разбитым деревом и тогда в коротком единоборстве охотник возьмет его живым.

Мальчик остался один.

В тайге малейший звук слышен за полверсты. Ах, как бы мальчонке хотелось быть поближе к отцу. Но нарушить запрет отца — этого никогда не бывало. Мальчик осмотрел высокие, обрывистые стены оврага, и вдруг неожиданная мысль заставила его торопливо вскарабкаться по склону.

По краю оврага росли ели. Он выбрал одну из них и с необычайным проворством полез по ее стволу. Движения его были быстры и не оставляли никаких следов. Он знал, что отцу может не понравиться его проделка, и поэтому ни одна сломанная ветка, ни клочок примятого моха не должны указать, куда он отлучался.

Он добрался до самой вершины и устроился на тонких качающихся ветвях. Хотя и плохо, но все-таки отсюда было видно дерево, разбитое молнией. Напрягая зрение, он всматривался; белки, напуганные неожиданным вторжением, сердито цокали, но он не обращал на них внимания.

Прошел час, но незнакомец не появлялся, охотник весь превратился в слух.

По-прежнему тихо звенела тайга да слышался слабый плеск где-то текущей воды.

Неужели незнакомец сбился со следа? Но охотник сейчас же отбросил эту мысль.

Нет, враг слишком опытен.

А что если его хитрость разгадана? Но и эту мысль он отбросил. Было бы совершенной глупостью спускаться по той промоине, по которой прошел и он. Враг хитер, но и он дорожит временем и силами. Нет, незнакомец должен пойти только по тому пути, который он ему указал.

Охотник еще раз осмотрелся и убедился, что с земли его заметить нельзя. При нем был только нож (фузею он спрятал в чаще).

Ободранные руки горели, тело затекло. Заныли старые раны, полученные когда-то в схватке с медведем.

Невдалеке затрещали чем-то обеспокоенные белки, низко меж ветвей скользнула большая серая сова. Он проследил за ее слепым полетом. Слабый, едва уловимый, звук раздался за спиной. Годами выработанное чутье подсказало охотнику, что враг рядом. Звук повторился, хрустнула ветка.

Он медленно повернул голову, насколько позволяло неудобное положение, и… замер. В десяти шагах от дерева стоял уродливый косматый человек с длинными руками. В левой он держал винчестер, который темным кружком дула твердо уставился в спину охотника.

Холодный пот проступил на лице охотника, он так вздрогнул, что вынужден был схватиться за сук, чтобы не свалиться.

Косматый человек сделал нетерпеливый жест, и охотник понял, что нужно спускаться. На земле он почувствовал себя уверенней. Они стояли в нескольких шагах друг от друга и смотрели холодными, враждебными глазами. Сейчас охотник рассмотрел своего врага как следует и понял, какую ошибку он совершил, упустив тогда единственную возможность убить незнакомца.

Короткое туловище на толстых, как стволы, ногах, могучие плечи, заканчивающиеся длинными узловатыми руками, — все это говорило о чудовищной силе незнакомца. Тот опустил винчестер дулом к земле и с нескрываемым любопытством рассматривал охотника. Его маленькие темные глаза были полны злорадства, на губах играла презрительная улыбка. Но охотник не считал себя побежденным. Нож он по-прежнему держал в левой руке, правой сделал движение, стряхивая с одежды прилипшую грязь.

О-о! Враг, конечно, не знает, что он одинаково хорошо владеет как правой, так и левой рукой. Охотник резко нагнулся и, с силой опустив свое оружие, бросился на незнакомца.

Как ни молниеносно было движение, незнакомец успел его предотвратить. Со страшной силой нож вонзился в подставленное ложе винчестера и расщепил его. В дикой ярости сцепились два тела. Катающийся клубок скатился на дно оврага.

С высоты ели мальчик безуспешно старался что-либо рассмотреть. По слабому звуку, донесшемуся до него, он догадался, что под деревом, разбитым молнией, что-то произошло.

Он старался что-нибудь разобрать, но ему так и не удалось ничего увидеть. Скоро должен вернуться отец. Нужно спуститься и сделать так, чтобы отец ничего не заметил, но возле оврага дрогнула ветка, и мальчик затаил дыхание. На склон, прихрамывая, вышел косматый человек в окровавленной, разорванной одежде. Он заметил оленя и притаился, он кого-то искал. Мальчик понял, кого ищет этот страшный человек. Некоторое время незнакомец старался понять, куда девался мальчик, потом шумно опустился на дно оврага и подошел к оленю, мирно щипавшему сочную траву. Животное испуганно шарахнулось в сторону, но он поймал его. Ловкие пальцы развязали поклажу, в том месте, где узлы затянулись, он пустил в работу нож.

Злобное выражение не сходило с лица незнакомца. Не торопясь, он рассматривал рысьи и медвежьи шкуры. Небольшой ящик с узором на дереве красноватого цвета привлек его внимание. Крышка, поддетая острием ножа, легко открылась. Он перебирал в нем вещи, наконец, в руках появился предмет, который он начал с любопытством рассматривать.

Это была небольшая трубка, завернутая в бересту, и несколько сероватых камешков.

Он сунул их за пазуху, остальное небрежно оттолкнул прочь.

Уже надвигались сумерки, когда мальчик осторожно спустился с дерева. Он видел, что незнакомец, не оглядываясь, уходил на юг. Оленя он увел с собой.

Мальчик не стал собирать разбросанные пожитки, а быстро направился по дну оврага.

Чуть покачивались засохшие ветви погибшей лиственницы.

Все здесь свидетельствовало о борьбе. Смятая трава, окровавленные клочки одежды.

Под кустом тальника во весь рост лежал обезображенный человек.

Неудержимые рыдания потрясли мальчонку, он упал на бездыханное тело и забился в смертельной тоске.

Солнце спустилось за горизонт. Свежая прохлада мягкой волной обволокла долины и плеса.

Тихо дремали вековые ели и кедры.

Ничто не указывало на то, что несколько часов тому назад здесь разыгралась страшная таежная трагедия.

Надвигалась ночь.

Два человека, разделенные невысоким каменным гребнем и потому невидимые друг другу, остановились. Один из них, одетый в оленью куртку и такие же штаны, заправленные в мягкие, отделанные затейливым узором унты, придерживал рукой зацепившийся за сук винчестер и едва не порвал ремень.

— Идите сюда, Шагрин! — донесся голос из-за скалы.

Шагрин поспешил на этот зов.

— Меня сбила вот эта штука, — пояснил Шагрин, когда поравнялся со своим спутником, показывая на обломок оленьего рога, воткнутый в расщелину камня.

— Вполне возможно, — согласился тот. — Острие рога показывает на запад, идти же следует на восток, это моя маленькая хитрость.

Некоторое время они шли молча. Шагрин приотстал на несколько шагов от своего спутника. Он смахивал пот, обильно проступивший на лице. За его плечами была небольшая ноша, которую он то и дело поправлял. Сейчас она ему казалась в пять раз тяжелей, чем была утром. Проклятые ремни прямо-таки впивались в натруженные плечи. Шагрин задержал шаг, чтобы перевести дух, и, осмотревшись, шепотом выругался.

Вокруг них расстилалось топкое болото. По сторонам его тихо покачивались иглистыми вершинами высокие кедры. Некоторые из них пробирались в самую трясину и каким-то образом держались на зыбкой болотистой почве толстыми корневищами.

«Эх, лечь бы сейчас и отдохнуть…» — с тоской подумал Шагрин, оглядывая мягкую, окруженную тростником лужайку.

С досадой, не лишенной зависти, посмотрел он на своего товарища. Тот легко преодолевал многочисленные препятствия и, казалось, не чувствовал усталости, хотя они уже почти двенадцать часов в пути, если не считать получасового привала.

«Ведь вот, олень, скачет и хоть бы что», — с уважением подумал он, проследив взглядом, как его спутник почти бегом пробежал по наклонно лежащему стволу и прыгнул на другой. Шагрин тоже запрыгал по кочкам.

— Послушайте, Кручинин, зачем вам понадобилось этакое гиблое место? — заговорил он спустя четверть часа, когда, тяжело дыша, догнал своего подвижного спутника.

Тот слегка замедлил шаг и, повернув голову, ответил:

— Видите ли, Шагрин, для моих опытов нужна безлюдная местность.

Инженеру Кручинину можно было дать лет тридцать. Высокий выпуклый лоб, пронзительные карие глаза, когда он говорил, они слегка щурились. Небольшая курчавая бородка украшала его лицо. Он был строен, высок и, по-видимому, обладал незаурядной физической силой.

— Потерпите еще немного. Мы, кажется, немного отклонились, придется взять левее — вот туда, где этот лес. — Инженер вытащил большие карманные часы и, взглянув на них, добавил: — Самое большее — через час нас должны встретить, видите, солнце уже садится.

Они спустились в долину, зажатую между двух перевалов. Идти стало трудней, ноги то и дело проваливались в невидимые ямы, скрытые под густой растительностью, вода с хлюпаньем разлеталась по сторонам. Воздух здесь был сырой и затхлый.

— Дьявол! — выругался Шагрин, когда в десятый раз провалился по колено в густую, пузырящуюся жижу. — Будь я проклят, если бы выбрался из этой вонючей дыры без посторонней помощи. От одного запаха умереть можно, — он остановился и осмотрелся по сторонам. Местность была необычайно дикая. Деревья стояли настолько часто, что продвигаться было почти невозможно. Шагрин заметил, что и движения Кручинина теперь были осторожны; он то и дело останавливался, отыскивая взглядом какие-то невидимые ориентиры. Но все-таки он продвигался довольно уверенно.

— Ничего себе местечко выбрали вы для научных работ, — невесело рассмеялся Шагрин.

— Что поделаешь, дорогой, так нужно.

Наконец путники вступили на каменистый грунт, и Шагрин облегченно вздохнул.

Деревья расступились — показалось чистое, безоблачное небо. Вечерние лучи солнца окрасили его в нежно-розовый цвет.

— А вот и наш товарищ! — вдруг сказал инженер, показывая рукой на маленького тунгуса, невесть откуда появившегося с двумя нагруженными оленями на опушке темнеющего леса.

— А ра-ра-ра-а! — протяжно закричал тунгус, заметив путников.

— Здравствуй, Кочар! — радостно приветствовал инженер гостя.

Скуластое, туго обтянутое бронзовой кожей лицо тунгуса сияло широченной улыбкой.

— Здраста, здраста… Аратура, — часто бормотал он. — Миня тебя жди, жди — нету!

Опять жди — нету! Стреляй кабарга? Стреляй кух-кух! Опять жди.

Тунгус показал на оленей. На одном из них висела кабарга и несколько глухарей.

Инженер дружески похлопал Кочара по плечу. Шагрин с любопытством рассматривал этого лесного жителя. Маленький, щуплый, он был чрезвычайно подвижен, то и дело бегал к оленям, отвязывал глухарей, собирал хворост, без конца что-то рассказывал инженеру.

Шагрин ничего не мог понять из этого нагромождения тунгусских и случайных русских слов. Но инженер, видимо, уже освоился с этим языком.

Освободившись от поклажи, Шагрин с наслаждением растянулся на земле.

Кручинин, посвистывая что-то себе под нос, чистил винчестер. Кочар занялся приготовлением пищи, костяным ножом потрошил громадного черного, как смола, глухаря. Одет Кочар был очень живописно, даже нарядно. Искусно подобранные шкурки бурундука и рыжей лисицы были простеганы разноцветными ремешками и завязывались на груди и плечах в кокетливые бантики. На шее красовалось тяжелое ожерелье из когтей медведя и зубов росомахи.

Тут же лежало оружие лесного жителя — тяжелый лук и колчан с ощеренными стрелами.

— Послушайте, Артур Илларионович, — обратился Шагрин. — Неужели они не умеют пользоваться огнестрельным оружием?

— Напрасно вы так думаете, — возразил тот, — они стрелки из любого оружия. Но настоящий охотник-тунгус свой лук предпочитает любому другому оружию, да и к тому же, чтобы приобрести ружье, нужны деньги, много денег, это целый сезон охоты. А у них есть семьи, нужно их кормить (заметьте, что тунгус очень заботливый семьянин), вот и получается, что в наш век прогресса и цивилизации есть народы, которые охотятся едва ли не первобытным способом.

— Но неужели…

— …неужели я не мог подарить ему ружье, — со смехом подхватил инженер, точно угадывая мысли Шагрина. — Предлагал, Шагрин, и не раз, но он не хочет, говорит: отец его и дед этим луком всю жизнь охотились — отказывается. Впрочем, не считайте лук плохим оружием. За шестьдесят, восемьдесят шагов тунгус поражает белку в глаз или в ухо, а это, признайтесь, не для каждого ружья доступная цель.

К тому же выстрел из ружья — это истраченный заряд, а стрела, выпущенная из лука, возвращается его владельцу, даже если она утеряется, ее могут найти другие охотники и по метке обязательно возвратят законному хозяину. Тунгусы очень честный народ. К сожалению, у нас не ценится это замечательное качество, — мало того, этот небольшой, но очень трудолюбивый народ всячески притесняется. Любой русский почти безнаказанно может его ограбить, даже убить, и тунгусу некуда идти жаловаться. Немудрено, что тунгус ищет защиты у своих богов, боится каждой неожиданности или просто невиданной им раньше вещи. Верит в злых и добрых духов.

Возьмите его, — инженер показал взглядом на хлопочущего около костра тунгуса. — Он менее других невежествен, но и у него есть свой бог, которого он всегда носит с собой. Попадет тунгус в воду и не подумает спастись, а добровольно утонет. Так велит его бог, — вздохнул инженер.

Между тем тунгус нарезал большими кусками ароматное дымящееся мясо, приправил его душистой травой, и все принялись за еду.

После ужина Шагрин и инженер растянулись на куче мягкого моха, который успел собрать расторопный Кочар. Натруженное за день тело приятно ныло, костер тлел грудой пышущего жара, от него разливалось приятное тепло.

Встретились Кручинин и Шагрин случайно на улице Иркутска и, хотя не виделись более десяти лет, сразу узнали друг друга. Они оба искренне обрадовались этой встрече. Когда-то Шагрин учился в Иркутском политехническом институте, там он познакомился с высоким юношей — Артуром Кручининым. Они подружились. Но учиться Шагрину пришлось недолго. Дальняя родственница, помогавшая ему, умерла, а ее наследство растащили более расторопные наследники. Шагрин очутился на улице.

Все эти годы он перебивался случайными заработками. Их едва хватало на жизнь, и все-таки ему удалось сколотить небольшую сумму. Он надеялся снова поступить в институт в качестве вольнослушателя.

Встреча с Артуром изменила его планы. Бывший студент и друг Шагрина стал инженером, и этот инженер тут же, на улице, предложил работу и вполне сносный заработок. Из немногословных объяснений он понял, что Кручинин ведет какие-то чрезвычайно интересные работы в области химии. Инженер был очень сдержан в своих объяснениях, но Шагрин, не задумываясь, принял предложение.

Две недели они уже пробираются по тайге, то пешком, то на лодках по бурным таежным речушкам, все дальше и дальше в глубь тайги. Иногда им помогают тунгусы, которые появляются неожиданно из леса и так же неожиданно исчезают. Шагрин уже давно заметил, что между ними и инженером установились какие-то странные, но дружественные отношения. Тунгусы не требовали с них платы за услуги, а, наоборот, всячески старались подчеркнуть свое расположение к инженеру.

По дороге Шагрин узнал, что Кручинин закупил в Иркутске какие-то материалы и что они уже давно находятся в пути.

Понемногу в Шагрине росло скрытое раздражение, его раздражала замкнутость инженера, он охотно рассказывал обо всем, кроме… своих работ. Сейчас, поглядывая на тяжелые мешки, лежащие невдалеке от костра, Шагрин думал: «Не эти ли материалы закупил Артур в Иркутске?»

Инженер повернулся на бок и, встретившись глазами с Шагриным, как будто смутился:

— Ты обратил внимание, что еще нет комаров, а, знаешь, несколько лет назад их вообще здесь не было.

— В тайге не было гнуса? — Шагрин с сомнением покачал головой.

— Не удивляйся, гнус появился всего три-четыре года назад, а до этого его здесь не было.

— Почему это его раньше не было, а сейчас он появился? — спросил Шагрин, подкладывая себе под голову охапку моха.

Инженер помолчал.

— Мы с тобой находимся на границе поваленного леса, и не просто поваленного, но и сильно обожженного.

— Здесь был лесной пожар?

— Нет, Шагрин, здесь не было пожара. Здесь было нечто во много раз страшней пожара, страшней самой дикой таежной бури. Слышал ли ты когда-нибудь о тропических циклонах, которые за несколько минут уничтожают целые острова с многочисленным населением? Так вот нечто подобное, но во много раз сильнее, произошло и здесь.

Шагрин смотрел на инженера и не понимал, шутит он или говорит серьезно.

— Вы хотите сказать, что… Он все-таки существовал, этот сумасшедший взрыв или, как его называли, метеорит? В свое время об этом много писали и говорили, но ведь потом было опровержение: никакого метеорита и взрыва не было. Обычный вымысел газетных писак, — сказал Шагрин.

— Нет, Николай, это не вымысел. Взрыв огромной силы существовал, метеорит тоже существует.

— Послушай, Артур! — вдруг переходя на интимный тон, заговорил Шагрин, приподнимаясь со своего ложа. Он чувствовал, что его раздражение достигло предела. — Тебе не надоело ломать мне голову всякими загадками?

Инженер со смехом обнял Шагрина.

— Успокойся, Коля, у меня и в мыслях нет того, что ты приписываешь. Сейчас я тебе кое-что объясню.

Кручинин расположился поудобней и подбросил в пылающий костер еще несколько сучьев. От долины тянуло холодом и сыростью. Шагрин, поближе придвинувшись к костру, приготовился слушать.

— Помнишь, когда мы с тобой учились в институте, — начал рассказ инженер, — профессор Щетинин прочел нам лекцию об образовании кристаллов. Так вот, свою лекцию он закончил словами: «Мы привыкли, что кристалл — есть нечто драгоценное, исключительное по красоте и свойствам, что кристалл встречается так же редко, как топаз, берилл, алмаз. Сейчас вы поняли, что кристалл — обычное образование в природе, что он встречается всюду вокруг нас, что кристаллом можно управлять, изменять его формы и, наконец, кристалл можно создавать». Так закончил профессор Щетинин свою лекцию, и эти слова я запомнил на всю жизнь.

— И ты решил создать кристалл, — несколько разочарованно сказал Шагрин.

— Да, Коля, кристалл. Чистый, необыкновенный кристалл, не согласуясь с капризами природы, — стал мечтой, целью моей жизни.

В сущности, что мы знаем о кристалле? Только то, что это природное образование, подчиненное каким-то неизвестным законам. Наши знания о кристалле очень бедны.

Мои первые опыты носили чисто познавательный характер, в специальных кристаллизаторах я растил кристаллы поваренной соли, медного купороса, сахара.

Мне удавалось выращивать кристаллы-великаны весом по несколько фунтов. И тогда я решил создать кристалл… алмаза. Ни один камень в мире, даже из драгоценных, не может с ним сравниться по красоте и блеску, а самое главное, по его удивительной крепости. Вот это-то свойство меня больше всего и заинтересовало.

В России много алмазов, хотя родина его в южных странах. Он украшает мундиры вельмож, служит средством умножения их богатств. Один только князь Потемкин владел более чем тысячей алмазов, недаром его звали «Брильянтовым князем». Но вряд ли этот вельможа задумывался, какой ценой оплачивался каждый камень на его мундире. Дорога каждого крупного алмаза залита кровью.

Когда-то из-за знаменитого брильянта «Шах» едва не вспыхнула кровопролитная война между Россией и Персией.

Поистине алмаз могуществен. В честь его воздвигались храмы, ему приносились кровавые жертвы, ему приписывались самые невероятные свойства. Лишь об одном свойстве алмаза человек забывал: о его несравненной крепости. Он настолько крепок, что обработать его можно только другим алмазом и ничем иным в мире.

Этим-то свойством и воспользовались горные инженеры.

При бурении пород, особенно твердых, требовалось огромное количество физического труда и времени. Буровые инструменты часто ломались, и всю работу приходилось начинать сначала. Тогда в коронку бурильного снаряда вставили несколько крупинок алмаза. Алмазный бур легко, как нож масло, преодолевал самые крепчайшие породы, руды, железняки. Вот где истинное призвание алмаза.

— Подумай, Шагрин, — воскликнул инженер, все больше и больше воодушевляясь, — создавать по воле человека алмазы десятками, тысячами килограммов, любых форм, любых размеров! Это тысячи никогда не виданных инструментов. Это десятки тысяч крепчайших машин. Это переворот в нашей убогой технике. Самые крепкие металлы будут обрабатываться легко, как дерево. Бурение гор, рытье туннелей и каналов будет таким же простым делом, как рытье снега. Человечество в своем развитии поднимется сразу на целую ступень.

Шагрин слушал и все больше удивлялся. Сейчас перед ним сидел не прежний инженер Кручинин, сдержанный, немногословный, а человек откровенный, воодушевленный своей идеей.

— Твоя мечта прекрасна, Артур, — задумчиво проговорил он. — Но…

— Ты думаешь, это только мечта? — живо обернулся инженер.

— Артур, я… право, не хочу тебя обидеть. — Шагрин вздохнул.

Кручинин успокоился, к нему вернулась обычная выдержка. Он подбросил несколько веток в костер и, когда они разгорелись, неторопливо заговорил:

— В середине прошлого столетия одному нашему соотечественнику удалось получить при сжигании больших масс угля вещество, чрезвычайно схожее с алмазом.

Попытки получить искусственный алмаз делались неоднократно. Хенней в конце прошлого века тоже получил нечто близкое к алмазу. Французскому химику Муассану пришла мысль произвести такой опыт: насыщенное углеродом железо он нагрел до очень высокой температуры, а затем подверг резкому охлаждению в холодной воде.

На поверхности такого слитка образовалась корка, с большой силой сдавившая внутренние части. Затвердевающий чугун, как известно, увеличивается в объеме.

Получилось противодействие разных сил. Охладевшие наружные области слитка стремились сжать внутренние, которые в свою очередь, будучи еще нагретыми, расширились. Вот в этих-то условиях и удалось Муассану получить крохотные кристаллики алмаза.

Мне не удалось повторить этот опыт, но неудача натолкнула меня на другую мысль.

Мы работали вслепую, наудачу, слишком мало зная о природных условиях рождения алмаза. Но прежде, позволь, я напомню тебе кое-что об алмазе. Еще студентом я видел однажды такой опыт.

В вакуум поместили кристаллик алмаза, а затем подвели к нему вольтову дугу.

Алмаз сгорел или выражаясь точнее, превратился в сероватое вещество. Получился графит.

Вот тогда у меня и родилась заманчивая мысль воспроизвести обратное превращение: графита — в алмаз.

Я занялся историей происхождения этого камня.

Сам по себе алмаз — это чистый углерод, имеющий очень небольшое количество примесей.

Тот же самый графит, уголь, сажа — родственники и даже родные братья алмаза. Они состоят из того же углерода, имеют одинаковый химический состав. Но разница между ними все же есть.

Разница в том, что они имеют разное строение атомов. У алмаза оно наиболее плотное. В этом секрет удивительной прочности алмаза. По-своему обошлась природа с углеродом. Там, где он находился в жерлах огнедышащих вулканов и испытывал колоссальные давления и температуры, рождался алмаз. Там, где не было этих условий, получался графит.

Образование алмазов происходит и в наши дни там, где есть необходимые условия.

Когда-нибудь наши потомки откроют на месте потухших вулканов новые алмазные россыпи, но тогда вряд ли они будут в них нуждаться. К тому времени человек научится делать алмазы сам. Температура в тысячи градусов и давление в десятки тысяч атмосфер — вот где колыбель самого замечательного камня в мире.

Над этим стоит крепко призадуматься.

Может быть, здесь природа построила перед человеком глухую стену, прочную, как сам алмаз?

Я произвел бесчисленное количество теоретических вычислений, опытов и действительно убедился, что готовой дороги, нет, но… ее можно построить. А для этого нужна терпеливая работа. Нужны сложные приборы, оборудование.

Я был беден, но моими опытами заинтересовался один человек…

Шагрину показалось, что голос Кручинина в этом месте слегка изменился.

— …Он был богат, предложил мне деньги, свою помощь, и я не посмел отказаться.

— Инженер помолчал. — Извини меня… — замявшись, продолжал он, — я тебе открываю тайну, которую знают очень немногие… я надеюсь, ты понимаешь?..

У Шагрина вдруг мелькнула мысль: «Уж не этот ли богатый покровитель является причиной страшных волнений Кручинина?» В это время к ним подошел тунгус.

— Моя тебя видит нету! — обратился он к Шагрину и добродушно пощелкал языком.

— Что он говорит?

— Он говорит, что раньше тебя здесь не видел.

Кручинин сказал несколько слов на тунгусском языке, и Кочар радостно закивал головой:

— Моя спи, спи! Караул! Кхы? — с этими словами он завернул голову в меховую шкуру и блаженно растянулся на земле.

Кругом тишина.

Громко щелкнул сучок в костре, искра, описав огненную дугу, упала и погасла.

Невдалеке вскрикнула какая-то сонная птица, и снова тишина. Особая таежная тишина, изредка нарушаемая лишь странными звуками. Стало заметно прохладней.

Шагрин поежился от сырости. Холод заползал за шиворот, добирался до тела.

Инженер бросил в костер целую охапку хвороста. Высоко взметнулись языки пламени, осветив десятки мохнатых ветвей, которые подобно рукам неведомых чудовищ протянулось из темноты.

— Я не буду тебе описывать, — продолжал свой рассказ инженер, задумчиво уставившись на пляшущие языки пламени, — какими путями я шел к своей цели, какие у меня были горести, неудачи и разочарования. Несколько раз я в отчаянье бросал исследования и начинал все сначала.

В конце концов сама жизнь подсказала мне, где искать правильное решение.

Однажды, после случайного взрыва на одном из заводов, мне попался в руки кусок железа. Он был так искромсан, что я невольно подумал: «Сколько понапрасну истраченной силы».

Взрыв! Вот где таятся неиспользованные возможности. Если удастся его обуздать, то из разрушителя он может оказаться строителем.

Даже обыкновенный порох имеет такую силу, что если бы в момент взрыва его газы остались в том же сосуде, где они находились, он породил бы огромные давления и температуры.

Что же можно сказать о таких веществах, как пироксилин или нитроглицерин, которые в десятки раз мощнее древней селитры.

Но как удержать необузданную стихию?

Здесь нужны сверхпрочные материалы, и самое главное — нужно создать взрывчатое вещество, не дающее мгновенного разрушительного эффекта.

Образование газов должно происходить постепенно, по восходящей. Но и это еще не будет успехом, если не будет возможности затормозить реакции в любой момент, на любой стадии.

В этом главная трудность. Научиться управлять взрывом.

Тогда можно будет построить прочные стены-ловушки, создать необходимые для опытов условия.

По сути, это будет тот же самый взрыв, но в законсервированном виде.

Такой процесс преобразования вещества отличается от обычного взрыва тем, что газы давят на стенки по мере сгорания продукта, распределяясь по всей площади.

Обыкновенное стекло нетрудно разбить легким ударом, но попробуй раздавить его между резиновыми прокладками. Это наверняка не удастся. Уже созданы такие сплавы металлов, которые отличаются невероятной прочностью, хотя они и хрупки.

— Значит ты построил эту невероятную штуку? — спросил Шагрин неуверенно.

— Да, Коля, построил. Точнее, на разных заводах были изготовлены отдельные части, оборудование, а собрать ее не составляло труда. Нужное мне взрывчатое вещество я изготовил сам. Устройство аппарата не так уж сложно, если не считать тормозного реактора. Цепь последовательных, замедленных взрывов в среде, насыщенной углеродом, порождает постепенное повышение давления и температуры в прочной, огнеупорной камере, весь процесс поддается регулировке через так называемые тормозные реакторы.

Самое главное — регулировка, не допустить критической величины. А это мне не всегда удается. Мой аппарат, или, как я назвал его, машина высокого давления, точно плохо прирученный зверь, иногда выкидывает фокусы, чрезвычайно опасные не только для меня, как экспериментатора, но и для всех, находящихся поблизости.

Приходится придумывать сложную систему управления машиной — на расстоянии, а это значительно отражается на моих опытах, труднее вести наблюдение. Подвергая углерод и его разновидности высоким давлениям, я старался добиться кристаллизации алмаза. И это мне… уже почти удалось…

— Это же мировое открытие! — закричал Шагрин и, вскочив на ноги, принялся трясти инженера.

— Да, открытие, — вяло усмехнулся тот.

— Да что с тобой? — удивился Шагрин. — Ты же произведешь переворот не только в промышленности, но и в коммерческом мире!..

Кручинин распрямил затекшие ноги и загадочно усмехнулся.

— Ну хорошо, садись и слушай дальше. Искусственные алмазы я получил, и они немногим отличались от естественных.

Но я до сих пор не могу понять, от чего зависит окраска этого удивительного камня. Из одного и того же чистого графита, и даже из одной партии, побывавшей в совершенно одинаковых условиях, я вдруг получил голубоватые, оранжевые, зеленые, черные, розовые кристаллы алмазов. Это было совершенно непонятно. Где-то крылась еще одна тайна, к тому же камни мои были мелки и не представляли большой коммерческой ценности.

Опыты я производил не только с углеродом. С другими веществами происходили не менее удивительные превращения. Глина становилась крепче стали, железо, наоборот, мягким, как воск. Но это касалось физических изменений. Интересные вещи происходили и с химическими свойствами.

Однажды, производя очередные опыты, я вдруг получил вещество, похожее на сахарную пудру, только зеленоватого цвета.

Этот порошок был у меня в руках, когда в открытую дверь вбежала моя собака.

Ласкаясь ко мне, она случайно прикоснулась языком к порошку и в ту же секунду вытянулась у моих ног.

Она была мертва. Даже цианистый калий, самый страшный яд, известный когда-либо человеку, не действовал с такой губительной быстротой.

Я дал ему условное название радикала «В». Чистая вода, в которую была подмешана ничтожная, невидимая пылинка радикала «В», действовала как самый страшный яд.

Свое открытие я старался сохранить в тайне, так как боялся его. С величайшей осторожностью я добыл несколько граммов этого дьявольского радикала. Он интересовал меня как новое соединение.

Давно уже наступила ночь. Проводник тунгус беззаботно похрапывал. Уставшие за день олени дремали. И только Шагрин и Кручинин вели тихий разговор.

Инженер был утомлен, глаза его покраснели, да и сам он весь как будто осунулся, и только увлеченный рассказом Шагрин ничего не замечал. Впрочем, Кручинин, довольный, что его слушают с таким вниманием, охотно поддерживал беседу:

— Я продолжал работать над алмазом, но произошло событие, которое надолго оторвало меня от моих опытов.

В центральных районах Сибири упал невиданный метеорит. Моя лаборатория в то время находилась недалеко от Иркутска, в глухом безлюдном месте. Я прекратил все работы и занялся поисками упавшего метеорита. Он интересовал меня с той точки зрения, что, падая с огромной скоростью, метеорит должен был образовать впереди себя так называемую «воздушную подушку», то есть сильно уплотненный воздух. При ударе о землю давление должно было во много раз возрасти и породить температуру, быть может, в миллионы градусов.

Давление и температура — вот что меня интересовало, а точнее, продукт, который они могли образовать.

Инженер придвинулся ближе к Шагрину и поворошил палкой в углях, от костра полетели искры, при их свете Шагрин увидел, что лицо Кручинина необычно бледно, темные глаза резко выделяются под изогнутыми бровями.

— Ты не можешь представить, Коля, что я увидел, — тихо продолжал Кручинин. — Вообрази десятки тысяч могучих деревьев, лежащих на земле. Некоторые из них вырваны с корнем, некоторые сломаны, как спички, у самого основания, т. е. на самом крепком месте ствола, у других нет вершин, от некоторых остались лишь голые остовы. В довершение ко всему, всюду следы испепеляющего огня. И это не на одном участке, а на десятки верст вокруг, десятки верст, пойми, дружище! Три недели я шел по этому мертвому лесу и нигде не нашел никаких признаков жизни — все мертво. Какая же концентрация разрушительных сил бушевала в этих местах!

Какой огонь возник в этих лесах, уничтоживший своим смертельным дыханием все живое на огромных пространствах! Я не могу этого описать. Это дело будущих писателей. В то время я забыл все, что знал, все, о чем думал раньше. Мною овладела только одна мысль — найти виновника этого, никогда не виданного, явления. Порой мне казалось, что весь мир лежит в развалинах, подобно этому погибшему лесу.

Я был один, вокруг меня не было ничего живого, кроме двух вьючных оленей.

Отправляясь в путь, я пытался завербовать какого-нибудь тунгуса в проводники, но все, к кому я ни обращался, отвечали категорическим отказом. По их поверью, в этих местах опустился на землю «сын солнца», и они под страхом смерти не приближались к поваленному лесу. Единственный человек, который согласился проводить меня до границы поверженных деревьев, был Кочар. Когда-то я спас ему жизнь, и с тех пор он был ко мне очень привязан. Но и он плакал и просил его лучше сразу убить, чем подвергать такому испытанию.

Запасы мои подходили к концу, восполнить их было нечем, одного оленя пришлось заколоть, второй едва держался на ногах.

Сам я был не в лучшем состоянии. Я уже отчаялся что-либо найти, когда однажды увидел странную группу деревьев. Надо ли тебе говорить, как я был удивлен. Ведь я был уверен, что пробираюсь к самому центру этой чудовищной катастрофы, — и вдруг снова лес. Но лес еще более страшный, чем тот, который лежал на земле.

Голые стволы без единого сучка, без единой ветви, даже без коры. Пространство между деревьями чисто, как бы выметено огромной метлой. В центре этого леса находилось небольшое озеро, невдалеке из земли, подобно гейзеру, бил высокий столб воды. Еще дальше я заметил несколько таких столбов. Вода с шумом выбрасывалась из недр земли на большую высоту. Признаться, был момент, когда мне казалось, что я схожу с ума, что все это галлюцинация. Я обошел этот голый лес и увидел, что действительно не ошибся: все-таки это был центр взрыва. Здесь, где должны были развернуться все силы ада… стоял на корню лес. Как это можно было объяснить? Какой человеческий ум мог осмыслить и правильно истолковать это совершенно непостижимое явление природы?

Я до сих пор не берусь этого объяснить. Пройдя несколько верст к северу, я снова увидел лес, те же голые обожженные стволы, те же «гейзеры» холодной воды. Второй центр взрыва. Я снова обследовал его и ничего не нашел. Еще полдня я шел на север и нашел третий центр. Несомненно, что, двигаясь дальше, я нашел был еще и четвертый, и пятый, и десятый, но это становилось бессмысленным. Я решил повернуть назад.

Однажды, когда я, сраженный усталостью, свалился у костра, мой единственный олень вдруг начал проявлять непонятное беспокойство. Он рвался с привязи, испуганно таращил глаза и все время глухо ревел. Я поднялся, чтобы узнать причину этой тревоги, и увидел странное зрелище. Ты, конечно, видел, как светятся в темноте пни гнилых деревьев. Свет несколько схожий, но только необычайно глубокий, непередаваемо нежного бело-розового цвета, исходил в шагах тридцати от меня от какого-то тела. Я бросился на этот свет. Передо мной лежал почти прозрачный камень. Подобно огромному кристаллу, он сверкал своими гранями.

Как завороженный, я смотрел на него. Вдруг камень на моих глазах начал тускнеть и погас. Я был совершенно поражен.

Я ощупал его, у него была холодная, гладкая, точно стеклянная поверхность. На мой взгляд, он весил около тысячи фунтов, и я не пытался сдвинуть его с места.

Всю ночь я просидел около невиданной находки — утомленный, но счастливый.

Наутро я его осмотрел, это было полуметаллическое вещество совершенно черного цвета, очень похожее на камень, поэтому я и называю его «камнем», хотя оно походило и на металл. Сильно оплавленные края свидетельствовали о том, что он был подвержен высокой температуре. Вооружившись молотком и зубилом, я принялся за работу. К вечеру мне удалось отколоть от него несколько кусочков величиной с пятикопеечную монету.

Еще несколько дней я трудился, не покладая рук, то зубилом, то пилой. Вещество метеорита было очень прочным, и я окончательно выбился из сил, когда у моих ног образовалась небольшая горка черных камней. Нагрузив на оленя около десятка килограммов вещества, хотя оно свободно могло уместиться в одном кулаке, я заложил оставшийся метеорит камнями, деревьями и тронулся в путь.

Потухающие угли костра мерцали кровавым светом, холод и темнота вплотную приблизились к маленькой стоянке, но Шагрин ничего не замечал.

Несколько минут они возились, разжигая костер, а когда он разгорелся, Кручинин продолжал:

— Проводник терпеливо ждал меня на старом месте. Он был страшно удивлен, что я остался живым. С тех пор, — усмехнулся рассказчик, — среди тунгусов я считаюсь чем-то вроде божества. Я тщетно старался их разуверить (тунгусы очень суеверный народ). Приходится мириться с ролью «святого». Они у меня частые гости, я их лечу, как умею, от болезней. Иногда помогаю деньгами, хотя я и не богат.

Впрочем, только благодаря им мне удалось перенести сюда свою лабораторию, здесь у меня свобода действий. Край дикий, безлюдный, а самое главное — моя находка недалеко от меня. Да и не буду скрывать, что свои работы я провожу в большом секрете, я не хочу огласки прежде, чем они будут доведены до конца.

Меня чрезвычайно интересовало само вещество метеорита.

Оно не походило ни на одно из известных до сих пор на земле: обладало громадным удельным весом, высокой температурой плавления, и самое удивительное, после того, как я его прокаливал на большом огне, оно начинало светиться необычайным внутренним светом, тем самым, который помог мне его найти. Оно светилось еще долгое время даже тогда, когда, остыв, было совершенно холодным. Сколько я ни бился, оно не вступало ни в какие химические соединения с другими элементами, оно оставалось строго нейтральным даже тогда, когда я обрабатывал его самыми сильными кислотами, щелочами. Абсолютная нейтральность. Я пробовал из него создать сплав с различными веществами и металлами. Плавилось оно только благодаря вольтовой дуге. Но у меня ничего не получилось — после охлаждения он оставался чистым на дне посуды и некоторое время светился. После того, как он охладевал, свет исчезал. Поистине это был нейтральный камень. Я был первым его исследователем, и я дал ему имя «нейтралита». Может быть, мои опыты так бы ни к чему и не привели, если бы однажды я случайно не уронил кусочек нейтралита в колбу, где находились кислород и водород сильной концентрации. Произошел взрыв, мне обожгло лицо и опалило бороду, но я прыгал, как ребенок, от радости. Как известно, кислород и водород в обычных условиях остаются строго нейтральны по отношению друг к другу. Значит, мой «нейтралит» действовал, как катализатор, он сам не вступал ни в какие соединения, но способствовал соединению других элементов.

Я начал работать с ним с большой осторожностью, так как еще не знал всех его капризов. Я снова вспомнил о кристаллах. Здесь нейтралит вел себя совершенно необузданно: за несколько минут перенасыщенный раствор поваренной соли образовал кристалл весом в три фунта. Обычно на подобную работу у меня уходили месяцы. Но самое неожиданное было впереди. Мне пришла мысль подвергнуть действию нейтралита ядовитый радикал «В». Я употребил для опытов ничтожную крохотную частичку и в результате… — Инженер снял с руки перчатку, которую до этого ни разу не снимал в присутствии Шагрина, и Шагрин увидел изуродованные пальцы левой руки, почти лишенной ногтей, мизинец совершенно отсутствовал.

— Вот что получилось с радикалом «В» в присутствии нейтралита. Взрывчатое вещество в десятки раз сильнее нитроглицерина. Поистине это было страшное открытие.

Ты не знаешь, Коля — с жаром говорил Кручинин, — сколько я провел бессонных ночей, стараясь как можно больше узнать о нейтралите. Я снова взялся за кристаллизацию алмаза, и тогда меня осенила мысль. Подвергая углерод высокому давлению, я поместил вместе с ним несколько пылинок нейтралита. Получилось нечто неожиданное. Углерод в течение нескольких часов выкристаллизировался в крупные алмазы. Я получил искусственный алмаз величиной с куриное яйцо. Он был не совсем полноценен, так как имел пустоты и грязный цвет, но это объяснялось посторонними примесями в углероде.

В этих вьюках, — инженер пальцем показал на мешки, лежащие на земле, — находится все, что нужно для продолжения наших опытов с нейтралитом.

Кручинин дружески заглянул в глаза Шагрину и положил ему руку на плечо. Шагрин с благодарностью посмотрел на него.

— Вот, собственно говоря, и все, что я тебе должен был рассказать, — закончил инженер свой рассказ.

Шагрин глубоко задумался. Он чувствовал себя жалким и ничтожным перед этим скромным, но великим человеком. Нет, он сделал большую ошибку, что согласился стать ассистентом инженера. Всю свою жизнь он прожил бедно, но честно, а сейчас от мысли, что он как бы втискивается в чужие труды, — ему становилось не по себе.

Артур Илларионович тоже молчал, погруженный в свои думы.

— Впрочем, нет, — вдруг заговорил Кручинин слегка изменившимся голосом, — я тебе еще не все рассказал…

Шагрин посмотрел в глаза собеседнику, даже при свете костра было видно, как они помрачнели.

Несколько глубоких складок прорезали высокий лоб инженера.

— Тебя, видно, удивляет, каким образом я мог работать один…

У меня есть ассистент, он и сейчас работает со мной, это скорее мой хозяин, нежели помощник, он субсидирует меня, он в курсе всех моих работ. Первые годы у меня были помощники, но все они умерли от лихорадки, я хотел взять других, но мой хозяин категорически воспротивился этому и заявил, что сам будет мне помогать. Он немного смыслит в физике и химии.

— Значит, — проговорил Шагрин, — ты меня пригласил на свой страх и риск.

— Да, он будет против этого.

— В таком случае, может быть, мне лучше вернуться? — спросил Шагрин.

— Что ты! Нет! Нет! — запротестовал Кручинин. — Я все хорошо обдумал, и к тому же ты сейчас в курсе всех моих работ. Я знаю, что ты все сохранишь в тайне, и не об этом тревожусь, даже если ты уйдешь, но лучше будет, если ты останешься со мной. Все эти годы мне очень не хватало… друга!

— Хорошо, Артур, я остаюсь, — дрогнувшим голосом ответил Шагрин, — но я не хочу, чтобы у тебя были неприятности. Разве твой хозяин тебе не товарищ?

Кручинин нахмурил брови.

— У меня есть подозрение… Однажды я обнаружил пропажу колбы, в которой хранился радикал «В», я страшно испугался и бросился на поиски моего ассистента.

Его почему-то в это время не оказалось в лаборатории. Я ушел далеко в лес и, знаешь, за каким занятием застал своего помощника-хозяина?

Растворив несколько крупинок радикала «В» в пробирке, он вылил ее содержимое в озеро. Все это происходило у меня на глазах, так как я лежал недалеко в кустах.

Вначале я не мог понять, с какой целью он это сделал. Я возвратился в лабораторию и сделал вид, что не заметил исчезновение яда. К вечеру колба была на прежнем месте. Только на следующий день я понял сущность этого эксперимента.

Озеро было очень богато рыбой, сейчас огромные рыбины плавали на поверхности кверху животами. С тех пор я перестал доверять своему ассистенту.

Пойми, Шагрин, даже несколько граммов этого снадобья могут погубить тысячи человеческих жизней, колбу я спрятал, но у меня до сих пор нет уверенности, что весь недостающий порошок находится в озере. Я проклинал тот день и час, когда судьба уготовила мне это злосчастное открытие. Он знал секрет получения радикала «В» и… я… теряюсь от мысли, чем он сейчас занимается один в лаборатории…

Не вздумает ли он пустить аппарат в действие? Достаточно самой незначительной оплошности — и тысячи атмосфер с громадной температурой вырвутся из своих темниц, сокрушая все вокруг и в том числе и аппарат высокого давления.

«Вот о чем ты тревожишься все время», — невесело подумал Шагрин.

— Скажи, Артур, он тоже знает, где находится упавший метеорит?

Глаза инженера холодно блеснули.

— Нет, это единственное, что удалось мне от него скрыть. Он иногда уезжает в длительные поездки, в одну из таких поездок мне удалось найти метеорит.

— Почему ты ему так упорно не доверяешь?

— Я уже тебе говорил о моем подозрении, что… его больше интересует производство радикала «В», нежели алмаза… К тому же я убедился, что он незаметно, но день и ночь следит за мной, за каждым моим шагом.

— Какое странное вещество нейтралит… — заговорил Шагрин после довольно продолжительной паузы, стараясь отвлечь Кручинина от мрачных мыслей. — Но почему ты нейтралит называешь веществом? Может быть, это новый химический элемент?

Кручинин задумчиво посмотрел на Шагрина и с сомнением покачал головой.

— Нет, Коля! Это скорее крепчайшее соединение нескольких химических элементов в новых видах. По своему удельному весу он превышает все известные на земле соединения и элементы, и это заставляет задуматься о чрезвычайно интересных вещах.

Возможно, нейтралит состоит из известных нам элементов, и даже самых легких по удельному весу, но он побывал в космосе, возможно, испытал на себе такие воздействия окружающих сил, что атомы элементов, из которых он состоит, растеряли часть своих электронов и как бы уплотнились. Наукой уже доказано, что подобная упаковка атомов происходит в условиях сверхвысоких температур и давлений, в недрах солнца.

Вспомни, что вещество некоторых звезд, так называемых «белых карликов», в сотни и тысячи раз плотнее наших земных веществ.

Что они из себя представляют, мы можем только догадываться. Твердо мы знаем только то, что это сильно уплотненные ядра атомов, но свойства этих веществ нам совершенно не известны.

— Но почему этим не займется наша академия? — взволнованно спросил Шагрин.

Инженер горько рассмеялся.

— Наши ученые привыкли смотреть только на Европу, все, что происходит в России, по их мнению, не заслуживает внимания. Если бы ты знал, Коля, сколько тайн скрывают в себе эти горы, эти леса!

Наутро маленький отряд выступил в путь. Впереди с луком за плечами шел Кочар, он вел тяжело нагруженных оленей. Путники перевалили через горный хребет. Картина, которая открылась перед ними, заставила Шагрина остановиться.

Впереди, насколько доставал взор, уходя широкой полосой на север, лежал поваленный лес. В низинах деревья лежали в беспорядке, но на более возвышенных местах они подчинялись какому-то строгому порядку. Корни их были обращены на север. Между их поверженными стволами уже пробивалась молодая буйная поросль.

Шагрин растерянно смотрел вокруг, и инженер, усмехнувшись, объяснил:

— Вот такая картина на десятки верст впереди.

Весь день путники пробирались по обугленному лесу.

Несколько раз Шагрин молча показывал на скелеты каких-то животных, побелевшие пасти которых виднелись из-под лежащих стволов.

Однажды им попался лес, который стоял на корню. Он находился в глубокой болотистой низине, вершины деревьев были начисто срезаны, и вместо них торчали расщепленные стволы.

— Этот лес находился под прикрытием горы, — пояснил инженер на вопрос Шагрина. — Взрыв снес лишь его вершины, а сами деревья остались на корню… Такие места иногда встречаются, и я на них тоже обращал внимание.

Дорогу путникам перегородила быстрая горная речушка. Только по шуму да по тому, что олени проявили беспокойство, Шагрин догадался о ее присутствии, она была сплошь завалена стволами деревьев. Здесь путники сделали небольшой привал.

К вечеру Шагрин почувствовал усталость. Ремни давили плечи, но он крепился и молча шагал за неутомимым Кручининым. Внезапно Кочар, который шел впереди, остановился.

На земле отчетливо были видны огромные следы, напоминающие кошачьи. След лапы был так велик, что его нельзя было прикрыть рукой.

— Если бы я не был в дебрях Сибири, — убежденно проговорил Шагрин, — то готов поклясться, что здесь только что был тигр.

Все тревожно осмотрелись. Молодые деревья стояли вокруг настолько часто, что в наступающей темноте казались густым лесом.

— Это худой зверь, — тихо сказал Кочар.

— Почему худой? — спросил Шагрин, но за проводника ответил инженер.

— По-моему, это какая-то неизвестная науке разновидность сибирской рыси.

Несколько раз я уже встречал такие следы, но самого зверя увидеть не удалось.

Путники отправились в путь, то и дело преодолевая многочисленные препятствия, возникшие в темноте.

Один олень провалился по брюхо в скрытую мохом яму с водой, и пришлось снимать с него всю поклажу, чтобы вытащить на твердую почву.

Впереди показалось темное нагромождение скал, Кручинин ускорил шаги.

Отряд перебрался через обломки раздробленной породы, и здесь инженер остановился. Шагрин услышал, как он тяжело дышал.

— Останься, я сейчас, — проговорил он шепотом.

— Ни в коем случае, я иду с тобой, — твердо проговорил Шагрин.

Около них, как тень, вырос проводник, оленей он оставил позади. Он был также чем-то встревожен.

Путники осторожными шагами двинулись вперед.

Шагрин старался понять причину беспокойства своих товарищей, но сколько он ни всматривался в темноту, ничего подозрительного пока не замечал.

Вскоре он различил перед собой естественное укрытие.

Две огромные каменные плиты наклонно стояли друг к другу. В передней части виднелась стена, сложенная из толстых бревен, в ней черными квадратами угадывались двери и окна. В ту же минуту тишину ночи разорвал выстрел. Шагрин упал на землю и, приложив ружье к плечу, несколько раз выстрелил в том направлении, где только что сверкнула вспышка.

Рядом раздались выстрелы инженера. Никто им не отвечал, и Кручинин, вскочив на ноги, спотыкаясь, бросился вперед. Шагрин последовал за ним.

В эту минуту над горизонтом взошел серп луны. Инженер наклонился над чем-то темным, лежащим на земле. Это был тунгус. Лицо его, запрокинутое вверх, застыло в жуткой гримасе. Он был мертв.

Артур Илларионович пальцем показал на дерево, стоящее невдалеке. Шагрин подошел ближе и увидел винчестер, старательно привязанный к стволу, от его спуска шла тонкая стальная проволока.

«Ловушка, — подумал Шагрин. — Все это готовилось Артуру — бедный Кочар!»

Кручинин поднял толстую смоляную ветвь и поджег ее. Освещая себе дорогу, он подошел к двери. Шагрин с бьющимся сердцем последовал за ним.

Все здесь носило следы разрушения. Разбитые и разбросанные обломки стекла, какие-то погнутые металлические приборы, сдвинутые в кучу и разбитые большие коробки аккумуляторов и тут же исковерканный корпус динамомашины.

Молча созерцал инженер эту картину разрушения. Факел, чуть потрескивая, дрожал в его руке.

— Все кончено, — глухо проговорил Кручинин и вышел за дверь.

Спустя некоторое время, путники быстро шагали по темному лесу, освещая себе дорогу факелами. Из-под их ног шарахались ночные зверюшки, напуганные ярким светом. Шагрин обратил внимание на тонкие металлические нити, которые тянулись невдалеке от них.

— Это система управления аппаратом на расстоянии, — объяснил глухим голосом инженер, когда Шагрин подошел к ним поближе, чтобы рассмотреть.

Вдруг инженер остановился и, наклонившись, стал рассматривать небольшой обломок дерева, привлекающий внимание своим свежим изломом. Тонкие нити проводов в этом месте обрывались. Вскоре стали попадаться стволы деревьев, разбросанные и расщепленные силой взрыва…

Кручинин, казалось, ничего не замечал, он быстро шел с устремленным вперед взором. Наконец они остановились на краю огромной воронки. Страшный взрыв выворотил из земли огромные камни. На дне воронки была небольшая лужа воды, пляшущие языки факелов отражались в ней. Кручинин поднял с земли кусок медного провода с уцелевшим стеклянным изолятором и, подержав его в руке, отбросил.

— Этого я боялся больше всего на свете, — проговорил он чужим, незнакомым голосом. — Аппарат высокого давления уничтожен…

Ранним июльским утром по гранитной набережной Невы торопливо шагало несколько вооруженных людей. Впереди шел человек среднего роста в фланелевой гимнастерке, что сразу выдавало моряка. Лицо его, по-юношески открытое и простодушное, было озабоченно.

По временам он чуть придерживал шаг и оглядывался на своих спутников.

Их было четверо.

Один из них, маленького роста, в косматой серой папахе, поправил ремень трехлинейной винтовки и смачно плюнул на мостовую.

— Вот тебе и… анерация… — процедил он, ни к кому не обращаясь.

— Операция! — поправил его шагавший рядом товарищ.

Ночью был дождь, и повсюду на мостовых блестели лужи.

Густой туман почти разошелся, и в утренней дымке на противоположной стороне реки вспыхнула игла адмиралтейства.

Своим острием она, казалось, вспарывала серые тучи, нависшие над городом.

Идущий впереди моряк вдруг остановился, и точно по команде остановились его спутники.

— Ну, вот что, ребята, — обратился он к ним. — Можете часика три всхрапнуть. Обо всем я сам доложу.

Он круто повернулся и ушел в сторону.

Оставшиеся посмотрели ему вслед.

— Семен-то Юнг знает, как доложить, без нас управится, даром, что молодо-зелено, — с уверенностью сказал тот, что был в папахе, и они не спеша отправились дальше.

Семен Юнг — настоящая фамилия его была Юнгов — быстрым шагом пересек площадь и углубился в лабиринты улиц. Несмотря на ранний час, на улицах было довольно людно, преобладали военные. На одном из перекрестков собралась небольшая толпа.

Юнг задержался. По улице двигался большой отряд казаков. Лошади их были покрыты грязью, не лучший вид был и у седоков.

Из-под пыльных лихих чубов глядели злые, недобрые глаза. Из хриплых глоток казаков вырывались ядреные слова, сдобренные густой матерщиной.

— Давненько я их не видела, треклятых, — горестно вздохнула какая-то женщина в засаленном черном пиджаке. — Почитай, с самого пятого годика.

На нее оглянулись, цыкнули, и она испуганно замолчала.

Сотня проехала, но после нее остался крепкий запах конского пота и табака.

Летом 1917 года страна переживала тяжелые последствия буржуазной революции.

Тысячи солдат лежали в сырых окопах, проклиная власть, которая, вместо долгожданного мира, продолжала войну. На фронте эсеры и меньшевики призывали озлобленных, голодных солдат идти в наступление, обещая после победы хлеб и землю. С большим трудом удалось военной ставке подготовить новое, как его называли, «решающее» наступление по всему фронту. Только большевики требовали не наступления, а перемирия. В армии и в тылу большевистские агитаторы развернули усиленную пропаганду против никому не нужной человеческой бойни, против эсеро-меньшевистских Советов, которые гнали под германские пули все новые и новые тысячи солдат. Глухое брожение, охватившее страну, все больше передавалось армии.

Но буржуазия еще надеялась в случае успешного наступления захватить полностью власть в свои руки, оттеснить Советы и расправиться с ненавистными большевиками.

В Петроград, где находились наиболее революционные войска, стягивались черносотенцы и белоказаки.

В это время один из наиболее контрреволюционных генералов — Корнилов, воспользовавшись смутным положением в стране и непрочностью существующей власти, пошел на открытый заговор против революции.

По ночам из столицы и других городов вывозилось оружие и деньги. Под Петроградом тайно формировались полки и дивизии.

Большевики начали срочно создавать отряды красногвардейцев для отпора реакции.

Юнг, не убавляя шага, свернул в безлюдный переулок. Здесь была грязь, сырость.

Погода стояла необычно холодная для этого времени года.

Мрачные дома с закрытыми воротами, как стражи, столпились по сторонам улицы.

Через дорогу стояло наполовину разрушенное здание.

Артиллерийский снаряд угодил в середину дома, отчего грудами пыли и кирпича осыпались верхние этажи. Нижний этаж уцелел, осталась криво висящая крашеная железная вывеска «Питейный дом Огурцова».

Весь двор завален упавшими стропилами, грудами мусора.

Видно давно жильцы покинули это место, забрав все, что можно было выбрать из-под развалин. Юнг чуть задержался у раскрытых ворот и вошел во двор. С сожалением потрогал полированный угол разбитого рояля, заглянул под него и заметил мальчишку, укрывшегося от непогоды в этом своеобразном укрытии.

— Ты чего здесь? А ну, вылазь!

Из дыры выполз мальчуган лет двенадцати в невообразимом одеянии. На нем была женская кружевная сорочка с пышными оборками, заправленная в поношенное офицерское галифе, а на ногах большие опорки. Юнг рассмеялся, увидев перед собой это существо, но веселость его разом пропала, когда он взглянул в мальчишечье лицо, увидел печальные детские глаза, посиневшие губы. Шевельнулось острое чувство жалости.

— Чей ты?

— Дяденька, нет ли хлебушка…

— Нет, малыш, хлеба у меня нет.

Мальчуган переступил с ноги на ногу и отвернулся.

Юнг положил ему руку на плечо.

— Чей ты? Тебя как зовут?

— А ничей, — ответил он нехотя.

Мальчуган освободил плечо от руки Юнга и решительно полез под рояль, но Юнг ухватил мальчонку за штаны.

— Э-э, так, брат, не годится. А ну, стой смирно, когда с тобой старшие разговаривают!

— Да чего вы, дяденька, пристали ко мне, — рассердился мальчишка, — чей да чей.

Отцов сын. Да и все.

С Выборгской стороны донесся глухой гул. Юнг и мальчуган повернули головы.

— Стреляют, — шепнул мальчуган.

— Нет, спирт сжигают.

— А ты, дяденька, матрос?

— Нет, матросская тетка.

Мальчуган лукаво посмотрел на Юнга.

— Петька.

— Что — Петька?

— Меня зовут.

— Что же мы будем делать, Петька?

Мальчик вздохнул.

— Помирать тебе рановато, а квартира у тебя неважная.

Петька снова вздохнул и почесал нос.

— Пойдем со мной, — решительно добавил Юнг.

— Пойду!

Большой зал с лепными украшениями, с высокими узорными окнами был заполнен народом. Солдаты в шинелях внакидку, матросы в широчайших клешах, обмотанные пулеметными лентами, какие-то люди в штатском с красными повязками на рукавах оживленно говорили, нещадно дымили махрой. Несколько пирамид из ружей, составленных в козлы, начинались от входа и терялись в облаках табачного дыма.

Юнг, бесцеремонно расталкивая солдат, прошел через весь зал. Петька не отставал ни на шаг.

У самых дверей, спрятавшихся в глубине зала, дорогу преградил огромный матрос с маузером у пояса, узнав Юнга, отступил.

— Широких у себя? — спросил Юнг и, не ожидая ответа, прошел в дверь.

Часовой с удивлением взглянул на Петьку и попытался его задержать. Но мальчик проворно шмыгнул следом за Юнгом.

Небольшая скромно обставленная комната, налево вход в другую. В углу стол, заваленный бумагами. За столом человек в короткой кожаной куртке. Он приветливо кивнул Юнгу.

— Садись, я тебя жду.

Комиссар Широких провел рукой по седеющим волосам.

Вдруг он заметил Петьку. Брови его удивленно взлетели.

— А это что еще?

— Это, товарищ комиссар, мальчишка приблудный. Оголодал, одичал, — жалко.

Комиссар взял Петьку за плечо, затем подошел к полке, отрезал ломоть ржаного хлеба и достал сухую тарань.

— Ешь!

Губы Петьки задрожали, он глотнул комок слюны, зубы впились в хлебную мякоть.

Широких качнул головой.

— Не спеши, сынок. Иди сюда. Обсушись, обогрейся.

Он прошел в смежную комнату. Петька, неловко гремя опорками, проследовал за ним.

Когда Широких вернулся, Юнг сидел в раздумье, охватив колени руками.

— Ничего у меня не получилось, Иван Ильич… — начал он.

Но Широких его остановил.

— Постой, что с мальчишкой думаешь делать?

Юнг почесал затылок.

— С Петькой? Да и сам не знаю. Жалко мальчишку. Пускай денек-два поживет у меня, а там видно будет.

— Эх, Семен, сколько их сейчас идет по дорогам России, без матерей, без отцов!

Им-то тяжелей, чем нам, доля досталась. Ну, ладно, что-нибудь придумаем, — закончил Широких, — а теперь рассказывай!

— Вначале все шло хорошо. Поставил в засаду Гунько и Шалыгина, с Теминым и Чапраком зашли с другой стороны и тоже залегли. Ждем!

Вижу: по двору две фигуры метнулись, у стены затаились.

Погодя малость, третий к ним подкрался. Кого-то они ловить собрались.

Стали мы ближе подвигаться, только не успели и трех сажен отползти, как они в дом вошли. Ну, думаю, клетка готова — какова-то птичка будет. Да получилось все так, как мы и не думали.

Юнг поморщился и хотел крепко выругаться, но заметив спокойный, выжидательный взгляд комиссара, ни с того ни с сего пробормотал что-то насчет скверной погоды.

Широких усмехнулся.

— Только они вошли, как поднялся в доме треск, потом выстрелы раз за разом, штук шесть. Где уж тут ждать. Понял я, что вышел просчет. Ввалился в дом. На лесенке темно, как у кочегара за пазухой. Темин о косяк треснулся, шишку с кулак посадил. Чапрак коромысло с пустыми ведрами уронил. Этакий неаккуратный народ. В общем нехорошо у нас началось, а дальше еще хуже.

Бросились мы по комнатам. Все одно, думаю, ходу нет. У дверей — я с ребятами, а у окон — Гунько с Шалыгиным. Проверили все как есть и… никого! В одной комнате папироска на полу дымится. Закружилась у меня голова.

Через окна не могли уйти: рамы двойные, почитай, с десяток лет не открывались.

«Ну, — думаю, — нет, шалишь», — взял я себя в руки, начали искать. Поковырнул штыком пол, а он вставной в этом месте, — вот штука-то какая! Потайной ход.

А тут прибегает Темин, сам не свой. В другой комнате еще один ход оказался и тоже потайной. В стенке заделан, да прикрыли они его плохо, потому Темин и заметил. Подумать только! Два потайных хода в одном доме. Понятное дело, ушли те и другие разной дорогой.

Стали мы ломать пол, доски дубовые в ладонь толщины, куда там!..

— Подожди, Семен! — остановил его комиссар. — Разве не ясен был приказ — не вмешиваться ни в какие дела, а только своим присутствием помешать преступлению?

— Оно-то так, товарищ комиссар, да увлекся я малость, опосля-то понял, что ненужное это дело. Все одно никому не поможешь. А тут еще на улице слышим выстрел и крик. Испугался я. «Неужто, — думаю, — Шалыгин стрельбу открыл?

Бедовый парень». Но ошибся. Приказ он выполнял справно, а стрелял кто-то за углом. Пока мы подоспели, никого уже не было, а на мостовой хрипел человек.

— Значит убийство все-таки произошло?

Юнг опустил голову.

— Знаю, Иван Ильич, что нехорошо получилось, да кабы знать… Эх!

— А вы случайно сами не стреляли там? — спросил комиссар.

— Ну что вы, Иван Ильич! Можно хоть кого спросить, коли мне не верите. Для меня приказ… да разве я сам не понимаю… Эх!..

— Ну верю, верю! Экая ты красная девица, уже и обиделся. Что же это за убитый был?

— Затащили мы его в дом. Осмотрели, ну, я для порядка обыскал его. Мужчина молодой, одет чисто. Пуля попала ему в горло, кровь булькает. Дернулся раз-другой и затих. В карманах никаких документов. Только «Смит» без патронов да вот эта вещичка… — Юнг положил на стол небольшой, плотно обвязанный, пакетик.

— Что в нем — не знаю, только дюже тяжел.

Широких повертел в руках сверток.

— Собрал я все, что можно, да только пустяки.

По мере того, как Юнг выкладывал содержимое карманов, на столе росла кучка разного хлама.

Широких с любопытством все осматривал. Это были обрывки телеграмм, бумажки. В руки попался окурок.

— А это что?

— Эта папироска дымилась на полу, когда мы вошли в комнату.

— Знаешь, Семен! Из тебя может получиться неплохой следователь, хватка у тебя есть. Как ты думаешь, кто курил эту папироску?

— Это надо подумать.

— А вот видишь это красное пятно.

Юнг хлопнул себя по лбу.

— Ее курила женщина!

— Правильно! Женщина с крашеными губами.

Юнг озабоченно почесал за ухом.

— Выходит, она удрала. Шалыгин видел, как в одну сторону драпали те трое, а в другую один человек. Он-то и сел в пролетку.

Широких открыл складной нож и порезал шпагат, которым был связан пакет. Под тройным слоем темной плотной бумаги показалась металлическая коробочка.

Крышка, плотно пригнанная, долго не открывалась, но все-таки поддалась. Оба с любопытством наклонились. На дне коробки в мягком темном бархате лежал камень черного цвета.

— Тебе не кажется, Семен, что такая маленькая коробка слишком тяжела?

— Она мне весь карман оттянула, — подтвердил Юнг.

Широких водворил крышку на место и сунул странную находку к себе в карман.

— Семен, ты не сказал, куда вы девали убитого.

— Во дворе был сарай, я его оставил там.

Широких взглянул на часы.

— Сиди здесь и жди меня, — приказал он.

— Куда же вы, Иван Ильич? Неужто туда?

— Обязательно, Семен, туда. Очень жалею, что вчера не принял участия в вашем походе. А ты посмотри за мальцом. О нем еще поговорим.

Дождь кончился, по улице торопливо прошагал отряд вооруженных людей. Вслед за ними, пыхтя и чихая, проехал броневик.

Боковой люк был откинут, и из него задорно выглядывал вихрастый парень. Кучки прохожих, толпившихся на улице, разглядывали бронированную машину. На ее борту белой краской было выведено: «В хвост и в гриву!», «Даешь анархию!»

На площади стояла молчаливая толпа, в центре, на трибуне из бочек, ораторствовал человек в очках.

— Получается, граждане, что войну нужно продолжать. Эта война — защита отечества, защита наших кровных интересов. Да здравствует временное правительство! Война до победного конца!

Глухой шум прошел по толпе.

Юнг стоял, облокотившись на перила. Рядом стояли Темин и Шалыгин. Поглядывая на оратора, Юнг негромко говорил:

— Коли Ленин сказал, точка. Ты думаешь, им можно верить? Слышал, на Путиловском прохвост какой-то выступил: «Николашка — плохой царь. Даешь другого царя, хорошего — Мишку»? За что же, спрашивается, кровь проливали, чтобы другому царю слаще жилось? Нет, браток, народ чуточку поумнел. Солдату сейчас хочется знать, не с кем воевать, а за что воевать.

Через толпу протискивался человеке тужурке, с планшетом. Заметив Юнга, он направился к нему.

На вид ему можно было дать лет сорок — сорок пять. Лицо его было гладко выбрито, глубокие складки избороздили лоб и щеки; массивная нижняя челюсть свидетельствовала о крепкой воле ее обладателя.

— Вот ты где пропадаешь! — загудел он низким басом, обращаясь к Юнгу и протягивая ему свою ладонь, необычайно широкую и жесткую, как кирпич.

— Здравствуйте, товарищ Кувалдин.

— Ты что, пришел послушать? — Кувалдин насмешливо кивнул в сторону трибуны.

Юнг презрительно сплюнул.

— Ну идем со мной, коли встретился.

Темин и Шалыгин, чуть приотстав, двинулись следом.

— Вот что, товарищ Юнг, ты вчера на вокзале выступал?

— Выступал.

— А что говорил?

— Говорил «Долой Керенского!»

— Слушай, Семен, если ты еще раз выступишь с подобной речью, то я поставлю вопрос об исключении тебя из партии, как предателя революции. Понял? Неужели ты не понимаешь, что меньшевики используют против нас самих вот такие речи. Рабочие и солдаты пока верят им. Верят обещаниям, которые они щедро сулят, и чем больше они будут обещать, тем лучше. Потому, что своих обещаний они никогда не смогут выполнить. Вот что нам важно: пусть рабочие и солдаты сами убедятся, чего стоят эти обещания. Пусть они сами поймут, что новое правительство сулит им не долгожданный мир, а голод и кровопролитие, и когда они в этом убедятся, тогда я первый скажу во весь голос: «Долой Керенского!» А сейчас нам нужно разоблачать ошибки Керенского. А их, брат, у него больше, чем нужно. Народ сам разберется, где правда, где кривда. А это, брат, сказал сам Ленин. Л-е-н-и-н. Понял?

— Невтерпеж мне, Степан Гаврилович.

— Ты матрос революции и все должен вытерпеть.

— Широких у себя?

— Утром был в отряде.

Проталкиваясь сквозь толпу, Юнг с Кувалдиным продвигались вперед, Шалыгин с Теминым шли следом.

На углу им преградила дорогу многочисленная толпа.

Какой-то человек, повиснув на фонарном столбе, кричал:

— До каких пор мы будем терпеть, граждане, происки немецких шпионов?! Большевики продались немцам, но продавать нашу многострадальную Россию никто не позволил!

Война до победного конца!

Пожилой рабочий в блузе насмешливо бросил:

— Чем горло драть, одел бы шинель да шел на фронт.

Несколько человек рассмеялись. Но рабочего окружили какие-то хмурые личности.

— Что ты сказал? Бей по морде!

— Шпион? Агитировать!

— Тащи, там разберут!

Из толпы выскочила девушка, в накидке.

— Господа, так нельзя! — закричала она.

— А ты кто такая? Фря выискалась!

— Как вам нестыдно!.. — попробовала она усовестить хулиганов.

— Сообщница. Ах, стерва… Бей ее!

— Стой! А ну, раздвиньсь.

Юнг поддал плечом, и толпа расступилась.

— Бить, граждане, нельзя! По законам революции это называется самосудом, а за самосуд — к стенке.

Юнг выразительно поиграл маузером.

Появление вооруженных людей охладило воинственный пыл толпы. Она начала расходиться.

Рабочий стоял, размазывая кровь по лицу.

— На, вытри, — Юнг протянул ему тряпицу. — А вы, барышня, видно, не робкого десятка, — обратился Юнг к девушке.

Она улыбнулась.

— Ну, прощевайте!

Девушка пристально посмотрела вслед Юнгу.

Страшные дни переживала залитая кровью столица Российского государства.

Миллионная армия, плохо обученная, плохо вооруженная, проданная и преданная своими же генералами, — отступала.

«Мира и хлеба! Хлеба и мира!» — кричали демонстранты в колоннах. Вместо мира правительство двинуло на столицу усмирительные полки и дивизии карателей, вместо хлеба — свинцовые пули и снаряды.

Петроград был наводнен шпионами и провокаторами.

Многочисленные объявления оповещали жителей столицы, что большевики являются «государственными преступниками». За голову Ленина было назначено огромное вознаграждение.

По ночам пьяные черносотенцы и «спасители христовой веры» громили еврейские кварталы, убивали и насиловали женщин, расстреливали тут же, на пороге дома.

Трупы не разрешали убирать по нескольку дней.

Почти все революционно настроенные части под угрозой расстрела были отправлены на передовые линии фронта, немногочисленные отряды Красной гвардии разоружены, а красногвардейцы разогнаны.

Большевики ушли в глубокое подполье.

День и ночь усиленные разъезды казаков патрулировали по улицам для соблюдения «порядка» и «спокойствия».

В один из таких дней «порядка» и «спокойствия» шел по улицам Петрограда Семен Юнг в чужом платье, под чужим именем.

«Где найти Кувалдина?»

Уже три явки посетил Юнг, но все они оказались проваленными. На одной из них он едва не попал в лапы юнкеров, помогли быстрые ноги.

Теперь он шел на четвертую и последнюю, шел, и сердце замирало: вдруг и здесь провал.

Нужно было спешить. В городе военное положение, и после 8 часов патруль забирал поголовно всех. Юнг чуть ускорил шаг. Благополучно прошел несколько кварталов.

Вот и нужный дом.

Юнг поравнялся с калиткой. Прежде чем открыть ее, незаметно и зорко огляделся и только после этого вошел.

Чистый двор, крохотный садик, дорожки, посыпанные песком.

На его стук сразу же раздался голос:

— Кто там?

— Мне Гаврюка можно увидеть?

Внутри завозились, дверь открылась, на пороге появился старик в грязном переднике.

Увидев Юнга, пристально посмотрел на него.

— Мне бы Гаврюка Сысой Сысоича, заказы на обувь он принимает или…

Юнг не успел закончить. Старик вдруг отпрянул, загораживая руками дверь, закричал надрывным старческим голосом.

— Беги, сынок! Беги, род…

Сзади кто-то зажал ему ладонью рот.

Юнг прыгнул с крыльца. Сразу же хлопнул выстрел. Очутившись за калиткой, Юнг бросился бежать вдоль улицы, но навстречу бежали какие-то люди, тогда он круто свернул в первые попавшиеся ворота.

За спиной раздался свист, тяжелый, громыхающий топот.

Юнг заскочил в парадное, наверх вела лестница. Секунду помедлил и бросился по ней. На ходу выхватил наган. На самом верхнем этаже оказалось несколько дверей.

Постучать?

Кто знает, что за люди. Глянул вверх, так и есть — квадратный чердачный люк.

Поднялся по тонкой приставной лестнице, нажал плечом, люк открылся. Юнг лег на край люка и, втянув лестницу, плотно прикрыл за собой крышку. На чердаке темно, зажег спичку, но она сразу погасла.

«Что же теперь делать? Живым они все равно не возьмут». В глубине чердака что-то вроде окна. Подполз: так и есть, доски приставлены, осторожно разобрал, выглянул. Перед ним железная крыша, покрытая облезлой краской.

Шагнул. Железо загремело, Юнг сразу присел, скинул сапоги, сунул их под мышки и, стараясь не шуметь, дошел до конца крыши. В двух саженях — угол другого дома.

Юнг смерил на глаз расстояние, глянул вниз — четыре этажа, сразу под крышей гладкая стена. Окон на этой стороне дома нет.

Юнг лег на живот и заглянул под крышу. Широкий стропильный брус поддерживал основание крыши. В голове мелькнула мысль. «Э-э, была не была!» Сапоги Юнг забросил на соседний двор. Быстрым кошачьим движением перегнулся, ухватился за брус и повис, цепко ухватившись, над пропастью.

Унтер-офицер в сопровождении десятка солдат медленно поднимался по лестнице, на каждом этаже оставлял охрану.

Дошли до верхнего этажа. Никого нет.

— Гришин.

— Я!

— Горбаненко.

— Тута!

— Начинайте обыск. Врешь, собака, не уйдешь! — цедил унтер-офицер.

По всем этажам солдаты застучали прикладами в двери квартир.

— Открывай, сучьи дети. Выходи, куда комиссара сховали?!

Жильцы молчали.

Гришин с двумя солдатами, приставив стол взятый из квартиры, полезли на чердак.

Солдаты боязливо жались друг к другу. Обследовали чердак. Пусто. Один из солдат молча указал на разобранные доски чердачного окна.

— А ну, оставайся тут, я сейчас!

Гришин вылез на крышу. Пусто. «Куда же он девался, черт?! А смелый парень», — мелькнула мысль.

Напрасно унтер беснуется там. Он, Гришин, знает, какой дорогой ушел комиссар.

Гришин лег на живот и заглянул вниз. Он увидел высокую стену, которая проходила на уровне третьего этажа, недалеко от дома. Стараясь лучше разглядеть, Гришин еще больше перегнулся и вздрогнул. Под самым карнизом крыши, уцепившись руками за стропила, висел, плотно прижавшись к стене, босой человек. Глаза их встретились.

«Э, как человек за жизнь цепляется», — подумал Гришин. Вкралось сомнение: а к чему все это? Разве этот беспомощный босой человек сделал какое-нибудь зло ему, крестьянину из Тульской губернии? За что же он его будет убивать?

Шепнул чуть слышно:

— Слышь, браток, потерпи-ка… — и исчез.

Через полчаса унтер-офицер стоял перед солдатами и от удивления даже не ругался.

— Ведь вот, дьявол, ушел. Гришин! Да хорошо ли ты осмотрел чердак?

— Хорошо, господин унтер-офицер.

— А крышу?

— И крышу.

— Ну, и ничего?

— Ничего, господин унтер-офицер!

Юнг потерял представление о времени, руки затекли и уже почти не слушались. Силы убывали с каждой минутой. После встречи с солдатом он долго ждал. Но никто больше не пришел. Нет! Его не выдали. Теплое чувство шевельнулось к этому неизвестному солдату. Юнг не боялся, что его заметят снизу. Глухая стена была надежным укрытием. Его могли заметить с противоположной стороны улицы, но редкие прохожие скорей смотрят под ноги, чем перед собой. Юнг попробовал подтянуться и с ужасом убедился, что не может.

Неужели конец? Нет, у него хватит сил подтянуться, ухватиться за край крыши, а там он спасен. Но когда он мысленно представил, что предстоит проделать его обессиленным рукам, то понял, что никогда не сможет этого сделать. Напрасно босые пальцы ног искали какую-нибудь опору. Они только скользили по гладкой поверхности стены. Юнг закрыл глаза и попробовал еще раз подтянуться.

Неимоверными усилиями это ему почти удалось. Теперь нужно было зацепиться за край крыши, но сразу же в сознание вошла предельно ясная мысль: если он хоть на одно мгновение ослабит мертвую хватку, то обессилевшие руки его не удержат.

«Да, это конец. Нужно примириться. Лучше сразу разжать пальцы и прекратить эту нечеловеческую муку. А как Широких? — мелькнула мысль. — Ведь он ждет меня».

Юнг очнулся.

Вдруг он почувствовал, что пальцы начинают скользить.

Юнг подтянул ноги, оттолкнулся. Руки скользнули по гладкой поверхности стены — и он полетел вниз.

Комиссар Широких в задумчивости ходил по узкой грязной комнатушке и тихо напевал: «Трансвааль, Трансвааль, страна моя, ты вся горишь в огне».

Прикрутил коптилку, посмотрел на часы — без четверти двенадцать. Что-то Юнг сегодня запаздывает.

Положение было сложным. Партия ушла в подполье. Он являлся одним из ее звеньев.

Он знал, что его искали. Искали свои и, в особенности, чужие. На улицах он мог появляться только с наступлением темноты, но и тогда усиленные патрули мешали передвижению.

Днем первый же шпик опознал бы его. Широких должен был держать связь с центром, но вот уже пятый день он находится в полном неведении о происходивших событиях.

А события, если судить по обстановке, не сулят ничего доброго. Провалились одна за другой три явочные квартиры. Оставалась четвертая и последняя, которую сегодня должен установить Юнг. Неужели и здесь провал?

Случайно ли попались люди, которые должны были осуществлять с ним связь…

Или… где-то действовал провокатор.

Это нужно было проверить. Но как?

События последних дней были настолько стремительны, что ему хотя и удалось с большим трудом укрыть оружие, но сообщить о его местонахождении он уже не успел.

Положение осложнялось еще тем, что условная квартира, где он должен был находиться, была занята группой прибывших с фронта офицеров. Пришлось срочно перейти на другую конспиративную квартиру, но там был провал. Пришлось в третий раз сменить квартиру. Но о ней знал только Юнг. Рисковать сейчас, пока он не получит сообщения от Юнга, он не имеет права. Если к утру Юнг не вернется, придется идти самому.

Он знал, какая это трудная задача, не зная явок, связаться с центром, находящимся в глубоком подполье.

Был только один выход — идти на условную квартиру, занятую офицерами, и попытаться связаться с ее жильцами, если они еще на свободе.

Он подошел к окну и приложил к нему ухо. Все было тихо. Снял тужурку, проверил наган, сунул его под подушку и прилег на койку.

Среди ночи он проснулся. Ему послышался какой-то звук. Сон разом отлетел.

Широких вскочил на ноги, готовый к любым действиям, прильнул к двери и замер. Но все было тихо. «Мыши», — подумал он и лег на койку. Снова послышался тихий звук, отчетливо раздавшийся в пустых помещениях. Слух уловил чьи-то мягкие шаги, они приближались. Вот совершенно отчетливо послышалось чье-то дыхание.

Широких почувствовал, как его охватывает незнакомое чувство страха, но он сейчас же овладел собой. Если это за ним — выход только через дверь. Окно закрыто глухой ставней. Может быть, кто случайно забрел? Вспомнились рассказы о привидениях и прочей чепухе.

Шаги постепенно стихли. Он взглянул на часы, было пять часов. Мутный рассвет пробивался сквозь ставни.

Спустя некоторое время Широких, спрятав под пол старую одежду, переоделся и осторожно открыл дверь.

Внимание его привлекла доска, оторванная и приставленная около выхода. Из-под нее выглядывал какой-то сверток.

Он отодвинул доску в сторону, сверток упал и развернулся.

Широких с удивлением его рассмотрел.

Это были поношенное офицерское галифе, белая женская кружевная сорочка и опорки.

«Так вот кто был ночной гость», — подумал он. Широких узнал одежду мальчугана, которого несколько дней назад приводил Юнг.

В руки Ивану Ильичу попался небольшой кусочек картона, запутанный в складках одежды. Но он не обратил на него внимания.

Судьба вторично сталкивала его с этим мальчуганом.

Значит, ночью это он был в доме. Но почему здесь его одежда, ведь не мог же он уйти голым?

А, быть может, он еще здесь? Кто этот странный мальчуган, что он здесь делает?

Иван Ильич прошел в конец коридора. Здесь была лестница, ведущая на второй этаж.

Обычная картина поспешного бегства представилась его глазам, когда он очутился наверху. Всюду валялись бумаги, мусор. Двери нескольких комнат были настежь распахнуты.

Широких на цыпочках подошел к тем, что были прикрыты.

За первыми двумя он ничего не услышал, но когда подошел к следующей, ему почудился какой-то шорох.

Он резко рванул дверь на себя.

В комнате было темно. Но он успел заметить, как метнулась какая-то фигура.

В следующее мгновенье огненный вихрь ударил ему в лицо и опрокинул навзничь.

Перед гаснущим взором мелькнуло женское перекошенное лицо.

— Соня! Соня! — никто не отозвался.

— Где ты вечно пропадаешь, упрямая девчонка? — Профессор Александр Неронович Щетинин прошел несколько комнат в поисках дочери. — Соня! — позвал он еще раз. — Ах, боже мой, куда она исчезла?

— Иду, иду, папа, — донеслось до него.

Профессор выглянул в окно. По свежей утренней росе бежала девушка в легком светлом платье, с распущенными волосами.

— Ты уже встал, папа? А я делаю утреннюю прогулку.

Спустя некоторое время, профессор с дочерью сидели за маленьким круглым столом.

На нем дымился кофейник, в изящной фарфоровой вазе лежало несколько аккуратно нарезанных ломтиков черного хлеба. Профессор пил кофе мелкими глотками, по временам откидываясь на спинку венского стула, салфеткой смахивал с лица бисеринки пота.

К столу подавала полная, рыхлая женщина в простом ситцевом платье. Скрестив руки на полной груди, она монотонно рассказывала:

— У Бубновых третий день хлеба не выпекают. Мается народ, и когда только все это кончится. Вот, жили мирно, — на тебе, без царя-батюшки жить захотели. Оно и обернулось. Хлеба нет, мяса нет, яйца — я и цвет их уже забыла. А тут еще опять война, енерал какой-то на Питер прет. На улицах страсть, что творится. Народу — откуда взялось, да все с ружьями под песни ходят. А песни… и… и… допрежь за энти песни враз в Сибирь, а сейчас ничего, дерут глотки. Свобода, сам себе управа. Вчерась куму встретила, так она говорит, под Питером все, как есть, энтими — как их? — окопами исковыряли. Енерала встревать собрались. А енерал-то Корнилов какой-то.

— Ну, полно, Фрося, — приговорил профессор, вставая. — Сколько у тебя денег осталось?

Фрося вскинула глаза к потолку, пошевелила губами. Назвала сумму.

Профессор подошел к столику, порывшись, достал две бумажки, протянул их Фросе.

Та убрала со стола и направилась к выходу, в дверях остановилась.

— Александр Неронович, может, щей на обед сготовить, оно-то дешевле.

— Готовь, что хочешь, Фрося. — Александр Неронович подошел к креслу, вынул было по привычке зубочистку, но вспомнив что-то, засунул ее снова в жилет.

Софья сидела на тахте, подобрав ноги и ладонями подперев голову.

— Я замечаю, что ты уже некоторое время ходишь какая-то рассеянная, что с тобой, Софья? — заговорил Александр Неронович, перелистывая небольшой томик, очутившийся под рукой.

Софья подняла глаза.

— Ничего, папа, я все думаю, что происходит вокруг нас. Мне давно хочется поговорить с тобой, папа, послушать твое мнение, ведь ты меня не балуешь серьезными разговорами. Я для тебя все еще гимназистка.

Александр Неронович встал и, заложив руки за спину, прошелся несколько раз по комнате.

— Ты хочешь выслушать мою точку зрения на происходящее? Изволь! Я считаю, что события, которые происходят сейчас в стране, — временные; власть возьмет новый монарх или же Россия подвергнется иностранному нашествию, и это будет в сто раз хуже.

— Я очень сомневаюсь, папа, чтобы это случилось, — возразила Софья и слегка прикусила губы (она еще никогда не прекословила отцу). — Сейчас восстала вся Россия, и никогда не будет власти монарха, в этом я убеждена. Ты не замечаешь, папа, что сейчас в стране образовалось несколько партий. Сейчас трудно сказать, какая из этих партий наиболее правильная, за какой из них пойдет народ. Но я твердо убеждена, что такая партия есть, что именно эта партия возьмет власть. Ты хочешь, папа, соблюдать нейтралитет, — продолжала Софья, — переждать, отсидеться в это неспокойное время. Я смотрю на это иначе. Отстать от жизни сейчас — значит, очутиться за ее пределами.

Александр Неронович встал и подошел к дочери.

— Однако, дочь моя, ты не на шутку заразилась этим грязным ремеслом, так французы называют политику.

Он сел рядом с Софьей и провел рукой по ее распущенным волосам.

— Мне не нравится, что у тебя появились такие убеждения. Насколько я помню, в нашей семье никогда не обсуждался вопрос, кому управлять страной, правилен или неправилен существующий строй.

— Нет, папа, обсуждался, — перебила его Софья.

Александр Неронович с недоумением посмотрел на дочь.

— Ты, помнишь, возмущался, что Софья Ковалевская вынуждена была вступить в фиктивный брак, лишь бы продолжать свою работу, ты возмущался, что первая русская ученая вынуждена была вести свою работу за границей, так как в России ее не допустили бы не только к кафедре, но и в качестве простого слушателя в университет. Ты возмущался и страшно негодовал по поводу того, что один из гениальнейших людей России Евграф Степанович Федоров вынужден был уйти из академии с очерненным именем, в то время как это был беспредельно честный человек. Ведь ты был знаком с ним, папа? И мне думается, что твое возмущение было направлено не столько против академиков, которые его затравили, сколько против порядков, которые существовали в России… Я еще могу привести тебе некоторые примеры.

Софья выжидательно посмотрела на отца.

— Хорошо, оставим этот разговор, — поспешил перебить дочь Александр Неронович. — Я уже говорил, что мне начинают не нравиться убеждения моей дочери. Как я отношусь к происходящим событиям, это останется при мне. Мои высказывания в прошлом не могут определять моих политических убеждений сейчас.

Я ученый, мое имя известно в Европе, оно всегда было уважаемо здесь. А что сейчас, кому я нужен? Кому нужны мои труды? Мы переживаем величайшую трагедию.

Рушатся старые устои, разлетаются в дым веками существующие законы, привычки, убеждения. К управлению одним из величайших государств мира рвутся темные личности. И моя дочь заявляет, что все это закономерно. Я не желаю больше слушать никаких твоих рассуждений, — взорвался Александр Неронович. — Мне достаточно того, что я каждый день слышу одно и то же: меньшевики и большевики, большевики и меньшевики. Да, ты угадала, я решил соблюдать полное невмешательство, я вынужден бросить труды, которые имеют мировое значение.

Моя лаборатория погибла, мой труд многих лет превратился в пепел. Этого вполне достаточно, чтобы возненавидеть виновников моего… несчастья. К каким бы убеждениям и партиям они ни принадлежали, я ненавижу их. — Профессор тяжело опустился в кресло.

— Папа, милый! — Софья присела на край кресла и прильнула к отцу.

— Вчера ко мне приходила; одна подозрительная личность, — заговорил Александр Неронович глухим голосом. — Он предлагает мне за границей лабораторию, средства и неограниченные возможности. Но с одним условием: работать только в определенном направлении… Я выгнал этого негодяя! Что же делать дальше? Что ты предлагаешь?

Софья растерянно посмотрела в глаза Александра Нероновича:

— Я сама не знаю, что делать… мне страшно, вот и все…

Александр Неронович грустно покачал головой и вышел из комнаты.

Через минуту он вернулся.

— Я займусь кое-чем. Ко мне никого не пускать, скажи Фросе.

— Хорошо, папа.

Александр Неронович прошел в небольшой кабинет, заставленный высокими книжными шкафами, и несколько минут задумчиво ходил, заложив руки за спину.

Нет, он не был равнодушен к революции.

Артиллерийским снарядом была разрушена его лаборатория, погибли труды многих кропотливых исследований, погибла сложнейшая аппаратура. Это был такой удар, от которого он долго не мог оправиться. Но он нашел в себе силы, и сейчас в этой комнате медленно, но неустанно продолжал свою работу.

В дебрях сложнейших вычислений он пытался заглушить свою тоску и тревогу, тревогу о себе, о дочери, о судьбе своей страны.

Всю свою жизнь он был далек от политики и всеми силами оберегал свою единственную дочь от нее. Софья готовилась к поступлению в университет на минералогическое отделение, и это был единственный светлый луч в его жизни. И вот сейчас… Разговор с дочерью взволновал его. Александр Неронович подошел к широкому столу и грузно опустился в кресло. У него начиналась головная боль.

Последнее время она все чаще и чаще беспокоила профессора. Александр Неронович болезненно поморщился и внимательно осмотрел стол. Он весь был завален кипами бумаг, толстыми томами в кожаных тисненных переплетах. Рядом стоял микроскоп, тут же — стеклянный ящик, в нем ровными рядами лежали различной величины кристаллы. Это было все, что удалось спасти из-под развалин погибшей лаборатории. Александр Неронович внимательно осмотрел всю комнату, точно видел ее впервые.

«Неужели придется все это бросить, — мелькнула у него мысль, — сейчас, на пороге величайшего открытия?»

Но у него почти нет средств. Все, что было у него, он отдал вот этим блестящим камням. Профессор стиснул зубы. О! Он знал, кто был виновником его несчастья.

Как бы они себя ни называли, к каким бы партиям они ни принадлежали, он ненавидит их глубокой ненавистью на всю жизнь.

Софья осталась одна. Она прошла по гостиной, шаги тонули в мягком ворсе ковра. У небольшого старинного венецианского зеркала она задержалась. На нее глянула худенькая девушка с чуть припухлыми губами.

Девушка внимательно осмотрела себя, поправила прядь упавших на лоб волос.

Попробовала улыбнуться. Вздохнула и, взяв книгу, направилась в сад. У нее был свой уголок, в котором она любила бывать одна.

Сад был маленький, огороженный высокой каменной стеной. От разросшихся тополей в саду всегда была тень. В глубине сада стояла деревянная некрашеная скамья и висел гамак. Софья бросилась в гамак и долго лежала с открытыми глазами, устремленными в голубое небо.

Что-то хрустнуло за ее спиной. Она оглянулась и вздрогнула. В трех шагах от нее стоял человек со шляпой в руках. Его серые, выпуклые глаза были насторожены.

Увидев, что он замечен, он подошел к девушке.

— Здравствуйте, Софья Александровна! Я испугал вас? — проговорил он учтиво и расплылся в улыбке.

— Глеб Эдуардович! Как вы сюда попали?

— Видите ли, я хотел поговорить с профессором, но увидев вас, решил засвидетельствовать вам свое нижайшее почтение. Мы, кажется, не виделись несколько лет? — Он галантно поклонился. — Как вы удивительно похорошели.

— Благодарю за честь. Папа не совсем здоров и только что просил не беспокоить его.

— Ничего, уважаемая Софья Александровна. Я могу подождать, тем более, что ваше общество — это такое редкое удовольствие для меня.

Он еще раз поклонился и присел на край скамьи.

Воцарилось неловкое молчание. Софья решительно не знала, о чем с ним говорить.

Но Глеб Эдуардович сам заговорил.

— Какое тревожное время. Ах, боже мой, бедная Россия. И в это ужасное время у нас в России еще остаются такие великие люди.

— Какие великие люди, Глеб Эдуардович?

— Например, ваш отец. За границей ему бы не было цены. Озолотили… Особенно последние работы Александра Нероновича открывают такие широкие возможности.

Конечно, не здесь, не в нашей убогой России. Насколько мне известно, его открытия в области кристаллографии ставятся на одном уровне с открытиями Маркони, Эдисона.

— Но ведь все свои крупные работы папа произвел именно здесь в России, в Петрограде, а не за границей. Какие же есть основания менять свою Родину?

Глеб Эдуардович театрально вскинул руки.

— Вы же видите, что происходит! В стране — революция.

— Да, но во Франции в свое время также была революция, и Франция, насколько мне известно, не пострадала от этого.

— Франция, Софья Александровна, совсем другой разговор. Не забывайте, что власть во Франции сосредоточилась в руках умных людей, в руках цивилизованной буржуазии. А что происходит у нас? К управлению страной рвется необразованный мужик. Он хочет установить свои дикие порядки. Я сам революционер, но я за революцию, которая не позволит грязным рукам управлять страной. Смешно говорить о науке, о подлинной русской науке в стране, у власти которой стоит мужик в лаптях. Нет, русская наука приближается к трагическому закату. Подлинные умы России уже поняли это и сделали соответствующие выводы.

— Вот как! Крылов и Павлов — тоже великие люди, но почему-то они никуда не уезжают. Папа совсем недавно получил письмо от Ивана Петровича, и там ничего не сказано о том, что он собирается покинуть Россию.

— Время, время, дорогая, лучший лекарь, оно излечивает от многих заблуждений.

Жаль только, что уважаемый Александр Неронович не может еще этого понять.

— Значит, вы вчера приходили к папе и высказывали ему свои идеи о перенесении русской науки куда-то в Париж, Вашингтон или в Лондон?

— Александр Неронович меня не понял, и, если вы уже все знаете, уважаемая Софья Александровна, я осмелюсь…

Глеб Эдуардович встал и изобразил на своем лице скорбь.

— …Прошу вас, нет, молю, спасите Александра Нероновича, вашего отца и ученого России. Воздействуйте на него, я знаю, что у него упрямый характер, но вы можете его уговорить, он вас послушает, вы ведь его дочь. Нужно немедленно бежать из этой проклятой страны. Вчера они сожгли его лабораторию, сегодня они ограбят или убьют его, и в этом будете виноваты и вы. Спасите его для будущего России. Перед ним откроются двери всех академий наук. В любой стране двери известнейших университетов мира распахнутся перед ним, имя его золотыми буквами будет вписано в мировую сокровищницу науки.

— Значит… значит, вы пришли ко мне, чтобы я помогла вам уговорить папу уехать из России. Бежать, как вы изволили выразиться. — Софья встала, она задыхалась. — Идите и никогда больше не смейте делать мне подобные предложения. Никогда!

Слышите?! Иначе я вас возненавижу на всю жизнь, господин Саржинский.

Она круто повернулась и пошла по аллее. Саржинский хотел ее удержать, но вдруг резко выпрямился, выражение скорби исчезло с его лица.

— Ах так, — глухо процедил он и быстрыми шагами скрылся в глубине аллеи.

Софья бросила книгу на тахту.

— Негодяй, презренный негодяй! — шептала девушка. Понемногу ее возбуждение улеглось.

В доме царила тишина, скрипнула пружина в соседней комнате, значит, отец еще никуда не выходил. Рассказать ему? Нет, лучше позже. Она оправила смявшиеся складки платья, набросила на плечи накидку и на цыпочках вышла из дому.

…Дверь открыла девушка в бархатном платье, почти одного роста с Софьей.

Подруги обнялись.

— Олечка, милая, как я соскучилась по тебе.

— Ты чем-то взволнована? — тревожно спросила Ольга.

Заметив нерешительность подруги, она поцеловала Софью в щеку и усадила на диван.

— Я только что разговаривала с Саржинским, он предлагает папе эмиграцию в Париж.

Отец выгнал его из дома. Тогда он подстерег меня сегодня в саду и старался доказать, что папе необходимо бежать из России. — Лицо Софьи вспыхнуло. — Олечка, как я его ненавижу, и подумать только, что он когда-то ухаживал за мной, помнишь выпускной бал?

— Это пошлое лицо, эти рыбьи глаза, вечно «имею честь», «как я счастлив»!

Законченный негодяй, — заключила Оля.

— Ну, как он?.. — вдруг озабоченно спросила Соня.

Ольга замялась.

— Плохо. Еще не приходил в себя. Боже мой, я замучилась с ним, Сонечка! Мама тоже. Но это хорошо, что она хоть расположена к нему. Доктор приходит, Алмасов, знаешь?

Софья кивнула головой.

— Только бульоном и поддерживаем. Какой крепкий организм, кажется, ничего живого не осталось. Весь разбит. — Оля печально улыбнулась.

— Красивый? — чуть потупясь, спросила Софья.

— Не знаю… худой очень, да и лицо сейчас не разберешь.

— Олечка, милая, покажи мне его, ведь я его еще как следует и не рассмотрела. Я чуточку, одним глазком и сразу же уйду…

Ольга заколебалась. Если мама узнает, будут неприятности, доктор предписал самый строгий покой.

— Никто не будет знать.

Этот довод убедил Ольгу.

Девушка на цыпочках подошла к двери, обитой светлой кожей. В комнате царил полумрак, от опущенных портьер, в глубине виднелась кровать. Чуть слышными шагами подруги приблизились к ней.

Софья увидела очень худое лицо молодого человека, тонкий, почти прозрачный нос, все остальное закрыто бинтом. Они постояли несколько минут, Ольга поправила одеяло; больной ровно дышал. Но вдруг он вскрикнул и слабо застонал. Девушки поспешно вышли из комнаты.

— Кто же он такой, Олечка? — спросила Софья, когда они очутились в гостиной и снова уселись рядом.

— По документам рабочий, только они, конечно, фиктивные. Во-первых, флотская тельняшка, во-вторых, оружие, а в-третьих, он все время бредит, и все слова такие морские… Я, конечно, стараюсь маме внушить, что он офицер, она ведь у меня не особенно сообразительная, иначе я бы просто не знала, куда его девать.

В один из пасмурных сентябрьских дней посетителей было немного, и хозяин небольшого ресторанчика, зевая, равнодушно оглядывал военных и штатских, расположившихся за столиками. Его пытливый взгляд выцветших, но еще зорких глаз задержался на человеке неопрятного вида, с рыжей щетиной колючих усов. На нем была грязная офицерская шинель, по-видимому, с чужого плеча, она была ему слишком узка, отчего остро выступали лопатки под зеленым старым сукном. Человек сидел уже давно и, несмотря на обилие вина и закуски, ни к чему не прикасался.

«Какой-нибудь мошенник, — подумал хозяин. — Надо будет сказать Захару, чтобы присмотрел».

Вдруг человек с рыжими усами поднял голову и тотчас налил себе рюмку водки.

Хозяин удивился перемене, происшедшей с рыжим. Минуту тому назад у него было лицо человека, занятого своими мыслями. Сейчас же оно было пьяно, с бессмысленной улыбкой.

«Эге, — подумал хозяин, — да это гусь». Он посмотрел на дверь и вскочил от удивления.

Вошедших было двое. Один из них маленького роста, но очень широкий в плечах, с заросшим лицом. Хозяин узнал в нем миллионера Максима Пантелеевича Глухарева.

Второй был одет очень скромно, на нем потертый серый костюм и такая же шляпа. У незнакомца была небольшая острая бородка. Хозяин вышел из своего угла и поспешил к миллионеру. Когда он подошел к столику с подносом, на котором стояло две бутылки шампанского, Глухарев и незнакомец о чем-то тихо говорили. Только острый слух позволил хозяину расслышать их разговор.

— Он, кажется, меня знает, — проговорил Глухарев, — это не ко времени.

— Мы пробудем здесь всего несколько минут, — ответил его спутник. Он разлил пенящийся напиток, но ни один из них не притронулся к нему.

— Итак, Максим Пантелеевич, — снова заговорил тот, что с бородкой. — Я вам уже почти все рассказал. Результаты сулят необычайные выгоды.

— Я заранее принимаю любые условия, но мне необходима некоторая сумма.

— Сколько же тебе нужно? — почти грубо спросил Глухарев.

Человек с бородкой чуть помедлил и затем твердо сказал:

— Мне кажется, что триста тысяч иностранной валютой или золотом меня вполне устроят. Русский рубль стоит на пороге инфляции.

— Триста тысяч, треть миллиона, — задумчиво проговорил Глухарев. — Эк, замахнулся. Ну, а чем ты можешь мне поручиться? Ведь в наше бедное время это капитал, да и немалый.

— Я уже сказал, что моя гарантия пока слово, только слово — и больше ничего.

— Э-э-э, слово сейчас, что холостой выстрел, господин Кручинин. Я хотя и вижу, что ты парень с умом, но что-то плохо верю в твою затею.

Человек с бородкой холодно взглянул на Глухарева и неторопливым движением достал из кармана плоскую коробку.

— Как вы думаете, Максим Пантелеевич, что это такое? — Он показал миллионеру несколько граненых камней зеленого цвета, сразу заигравших всеми цветами радуги.

Глухарев оглянулся и, убедившись, что на них никто не обращает внимания, принялся их рассматривать.

— Хороши камушки, я хотя и много перевидал их на своем веку, а таких вот чтой-то не доводилось иметь.

— Я сейчас работаю именно над тем, чтобы придать им естественный цвет. Это мои первые образцы. Полюбуйтесь этим.

Человек с бородкой положил на руку Глухарева крупный камень, так и брызнувший потоками красок.

— Дык… Это алмаз, самый, что ни на есть. Ах, хорош!

— Да. Алмаз. Пока что я могу вам гарантировать только это.

Глухарев с сожалением сложил камни и вернул их владельцу.

— Ну вот что, парень: на моих глазах сделаешь вот такие камушки — дам денег, вот тебе моя гарантия…

— Это невозможно. Аппарат погиб, я вам уже объяснял, а модель только для опытов.

— Ну тогда давай их сюда, а взамен я дам тебе пятьдесят тысяч в английских или французских, каких хошь!

— Пятьдесят тысяч?

— Ну, ладно, для знакомства пятьдесят пять, так и быть. Уж больно хороши шельмочки.

Человек с бородкой встал и вежливо поклонился.

— Я вижу, что мы вряд ли договоримся, Максим Пантелеевич. Оставим этот разговор.

Он повернулся и пошел к выходу.

Глухарев растерянно посмотрел ему вслед, но вдруг встал и тоже вышел под удивленными взглядами немногочисленных посетителей. На столе остались нетронутые бокалы с вином. Хозяин с сожалением посмотрел им вслед, подойдя к столу, вытащил из-под розетки смятую кредитку и с благодарностью взглянул на дверь.

Но вдруг он увидел, что столик, за которым сидел человек с рыжими усами, пуст.

— Эй, Захарка, я тебе что говорил? Рыжий-то сбежал, — и он бросился к двери.

Из-за прилавка выскочил здоровенный детина и поспешил за хозяином. Человек с рыжими усами отошел всего несколько шагов от заведения, когда его настиг огромный Захарка и одним ударом свалил на мостовую.

— А… ты, сука, не платить? Нажрался да бежать.

Вокруг собралась толпа. Рыжий силился вырваться из дюжих рук. Наконец он выхватил кредитку и швырнул ее в лицо хозяину. Тот сразу смягчился.

— Пусти его, Захар, — проговорил он повелительным тоном, засовывая деньги в карман. Рыжий, отплевываясь, бросился в переулок, где скрылся человек, которого Глухарев назвал господином Кручининым. Там уже никого не было.

Когда хозяин вернулся, столики, за которыми сидели миллионер и рыжий, были убраны. Лакей подал несколько смятых червонцев.

— Что это?

— Это тот рыжий оставил по счету-с и чаевые.

…Кручинин открыл дверь ключом и вошел в комнату. Свеча осветила небольшой стол, на котором была пустая бутылка из-под молока, несколько журналов. У стены примостился умывальник, на нем висели подтяжки. Артур Илларионович с отвращением взглянул на беспорядок и скорей упал, чем лег, на узкую кровать, покрытую шерстяным одеялом. Напряжение, в котором он находился в течение последних часов, волнение прошлых дней — все вылилось наружу. Голова, казалось, разрывалась на сто частей. «Где выход? Где искать выход?» — стучало в висках.

В бессильной ярости он так сдавил себе лоб, что почувствовал, как перед глазами поплыли радужные круги. Нет, отчаиваться нельзя. Ведь есть же люди, которые ему верят. Правда, они бедны, как и он, но неужели среди всех этих самодовольных дельцов не найдется ни одного, который сможет оценить по-настоящему его открытие. Неужели среди всех этих ожиревших скотов не найдется ни одного, осмелившегося рискнуть своими деньгами, которые потом окупятся в десятки и сотни раз. «Пятьдесят тысяч», — при этой мысли его опять всего затрясло.

Он подошел к двери и прислушался. Ни один звук не долетел до него. Прежде чем потушить свечку, он вытащил из заднего кармана небольшой револьвер и тщательно его осмотрел.

— Значит, он не согласен? После того, как он наотрез отказался покинуть Россию, вряд ли он захочет вести исследования в нужном нам направлении.

— Есть вещи, которые сделают его мягким, как воск. Вы забываете, что у него есть дочь.

— Пожалуй, вы правы, этим не следует пренебрегать.

Такой разговор происходил в конце сентября между двумя собеседниками в небольшой комнате, где вся мебель состояла из стола эбенового дерева и нескольких мягких стульев.

Одного из находящихся в комнате звали Евгений Петрович Маккинг, второго — Глеб Эдуардович Саржинский.

Вошел лакей.

— Фишер! — доложил он.

— Пусть войдет.

Лакей поклонился и вышел. Появился человек в зеленой шинели. Секунду он медлил, по-видимому, не предполагая встретить такое общество, и, наконец, едва уловимо приподнял брови.

— Говорите, Фишер, здесь все свои.

— Они встретились… — начал Фишер без предисловий, — но получилось досадное недоразумение, он ускользнул из-под самого носа, Евгений Петрович.

— Я так и знал. Ему нужны деньги, без денег он ничто. Он идет на крайние меры. Я знаю Глухарева. Это человек дела, он безусловно потребует гарантий…

— Фишер, вам не удалось узнать, о чем они говорили?

— Нет, но он что-то показывал Глухареву.

— О… я так и знал. — Маккинг с раздражением подергал себя за мочку уха.

— В прошлый раз был убит его компаньон, — осторожно вставил Саржинский.

— Да, но от этого мы ничего не выиграли. Вся эта комедия готовилась для Кручинина. Все так хорошо складывалось. С большим трудом я установил, где они должны были встретиться, но Кручинин не пришел или запоздал.

— Ну, вот что, Фишер. Игра продолжается.

Евгений Петрович выдвинул один из ящиков стола и бросил на стол толстую пачку франков.

— Это вам за труды.

Фишер взял ее, прикинул на глаз и опустил в карман.

— По-видимому, в ближайшее время они снова встретятся. Вот вам три адреса, где может произойти эта встреча. — Евгений Петрович вырвал из записной книжки листок и протянул его Фишеру. — Это три нелегальных квартиры Глухарева. Я не уверен в этой встрече, но все-таки и ее нужно предусмотреть. В следующий визит мне доложите, что Кручинин умер, иначе мы поссоримся.

Маккинг в упор посмотрел на Фишера.

— Вам, конечно, известно, какие неприятности ожидают человека, с которым я поссорюсь. — Фишер утвердительно кивнул головой. — Впрочем, если вам удастся взять его живым и доставить на место, то это лучшее, что я желал бы, — продолжал Евгений Петрович. — Вот вам, Фишер, керенки на непредвиденные расходы. А это…

— в руках Евгения Петровича появился никелированный браунинг. — У него превосходный механизм и очень точный бой. Можете идти.

Фишер, слегка поклонившись, вышел.

— Тип, — сказал Саржинский, когда они остались одни.

Евгений Петрович выразительно щелкнул пальцами.

— Хозяин, у которого он раньше служил, никогда не поворачивался к нему спиной и всегда держал в кармане заряженный револьвер со сброшенным предохранителем, а я предпочитаю другие методы. Деньги! Он недешево мне обходится. Но что поделаешь.

У него есть свои люди, которые преданы ему до фанатизма. С этим приходится считаться.

— Вы как-то говорили, что Кручинин располагает какой-то очень опасной штучкой.

— Да, но оружие, которое я дал Фишеру… достаточно самой ничтожной царапины и… Вы слышали, как мгновенно действует цианистый калий?

Саржинский сделал утвердительный жест.

— Так вот это — во много раз сильней его. Сейчас мы, кажется, располагаем временем, и я решил поговорить с вами откровенно, — заговорил Маккинг. — До сих пор вам было известно только то, что я намерен провести некоторые научные работы, и с этой целью я хотел привлечь на свою сторону профессора Щетинина и его талант. Он представляет для меня интерес, так как работает в той же области, которой интересуюсь и я. Не скрою, что я не ученый, хотя кое-что смыслю в химии.

Вам также было известно, что моим работам мешает один человек по имени Кручинин, он фактически является моим конкурентом.

Кручинин — ученый-химик, одаренный умом, и я бы даже сказал, редким умом.

И, наконец, вам было известно, что одно время я был на Байкале, где состоял в компании по добыче и реализации морского и пушного зверя. Следовательно, вы знаете и так слишком много. Вполне достаточно, чтобы отправить вас на тот свет, если вам взбредет мысль нескромно высказаться в каком-либо обществе. Я говорю, если бы. — Евгений Петрович, прищурившись, взглянул на притихшего Саржинского. — Я знаком с вами как с человеком, критически относящимся к происходящим в России событиям. И, наконец, как с ловким малым, не считающимся с человеческими слабостями, вроде чести, совести и тому подобной чепухи, когда нужно сделать выгодный «бизнес», как выражаются за океаном. Я вам хорошо плачу. В случае успеха нашего предприятия, ваша ставка возрастет во много, много раз. Вы, кажется, так же, как и я, не намерены устраивать свою жизнь в республиканской России. Тем лучше! В России сейчас опасно жить. И чем скорей мы закончим свои дела, тем быстрей покинем пределы этой неспокойной страны. Я вам поручил увезти профессора Щетинина, но мы столкнулись с его упрямством. Чего бы проще заняться другим ученым, более покладистым и согласившимся с нами сотрудничать. Россия, кажется, ими не бедна. Но этого сделать нельзя. Нам нужен именно профессор Щетинин или сам Менделеев, если бы он, черт возьми, был еще жив.

В свое время Кручинин построил аппарат необычайной конструкции. Сущность его заключалась в том, что благодаря огромным давлениям ему удалось перестроить атомы вещества. Вы, кажется, в свое время учились в Петербургском университете и легко поймете меня… Например, вот это, — Маккинг подал собеседнику небольшой граненый камень.

— Так это алмаз. — Саржинский залюбовался игрой света.

— Да, алмаз. Но алмаз особенный, он изготовлен аппаратом Кручинина. Продуктом для его изготовления послужил графит.

Саржинский в волнении потер ладони.

— Естественно у вас возникает мысль: к чему же нам нужно убрать Кручинина, если он построил этот аппарат? Кручинин наш конкурент, и, убрав его со своей дороги, я… мы станем обладателями первозданной машины высокого давления.

— Значит… вы?

— Аппарат находится у меня, и профессор Щетинин с его талантом единственный, кто окажет нам неоценимые услуги в производстве алмаза. Не забывайте, что профессор — крупный ученый в области кристаллографии, к тому же он бывший учитель инженера Кручинина. — Маккинг в задумчивости пососал папиросу и вдруг заговорил совсем на другую тему:

— Когда мы с вами начали сотрудничать, вы мне рассказали всю свою родословную.

Может быть, вы случайно упустили одну маленькую деталь, на которую я сейчас хочу обратить ваше внимание. Вы говорили, что у вас почти нет родных за исключением дальней родственницы, которая живет в Иркутске. Что же касается Петрограда, то вы здесь совершенно одиноки.

Саржинский утвердительно кивнул головой.

— Скажите, а известный богач Глухарев не приходится вам каким-нибудь дальним родственником?

Наступило минутное молчание.

— Глухарев? — переспросил Саржинский и вдруг рассмеялся. — Я вижу, Евгений Петрович, вы действительно необыкновенный человек.

— Вы наивны, Саржинский, как ребенок, неужели вы полагаете, что я согласился с вами сотрудничать, ничего не зная о вашем прошлом.

— Максим Пантелеевич Глухарев — мой родной дядя, а я его племянник. — Саржинский откинулся на спинку стула.

— У вас есть основания скрывать свое родство с Глухаревым, но полагаю, что у вас нет причин скрывать это от меня.

— Извольте, у моего дяди нет наследников, и я… я являюсь законным преемником его миллионов. Мне поставлено условие: жить только за границей и нигде не распространяться о своем богатом родственнике. Это его причуда, и я счел благоразумным с ней считаться. Жизнь в Париже меня вполне устраивала, и мне осталось только ждать, когда мой уважаемый родственник отправится к праотцам.

— Значит, если Глухарев узнает, что вы в России, вас ожидают неприятности?

Лицо Саржинского стало серьезным.

— Это будет непоправимым несчастьем. В условии сказано, что тогда я лишусь наследства дядюшки.

— Н-да… По-видимому, не простая увеселительная прогулка из любви к своей отчизне заставляют вас нарушать такие строгие условия. Говорите прямо, Саржинский, или, может быть, мне напомнить вам еще одну деталь. — Маккинг впился в лицо собеседника. — Например… не хранит ли ваш дядюшка какую-нибудь старинную реликвию, которую он по своей причуде показывает очень неохотно, — проговорил он раздельно.

При этих словах в глазах Саржинского мелькнул почти ужас.

— Как… и… это вам известно? Хорошо. Я расскажу вам все, что знаю об этой реликвии… если для вас она представляет какой-то интерес, но для меня, признаться, утратила свежесть…

Заметив, что Маккинг молчит, Саржинский неуверенным голосом начал:

— Я жил в Иркутске, и мне было всего 10 лет, когда однажды в мои руки попала одна вещь. У нас были старинные часы с боем. Моя сестра однажды захотела узнать, почему часы поют, и по неосторожности их испортила. Чтобы избавить ее от наказания, я решил их исправить сам, прежде чем об этом узнают родители.

Я влез на комод, открыл стеклянную дверцу и начал их исправлять. Случайно я нажал на какую-то деталь, и вдруг, к моему удивлению, в глубине часов открылась потайная стенка. Я просунул руку и вытащил небольшую, туго свернутую берестяную трубку. Она была очень стара и, когда я разворачивал, хрустела и осыпалась меткой пылью. На внутренней стороне бересты была подклеена тонкая кожа. На ней были нанесены штрихи и линии. В эту минуту вошел мой дядя и прервал мое занятие.

Я был жестоко наказан и твердо обещал дяде больше «не шалить» и никому не рассказывать о случившемся. Но будучи от природы любознательным ребенком, я, выбрав подходящее время, снова открыл тайник. Свертка бересты там уже не было, дядя его перепрятал. Это происшествие занимало меня долгие годы.

До меня доходили различные толки о богатстве моего дядюшки. Я догадался, что сверток бересты, который держал в руках, и слухи, которые ходили о моем дядюшке, как о загадочном миллионере, имеют между собой какую-то связь. Не скрою, что долгие годы я занимался поисками этой бересты. Но, увы, безуспешно.

— Все-таки у вас были причины нарушить запрет дядюшки и приезжать в Россию. Я бы хотел их знать, господин Саржинский.

Тот едва уловимо усмехнулся.

— Я собираюсь жениться, господин Маккинг, и хотел исполнить каприз своей невесты — венчаться в Петрограде.

— Ну, а почему, например, у вашего дяди возникла такая странная причуда — изгнать своего наследника и заставить его жить за границей? Вы никогда об этом не думали?

— Наоборот, я очень много об этом думал. У моего дяди нет детей, и поэтому я являюсь его прямым наследником. Мой дядя, человек очень осторожный, усмотрел в этом нечто, по-видимому, угрожающее его безопасности.

— Давайте обсудим, как нам заставить профессора Щетинина уехать из России, — снова переменил разговор Евгений Петрович.

— У меня есть небольшой план.

— Выкладывайте.

Прежде чем выйти на мостовую, Фишер по привычке, выработанной за многие годы, оглянулся назад. Широкая парадная лестница была пуста.

Фишер на минутку задержался в дверях.

Когда он очутился на улице, под носом у него по-прежнему красовались рыжие усы.

Он завернул во двор заброшенного дома и, пройдя вглубь, присел на полуразрушенную скамью. Через минуту к нему присоединились двое молодых людей.

— Ну как? — спросил один из них.

Фишер, не торопясь, достал из кармана пачку денег, отделил несколько засаленных кредиток и протянул их молодому человеку.

— Вот тебе, Кони, аванс.

Кони упрятал деньги и ушел.

— Ну, вот, Гарри, поговорим по душам, — обратился Фишер ко второму молодому человеку.

— О чем, господин Фишер?

— О делах, Гарри, о делах. У нас много работы, и чем лучше мы ее выполним, тем полнее ты набьешь свой кошелек. Где сейчас Штопаный?

— Кажется, в «Карих глазках».

— Тебе придется его разыскать, передай ему, что в ближайшее время будет груз, пусть приготовится.

— Слушаюсь.

— Я давно считаю тебя, Гарри, умнее всех этих олухов. Ты далеко пойдешь, мой мальчик. Поэтому я тебе доверяю больше всех. Нам в последнее время не везет: злодейка-судьба любит покапризничать. У меня есть одно дельце, и я с тобой хочу посоветоваться. — Фишер оценивающим взглядом окинул юношу. — Кстати, ты навестил второй номер?

— Да, я сегодня все утро был там.

— Передай Штопаному, что если второй номер умрет, я с него спущу шкуру. Пусть где угодно, но разыщет доктора.

— Я не понимаю, — перебил его юноша, — к чему мы с ним возимся? Я бы на вашем месте давно отправил его туда, куда так настойчиво просится его душа.

— Э-э, нет, мой мальчик, я бы давно это сделал, если бы не одно маленькое обстоятельство. Впрочем, у меня от тебя нет секретов.

Фишер достал из кармана бумажник и, порывшись в нем, протянул юноше небольшой кусочек картона, величиной с почтовую открытку.

— Это единственная вещь, которую я нашел при нем.

Гарри повертел в руках открытку и пожал плечами.

— Взгляни на свет.

Гарри поднял открытку и, присмотревшись, воскликнул:

— Э, да тут в самом деле что-то есть! Кажется, какие-то цифры.

— Правильно, Гарри, цифры. И не просто цифры. Это код.

— Ну, а человек, который носит в кармане такие открытки, как по-твоему, заслуживает внимания или нет?

— Это, конечно, меняет дело, — согласился юноша.

— Так-то! Впрочем, этот человек нам понадобится как раз для выполнения нашего плана. Сама судьба его нам послала. Важно, чтобы он выжил, а остальное предоставь мне. Я решил устроить маленькую шутку этому скряге. Он нас долго будет помнить.

Фишер достал из кармана никелированный браунинг и повертел его в руках.

— Какая хорошая вещица.

Гарри протянул руку.

— Н-да, вещица недурна.

Юнг старался понять, что с ним произошло.

В памяти медленно проплывали давно забытые люди и события.

Вот появилась низкая хата, обнесенная редким плетнем, с покосившимися, нетесаными воротами.

Отсюда он много лет назад ушел на заработки.

А вот уже мальчонкой в непомерно больших сапогах он водит тяжелым напильником по куску металла. Сколько же тогда ему было? Восемь, девять… — медленно соображал Юнг.

Дядя Остап, с мягкими пушистыми усами, поглядит на его работу и своей большой мозолистой рукой похлопает его по плечу как равного:

— Ничего, Семен, все так начинали.

Маленький Сема был в числе немногих счастливцев, попавших сразу в надежные руки «к ремеслу». А вот старый букварь, который принес ему тот же дядя Остап.

Огарок дымной свечи, воткнутый в бутылку, сонное жужжание мух…

И вдруг с необычайной ясностью представился брус, лицо незнакомого солдата, наклонившегося над ним.

Юнг открыл глаза и чуть повернул голову.

Сразу же по телу растеклась тупая боль.

«Где же это я нахожусь», — подумал он.

Глазам представились тяжелые портьеры на дверях, стул, стоящий у изголовья.

Тут же стакан с водой, какие-то бутылочки с ярлыками, тарелка с золотистой жидкостью с чешуйками застывшего жира.

Юнг проглотил слюну.

Чтобы лучше осмотреться, он сделал попытку повернуться на бок, но острая боль пронзила все тело.

Только сейчас он заметил, что голова, шея и грудь у него обтянуты бинтами.

Ноги были какими-то чужими, и когда он их легким прикосновением обследовал; то оказалось, что они в шинах. В ногах тоже притаилась боль.

Чувство радости от сознания, что он жив, померкло.

Скрипнула дверь, и Юнг увидел, что к нему подошла незнакомая девушка.

Она увидела его открытые осмысленные глаза, руку, которая лежала поверх одеяла, и выражение радости появилось на ее лице.

— О-о-о, как хорошо!

Юнг слегка поморщился.

— Где я? — спросил он и не узнал своего голоса.

Девушка подобрала свесившееся одеяло и присела на край постели.

— Вам нельзя сейчас волноваться. Я вас накормлю. А вы постарайтесь уснуть. Когда вы проснетесь, я вам все расскажу.

Незнакомка скрылась и вскоре вернулась с дымящейся тарелкой бульона.

Юнг начал с наслаждением есть, чувствуя, как в него вливаются силы.

Девушка унесла тарелку и вернулась со стаканом теплого молока. Он выпил молоко и все-таки не насытился. Но она мягко взяла у него пустой стакан и отставила его в сторону.

— Теперь вам нужно уснуть, вы быстро поправитесь… — она говорила, а Юнг смотрел на нее и испытывал теплое чувство приятного изумления. Какая же это была красавица! Никогда в своей жизни он не встречал таких девушек. Особенно удивили Юнга глаза. Голубые, под густыми ресницами, они казались кусочками безоблачного неба. Юнг решил — жить стоит. Стоит хотя бы ради того, чтобы встретить вот такую необыкновенную девушку.

— Как вас зовут? — спросил он чуть слышно.

— Оля.

— Скажите, Оля, как я сюда попал?

Она секунду помедлила и вдруг улыбнулась Юнгу.

— Я вам все расскажу, но не сейчас.

Юнг остался один. Некоторое время он лежал без мыслей.

«А Широких? Что с ним? — вдруг подумал он. Но сейчас же успокоился. — Жив, значит, будет все хорошо».

— Здравствуй, Андрей Прокопьевич! — Кувалдин пожал руку комиссара Соболева.

— Ну, рассказывай, давно я у тебя не был. Чем дышишь?

Соболев пустил струю дыма.

— Рассказывай лучше ты, Степан Гаврилович, у тебя больше новостей.

— Самая первая новость… — Кувалдин чуть понизил голос, хотя они были одни. — На днях будем встречать Ленина.

Соболев еще больше прищурил глаза.

— Значит, восстание?

— Да, сроков еще нет, но они могут появиться в любую минуту. Установи прочную связь со Смольным. Борьба будет нелегка, Андрей, ведь и Керенский не ждет.

Недаром по всему Питеру созданы штабы и всякие там «Союзы офицеров». Там против нас копится сила. Будь особенно осторожным в подборе людей, помни, что и в наших рядах затесалось еще много всякой сволочи. Это тебе моя самая первая заповедь.

— Оружия маловато, — вздохнул Соболев.

— Есть у меня оружие, Андрей, да вся беда, что не могу его взять.

Кувалдин рассказал про тайник, о котором знали Юнг и Широких. Соболев с досады забарабанил пальцами по столу.

— Двести винтовок? Экая досада!

— Я эти дни, Андрей, совсем замотался. Шесть отрядов сформировал, и всюду нужно оружие, оружие и только оружие…

Вошел Архипов, увидел Кувалдина, приветливо улыбнулся.

— С каким ветром, Степан Гаврилович?

— С попутным, Архипыч!

— Да мне бы вам надо пару слов сказать.

— Ну, говори. Или это секрет? — спросил Соболев.

Архипов помялся и вдруг разом выпалил:

— Мальчишка-то, который к вам давеча приходил, тот самый, что от Юнга убег, узнал я его, хоть и видел один раз…

Кувалдин встал и пристально посмотрел на Архипова.

— Петька? Неужто приходил?

— Он самый, Степан Гаврилович, хоть и одет по-другому.

Соболев с удивлением посмотрел на Кувалдина.

— А ты откуда знаешь этого мальчишку?

— Да уж знаю.

— Ну, не мальчишка, скажу я тебе, а фрукт, — усмехнулся Соболев. — Утром докладывает мне Архипов: «К вам мальчик». Вот, думаю, еще этого не хватало, но делать нечего. Заходит пацан лет тринадцати и молчит, только глядит на меня.

«Ну-с, кого тебе нужно, молодой человек?» — «Комиссара, — говорит, — самого главного». — «Я, — говорю, — и есть комиссар». А он: «Ну это еще неизвестно, мне другого комиссара нужно». Ведь чертенок, мандат ему представляй. Повернулся и ушел, только я его и видел.

— А ты откуда его знаешь? — в свою очередь обратился Соболев к Кувалдину.

— Это мальчишка, Андрей, особенный, это черт, а не мальчишка. — И Кувалдин рассказал о странном знакомстве Юнга с Петькой.

Лицо Соболева стало серьезным.

— Что же ты мне раньше не сказал?

— Да сам я уже забыл про эту историю.

— Досадно, — повторил Соболев. — А ты что же не сказал мне, что мальчишка-то старый знакомый? — напустился он на стоящего у двери Архипова.

— Да я и сам-то его не сразу узнал, — оправдывался Архипов.

— Ну, вот что, возьми с собой несколько человек и постарайся его поискать.

Безнадежное это дело, но попытайся.

Архипов ушел. Кувалдин тоже встал.

— Мне тоже пора, к вечеру забегу, обязательно. А мальчишку приведут — держи его крепко, он не простой пацан.

— Ясно, Гаврилыч.

Известие о том, что Софья Щетинина уехала за границу, очень удивило Юнга.

— Почему вы думаете, что она уехала за границу? — спросил он у Ольги.

— Профессор сказал, что получил от нее письмо.

— Черт возьми! И-из-вините, Оля, а может, она кого-нибудь полюбила и… знаете, такие вещи бывают.

Ольга с негодованием взглянула на Юнга.

— Полюбила… Я бы об этом непременно знала. Софья никого не любила, кроме своего отца и… меня.

Они молчали несколько томительных минут. За это время в голове Юнга промелькнуло воспоминание о недавнем разговоре с Софьей.

…Однажды Ольга куда-то вышла, и они остались вдвоем. Софья читала ему вслух «Накануне». Она закончила последние строчки и бережно положила книгу себе на колени.

Некоторое время они не разговаривали, каждый думал о судьбе героев только что прочитанной повести.

— Да, Инсаров был настоящий человек… — задумчиво проговорил Юнг.

Софья вздохнула.

— Дмитрий, у каждого человека есть в жизни цель: у одних — разбогатеть, у других — найти что-нибудь, сделать открытие. Скажите, какая у вас цель?

— У меня есть одна думка, — Юнг слегка замялся.

Софья терпеливо ждала его ответа.

— Я хочу, Соня, чтобы всем людям на земле жилось хорошо, чтобы не было бедных и несчастных. И не только у нас в России, а на всей земле. А самое главное, чтобы не было этих проклятых войн. Сколько они народу губят, сколько сирот по миру ходит… Дожить бы до того времени, когда все, какие ни на есть пушки переломают к чертям и понаделают из них автомобилей, плугов да ткацкие станки. Вот до этой жизни я и хочу дожить, Соня, это моя цель.

На губах Софьи появилась снисходительная улыбка.

— Я не знала, что вы такой мечтатель. Ваша цель очень сложна и называется утопией. Войны были всегда, и они будут. Всегда были богатые и бедные, и этого не изменишь. Существует неумолимый закон природы: все слабое и немощное должно гибнуть, выживают только сильные. Животные борются за свою жизнь, растения — за клочок земли, за солнечный свет. У людей тоже происходит такая борьба, это войны. Вы подумайте, что произойдет, если они исчезнут. Людей будет рождаться все больше, а умирать меньше. Людей на земле появится столько, что они заселят все материки и пустующие ныне земли. И тогда снова неизбежно вспыхнет борьба за жизнь, потому что земля уже будет не в состоянии прокормить столько людей.

— Я, Соня, не совсем еще разбираюсь во всех этих тонкостях, но чувствую, что тут что-то не так. Почему бы человеку не искать путей облегчения своей жизни, а не уничтожать друг друга. Можно строить машины, которые осушат океаны, сровняют горы с землей и превратят их в цветущие луга или огороды. Чем плохо, если людей будет рождаться больше? Ведь это значит, что будет больше рабочих рук, а наша планета еще слишком пуста, людей на ней может уместиться черт знает сколько. Вы думаете, не хватит хлеба, но ведь и сеять его тогда будут раз в тыщу больше. Ну, а если через сотни лет людей действительно станет слишком много, то неужто ничего не придумаем, так-таки и передеремся? Места-то кругом сколько, и планеты эти, и звезды всякие. Живи! Радуйся, рабочий люд!

Лицо Юнга разгорелось, он сам воодушевился своими словами. Софья слушала его со все возрастающим изумлением.

— О-о-о, — прошептала она, — какая у вас прекрасная мечта!

…И вот сейчас эта девушка струсила, убежала. Как же это могло произойти? А что если… Юнгу вдруг пришла в голову такая мысль, что он чуть не подскочил. Ольга по-прежнему сидела в кресле, уронив голову на руки. Юнг овладел собой и спокойно заговорил:

— Мне почему-то не верится, что Соня могла на этакое некрасивое дело пойти, бросить отца, дом… А что если она не по своей воле уехала? Обстоятельства…

— Обстоятельства? Но какие? Нет, у Сони не могло быть таких обстоятельств.

— Не спешите, Оля. Вы говорили, отец Сони крупный ученый, и недавно ему предлагали уехать за границу. Соня жаловалась, что отца не оставляют в покое и очень часто беспокоят своими предложениями, а в последний раз даже грозили…

Предположим, эти люди увозят за границу его дочь с тем, чтобы использовать ее как приманку для профессора… Что вы на это скажете?!

Ольга встала и подошла к Юнгу. То, что он сказал, напугало ее.

— Приманку?.. — переспросила девушка. — Это страшно, но… правдоподобно. Как сама не подумала я. Старик сойдет с ума. Он без нее жить не может. Соня потеряла мать, когда ей было три года, и с тех пор Александр Неронович всю свою любовь отдал дочери. — Ольга сосредоточенно, насупила брови. — Я завтра же зайду к профессору. Это мог сделать только один человек — Саржинский. Но письмо ведь она написала, — спохватилась Оля.

— Есть много средств заставить беззащитную девушку написать письмо. Я уверен, что Соня написала это письмо далеко не по собственному желанию, — убежденно проговорил Юнг.

— Предположим, — согласилась Оля и присела на край постели. — Что же теперь делать?

— Во-первых, Оля, разрешите сейчас, когда вы знаете, кто я, связаться с кем-нибудь из своих. Я хочу просить вас, чтобы вы помогли мне. От этого, возможно, будет зависеть и судьба Сони.

— Вы думаете, что найдутся люди, которые могут сейчас заинтересоваться судьбой какой-то девушки? — неуверенно проговорила Ольга.

— Безусловно, найдутся.

— Я верю вам. Но что я должна сделать?

— Я скажу вам несколько слов, вы их хорошенько запомните: пойдете по адресу, который я вам укажу, если там не окажется того, кто нужен, вы пойдете по другому адресу и будете искать до тех пор; пока не найдете.

— Это опасно?

— Не очень, но опасно. Ведь вы будете называть имена, кое-кому они крепко нужны!

— Если я сделаю все, что вы мне поручите, вы надеетесь, что ваши большевики вмешаются в эту историю. Ведь она… буржуйка… — усмехнулась Ольга.

— Может быть, судьба какой-то девушки и не требует к себе такого внимания, но здесь дело касается крупного ученого, а это уже серьезно.

— А если все наши предположения ошибочны и Соня все-таки уехала по своему желанию?

— Я твердо убежден, что это не так.

— Скажите, а то поручение, которое я исполню, имеет только отношение к Соне или… еще какое-либо, ну, например, политическое.

— Хорошо, я обещал вам быть откровенным: да, имеет и политическое.

— А что я должна передать этому человеку, которого нужно найти?

— Вы передадите ему, что Юнг жив и находится у вас. Тогда этот человек или кто другой придет сюда и заберет меня.

— Вам здесь не нравится?

— Я вам бесконечно обязан, Олечка, и сделаю все, чтобы отблагодарить вас. Но рано или поздно я все-таки должен уйти. Я уже чувствую себя хорошо и через некоторое время встану на ноги.

— А если я не пойду исполнять ваше поручение?

Юнг усмехнулся:

— Постараюсь обойтись без вас.

Ольга покачала головой.

— Вы думаете, я трушу. Нет, я очень хочу помочь Соне и не скрою, что не хочу выполнять ваших политических поручений, так как не вполне разделяю их. Я нахожусь в очень затруднительном положении, и будет лучше, если мы отложим этот разговор до утра. Мне нужно подумать. Я уйду, мама принесет вам ужин. Завтра я пойду к профессору. Ему так тяжело. Спокойной ночи.

Юнг остался один.

«Неужели я не найду способа связаться с Широких или Кувалдиным? А вдруг с Широких что-нибудь случилось?» — при этой мысли он весь похолодел.

Дверь открыла пожилая женщина с накинутым платком на плечах. Увидев незнакомых людей, она испуганно отступила.

— Вам кого?

— Извините, можно ли видеть кого-либо из хозяев этого дома? — спросил Кувалдин.

— Вам профессора? Но он нездоров и никого не принимает.

— Нельзя ли тогда с вами поговорить?

— Со мной? Но я ничего не знаю, — глаза ее от испуга округлились. Она прикрыла рот платком.

— У нас дело очень нехитрое. Вы, товарищи, подождите.

Кувалдин вошел в просторную переднюю и прикрыл за собой дверь. Женщина опасливо отошла от Кувалдина и остановилась в выжидательной позе.

— Вы, гражданка, не пугайтесь, нам нужно выяснить одно дело…

При слове «выяснить» женщина вновь несвязно заговорила:

— Но я ничего не знаю, я в услужении здесь, никого не вижу. Никуда не хожу, разве на базар, в лавку…

— Да вы не волнуйтесь… я только спросить вас хочу.

— Господи! Да не знаю я ничего, вы не туда попали, а я что, я прислуга, — чуть не плача повторила женщина.

— Фрося, кто там… — дверь слегка приоткрылась, на пороге появился высокий старик в халате. Увидев Кувалдина, он остановился на полуслове.

— Что вам угодно?

— Гражданин профессор, мне нужно уточнить одно дело, и поэтому я нахожусь в вашем доме.

— Пройдите, — пригласил он Кувалдина.

Они вошли в небольшую комнату. Вдоль стен тянулись высокие полки, заставленные рядами книг. Кувалдин с уважением окинул их взглядом. Профессор указал взглядом на кресло и сам удобно расположился в таком же.

— Я слушаю вас!

Кувалдин пригладил рукой волосы и сел.

— Видите ли, гражданин профессор… извините, не знаю вашего имени…

— Это не имеет значения.

— Хорошо. В июле этого года в доме, который расположен по соседству с вашим, был тяжело ранен один человек, это произошло к вечеру, а в полночь он был перенесен в дом, где ему была оказана помощь или же с ним случилось что-нибудь другое… В течение всего этого времени мы не могли найти никаких следов о его местонахождении. — Кувалдин замолчал.

Под его взглядом профессор выпрямился.

— Какое это имеет отношение ко мне? Не воображаете ли вы, что я осведомлен об этом вашем человеке?.. Я совершенно не интересуюсь политикой, не вмешиваюсь в нее и знать ничего не хочу ни о каких ваших «человеках».

— …И совершенно напрасно, профессор, — в тон ему ответил Кувалдин. — Но я еще не кончил… В дальнейшем нам удалось установить, что этот человек был унесен двумя людьми. Это были две особы женского пола, которые, может быть, рискуя жизнью, спасли его и… укрыли в вашем доме.

Неподдельное изумление появилось на лице профессора.

— В моем доме этого не может быть, я живу один, во всяком случае в настоящее время, кроме меня, в этих стенах никто не проживает.

— Гм. А ваша прислуга?

— Да, она также проживает здесь, впрочем, мы можем ее спросить.

— Фрося!

Фрося, как видно, стояла за дверью и сразу вошла.

— Фрося, вот этот гос… этот гражданин утверждает, что летом в наш дом был внесен раненый человек и что он находится у нас.

— Что ты скажешь на это, Фрося?

Фрося также удивилась этому сообщению.

— В наш дом? Упаси бог, мы и ведать ничего не ведаем, мы в эту самую политику не касаемо, живем тихо… мирно…

— Нет, Петька, ты что-то напутал. Сюда Юнг никак не мог попасть, может, в другой дом, ну-ка пошевели мозгами.

Петька обиженно поджал губы.

— Как же в другой, когда в этот. Вот и письмо сюда опустил, вот и ручку дергал.

Только сейчас Кувалдин увидел на двери небольшую медную дощечку, на которой значилось «Профессор А.Н. Щетинин».

— Ну, пойдемте, товарищи!

— А может, Степан Гаврилович, не говорят, может, помер Юнг, а они теперь боятся открыться, — заметил Темин.

— Не похоже, Федор, не был здесь Юнг.

При выходе они столкнулись с молодой девушкой, которая направлялась туда, откуда они только что вышли.

Она остановилась и удивленно посмотрела на группу вооруженных людей.

Когда очутились на улице, Архипов сказал:

— Гляди, Степан Гаврилович, барышня-то никак к профессору.

— Может, ее спросить?

Кувалдин заколебался. Но девушки уже не было.

— Здравствуй, Фрося, Александр Неронович дома?

— Дома, Олечка, дома, золотце. Ах, милая, спасибо, хоть не забываешь нас.

Ольга облегченно вздохнула.

— А я уж думала: что случилось? Зачем приходили к вам эти люди?

— Да кто их знает, милая? Носит нелегкая к Лександру-то Нероновичу, у него, сердешного, этакое горе, а они, вишь лазют, беспокоят, ищут кого-то.

— Ищут?

— А ну их, привязались: человек, говорят, какой-то раненый в нашем доме, значит, схоронился.

— Какой человек? — Ольга вдруг побледнела. — Ты говоришь, ищут раненого человека.

— Да, кажись.

Ольга стояла в раздумье. Вдруг она решительно повернулась к двери.

— Ну, ладно, Фрося, я пойду, я… вспомнила…

— Да куда же ты?

— Я приду попоздней, — эти слова Ольга проговорила уже почти за дверью.

Фрося с изумлением посмотрела ей в след.

— Вот беспокойная, пришла — и нате вам… дело забыла…

Ольга выбежала в распахнутом пальто и быстро оглядела улицу. В самом конце она заметила тех самых людей, которых она повстречала, когда входила в дом. Они как раз в этот момент завернули за угол.

Девушка почти побежала, не обращая внимания на удивленные взгляды прохожих.

Кувалдин шел и думал: «Нет, нет, не похоже, чтобы этот профессор солгал или скрыл что-нибудь. Хотя и встретил очень недоброжелательно, но лицо у него честное. Однако Петька уверяет, что не ошибся. Разве тут разберешь? Ясно одно: след Юнга, так неожиданно найденный, снова потерялся».

— Вот ты уразуми, — негромко говорил Архипов Темину, — за что Юнга пострадал — за мировую революцию. Тебе только брюхо набить да до земли дорваться, а революция, она, брат, масштаб-то в мировой плепорции имеет. Капитал-то мировой рушится, чуешь, чем пахнет?

Темин обиженно взглянул на высокого Архипова.

— Это я еще раньше тебя учуял, потому вот и поженился с этой… — он тряхнул винтовкой. — А насчет брюха, так оно у тебя пошире, чем у меня, и ты мне этим не тыкай.

— А вы все никак не можете ужиться, — вмешался Кувалдин, — как сойдетесь, так хоть водой разливай, беда.

— Да мы не злобясь, — улыбнулся Архипов, — мы полюбя. Деревня ведь не сознательная, — он снисходительно похлопал Темина по плечу. — Вот и просветляем помаленьку.

Темин совсем рассвирепел.

— Да ты мне кто такой, в святители записался.

— Стой, Степан Гаврилович, ну-ка, взгляни, кто сзади идет? — Кувалдин оглянулся и сразу остановился.

Их нагоняла та самая девушка, которая встретилась с ними, когда выходили из дома профессора. Увидев, что ее заметили, она сбавила шаг. Лицо ее раскраснелось, шляпка сбилась, она часто дышала.

— Вы к нам, барышня? — спросил Кувалдин.

Она перевела дух.

— Вы большевик?

— Да.

— Вы ищете некого Юнгова?

— Да.

— Я знаю, где он находится, идите за мной.

«Да, больше здесь нельзя находиться, — мучительно думал Юнг. — Вчерашний разговор решил отношение сторон. Нужно действовать самому… Эх, были бы силы, улетел бы к своим». Он почувствовал, как истосковалась его душа по привычной обстановке, по родным и близким людям.

Полдня он лежал один, втайне надеясь, что Ольга придет и согласится выполнить его поручение. Марья Филимоновна принесла ему обед, к которому он почти не притронулся. Почему нет Оли? Вдруг он вспомнил, что Оля собиралась сходить к профессору, и это его несколько успокоило. Так пролежал он еще несколько часов.

«Чего же делать? А что если самому добраться до окна и через форточку позвать какого-нибудь подходящего человека», — решил Юнг. Но откинув одеяло, он с отчаяньем посмотрел на свои ноги. Они были обложены шинами и туго перетянуты бинтами.

«Нужно попробовать встать, — при этой мысли он даже вспотел. — Эх, была не была, попробую!» Осторожно, вначале одну, потом другую ногу он спустил с кровати и сел, шины не позволяли им сгибаться в коленях, и они нелепо торчали, подобно двум чурбакам.

Боли не было, и Юнг окончательно решил встать. Всю тяжесть тела он перенес на руки и почти повис на спинке кровати и только после этого слегка нажал вначале на одну, потом на другую ногу.

Неожиданно открылась дверь — вошла Ольга. Увидев Юнга в необычном положении, она слабо вскрикнула и бросилась к нему.

— Что вы делаете? Вы с ума сошли! Сейчас же в постель.

Юнг виновато улыбнулся и не препятствовал, когда она помогла ему улечься. Он сразу заметил, что Ольга чем-то возбуждена.

— Да что с вами, Оля?

— Со мной? Ничего. Я обещала вам сегодня продолжить наш вчерашний разговор — продолжим.

— Вы решились, Оля?

— Помогла случайность, а впрочем, не буду вас томить.

Она подошла к двери и широко открыла ее.

— Входите!

На пороге появился улыбающийся Кувалдин.

— Степан Гаврилович?!

— Семен, дорогой, жив?! — Он кинулся к беспомощному Юнгу и обнял его.

— Да как же, как же вы нашли меня? — бормотал Юнг.

— Ладно, лежи, нашли, значит, нашли. — Через плечо Кувалдина заглядывали взволнованные Архипов и Темин.

— Вот куда ты забрался, родимый…

— Ну, здорово, ребята.

— Живой, черт, мы же тебя по всему свету ищем. Значит, жив?

— Как видишь?

— Хорошо, браток, под счастливой планидой родился.

— Замолчите, ребята, — нетерпеливо перебил Кувалдин, — ему покой нужен.

— Да какой, к чертям, покой, — запротестовал Юнг. — Вот где у меня этот покой, — он хлопнул себя по шее. — Ну дела-то как, рассказывайте, братишки вы мои родные.

— О делах, Семен, потом. Как ты себя чувствуешь?

— Ноги вот уже срослись, через неделю плясать буду.

— Ну, до этого тебе еще далеко.

Кувалдин подошел к Ольге, она стояла у туалетного столика и переставляла фигурки из кости.

— Вы, товарищ, кто будете?

Ольга посмотрела в глаза Кувалдина и протянула свою маленькую, чуть влажную ладонь.

— Оля, Ольга Тропова.

Рука Ольги исчезла в широкой ладони Кувалдина.

— Спасибо, Олечка, бесконечная вам благодарность от меня лично и от моих товарищей. Вы спасли жизнь нашему боевому товарищу, а мы, большевики, умеем ценить и помнить добрые дела. Вы хорошая, смелая девушка.

Ольга вспыхнула и ничего не ответила.

Кувалдин оглянулся и, заметив, что Юнг оживленно разговаривает с Архиповым, тихо спросил:

— У него что-нибудь серьезное?

— Было очень серьезно, была повреждена мозговая оболочка, и это грозило отеком мозга. Но теперь эта опасность миновала. Кости срослись удачно. Сегодня он даже сделал попытку встать. Ни в коем случае этого нельзя ему позволять.

— Н-да! Скажите, вы врач?

— Нет, но у нас был доктор, да и мы с мамой немного понимаем в медицине.

— Ее можно увидеть?

— Нет, нет, она куда-то ушла.

— Жаль, я хотел ее поблагодарить. Позвольте нам оставить его еще на несколько часов у вас. Ему нужно подготовить место.

— Пожалуйста, пожалуйста!

— Ну, вот и спасибо.

— А теперь, Семен, — он подошел к Юнгу, — Архипов останется здесь, а Темин пойдет со мной. Ясно? Да, совсем забыл, ведь к тебе еще один гость, — Петьку-то помнишь?

Юнг изумился:

— Петька? Где он?

Все это время Петька стоял за дверью и не подавал никаких признаков своего существования. Кувалдин приоткрыл дверь и поманил пальцем.

На пороге появился смущенный Петька. Юнг протянул руку.

— Петька, чертенок, так это ты?

— Я, дядя Семен.

— Сам пришел?

— А то как же.

— Ну, после поговорите, — перебил их Кувалдин. — Через часок-два жди. Переедешь на новую квартиру, а ты пока того… попрощайся с Ольгой.

Кувалдин с Теминым ушли, Ольга вышла их провожать.

— Значит, говоришь, сам пришел?

Петька взглянул на Юнга и твердо проговорил:

— Я искал вас, дядя Семен.

— Что же ты удрал тогда от меня, а?

— Да уж нужно было.

— Ты насовсем или опять удерешь?

— Насовсем, дядя Семен.

Архипов отошел, заинтересовавшись альбомом.

— Ну, а эта штучка… у тебя? — понизив голос, спросил Юнг.

Петька оглянулся на Архипова и вдруг положил на ладонь Юнга тяжелый маленький сверток. Юнг повернул его в руках и начал развертывать бумагу.

— Ты мне растолкуй, что это за штука, Петя, уж больно чудно…

Петьку вдруг схватил Юнга за руку.

— Нельзя, дядя Семен. Там смерть.

Чуть потрескивала большая восковая свеча в серебряном подсвечнике. Ее неровный, колеблющийся свет освещал просторную комнату. У стены стоял небольшой венский столик на тонких изогнутых ножках. Над ним висел портрет человека с мужественными чертами лица в форме офицера лейб-гвардии.

За столиком, в вольтеровском кресле, сидела молодая женщина с усталым, печальным лицом, в ее пальцах дымилась папироска.

Стук в дверь заставил ее вздрогнуть.

— Войдите!

Вошел Кручинин.

Он расстегнул плащ, снял шляпу.

Живой, очень быстрый взгляд поочередно скользил с предмета на предмет, почти не задерживаясь.

— Здравствуй, Лина! Почему ты молчишь? Ты привезла деньги? — спросил Кручинин.

Женщина опустила голову.

— Деньги, — заговорила она, — это твое первое приветствие после разлуки. — Губы ее задрожали.

— Лина, родная, — Кручинин взял ее руку и припал к ней губами. — Я по-прежнему люблю тебя. Я не могу представить свою жизнь без тебя, вся моя удача, все мое будущее связано с тобой, но мы столкнулись с невероятными трудностями.

Всюду мне грозит опасность. Этот негодяй, укравший нашу тайну, хочет погубить меня, он хочет использовать мой аппарат, мое открытие в своих целях… Сейчас он всюду строит для меня ловушки, ему нужно убрать меня с дороги. Это хитрый и коварный враг. Это игра со смертью…

Прости, если в такой момент мысли мои сосредоточены на чем-то ином, кроме тебя.

Я пошел на огромный риск и открыл свою тайну незнакомым людям, мне нужны деньги — много денег. Без них я мертв. Эти деньги я получу только в том случае, если нашим компаньоном станет богатый человек. Но люди слишком глупы, они не видят, какие возможности сулит мое открытие.

Кручинин горько усмехнулся.

— Все наши средства ушли на постройку аппарата. Мы лишились верных и близких людей, аппарат погиб. Нам нужно построить другую машину. У нас ничего больше нет. Я каждую минуту жду пулю из-за угла или кинжал в спину, но не уйду отсюда, пока не добьюсь того, что мне нужно. Я твердо знаю, что есть люди, которые оценят мое открытие. Их только нужно найти. Линочка, родная моя, я знаю, как тебе тяжело, ты устала, но будь мужественной. Мы еще будем счастливы. Во имя нашего будущего нужно пройти через все испытания сейчас!..

Кручинин замолчал и обхватил голову руками. Лина припала к его груди.

— Милый, я верю тебе, я люблю тебя, но я так боюсь, что с тобой может что-нибудь случиться. Если бы ты знал, сколько я выстрадала, что пережила за это время!

Лина откинула голову и посмотрела Кручинину в глаза.

— Всегда помни, Артур, если с тобой что-нибудь произойдет, я… тоже умру. Ты знаешь, какой я была шесть лет назад, когда бросила дом, родных, близких и пошла за тобой. Я падала в обморок от одного вида крови, а сейчас… я убила человека… Не смотри на меня так — я убийца…

— О чем ты говоришь, Лина?

— Денег я не смогла достать, и тогда все трое — я, Инри и Шагрин — приехали в столицу. Я написала тебе шифрованное письмо. Инри целые дни разыскивал тебя по улицам в надежде на случайную встречу. Вам так и не удалось встретиться, — вздохнула Лина. — Наконец, я получила от тебя телеграмму. Я пришла на условленную квартиру с Шагриным, но вдруг туда ворвались вооруженные люди.

Шагрин был убит, а мне удалось спастись. Страшно подумать, что могло произойти, если бы ты тогда не опоздал. Ведь пуля, которая убила Шагрина, предназначалась тебе, Артур.

— Когда я пришел на условленную квартиру, — перебил ее Артур, — сразу понял, что произошло несчастье, я так волновался! Особенно, когда увидел, что убит Шагрин.

Я понял, что тебе удалось бежать. Какое счастье, что в этом доме был тайный выход и я своевременно уведомил тебя об этом. Я обыскал труп Шагрина, у него, конечно, ничего не оказалось, и я его похоронил там же. — Кручинин тяжело вздохнул.

— Артур, а ты убежден, что эта засада и убийство Шагрина — дело рук Маккинга?

Кручинин недоуменно посмотрел на Лину.

— Как же может быть иначе? Если Маккинг не замешан во всей этой истории, то что же нужно было этим людям, которые напали на вас?

— Это самое главное, чего я не знаю.

— Гм! О месте встречи я сообщил тебе телеграммой, смысл ее понять могла только ты.

— Я сразу же ее уничтожила. Остается только два предположения: либо на телеграфе были шпионы, и они смогли прочесть шифр, либо все это нелепая случайность. Но я тебе обещала кое-что рассказать.

После этого несчастья я всячески старалась тебя разыскать. Адреса твоего я не знала. В конце концов я решила, что разыскать твой адрес я смогу, только поехав в Москву, так как ты должен был мне туда написать и сообщить о месте следующей встречи.

Перед отъездом я договорилась с одним человеком, чтоб он помог мне достать билет до Москвы, мы условились о встрече в доме на окраине, который раньше принадлежал папа. Но в назначенное время человек почему-то не пришел. И так как был уже поздний час и в городе было очень неспокойно, я решила там переночевать. Я хорошо знала, что жильцы все уехали, и вот представь: среди ночи чьи-то шаги. Я не струсила, Артур, ты это знаешь, но все-таки ночь, брошенный дом… У меня был револьвер, с ним я никогда не расстаюсь. Вот. — Лина вытащила из складок платья небольшой револьвер.

— Продолжай, Лина, продолжай, — попросил заинтересованный Кручинин.

— Вначале я подумала, что пришел тот, кого я ждала, но человек прошел по коридору и вернулся назад. Значит, это был не он. Тот знал комнату, в которой я находилась. Несколько раз мне чудились какие-то шорохи внизу (я была на втором этаже).

Когда рассвело, я решила уйти. Дом имел три выхода — один с парадного хода и два с черного. Я решила воспользоваться одним из последних. Я только хотела открыть дверь, как вдруг слышу снова чьи-то шаги. Я замерла. Шаги стихли около моей двери, я подняла револьвер и стала ждать. Дверь открылась, и в ту же секунду я выстрелила. Это было очень рискованно: по улице патрулировало много вооруженных людей и выстрел мог привлечь чье-нибудь внимание. Я хотела сразу же бежать, но человек упал так, что я должна была перешагнуть через него, а я не решилась на это потому, что у меня не было уверенности — убит ли он.

Он не двигался; в дом никто не входил, и я понемногу успокоилась. Тогда я его осмотрела: это был мужчина средних лет, в штатском. Меня начало мучить сомнение, зачем я его убила? Хотел ли он действительно причинить мне зло? Я оттащила его внутрь комнаты и постаралась оказать ему помощь. Пуля попала в лоб наискось и вышла сразу около виска. Когда я приложила ухо к груди, он еще был жив. Я перетянула рану платком и остановила кровь. Потом я обыскала его. В кармане я нашла револьвер, документы и… коробку с нашим радикалом. Представь, как я удивилась, — в подкладке был у него зашит партийный билет на имя Широких. Вот и все.

Кручинин открыл протянутую Линой коробку.

— Да, этот радикал принадлежал Шагрину, — проговорил он задумчиво. — У нас было всего три таких коробки — у тебя, у меня и Шагрина.

— По-видимому, этот Широких участвовал в нападении на нас.

— Он остался в том же доме?

— Да. Но думаю, что его забрали. Выйдя на улицу, я рассказала какому-то прохожему, что в доме лежит раненый человек, дала денег, чтобы его отвез в больницу.

— А его документы?

— Я сочла нужным, чтобы он оказался лучше без них, тем более, что большевиков тогда громили.

— Что же случилось с Инри?

— О нем я ничего не могу сказать. Он исчез в день смерти Шагрина. Я вернулась сюда, но дом оказался занятый юнкерами. Мне пришлось искать другую квартиру.

Сколько я ни старалась что-нибудь узнать о судьбе Инри, мне так и не удалось: либо он убежал, либо был убит пьяными юнкерами. Мне самой едва удалось убежать от них. Вместе с ним исчез и один из наших радикалов.

— Не кажется ли тебе, что Инри просто убежал от нас?

Лина испуганно посмотрела на Кручинина.

— Инри? Ты с ума сошел! Ведь ты ему почти отец. Нет! Я об этом не хочу и думать.

— Ну, хорошо, а куда исчез радикал?

— Может быть… я сама его где-нибудь нечаянно обронила. Я даже твердо не знаю, в какой день он у меня исчез. Прости меня, Артур. Лучше поговорим о наших делах.

Кручинин задумался.

— Вновь пойти к этому скоту и отдать единственное, что у нас осталось, — алмазы за пятьдесят тысяч, — проговорил он после паузы, — а что потом? Уехать за границу, как ты предлагаешь? Нет, Лина, я так не хочу.

— К чему, Артур, держаться за Россию? — робко проговорила Лина. — Ведь ты был здесь осмеян, оплеван, вспомни, как тебя приняли в академии, тебя там сочли за сумасшедшего, не выслушали, а почти выгнали и только потом предложили быть лаборантом у этого бездарного Швальца.

— Но ведь сейчас, Лина, революция.

— А что изменилось? Вместо Николая сидит Керенский, и если Керенского свергнуть, на его место сядет какой-нибудь Михаил… Разве наше положение от этого изменится? Тебе, может быть, предложат должность у какого-нибудь другого Швальца, не больше. Уедем, Артур, уедем, милый! — на глазах Лины навернулись слезы. — Я уверена, что за границей русские ученые ценятся больше, чем у себя на родине. Артур, родной, уедем… Я так устала… — Лина уронила голову на руки и зарыдала.

Кручинин обнял ее.

— Может быть… может быть, нам на время скрыться, переждать, пока не установится твердая власть, — нерешительно начал Кручинин. — Маккинг потеряет наши следы, возможно, уедет из России.

Лина подняла голову, на ее ресницах дрожали слезы.

— А если Маккинг построит аппарат, тогда он предъявит на него свои права, и… ты будешь забыт.

— Нет, аппарат он не построит: он слишком глуп для этого. Он украл мои расчеты, но многого он все-таки не знает.

— А если знает? Ведь он был твоим ассистентом несколько лет. — Кручинин помолчал. — Подумай, какие страшные вещи в его руках? Если он все-таки построит машину высокого давления? Какую страшную силу представляет наш радикал в руках этого людоеда. Ты подумал об этом, Артур?

Кручинин закусил губу и молчал.

Лина прижалась к нему.

— Мне страшно, Артур. Мне страшно, что произойдет, если он применит наш радикал?

Ты подумай: отравленные океаны и реки, взорванные города, миллионы погибших человеческих жизней — и безграничная власть тирана.

— Да, ты права, Лина, — заговорил Кручинин, глаза его потемнели. — Мне нельзя думать о постройке другой машины до тех пор, пока мое изобретение находится в его руках.

— Может быть, — робко заговорила Лина, — нам действительно лучше на время исчезнуть, скрыться, оставить все работы, уехать куда-нибудь в глушь, а когда пройдет тревожное время, мы вновь возьмемся за аппарат и построим его лучше прежнего.

— Нет, — твердо проговорил Кручинин вставая. — Отныне все мои действия и поступки будут направлены на то, чтобы уничтожить этого негодяя, и клянусь, — Кручинин яростно сжал свинцовую коробку, — я это сделаю!..

На одной из окраин Петрограда, там, где Нева выходит из своих гранитных берегов и делает крутой поворот на север, в то время стоял богатый особняк княгини Лиговской.

Сама княгиня проживала в Италии, и все управление домом было поручено ее дальнему родственнику.

Последний, напуганный революционными событиями, продал все, что можно было продать, и укатил в Швейцарию.

Огромный каменный дом, опоясанный глухой высокой стеной, постепенно приходил в запустение. Лебеда и крапива пустили свои корни на клумбах редчайших цветов.

Прямые широкие аллеи поросли бурьяном.

Высокие окна с цветными стеклами были заколочены досками, и, казалось, ничто живое не нарушало покоя старого дома.

В глубине сада стояло небольшое строение с черепичной крышей. По ночам в его покосившихся окнах можно было заметить слабый свет.

Глухой ненастной ночью около дома встретились два человека.

— Значит, все благополучно, — заговорил один из них.

— Как нельзя лучше.

— Собственно, — продолжал второй, — вы знаете только половину дела, господин Саржинский, хозяин велел передать, что Фишер оказался на высоте.

— Неужели ему удалось…

— Да, и как нельзя лучше. Правда, товар подпорчен, но важно, что он в наших руках.

— Куда он доставлен?

— На «Треглит».

— Послушайте, Кони, вы человек с головой, — заговорил Саржинский, — будьте очень осторожны, имейте в виду, что вас усиленно ищут.

— Вот поэтому я нахожусь здесь, мокну под дождем и трясусь на этой старой кобыле. Мне поручено передать, — продолжал Кони, — хозяин доволен вами. Малютка доставлена на место. Объект номер два также доставлен на место. Кажется, Фишер загреб хорошую монету, — прибавил он уже от себя.

— Вам приказано во что бы то ни стало продолжать операцию над профессором. — Кони понизил голос и осмотрелся по сторонам. — Есть еще одно приказание. Вы знаете Фишера в лицо?

— Да, но он часто меняет грим.

— Это пустяки. Завтра к вам подойдет человек по имени Сайр, он поможет вам.

— Что я должен сделать?

— Фишер слишком много знает, к тому же это злодей, — усмехнулся Кони.

— Вы ведь, кажется, служите у него, — перебил его Саржинский.

Кони хитро прищурил глаза.

— Служил, господин Саржинский, — поправился он. — Человечество вам многим будет обязано, если вы избавите его от этого бандита. К тому же сделаете угодное богу дело и прославитесь как добрый христианин.

Оба тихо рассмеялись.

Кони протянул Саржинскому небольшой сверток.

— Мне приказано ждать вас до одиннадцатого. Надеюсь, вы хорошо понимаете, что это значит и что от вас требуется.

— Отлично понимаю, дружище. Старый хрыч будет у вас раньше назначенного срока.

— Дай бог!

— Мне пора.

Ночной гость сел на лошадь.

Когда топот затих, Саржинский открыл потайную калитку и скрылся в ней. Через несколько минут в глубине сада, в домике с черепичной крышей, вспыхнул свет.

Саржинский сбросил намокшую одежду и нетерпеливо распаковал сверток; в его руках оказалось несколько толстых пачек денег и никелированный изящный браунинг.

— Ого, — пробормотал он, рассматривая оружие. — Значит господин Маккинг действительно не любит шутить. — Он присел на стул и глубоко задумался.

Прошел почти час, прежде чем он снова поднялся, чтобы подкрутить пламя лампы.

— Итак, ваша карьера, инженер Кручинин, окончена, — чуть слышно пробормотал он и, не раздеваясь, прилег на кровать, стоящую в углу.

Революционный комитет расположился в бывшем помещении женской гимназии. В ее просторных залах лежали и сидели сотни людей. Ни днем ни ночью не прекращалось здесь движение, непрерывно сновали связные, посыльные. Ни для кого уже не было секретом, что близится час восстания.

С раннего утра до позднего вечера записывали добровольцев в спешно формируемые отряды Красной гвардии.

Приходили рабочие в засаленных блузах, студенты в потрепанных тужурках, крестьяне в лаптях, невесть какими путями попавшие в столицу, интеллигенты в крылатках, девушки, бедно одетые, с утомленными глазами. Появлялись и хорошо одетые молодые люди и барышни. Некоторые, узнав, что винтовки выдают не сразу, уходили.

Из добровольцев подбирали наиболее верных людей, и из них составляли специальные ударные отряды. Эти сразу получали новенькие винтовки и, на зависть остальным, тут же на мостовой чистили их и обтирали от толстого слоя арсенальной смазки.

Шутки и озорные слова раздавались всюду, где собиралось несколько человек.

— Проня, да что ж ты будешь делать с этакой оружией? — спрашивал чей-то голос. — Ведь она тебя задавит.

Маленького роста человек в черной засаленной одежде усердно трудился над тупорылым «максимом».

— А он верхом, братцы, верхом на «максимке»-то.

— Ого-го-го-го!

Толстая баба в темном переднике искала кого-то в толпе. Вдруг она заметила мальчишку с гусарской саблей; тот важно стоял в толпе своих сверстников.

— Митька, язви тя в душу, — заорала баба и бросилась к мальчишке. Тот, гремя огромной саблей, умчался в переулок.

На углу плакала худенькая старушка, прикладывая платок к глазам.

— Владимир, ты убьешь отца.

Юноша с едва пробивающимся пушком на верхней губе негромко говорил:

— Успокойся, мама, иди домой. Ты хочешь опозорить меня? Все ушли, а я должен оставаться?

Большая толпа новобранцев окружила маленького щуплого солдата в косматой папахе.

Здесь особенно громко смеялись. Громадный детина выкатил глаза и, давясь от смеха, толкал под руку своего земляка.

— Васька, Васька, ты дывысь, чо вон каже.

— Матка боже, каже, в анархистки записалась.

— Ой, не можу, люди добри! — и солдат повалился навзничь.

— А штоб тоби!

Никто не обращал внимания на солдата в потрепанной шинели, неторопливо расхаживающего среди красногвардейцев. Его пытливый взгляд, казалось, все ощупывал, как будто чего-то искал. Иногда он останавливался, чтобы послушать какую-нибудь окопную быль, и, не дослушав, двигался дальше. Наконец он подошел к широкой двери, на которой был укреплен лист картона. Крупным типографским шрифтом там значилось:

РЕВКОМ

А внизу от руки дописано:

Запись добровольцев в отряды Красной Гвардии происходит круглосуточно.

Желательно иметь свое оружие.

Солдат чуть помедлил и вошел в широко открытую дверь. Налево коридор, у входа стоят двое вооруженных людей, один из них в очках, в поношенном демисезонном пальто похож на учителя, другой в рубашке на выпуск, на голове картуз с треснутым козырьком. Около них стоит солдат в папахе. Тот, что в картузе, как видно, уже не первый раз сердито говорит, обращаясь к солдату:

— Да сказано же тебе, что нельзя, понимаешь, нельзя. Не велено пущать.

— Да я же с фронта, я же по делу. У меня, может, пакет срочный.

— А мандат, где твой мандат? А-а. Нету! Ну, так и проваливай, ну… сгинь, сатана.

— Я, может, мандат комиссару предъявлю, а ты не пущаешь.

— Вот деревня. — Часовой сокрушенно покачал головой. — Катись, катись отселева, пакеда я не взялся за тебя, — окончательно рассвирепел «картуз».

— Подожди, Гришин, может, человеку в самом деле нужно, — перебил его очкастый.

— Вон, видишь, в тужурке стоит? — очкастый показал пальцем на дюжего моряка, разговаривающего с группой солдат. — Подойди к нему, это товарищ Архипов, хорошенько попроси его. Он тебе поможет.

Солдат облегченно вздохнул и направился к Архипову.

— Спасибо, браток… а этот — варнак… — Он враждебно посмотрел на Гришина. — По-людски надо, по-божески…

Незнакомец, молча наблюдавший всю эту сцену, незаметно подошел к человеку, которого очкастый назвал Архиповым.

— Ты ко мне, пехота?

— Да, можно и к вам, — нерешительно согласился незнакомец.

— Я слушаю.

— У меня вопрос частного характера.

Архипов внимательно посмотрел на него.

— Документы?

Незнакомец достал из штанов солдатскую книжку и протянул ее Архипову.

— Дезертир?

— Да, вроде.

— Иди за мной.

Через минуту они очутились одни в приемной.

— Ну-с, гражданин Рогов, я вас слушаю, — проговорил Архипов, усаживаясь за стол, на котором стояла пишущая машинка и валялись кипы бумаг.

— Мне очень хотелось изложить свое дело лично комиссару.

— Комиссара сейчас нет.

Рогов помолчал, как будто не решаясь заговорить, потом оглянулся и, убедившись, что двери плотно прикрыты, вполголоса заговорил:

— Я вам сказал, что у меня дело частного характера. Но я думаю, вы им заинтересуетесь. Я нахожусь в курсе одной готовящейся операции. Она касается крупного открытия, которое известные мне люди собираются вывезти за границу.

Открытие это имеет настолько большое значение для России, что потеря его будет непоправимым несчастьем… Я могу сообщить имена, дать адреса и таким образом предотвратить эту нежелательную операцию… Но… с определенными условиями…

— Чем можете подтвердить свои слова?

— В Петрограде живет один профессор. Недавно у него украли дочь — поговорите с ним, — солдат многозначительно посмотрел на Архипова.

— Имя этого профессора?

— Имена я буду называть только самому комиссару.

— Почему вы пришли к нам в такое время?

— Я анархист и не разделяю ваших взглядов, но все-таки считаю вас лучше этих скотов-эсеров, а время?.. Если бы я пришел после переворота в столице, то было бы слишком поздно.

— Что же это за условие, его можно узнать?

— Извольте… мне нужны деньги.

— Гм. Значит, вы продать, что ли, собираетесь нам свое… сообщение? А если я вас сейчас задержу как подозрительную личность?

— Вы ничего не выиграете, а проиграете очень много.

— Скажите, а то открытие, о котором вы говорите, почему о нем ничего неизвестно и что это за штука такая?

Рогов чуть помолчал, словно решая, стоит ли говорить.

— Дело касается постройки одного аппарата необычайной конструкции. Изобретатель этой машины — один неизвестный человек. Дни его уже сочтены, но сейчас самое важное — аппарат.

Архипов озабоченно потер виски.

— Ну и задача!

В дверь постучали. Вошел Темин.

— Иди, Архипов: Громов привел отряд — человек двести и все без оружия. — Темин сокрушенно покрутил головой. — Куда девать будем?

— Я сейчас, Темин. Вы побудьте здесь, вот папиросы… Комиссар с минуты на минуту должен прибыть, — обратился Архипов к Рогову. Он убрал какие-то бумаги со стола в ящик и запер его. Ключ, торчащий в двери соседней комнаты, он тоже сунул в карман, после этого вышел.

Из переулка к зданию ревкома двигалась широкая колонна, шли рабочие с потемневшими от копоти лицами, шли прямо от станков, от машин. У некоторых в руках были гаечные ключи, молотки. Сзади, блестя свежей краской, двигался новенький броневик. На нем было полотнище с надписью: «Подарок от пролетариата Путилова». Пришедших шумно приветствовали высыпавшие из помещения красногвардейцы. Архипов поздоровался с коренастым плотным человеком в просторной рабочей спецовке.

В это время к нему протолкался посыльный штаба.

— Товарищ Архипов, идите скорей, там стреляют, кажись, в кабинете комиссара.

Архипов бросился за посыльным. Перед дверью толпились люди.

Темин с винтовкой в руке никого не пускал в кабинет.

— В чем дело?

Темин молча пропустил его в комнату. На полу, вытянувшись во весь рост, лежал человек; в солдатской книжке он значился под фамилией Рогов.

— Кончен, — проговорил Архипов.

Комната наполнилась любопытными.

— Куда же она ему угодила? Крови не видно, — поинтересовался кто-то.

— А может, он сам, братцы, покончил?

— А наган где?

— Н-нда! Нагана нету.

— Гляди-ка, как его свело.

Лицо убитого с широко открытыми глазами было искажено страшной гримасой.

Архипов подошел к окну и сразу обратился к Темину:

— Быстро обследуй под окном.

— Есть обследовать!

Архипов внимательно осматривал небольшое круглое отверстие в стекле.

— Ну, ясно, — догадался кто-то. — Стреляли через окно.

В комнату вошел комиссар Соболев.

— Что здесь происходит, товарищ Архипов?

Он с удивлением смотрел на лежащего человека.

— Прошу всех выйти.

Красногвардейцы нехотя очистили помещение.

— В чем дело? — повторил вопрос Соболев, наклоняясь над убитым и осматривая его.

Архипов в нескольких словах передал все, что знал. Комиссар озабоченно нахмурился.

— Ну-ка, обыщи его.

Через минуту на столе появилась куча документов, каких-то бумаг. Толстые пачки денег. Небольшой никелированный браунинг.

— Ну что, все?

— Нет, у него еще что-то есть в подкладке. — В руках Архипова появился тщательно упакованный пакет.

— А ну, вскрой.

На стол посыпались кольца, браслеты, цепи.

— Золота-то сколько, мать честная!

— Больше ничего?

— Как будто все.

Комиссар стал просматривать документы убитого.

— Значит, он предъявил вот этот документ? — Соболев показал засаленную солдатскую книжку.

— Так точно.

— Ого! У него здесь есть и другие бумаги, но они на английском языке. Это птица перелетная, не то Вагнер, не то Васнер, не разберу. А вот еще одна любопытная вещь — другой паспорт. Здесь Фишер. О, да тут их целый десяток! — Соболев с любопытством рассматривал несколько паспортов с разными фамилиями.

— Значит, говоришь, продать нам свое сообщение хотел?

— Я понял так, да он и сам об этом сказал.

— Ни имен, ни адресов он не называл?

— А может, это просто какая-нибудь провокация, товарищ комиссар?

— Не знаю, Архипов, может быть и так. Этого уже сейчас не узнаешь. Во всяком случае занимательная история. — Соболев подошел к окну и осмотрел пулевое отверстие. — Куда пуля попала?

— В руку, на теле ран нет.

— Так.

Соболев заметил в косяке двери свежую царапину.

— Видишь, куда пуля вошла? Ну-ка, возьми что-нибудь и постарайся достать эту пулю.

Архипов отомкнул штык от винтовки, стоящей в углу. Через минуту на пол упал небольшой кусочек свинца.

— Есть, товарищ комиссар.

— Не прикасайся, я сам.

Архипов удивленно посмотрел на комиссара. Соболев тщательно осмотрел свои руки.

— Будь всегда осторожен в таких вещах, — заметил он все еще недоумевающему Архипову. — Разве не видишь, человек умер мгновенно, пуля отравлена.

— Разрешите, — в комнату вошел Кувалдин.

Увидев на полу труп, он осекся.

— А это что еще?

— Пока сам ничего не могу понять. Ну-ка, объясни…

Архипов повторил свой рассказ. При известии о профессоре Кувалдин встрепенулся.

— Ну, как тебе это нравится? — обратился Соболев к Кувалдину, когда Архипов кончил свой рассказ. — Высказывается предположение, что все это авантюра.

Кувалдин потер виски.

— Нет, Андрей, это не авантюра. Дело в том, что я уже кое-что слышал об этом профессоре.

— Вот как!

В комнату вошел Темин.

— Под окном никаких следов нет. Стрелять могли только вон с того места. — Темин подошел к окну и показал на небольшое каменное строение под окнами. — Окно довольно высоко от земли.

— Дело ясное — его хорошо выследили, — заговорил Соболев. — Значит никаких следов?

— Никаких, товарищ комиссар.

— Хорошо.

— Унесите его. А это, — обратился он к Архипову, указывая на золото и деньги, — сдайте в казну по описи.

— Ну, что скажешь, Степан? — спросил комиссар у Кувалдина, когда они очутились одни.

Кувалдин сел, расстегнул ворот гимнастерки.

— Самая последняя новость: нашелся Юнгов.

Соболев привстал.

— Юнгов? Где?

— Он был тяжело ранен, почти изувечен. И укрыла его — знаешь кто? — дочь полковника Тропова.

— А Широких?

Кувалдин вздохнул.

— Нет, о Широких ничего неизвестно.

— А оружие?

— Оружие на месте, сегодня получишь.

Соболев облегченно вздохнул.

— Ну, рассказывай все поподробней. Значит, Широких исчез?

— Юнг оставил его в квартире, которая нам была неизвестна. История, сам знаешь, какая была. Явки и квартиры все провалены. На одной из них попался Юнг. Широких не мог находиться на условной квартире, потому что там был тоже провал. Вот и получилось, что он оказался совсем один. Дальше его след теряется. Проверили мы дом, в котором он был последний раз. Там уже жильцы поселились.

— Экое несчастье… — вздохнул Соболев. — Ты говоришь, что Юнга укрыла дочь полковника Тропова? Уж не того ли?

— Того самого, Андрей, чудно, но факт.

— Действительно чудно. На совести этого полковника реки пролитой крови, ведь это он тогда расстрелял моряков с «Витязя». Ну, а дочь, видно, по другой дорожке идет. Да, ладно. Что об этом убитом скажешь, откуда профессора знаешь?

— Эту историю рассказал мне Юнгов. Профессору Щетинину какие-то личности предложили эмиграцию, но он наотрез отказался, тогда они стали прибегать к угрозам, и кончилось тем, что у него исчезла единственная дочь.

Юнг высказал предположение, что ее похитили с целью сманить профессора за границу.

— Сейчас я вижу, что дело действительно серьезное. Жаль, что этот Рогов не успел ничего сказать… Я начинаю по-настоящему верить, что появление этого проходимца не случайно. Он, действительно, что-то хотел сообщить нам. Речь идет о каком-то открытии, что за открытие — пока неизвестно. Я сегодня же доложу об этом, куда следует, и думаю, что наш долг — взять этого профессора под свою защиту. Если у него есть аппарат, который у него собираются выкрасть какие-то авантюристы, то мы не можем позволить, чтобы это произошло на наших глазах. Не время сейчас заниматься этими делами. Но это дело для всей России нужно.

Фрося открыла дверь и с удивлением оглядела Кувалдина.

На нем было кожаное полупальто, и она его не сразу узнала, а когда узнала, испуганно попятилась.

— Профессор никого не принимают, они больны.

Кувалдин сочувственно вздохнул.

— Но все-таки мне его нужно видеть. Пожалуйста, доложите.

— Я что! Я доложу, но только они никого не принимают, — с явной неохотой согласилась женщина.

Она ушла. Кувалдин остался один в приемной, служанка вернулась и пригласила Кувалдина в кабинет.

Профессор полулежал в широком кожаном кресле. Казалось, он дремал и не заметил, как вошел Кувалдин. Фрося неслышно прикрыла дверь. Наконец Щетинин очнулся и, заметив Кувалдина, указал на свободный стул. Его лицо ничего не выражало, кроме безграничной усталости.

— Что вам угодно? — проговорил он с неприязнью.

— Я пришел, гражданин Щетинин, чтобы предотвратить грозящее вам несчастье и, если вы не будете возражать, взять вас под свою защиту.

На лице профессора выразилось удивление.

— Несчастье? — повторил он.

— Да, профессор, несчастье. За последнее время вас посещают какие-то личности, они предлагают вам эмиграцию. Нам известно, что они упорно настаивают на вашем отъезде за границу… Прежде всего, придется коснуться вашей работы.

Неофициально нам стало известно, что вы сделали крупное открытие, имеющее огромное, почти мировое значение. Хотели вы этого, или не хотели, но о вашем открытии стало известно за границей. Вами заинтересовались и очень даже серьезно. Первый шаг в этом направлении уже сделан.

Кувалдин выразительно взглянул на портрет худенькой миловидной девушки и подумал: «Она».

— Я знаю, вам кажутся странными мои рассуждения, но приходится считаться с фактами. Ваша дочь, профессор, уехала за границу не добровольно. — Кувалдин заметил, что при этих словах профессор вздрогнул. — Да, профессор, далеко не добровольно. Я пришел к вам, чтобы оградить вас от всяких случайностей. Поверьте мне, ваша жизнь далеко не в полной безопасности, не сегодня-завтра на вас будет сделано покушение, а ваше открытие украдено. Мы сделаем все, чтобы вернуть вам дочь, и я очень прошу, профессор, принять наше искреннее предложение.

Кувалдин встал.

Профессор наклонил голову и как-то странно смотрел на Кувалдина.

— Очень занимательно то, что вы изволили мне сообщить, — иронически произнес он после паузы. — Но как бы то ни было, все ваши рассуждения сводятся к нулю по той простой причине, что я не тот, за кого вы меня принимаете.

Кувалдин хотел что-то возразить, но профессор жестом перебил его.

— Никаких открытий, никаких аппаратов, имеющих «почти мировое значение», как вы изволили выразиться, я не сделал и не построил, хотя мои работы и ведутся в этом направлении, это во-первых. Во-вторых, моя дочь (если вы уж так осведомлены о моей частной жизни), моя дочь уехала туда, куда ей хотелось, не отдавая в этом никому отчета, даже мне, и уехала только по моей доброй воле, без каких бы то ни было принудительных мер. В-третьих, я чувствую себя, слава богу, в совершеннейшей безопасности и… и наш разговор считаю оконченным.

— Нет, профессор, — спокойно возразил Кувалдин. — Я беру на себя смелость утверждать, что наш разговор только начинается. Вы заявляете, что никакого изобретения или открытия нет. Это ваше право признавать его или нет. Но люди, которые охотятся за вами, способны на все. Несколько дней назад к нам пришел человек, он хотел продать какую-то тайну и за это поплатился жизнью. Его убили.

Он успел сказать немного, но и того, что рассказал, вполне достаточно. В Петрограде действует шайка темных личностей, они намерены увезти из России крупное открытие. Исчезновение вашей дочери связано с этим. Это уже не подлежит никакому сомнению. Тот убитый человек подчеркнул именно это.

На вашу свободу или даже на жизнь будет сделано покушение. Вот и все, что я могу сообщить. И поверьте, профессор, что у нас для этого есть слишком много оснований. Цель моего посещения — не ваше изобретение, а ваше присутствие в России.

Вы заявляете, что ваша дочь добровольно покинула Родину, и делаете крупную ошибку. Вас вводит в заблуждение письмо, полученное от нее.

Поверьте, я оторвался от очень важных дел, чтобы заняться этой историей отнюдь не ради праздного любопытства. Скажу больше, я имею прямое задание оказать вам помощь.

Я знаю, профессор, что вам нужны более твердые доказательства моих слов, но я сейчас не могу их представить. То немногое, чем я располагаю, не может, по-видимому, вас убедить, и если я уйду от вас, не договорившись ни о чем, это будет большим несчастьем. В тот первый визит я еще ничего не знал. Мы искали раненого человека, кстати говоря, он найден. Вы, вероятно, думаете, что вам нет никакого дела до этого человека, но это не так, он имеет отношение ко всей этой истории, ему я обязан тем, что безошибочно нашел вас, а… для вас он может представлять интерес хотя бы потому, что его все-таки спас человек, который проживает в вашем доме. Его спасла ваша дочь, профессор. Этого вы, конечно, тоже не знаете, и это доказывает, что не всегда можно полагаться на свою осведомленность, даже когда дело касается самых близких людей.

— Моя дочь? — прошептал — профессор.

— Да, профессор, ваша дочь — Софья. Она была не одна, имя второго человека, участвующего в спасении раненого, по некоторым соображениям я не могу назвать.

Но, безусловно, оно вам так же хорошо известно.

— Что же вы намерены делать? — слегка изменившимся голосом проговорил профессор.

— Во-первых, с сегодняшнего дня в вашем доме постоянно будет находиться несколько наших людей; во-вторых, вы расскажете все, что знаете о тех, кто предлагал вам эмиграцию.

Профессор долго молчал. Когда он заговорил, голос его был вполне спокойным.

— Я… вижу, вы и тот круг лиц, к которому вы принадлежите, введены в досадное заблуждение. Я уже сказал вам и снова повторяю, никакого аппарата я не строил… и дочь моя все-таки уехала за границу по собственному желанию. Считаю, что наш разговор в дальнейшем бесполезен. Никаких ваших предложений я не приму. Ни одному человеку входить в мой дом не позволю, особенно в качестве моего защитника.

— Хорошо, профессор, это ваше право, я постараюсь впредь не беспокоить вас, но сейчас позвольте вам показать один предмет, который, быть может, вас заинтересует.

Кувалдин протянул профессору небольшой сверток.

— Что это? — спросил Щетинин, разворачивая сверток.

— Мы сами не знаем, что это такое. Но один человек уверяет, что этим камнем можно произвести взрыв огромной силы. Возможно, это и чепуха, но проверить правильность его слов… не представляется возможным.

Профессор несколько раз взвесил в руке коробочку, ее необычайная тяжесть поразила его. Он встал и, подойдя к окну, начал с интересом рассматривать черный обломок камня.

— Затрудняюсь вам ответить… но мне кажется, что это не камень, а какой-то металл…

Профессор помедлил и возвратил коробочку Кувалдину.

— Что вы еще хотите узнать?

— Больше ничего, профессор.

Когда Кувалдин уходил, профессор задержал его:

— Извините… любезный… Кто вы такой? К какой партии принадлежите?

— Я токарь, состою в Российской Коммунистической партии большевиков.

Ольга остро переживала исчезновение своей единственной подруги. В их семье не принято было делиться своими мыслями и чувствами, каждый жил сам по себе, и это было особенно тяжело. Глава дома, полковник Вадим Николаевич Тропов, был деспотом семьи. Это был жестокий человек, не признающий никаких человеческих слабостей. Жалость, слезы, радость даже у детей он считал нетерпимыми. Его жена — Мария Филимоновна — женщина бесхарактерная, ни в чем не могла противоречить своему мужу и была только послушной исполнительницей воли своего супруга. Все это заметно отразилось на воспитании детей. Ольга росла замкнутым, нелюдимым ребенком. Трепетала в страхе перед отцом, который вмешивался в воспитание дочери только тогда, когда нужно было ее наказывать.

Вся его скупая любовь сосредоточилась на брате Оли — Викторе. Десяти лет маленький Витя был определен в военную школу.

С тех пор Оля редко видела своего брата, но она его любила и жалела, потому что знала, как ему тяжело давалась наука отца. У Ольги рано появилось чувство протеста против деспотизма отца. После одного случая полковник окончательно перестал замечать присутствие дочери в доме.

— Что ты любишь, Олечка, больше всего на свете? — спросил Виктор свою маленькую сестричку, приехав однажды на каникулы.

Ольга ответила нарочито громко:

— Больше всего я люблю пирог с яблоками, когда папы нет дома и нашу кошку Принцессу.

В гимназии Ольга познакомилась с дочерью профессора Щетинина — Софьей и с тех пор всю свою любовь отдала ей. Но вот появился в их семье Юнг, и в душе Ольги что-то изменилось: ей стал дорог этот почти незнакомый человек. Она ревновала его к Софье, хотя даже себе стеснялась признаться в этом. Впервые за все время их дружбы между подругами появилась незримая трещина.

Когда Соня исчезла, Ольга испытала в первое мгновение чувство радости, оно было так мимолетно, что осознала она его уже позднее, а когда осознала, то жгучий стыд не давал ей покоя несколько дней.

Ольга искренне желала помочь своей подруге, попавшей в беду. Но ее пугала необходимость идти к чужим незнакомым людям. Она поймала себя на том, что ей не хочется, чтобы Юнг уходил от них. И теперь, когда он ушел, она чаще, чем ей хотелось, думала о Юнге.

Она иногда посещала старого профессора и, как могла, утешала его.

Профессор был с ней холодно вежлив, она чувствовала, что ему тяжело ее видеть, и решила реже ходить к нему.

Отношения с матерью у нее совсем испортились. После того, как в их доме появились большевики и забрали Юнга, Мария Филимоновна поняла, что за человек нашел у них убежище. Между ею и дочерью произошел тяжелый разговор, он окончательно решил отношение сторон. Мария Филимоновна обо всем обещала написать отцу.

Ольге было очень тяжело; как ей не хватало сейчас подруги? Несколько раз у нее появлялась мысль пойти к Юнгу, все рассказать, побыть о ним. Но всякий раз ее удерживало чувство нерешительности, да она и не знала, где находится Юнг.

В передней раздался звонок. В приоткрытых дверях показалась голова Марии Филимоновны.

— К вам, кажется, д-друзья, — голос ее дрожал от плохо скрытого негодования.

Ольга вышла и с удивлением увидела Кувалдина.

— Не ждали? Здравствуйте, Оля. Я на несколько слов.

— Пожалуйста, садитесь.

— Видите ли… я пришел… вернее, нам стало известно, что вы когда-то были, а может, и сейчас знакомы с одним человеком… если вас не затруднит, то не сможете ли вы в нескольких словах рассказать о нем? Я имею в виду некоего Саржинского.

— Саржинского?

— Да.

— Я право, затрудняюсь. Он, кажется, был за границей, а что еще о нем сообщить, я просто не знаю.

— Вы не знаете, где он живет или хотя бы проживал?

— Нет, я этого не знаю.

— В таком случае простите за беспокойство, — Кувалдин встал, собираясь выйти.

И в ту же минуту Ольга почувствовала, как у нее учащенно забилось сердце. Сейчас он уйдет, неужели она не решится? Казалось, сама судьба посылала ей счастливый и, может быть, единственный случай узнать, где Юнг. Нет, она не может его упустить.

— Подождите, — чуть слышно сказала Ольга.

Кувалдин сразу остановился и подошел к ней.

— Скажите… где сейчас Юнг?

— Он у меня в квартире.

— К… как… его здоровье? — едва проговорила Ольга, и огненный румянец залил ее щеки.

— Он поправляется… А вы что?.. Видеть его хотите?

— Нет! Нет!

— Да вы не стесняйтесь, Оля. Если вы его действительно видеть хотите, отбросьте все предрассудки и идемте, я сейчас как раз иду домой.

Ольга стояла без движения.

— Ну, что… не решаетесь?

— Идемте! — решительно проговорила она и стремительно вышла в переднюю.

— Как думаешь, Семен, кто к тебе в гости пришел?

— Не знаю. Архипов, Темин?..

— Нет, не угадал. — Кувалдин приоткрыл дверь шире, и Юнг увидел на пороге Ольгу.

— Вот не ожидал!

Кувалдин оглядел комнату и спросил:

— А где Петька?

— Да разве его удержишь! Пошел смотреть демонстрацию.

— Ну, я тоже ненадолго отлучусь. — Кувалдин многозначительно посмотрел на Юнга и исчез.

Ольга чувствовала себя неловко. Юнг это заметил; пытаясь подбодрить ее, заговорил первый.

— Спасибо вам, Олечка, что не забыли меня, вы не стесняйтесь, здесь все просто.

Ну, что хорошего, рассказывайте!

Ольга немного оправилась от смущения.

— Хорошего мало, плохого много.

— А что плохого, Олечка?

Ольга понемногу освоилась и не заметила, как начала рассказывать о своей жизни и о всем, что произошло после ухода Юнга. Юнг слушал ее очень внимательно.

«Здорово! — подумал он, когда она кончила свой печальный рассказ. — Никогда бы не подумал, что она решится прийти и рассказать мне это».

— Да, Оля, положение у вас неважное. Папа, я вижу, у вас не любит шутить. Вы простите, не в обиду вам будь сказано, но полковника Тропова многие знают в Петрограде, и я не скажу, чтобы его очень любили. А вам я вот что скажу, Оля, вы не в своих родителей вышли, коли пришли ко мне, то есть к нам, и просите у нас совета, ведь, признайтесь, вы за этим пришли?

Ольга потупила глаза и едва заметно кивнула.

— Ну вот, и хорошо сделали. Так вот что, Оля, сходите домой, возьмите самое необходимое и никогда больше не возвращайтесь туда. Я знаю, для того чтобы решиться на такой шаг, нужно голову иметь на плечах светлую и цель перед собой видеть ясную. Голова у вас умная, Оля, а цель у нас будет в жизни прекрасная.

Идемте с нами, Оля, — Юнг протянул руку, и Ольга, чуть помедлив, положила на его ладонь свою девичью руку.

Юнг с Петькой поселились в небольшой квартире Кувалдина.

Петька исполнял несложные обязанности по хозяйству.

Кувалдин редко бывал дома, и большей частью Юнг с Петькой коротали время вдвоем.

Забегали Архипов, Темин и еще кое-кто из старых друзей, но обычно ненадолго.

После того, как Петька передал Юнгу коробку с таинственным камнем и объяснил, что от неосторожного обращения может произойти взрыв, Юнг несколько раз пытался вызвать его на откровенный разговор. Но Петька упорно молчал. Юнг понял, что в жизни этого мальчугана есть какие-то совершенно исключительные события, и решил, что придет время — и мальчик сам все расскажет.

Прошло несколько дней. Однажды вечером вся «семья» была в сборе. Петька хлопотал около железной печки, на которой варилось редкое лакомство — картошка и жилистый, но еще вполне съедобный петух, его Петька выменял у проезжей торговки на старые ремни.

Кувалдин только что пришел и шумно умывался у рукомойника, Юнг сидел на кровати, шины с ног были уже сняты, и он изредка, держась за самодельные костыли, передвигался по комнате и даже пытался плясать. Настроение у Кувалдина было скверное. После неудачного объяснения с профессором он не сделал больше попытки с ним заговорить, но по его приказанию около дома профессора ночью находился тайный патруль. Кувалдин взглянул на Петьку и уловил на себе его пристальный взгляд.

— Ты чего, Петя?

— Да так, ничего, дядя Степан.

— Раз ничего, то давай есть, а то с утра ни маковой росинки не было во рту.

Петька улыбнулся.

— Петух по всем статьям, только здорово жилистый, оттого, наверное, что горластый был.

Кувалдин насухо обтер жестким полотенцем шею и лицо, и все уселись за стол.

— Дела кругом творятся, только держись. Спел свою песенку господин Керенский.

Народ идет за нами, оружие у нас есть, люди есть, решимости хоть отбавляй, и главное, вождь у нас есть — Ленин, — сказал Степан Гаврилович.

— Степан Гаврилович, а ты его видел — Ленина? Какой он? — спросил Юнг.

— Обыкновенный, рыжеватый, лоб только большой, а так и не подумаешь. Да уж зато если скажет, так самое что ни на есть темное светлым станет. Вот слушай. Однажды сказал он речь, и после этого обступили его рабочие, один подходит и спрашивает:

«Владимир Ильич, вот вы говорите, что отступать рабочий класс не должен, а если и отступать, то так, чтобы и в этом была победа. Как же это так можно отступать, и вдруг — победа?» А Владимир Ильич посмотрел этак на него, прищурился (он всегда немного щурится) и говорит: «А вот вы знаете Суворова? Суворов провел десятки сражений и не проиграл ни одного, а выдумаете, он всегда наступал? Нет, он и отступал, но как? Суворов умел даже беспорядочное бегство превратить в стратегический маневр. Рабочий же класс, если в силу необходимости временно отступит, то ряды его должны быть теснее и крепче, — это и есть победа». Вот он какой, Ленин, у нас!

— Ясно! — восхищенно проговорил Юнг.

Петька поставил на стол котел, окутанный паром, из которого торчали петушиные ноги. Насыпал в миску картошки, нарезал ржаного хлеба, и все с жадностью накинулись на еду. Потом пили чай с сахарином и негромко переговаривались.

— Вот задал нам задачу этот профессор, — сокрушенно проговорил Кувалдин, вставая из-за стола. — Все складывается так, что все дороги ведут к этому профессору, а он от всего отказывается.

Кувалдин помолчал, наблюдая, как Петька устраивал на топчане нехитрую постель.

— Почему-то мне казалось, что этот аппарат… и… этот камень имеют между собой какую-то связь, я и профессору показал его с определенной целью. Но только, видно, ошибся.

При этих словах Петька повернул голову.

— Вы думаете, дядя Степан… аппарат построил этот профессор?

— Да, Петро, думаю.

— Его… построил другой.

Кувалдин встал и подошел к Петьке.

— А ты его видел, этот аппарат?

Петька отрицательно тряхнул головой.

Юнг шумно вздохнул и тоже приковылял к нему.

Мальчуган явно боролся с какими-то чувствами, наконец он решился и уже более твердым голосом спросил:

— Дядя Степан, а вы, правда, хотите помочь профессору?

— Правда, Петя.

— Обещайте, что вы ничего не сделаете плохого тому человеку, о котором я вам расскажу.

— Обещаем, Петя, — почти в голос проговорили Кувалдин и Юнг.

— Ну, тогда слушайте. Родился я не здесь, а далеко на Байкальском море. Отца я плохо помню, матки у меня вовсе не было, а может быть, и была, кто ее знает.

Рыбачили мы с отцом, рыбу продавать ездили в город. Жили мы у самого моря.

Студеное наше море, а рыбой богато. Давно это было, только помню все, как сейчас. Отца уже забыл, а день этот проклятый ввек не забуду, — голос Петьки дрогнул. — Ну вот, однажды, было это как раз в бурю, мы с отцом несколько дней сети чинили, снасть в порядок приводили, а море разыгралось, страсть. Про «рыбачку» и не думай, ветер, дождь. Отец и говорит: «Не достало бы!» Хата наша у самой воды стояла. Взял светляк. «Пойду, — говорит, — что мне ворчун скажет», — так он Байкал называл, и ушел, и долго его не было. Вдруг возвращается он весь мокрый…

«Петя, — говорит, — кажись, люди в море гибнут, бочку нужно засветить». Вместо маяка у нас бочка со смолой стояла. Взял он огневик и ушел, я тоже оделся и вышел. А море черно, ревет все кругом, а ветер такой, что только у земли держаться можно. Отец «бочку» приспособляет, а в море вроде огонек сверкает. Не горит бочка, задувает ее. Побежал отец в сарай, взял несколько омулей и зажег их, они очень хорошо горят, когда сухие. Долго мы ждали, отец с полпуда рыбы спалил. Глядим, совсем близко огонек опять сверкнул и вроде крик донесся. «Ну, слава богу, — говорит отец, — заметили, может, выберутся». Берег у нас хороший, ровный, не опасный. Подождали мы еще, я совсем озяб, да и папаня тоже. Глядим, лодка показалась вроде баркаса — большая и людей в ней полно. Засветили мы еще огня и давай кричать, отец радешенек, что помог людям в беде. Хороший он у меня был.

Выбросило баркас на берег, недалеко от нас. Люди все мокрые, раздетые, некоторые раненые, набилось их в избушке не повернуться, и все как есть чужие: не по-нашему говорят. Лопочут что-то по-своему, а что — не поймешь, иностранцы.

Начали они рыбу сушеную, что у нас в избушке висела, снимать да ею печку топить.

Отец не стерпел: «Что же вы, — говорит, — господа хорошие, делаете? Ведь рыбу мы на зиму припасли». Они давай смеяться. Один из них по-нашему говорит: толстый такой, а волосы рыжие-рыжие. «Ничего, — говорит, — старик, еще наловишь, а мы, видишь, замерзли». Ну и палят у нас рыбу.

Заплакал отец. «Помрем, — говорит, — сынок, зимой как жить будем?» А тут еще один вышел во двор и тащит целую охапку рыбы. Это они до нашего главного припаса добрались, целыми вязками тащат рыбу. Кинулся отец. «Не дам, — говорит, — я вас как людей, может, от смерти спас, а вы меня по миру хотите пустить».

Этот, что по-русски говорил, он у них за главного был, сказал что-то по-ихнему, схватили они папаню и давай бить. Не помню дальше, что было, выскочил я на двор и утек в скалы.

Петька помолчал.

— Два дня бушевало море, два дня я хоронился в потайном месте. На третий день стихло. Починили они свой баркас и ушли в море, а избушку нашу спалили. Нашел я потом кости отцовские и больше ничего. Убежал я, с тех пор не бывал там. — Петька смолк и поник головой.

Кувалдин сочувственно обнял его за плечи. Юнг пригладил рукой непослушные Петькины вихры.

— Ну, а дальше, Петя?

— Трудно мне было попервости, ох, трудно. Добрался я до города, вначале на пристанях жил, а потом холода наступили, одежонки у меня не было, а какая была, износилась, думал, помру. И пропал бы, если бы не попался на глаза одному хорошему человеку. Узнал он, что я сирота, и взял меня к себе. Уехали мы в Иркутск, большой город, еще больше нашего. Жили хорошо, грамоте меня учили, я ведь способный…

Закипел чайник, и крышка затанцевала под струей вырвавшегося пара. Кувалдин, обжигая пальцы, поставил его на пол и подул на руку.

— Вот теперь и соображай, Семен, что получается, — негромко говорил он Юнгу. — Керенский хочет удрать в Москву, такой номер ему не пройдет. Из Петрограда никто ему уйти не позволит.

— Степан Гаврилович… а срок восстания уже назначен?

— Назначен, Семен… но только, извини, этого я пока говорить не имею права.

— Что же мне делать, неужто буду здесь… а? Ведь я себе ввек этого не прощу, — чуть не плача заговорил Юнг. — Такое время… может быть, раз в нашу эру, а я как красная девица…

— Тихо, не шуми — Петьку разбудишь. Завтра придет доктор, еще раз тебя осмотрит, ну, а если и останешься… что ж поделаешь. Давай-ка лучше обмозгуем, куда нам Петьку девать.

Оба посмотрели на разметавшегося во сне Петьку.

— Да что с ним делать, пускай живет.

— Пока ты лежишь, это еще куда ни шло, а вот встанешь, тогда что будем делать?

— Что-нибудь придумаем.

— В приют бы его в какой-нибудь определить, а кончится все — заберем.

Некоторое время оба молчали.

— Ну… а у профессора все тихо? — снова негромко заговорил Юнг.

— Пока молчат. Но они придут, Семен, определенно придут.

Кувалдин вздохнул.

— Этой историей не на шутку в ЦК заинтересовались. Поручили мне, а я прямо не знаю, с чего начать. Ведь вот сволочи, какое время выбрали, пользуются положением в стране и под шумок тащат то, что плохо лежит. Только ошиблись господа. Они думают, мы так заняты своими делами, что ничего вокруг себя не видим. Просчитаются. Лишь бы кто-нибудь из них к профессору сунулся, — мы сразу двух зайцев убьем. Во-первых, узнаем, где находится Кручинин, и поможем ему построить аппарат; во-вторых, избавим профессора от неприятностей (до сих пор не могу сообразить, для чего он им нужен, а нужен определенно).

Петька, уступая просьбе Кувалдина, все-таки назвал адрес дома, где последний раз был с Линой и Шагриным. Но Кувалдин убедился, что там уже никого нет.

Кувалдин, заложив руки за шею, подошел к темному окну и долго стоял, прислушиваясь к доносившимся с улицы звукам.

— Степан Гаврилович, а как Оля?..

— Оля?.. Хорошая, славная девушка. Привел я ее в отряд, с Анной познакомил, она и осталась с ней. Посмотрим, что из нее получится.

— Получится, — убежденно проговорил Юнг.

— Видно будет. Я Анну просил не говорить, что она дочь полковника Тропова, а когда покажет себя, тогда можно и рассказать, кто она. Ребята наши обозлены, не всякий ее поймет, так что пусть пока будет так.

— А хорошо ли это, что мы ее вроде скрываем?.. — нерешительно спросил Юнг.

— Нет, Семен, скрывать нельзя — это преступление, но ведь я этого и не делаю.

Кому нужно — знают. Соболев знает, Анна знает, а всем ни к чему. А ты что, Семен… влюблен в нее что ли?

Юнг смутился.

— Да ты не стесняйся, — продолжал Кувалдин, ласково похлопывая Юнга по плечу. — Я ведь тоже молодым был и все эти штуки пережил.

Юнг еще больше смутился.

— А как она на это смотрит? — спросил Кувалдин.

— Она не знает. Степан Гаврилович, а где ваша семья? — спросил в свою очередь Юнг.

— В деревне, Семен, с самой осени: сынишка у меня плох, молоко нужно, в деревне-то легче прожить.

Юнг и Кувалдин проснулись среди глубокой ночи от сильного стука в дверь.

— Кто там? — спросил Кувалдин, выбрав паузу между ударами.

— Свои… свои, Степан Гаврилыч, — донеслось до него.

Кувалдин открыл дверь, на пороге появился взволнованный Темин.

— А чтоб тебя! Чего ты ломишься, как на пожар, — мальчонку перепугал. Неужели нельзя потише?

— Нельзя, Степан Гаврилыч. Уж извиняйте… Рыбку пымали.

Кувалдин многозначительно взглянул на Юнга и быстро оделся.

— Кто в наряде? Не выпустят?

— Не выпустят, Степан Гаврилыч.

…На полу в кабинете Щетинина лежал связанный человек, голова его была замотана мешком. Вокруг стояло несколько красногвардейцев, среди них возвышался Архипов.

Профессор сидел в кресле бледный и расстроенный. За его спиной стояла Фрося и со страхом смотрела на лежащего человека.

Вошел Кувалдин в сопровождении Темина. Лицо профессора вытянулось от удивления.

— В…вы?

— Да, я. Конечно, неприятно вас беспокоить среди ночи, но если бы этого не случилось, то с вами могли произойти гораздо большие неприятности.

Профессор промолчал.

— Обыскали? — спросил Кувалдин, показывая на лежащего.

Архипов подал сверкающий никелем браунинг.

— О-о, знакомая вещь… — Кувалдин достал из внутреннего кармана точно такой же браунинг и сличил их. Они были похожи как две капли воды.

— Кажется, здесь не хватает одного патрона… А это… — Кувалдин показал профессору тонкий волосяной жгут и резиновую грушу, — этим жгутом вас должны были связать, а этот кляп забить в рот, чтобы вы не вздумали сопротивляться.

— Рассказывай, как было, — обратился Кувалдин к Архипову.

— Не один он был, еще с ним трое было. Этот в окно полез через сад, а те трое в конце улицы остались. — Архипов вдруг сердито повернулся в сторону Темина. — И все из-за тебя, черта сиволапого. Сказано приказ — в дом их всех запустить, а потом накрыть. Так нет, тебе невтерпеж, наделал делов, ушли те трое… попробуй пымай. Пришлось одного этого ловить, не ждать же, пока и этот уйдет.

Темин виновато моргал глазами и молчал.

— Ясно. Потом разберемся. Развяжите его!

Архипов распустил ремни, опутавшие лежащего, и размотал мешок.

— Я, кажись, его… того… помял малость, зло меня взяло, я как рассержусь, так у меня всегда так бывает. — Архипов сокрушенно поглядел на свои огромные кулаки.

Человек шевельнулся и сел. Его беспокойный взгляд перебегал с предмета на людей.

— Это ошибка… господа… недоразумение… — Он сидел спиной к профессору, и тот не видел его лица.

— Садитесь, — Кувалдин придвинул стул.

Человек неловко встал и, пошатываясь, сделал шаг. Его глаза встретились с глазами профессора.

— Г… г… господин Саржинский? — изумился профессор.

Тот поежился и молча сел на предложенный стул.

— Вот как? Сам господин Саржинский? — иронически проговорил Кувалдин. — Очень рад познакомиться с вами. Много наслышан о ваших делах. В кого вы стреляли, господин Саржинский, из этого оружия? — Кувалдин показал никелированный браунинг. — Впрочем, можете не отвечать. Вы стреляли в Рогова, Вагнера, Фишера, это все одно и то же лицо.

Профессор нервно пожал плечами.

Фрося, позабыв о платке, которым прикрывалась, позволяла присутствующим лицезреть свой открытый от удивления рот.

— Вы не будете возражать, профессор, если мы поговорим в вашем присутствии? — обратился Кувалдин.

— Я не буду возражать, если вы сейчас выкинете этого негодяя в окно.

— Что же вы молчите, господин Саржинский?

— Да, я Саржинский, но здесь произошло недоразумение. Я… я давно знаком с Александром Нероновичем, и мое посещение имело чисто деловые намерения.

— Вы и раньше посещали профессора с такими намерениями в столь поздний час?

— Да… то есть, нет… но сегодня сложились такие обстоятельства, о них я могу рассказать только профессору. — Саржинский уже пришел в себя от пережитого испуга.

— Кто вас послал сюда, господин Саржинский? Впрочем, это нам тоже известно: вас послал Маккинг. Нам нужно знать, где скрывается этот мерзавец. Надеюсь, вы окажете нам эту любезность?

Саржинский поднял бледное лицо и пристально посмотрел в глаза Кувалдина.

— Вы, кажется, удивлены?

Саржинский молчал.

— Господин Саржинский… — заговорил Кувалдин спокойным и ровным голосом. — Если вы не будете отвечать, то вас расстреляют как предателя и убийцу, покушавшегося на жизнь и свободу русского ученого. Ясно?

Саржинский понял: с ним не шутят.

— Хорошо. Я буду отвечать на все вопросы, — пробормотал он хрипло.

— Отвечайте на первый… Для чего вам нужен профессор?

— Вы мне ставите свои условия. Я принимаю их… но обещайте мне жизнь. Иначе вы ни слова не услышите от меня.

— Это не в моей власти, впрочем, жизнь, пожалуй, вам можно гарантировать. Жизнь, но не свободу. Вас будут судить, господин Саржинский. Суд будет справедлив, это я вам твердо гарантирую.

— Профессор нужен Маккингу для каких-то научных работ.

Кувалдин взглянул на профессора и поразился той перемене, которая в нем произошла.

Тот весь дрожал от гнева.

— Куда вы должны были доставить профессора?

— В Мурманск, там его ждало судно «Треглит».

— Софья находится на этом корабле?

— Этого я не знаю.

— Для каких работ нужен профессор Маккингу?

— Это вам скажет господин Маккинг, когда будет в ваших руках, — вызывающе сказал Саржинский.

— Это скажете нам вы. А Маккинг будет говорить о других своих преступлениях.

— Но я даю вам слово, что этого я не знаю.

— Вы лжете, господин Саржинский, может быть, работы Маккинга имеют какое-нибудь отношение к аппарату Кручинина?

Саржинский вздрогнул и в замешательстве посмотрел на Кувалдина.

— Вы… знаете… — пробормотал он чуть слышно.

— Да, мы знаем, что этот проходимец был ассистентом Кручинина. Но не знаем, для чего ему потребовалась смерть Кручинина. Может быть, вы нам это объясните?

Саржинский понял, что многое уже известно людям, которые его допрашивали.

— Аппарат находится у Маккинга и… Кручинин — досадная помеха.

— Вы украли аппарат у Кручинина?

— Это дело Маккинга.

— А теперь, господин Саржинский, скажите… какой способ или метод вы применили к беззащитной девушке, чтобы заставить ее написать добровольное отречение от Родины?

— Если бы она не согласилась… профессор был бы убит.

— Назовите квартиры Маккинга. — Саржинский назвал несколько адресов.

Кувалдин их тщательно записал.

— Имейте в виду, — проговорил он жестко, смотря в глаза Саржинскому. — Если вы нас обманули или что-нибудь напутали в этих адресах, с вами будет поступлено со всей строгостью революционного закона. Мне больше от вас ничего не нужно, — проговорил Кувалдин, вставая. — Может быть, вы, профессор, что-нибудь имеете к… нему.

В продолжение последнего разговора лицо профессора не выражало ничего, кроме глубокого презрения.

Саржинского увели.

— Как видите, профессор, наши опасения оказались не напрасными, — сказал Кувалдин, когда они остались одни.

— Да… благодарю вас… но я не понял, о каком аппарате все-таки идет речь?

— Речь идет, профессор, о машине высокого давления, которую построил русский инженер Кручинин. Ее у него украли, попутно с ней хотели прихватить и вас. Вас мы отстояли, теперь нужно спасти аппарат и инженера.

— А… моя дочь? — чуть слышно проговорил профессор.

— Ваша дочь… Если она находится в России — вернется к вам. Считаю не излишней предосторожностью оставить около вашего дома вооруженного человека, и вам лично… разрешите вручить.

Кувалдин протянул профессору револьвер.

— Благодарю! Оружие у меня есть, а человек… если вы настаиваете… пусть останется.

— Кстати, у вас в доме нет какого-нибудь подвала, убежища. Видите ли, мне некогда возиться с этим типом, а до утра его нужно куда-то надежно укрыть. Он нам еще пригодится.

— Подвал? Гм. Пожалуй, у меня есть такое помещение.

Профессор вышел и через минуту вернулся с небольшой связкой ключей.

— С левой стороны дома есть надежный подвал, откройте его вот этим ключом.

— Спокойной ночи, профессор.

Кувалдин открыл дверь.

— Одну минутку…

— Я слушаю вас, профессор.

— Как вы называли имя этого инженера?

— Кручинин. Артур Илларионович Кручинин. Вам знакомо это имя?

— Когда-то я знал одного студента Кручинина. Чрезвычайно способный молодой человек.

— Простите, профессор, мы еще поговорим на эту тему, а сейчас мне нужно спешить.

— Хорошо, еще один вопрос.

— Пожалуйста, профессор.

Профессор как будто смутился.

— Разрешите… узнать ваше имя?

Кувалдин назвал себя.

— Позвольте… мне пожать вашу руку.

Кувалдин вышел на улицу. Около крыльца, тесным кольцом окружив Саржинского, стояли красногвардейцы. Увидев Кувалдина, Саржинский сделал к нему шаг — голос его задрожал:

— Неужели вы… меня убьете? Ведь я все чистосердечно рассказал. — Он опустился на колени. — Пощады… я… я еще так молод, — он всхлипнул.

— Встаньте, никто вас не собирается убивать. Архипов, осмотри его квартиру…

— Есть.

Кувалдин сунул ключи Архипову и показал на темный квадрат подвального окна.

Архипов завозился около тяжелой окованной двери.

— Придется вам, господин Саржинский, побыть здесь до утра. Если вы вздумаете хитрить и что-нибудь напутали с адресами — пеняйте на себя. Чапрак!

— Есть.

— Поручаю тебе этого бандита, упустишь — голову с плеч.

— Не упущу, Степан Гаврилыч.

Чапрак звякнул винтовкой и подтолкнул Саржинского.

— Иди-и.

— Итак, товарищи, — заговорил Кувалдин вполголоса, — дорога каждая минута.

Первая часть задачи решена, остается вторая — взять Маккинга. Это боевой приказ партии. Дело очень рискованное, сбежавшие наверняка успели предупредить Маккинга. На всякий случай проверьте оружие, стрелять только по команде и только в самом крайнем случае.

Кувалдин поочередно оглядел всех.

— Наша удача зависит от быстроты действия. У меня три адреса. Два из них я почти знаю и без труда найду, третий очень далеко, у самой окраины, но мы туда пойдем после того, как обследуем эти два.

Маленький отряд быстрыми шагами вышел на темную безлюдную улицу и скрылся во мраке.

Через час группа Кувалдина подошла к высокому трехэтажному дому. Ни один огонек не освещал его.

Группа подошла к железной ограде. Кувалдин внимательно осмотрел расположение дома. Он имел несколько выходов и множество окон.

— Степан Гаврилович, маловато нас, — чуть слышно прошептал Архипов, точно угадывая его мысли. — Надо бы еще кое-кого прихватить.

— Обойдемся.

Кувалдин послал Темина и Шалыгина охранять окна со стороны сада.

— Ну, Архипов, пошли…

Архипов поднял маузер и негромко постучал в дверь. На стук сразу ответил голос.

— Кто стучит?

— От господина Саржинского.

— От кого? — переспросил удивленный голос.

— От Саржинского, — повторил Кувалдин.

За дверью завозились, щелкнул замок, забренчала цепочка. Дверь слегка приоткрылась, в образовавшуюся щель показалось настороженное лицо лакея. Подняв свечу, он секунду рассматривал Кувалдина. Внешность Кувалдина показалась ему подозрительной.

— Вы ошибаетесь, господина Саржинского в России нет, — лакей попытался закрыть дверь.

Дальнейшее промедление грозило сорвать весь план.

Кувалдин с Архиповым изо всех сил нажали плечом, цепочка со звоном лопнула, и они оба едва не упали под ноги лакея. Он было издал какой-то звук.

Архипов зажал ему рот и скрутил руки.

— Молчи…

— Где хозяин?

— П…п-п-очивает…

— Чей это дом?

Лакей судорожно глотал воздух и силился что-то сказать, но с его губ срывались только бессвязные слова.

— Мак… мак-к-к…

Услыхав ответ, Архипов поставил на ноги окончательно растерявшегося лакея и легонько подтолкнул его.

— Веди!

В доме по-прежнему царила тишина, было ясно, что их вторжение пока не обнаружено.

Дрожащий лакей вел их куда-то во внутренние покои.

Наконец они остановились около широкой двери с массивными бронзовыми ручками.

— Здесь, — чуть слышно шепнул лакей.

Дверь без скрипа открылась. Кувалдин и Архипов вошли в небольшую спальню.

Посредине комнаты стояла огромная кровать, на ней лежал человек. Он не издал ни звука, когда Кувалдин и Архипов навалились на него. Кувалдин быстро скрутил руки и ноги лежащего. «Вынесем без шума», — прошептал он. Кувалдин и Архипов со своей тяжелой ношей вышли из дому. Вскоре они подошли к зданию ревкома.

— Здорово получилось, — первым нарушил молчание Темин и тихо рассмеялся. — Удача, братцы! Без выстрелов и шума удалось взять самого Маккинга.

«Вот и след Софьи отыщется», — подумал Кувалдин, когда они входили в ревком.

Присутствующие с интересом рассматривали полураздетого человека. Он был безобразно толст, жирное тело лоснилось от пота.

— Рад вас видеть, господин Маккинг, — заговорил Кувалдин. — С вашим компаньоном, господином Саржинским, мы уже познакомились и оставили друг о друге самые приятные воспоминания.

Человек медленно осмотрелся.

— Кто вы такие? — глухо спросил он. — Я… я вижу, вы не разбойники.

— Нет, господин Маккинг, мы не разбойники, а честные люди и очень хотим избавиться от таких разбойников, как вы.

Человек поднялся со стула.

— В таком случае произошла ошибка. Вы называете меня каким-то Маккингом. Я Максим Пантелеевич Глухарев.

Начинался рассвет, когда Архипов и Темин подходили к дому профессора.

Они вошли во двор.

— Чапрак! — негромко позвал Архипов.

Им никто не ответил.

Архипов взглянул на Темина, и оба ускорили шаги. Обогнув дом, они остановились, как вкопанные. Дверь в подвал была настежь открыта, на пороге лежал Чапрак и страшно скалил зубы, винтовка валялась рядом. Одним рывком Архипов выхватил маузер и, сбросив предохранитель, в два прыжка очутился у входа в подвал. Он был пуст.

Оба наклонились над убитым. Темин перевернул убитого на бок; под левой лопаткой торчал черенок финского ножа.

Старый лакей делал попытку ослабить волосяной жгут, которым были стянуты его руки и ноги, — все было безуспешно. Наконец он решил, что без посторонней помощи ему не обойтись. Придется ждать утра. Внезапно он вспомнил, что каминная решетка в спальне имеет очень острые края, и если приспособиться, то можно перерезать жгут.

Тогда, извиваясь точно огромный червь, слуга пополз по полу. Больших трудов стоило ему открыть тяжелую дубовую дверь. Помогая себе плечом и ногами, он ее все-таки открыл. Слабый красноватый свет чуть тлевшего камина освещал комнату.

Потребовалось еще много усилий, прежде чем он добрался до него. Он выбрал наиболее удобное положение и осторожно принялся тереть волосяной узел об острый край металлической решетки. Несколько раз ее зубья царапали ему тело, и слуга глухо стонал от боли; передохнув, он снова принимался за работу. Обильный пот заливал глаза, но он с величайшим упорством не прекращал своего занятия.

Прошел час, может быть, и больше. Наконец он освободил затекшие члены. Он был так слаб, что некоторое время находился в прежнем положении, кровь пульсировала в висках. Затем он освободил ноги, поднялся и, качаясь от слабости, зажег свечу.

Нужно было позвать людей, сообщить о похищении хозяина. Но у него совсем не было сил. В изнеможении он сел на стул и осматривал разбросанную кровать.

«Кто эти люди? — медленно соображал он. — Если грабители, то почему они ничего не взяли?» — он окинул взглядом обстановку спальни.

«Значит им нужен только барин, они ему почти не дали одеться». Внезапно легкий шум привлек внимание старого слуги, он посмотрел на дверь. Крик ужаса, готовый сорваться с его уст, замер. Напрасно его судорожно открытый рот хватал воздух, он походил сейчас на рыбу, выброшенную из воды.

В дверях стояли неизвестные люди. При тусклом свете свечи слуга успел заметить темные повязки, закрывающие их нижнюю часть лица. Бесшумно, как тени, метались незнакомые люди, переворачивали одежду, постель. Слугу снова связали и бросили в угол, отсюда он мог видеть все, что происходило в спальне.

Люди что-то настойчиво искали, срывали и разбрасывали висевшую в шкафах одежду, выстукивали пол и тщательно обследовали все карнизы и стены комнаты. В углу стоял тяжелый металлический сейф. Навалившись, они с большим трудом откатили его в сторону. Один из них, тот, который, судя по всему, руководил грабежом, обследовал пол под сейфом. Раздался треск, и сразу же открылась небольшая дверца. Через минуту он держал свернутую трубкой бересту.

— Она, — громко прошептал предводитель грабителей, и они поспешно скрылись.

Старый слуга остался один. На этот раз он был связан гораздо прочнее, чем в первый раз, в рот ему был забит кусок грубой ткани.

«Странно, — соображал он, — в первый раз украли моего барина, во второй — его ограбили. На этот раз были настоящие разбойники». Измученный слуга решил не делать никаких попыток к освобождению и ждать утра.

Ольга с головой окунулась в новую для нее жизнь. Страшен был первый шаг, но она сделала его и теперь все уверенней шла по новому пути. Она чувствовала, что к ней относились чуть настороженно. И тем скорей ей хотелось растопить ледок недоверия, стать своим человеком среди красногвардейцев.

Она, не задумываясь, бралась за любую работу, за любое поручение. Два раза в неделю Ольга дежурила в лазарете, остальное время она регулярно, по несколько раз в день, проводила громкие читки газет.

В них были статьи о мире, о земле, о положении в стране. Постепенно к девушке привыкли и даже полюбили. Иногда вечерами к ней подсаживался какой-нибудь солдат и, смущаясь, просил ее написать письмо домой.

И оттого, что солдат открывал ей свои чувства и заботы, он становился ей как-то ближе. Она уже знала, что хмурый и замкнутый Федя Скоков тоскует по далекой девушке Оксане, что балагур и весельчак Вася Нагорный таит от всех тяжелое горе: у него умерли все родные от тифа и письма пишет он сестре Гале, единственной оставшейся в живых.

Особенно она привязалась к Анне или просто Аннушке, как ее называли все. Это была женщина средних лет со строгим, но отзывчивым характером. Аннушка была всегда и всюду нужным человеком. Она всегда все знала, все умела.

— У нас мало женщин. Будешь раненым и больным помогать, — сказала она Троповой при первом знакомстве.

Ольга боялась оказаться лишним человеком среди этих занятых людей. Слова Аннушки успокоили ее. Кроме Ольги, в лазарете дежурила еще взбалмошная, необычайно подвижная Настя.

Ее любили за то, что она никогда не унывала. Что бы ни случилось, Настя неизменно говорила: «Так я же это знала. Ей богу, чувствовала. Не горюй, не пропадем». И такая убежденность была в ее голосе, что невольно хотелось верить этой хорошей душе.

Все трое жили в очень тесной, но чистой комнатушке, куда Настя запретила вход мужчинам под страхом смерти. Иногда в лазарете дежурила учительница Вера Порфирьевна. И тотчас все трое — Аннушка, Настя и Ольга — собирались вместе.

Настя восторженно отнеслась к появлению Ольги. Она окружила ее своей заботой.

Недели спустя, она была влюблена в нее.

— Ох, Олька, — вздыхала Настя, осматривая девушку чуть завистливым взглядом: — До чего же ты красивая! Пропали наши ребята. Вот бы мне родиться такой. — Настя критически осмотрела себя в крохотном зеркальце. — Нос картошкой, а губы, тьфу, не губы, а срамота какая-то — и чего только ребята целоваться лезут.

— Ну, зачем ты, Настенька, так о себе. Ты же хорошая. Да и ребята тебя все уважают.

— Это какие ребята?! Спиридонов да Чижик. — Настя фыркнула. — Да разве это ребята?! Губошлепы это, а не ребята. Чижов-то вчера полез целоваться, так целую лужу слюней напустил. Хоть пруд пруди. Тьфу. Ну и влепила же я ему, у него глаза на лоб полезли. «Не ждал, — говорит, — от вас такого, товарищ Оглоблина». А я ему: «Если ты, пугало огородное, еще раз посмеешь, так я тебе такую волосянку устрою, что ты в следующий раз за версту меня обежишь. Понял?»

Ольга засмеялась.

— Да ты не смейся, у меня разговор короткий — шапку долой и всеми десятью в гриву. Ребята-то настоящие вон… — вздохнула Настя, — Сережка Давыдов, Федя Скоков. Вот это ребята. Только они на меня не глядят. Сережка-то, видала, как глазами стреляет, чистый пулемет. Подходит это ко мне, руки в брюки и как бы невзначай: «А что, Настенька, эта новая сестра из каких будет, не из учительниц?» — А я ему: «Вас, товарищ Давыдов, никак, к наукам потянуло». — «Да, нет, — говорит, — антиресно». — «А антиресно, так вы у нее у самой спросите…»

— Настенька хитро скосила один глаз на заалевшуюся Олю.

— Ну, довольно, Настя, что ты все об одном, да об одном. Давай лучше о чем-нибудь другом поговорим.

— Ты, Олечка, держи себя крепко: ты красивая, ребята к тебе приставать будут. — Ольга вспыхнула. — По мне так, который лезет да всякие глупости говорит — враг революции.

Кто-то осторожно постучал в дверь. Просунулась лохматая голова в папахе.

— Товарищ Тропова, там ребята газеты принесли.

— Скоро приду, Давыдов. Вот только Аннушку дождусь.

Папаха исчезла.

— Ну, мне на дежурство, — засуетилась Настя.

Ольга осталась одна. Всякий раз, когда девушка оставалась одна, она вспоминала Соню. Но идти к профессору она как-то не решалась, да и времени было мало. День у нее был полон забот, и она к вечеру так уставала, что засыпала как убитая.

Случайно Ольга узнала, что Юнг уже ходит. Это ее обрадовало. И еще она поймала себя на том, что, несмотря на большую усталость, она часто думает о Юнге. «Боже мой! Неужели я его люблю?» — проговорила она как-то вслух.

За дверью послышался шум голосов. Ольга насторожилась. В эту же минуту дверь распахнулась и вошла Анна. Лицо ее было необычно строгим, губы плотно сжаты.

— Что случилось, Аннушка?

— Только что в штабе убили комиссара Соболева.

…Протискиваясь сквозь возбужденную толпу, Оля услышала гневные выкрики:

— Удушить гадину!

— Смерть провокатору!

Анна в нескольких словах рассказала, что произошло. В штаб вошел студент, предъявил документы, его пропустили к Соболеву. Что там произошло, никто не знал. Услышали только выстрел, и караул поспешил на него. Соболев был убит выстрелом в висок. Студент пытался бежать через окно, но был задержан. Под его студенческой шинелью оказался мундир офицера.

Анна и Ольга вошли в ревком. Там царила какая-то зловещая тишина. Кого-то ждали.

У стены в плотном кольце вооруженных красногвардейцев стоял человек в разорванной одежде с непокрытой опущенной головой. На его плече уцелел один погон. Это был убийца комиссара Соболева. Анна и Ольга подошли ближе, стараясь его рассмотреть.

Внезапно Ольга почувствовала, как кровь ударила ей в лицо. В поручике она узнала своего брата Виктора. Анна, видимо, что-то заметила.

— Что с тобой, Оля?

— Со мной так, ничего… Мне показалось, что, что я его знаю… но я, кажется, ошиблась.

Анна недоверчиво смотрела на подругу. Но Ольга уже овладела собой, только в голове ее стучала мысль: «Виктор, Виктор — убийца…»

Поручик вдруг поднял голову. Глаза брата и сестры встретились. Несколько секунд он удивленно смотрел на Ольгу. Внезапно черты его лица исказились. На губах мелькнуло насмешливое выражение, он процедил что-то непонятное и снова опустил голову. Все это произошло так быстро, что никто ничего не заметил.

Ольга отошла к мраморной колонне и прислонилась к ней. «Виктор… Его сейчас убьют на моих глазах, а я останусь безмолвным свидетелем… Как ему помочь?»

Вдруг точно дуновение пронеслось по залу. Люди молча расступились, снимая шапки, папахи, фуражки. По образовавшемуся живому коридору шли шесть моряков, крестом сложив винтовки, на этом ложе лежал человек с седыми висками, лицо его было прикрыто фуражкой. Несли убитого комиссара. Ольга вдруг вспомнила, как всего несколько дней назад Соболев говорил ей: «Это борьба, Оля, жестокая борьба, многие сгорят в ее пламени, но память о них будет вечной, потому что жизнь свою они отдали человечеству».

Ольга пришла в себя только спустя несколько часов.

Анна вернулась и озабоченно ходила по комнате. Она подошла к Ольге, зябко кутавшейся в пуховый платок.

— Всё-таки, Олечка, с тобой что-то произошло. Ты не скрывай — знаешь его что ли, может раньше встречала? Я ведь пойму, — Анна с участием смотрела на Олю.

— Я не скрываю, Анна, я когда-то… знала этого… человека, но это не имеет особого значения. Не будем о нем больше говорить.

— Как хочешь, Оля, это действительно не имеет значения. Но как все получилось?

Убит такой человек.

— А что… убийцу уже судили? — нерешительно спросила Тропова.

— Да. Сейчас он сидит в нашем каземате.

— В каземате?

— Да нет, ну, где кладовая когда-то была.

У Ольги часто-часто забилось сердце. «Значит Виктора завтра не будет… Он в кладовой, в угловой низкой каморке, которую почему-то называют казематом. Да, оттуда не убежишь…»

В приоткрывшуюся дверь чей-то голос негромко сказал:

— Товарищ Оля, вас женщина какая-то спрашивает, у подъезда стоит.

Анна пристально посмотрела на Ольгу.

— Кто это может быть, Оля?

— Не знаю, Анна, я сейчас приду.

Она накинула легкое пальто и вышла. Около подъезда в темноте девушка заметила женскую фигуру.

— Олечка, доченька!

— Мама…

— Олечка, иди, иди… я тебе что-то скажу.

Мария Филимоновна увлекла дочь. Они остановились у чугунной ограды.

— Что случилось, мама? Как ты меня нашла?

— Оля, Олечка, доченька, — Мария Филимоновна не могла говорить, ее душили слезы.

— Виктор… Виктор… у них… то есть у вас. Приговорен.

Ольга почувствовала противную дрожь в ногах.

— Я ничем не могу ему помочь.

— Я знаю… Но его можно спасти… все зависит от тебя… Доченька, помоги!

— Что ты говоришь, мама! Ведь он под усиленной охраной.

— Знаю и это, Олечка, — Мария Филимоновна, оглянувшись по сторонам, зашептала: — Дом-то этот ты знаешь. Это же твоя гимназия.

— Ну, так что же?

— А вот и то, что ко мне пришел муж твоей директрисы Юрий Аркадьевич, помнишь?

Он-то и сказал мне, что наш… наш Виктор приговорен к смерти… — она снова всхлипнула.

— Я все-таки тебя, мама, не понимаю. Он действительно сидит в подвальном помещении, но побег оттуда невозможен.

— Возможен, Олечка, возможен, только нужна твоя помощь. Сейчас тебе все объяснят, — Мария Филимоновна махнула рукой. Из темноты подошел высокий человек, Оля узнала в нем Юрия Аркадьевича.

Тот начал без всяких предисловий.

— Виктор заключен в камере, налево в углу. Там есть замурованный ход, но его легко восстановить, для этого нужно, чтобы вы достали связку ключей, которая хранится в кабинете моей жены за большим канцелярским шкафом…

Ольга вспомнила, что этот большой неуклюжий шкаф действительно стоит в бывшем кабинете директрисы женской гимназии.

— Если протянуть руку за шкаф, — продолжал Юрий Аркадьевич, — с левой стороны, на уровне вашей головы вы нащупаете небольшое кольцо в стене, поверните его на себя три раза, откроется маленький тайник, в нем лежит связка ключей, принесите их. Я выдаю вам тайну дома, которую знали очень немногие. Решайтесь, Оля, через несколько часов будет поздно.

Мария Филимоновна заметила колебание дочери.

— Оля, ты что? Ведь это твой брат, родной!..

— Хорошо, мама, кому я должна отдать ключ?

— Я буду вас ждать здесь, — проговорил Юрий Аркадьевич.

— …Это была мама, — ответила Ольга на молчаливый вопрос Анны.

Девушка подошла к окну и машинально начала перебирать лежащие на нем газеты.

«Что делать? — стучало в ее голове. — Спасти Виктора — значит навсегда стать врагом этих людей. Навсегда лишиться их дружеского доверия, превратиться в…

Ой, какое это страшное слово… провокатор… нет, предатель… Нет, я не могу!

Я не могу вернуться вновь к старой жизни. А если спасти Виктора и остаться среди них? Тогда как же я буду жить среди этих простых честных людей? — с отчаянием подумала девушка. — Ловить на себе чьи-то подозрительные взгляды, жить в страхе, быть в цепких руках тех, кто будет знать мой поступок, и я уже буду не в силах вырваться из этой паутины. А… Юнг…» Все это время она жила неотступной мыслью о встрече с ним.

— Нет! Все, что угодно, только не это… — вслух сказала Ольга, не обращая внимания на Анну, которая наблюдала за нею.

— Анна, Аннушка, — Ольга подбежала к Анне и разрыдалась: она больше не могла бороться со своими чувствами. — Аннушка… помоги… — сквозь слезы шептала Оля.

— Что делать?.. Что делать?

Анна, потрясенная состоянием подруги, тихо гладила ее по волосам…

— Плачь… милая… поплачь, Олечка, тебе легче станет…

Анна уже все поняла.

И Ольга плакала. Плакала о жизни, от которой она отрекается, о семье, из которой она ушла, о всем, что было недавно близким и дорогим.

Наконец Ольга овладела собой. Она сидела перед Анной, притихшая, щеки ее были мокры от слез.

— Кто он? — негромко спросила Анна.

— Брат…

Долго молчали подруги.

— Да, Олечка, нелегко тебе… Сейчас уже ничего не вернешь, — тихо заговорила Анна. — Либо мы их, либо они нас.

Прерывающимся от слез голосом Ольга рассказала Анне о приходе матери.

— Вот тебе, Олечка, твое первое испытание в жизни, — проговорила Анна. — Две дороги перед тобой — выбирай.

— Я уже выбрала… — голос девушки окреп. — Я… я никогда не вернусь назад.

Я… я всегда буду с вами.

Анна крепко обняла Олю.

Летучий лазарет находился в полуподвальном помещении, через квартал от Дворцовой площади. Сюда доносился грохот канонады.

Осунувшаяся Ольга накладывала перевязки раненым, помогала измученному доктору Алмасову делать несложные операции. Всякий раз, когда вносили раненого, сердце девушки сжималось от тяжелого предчувствия. Девушка ждала встречи с Юнгом, но сейчас боялась ее. Восставший Петроград штурмовал последнюю твердыню буржуазии — Зимний дворец. Случайно встретившийся днем Кувалдин рассказал Ольге, что Юнг окончательно выздоровел, но сейчас очень занят и вряд ли у него найдется время забежать к ней. Впервые в ней шевельнулось что-то вроде обиды, но она нашла в себе силы побороть это чувство. «Разве время сейчас любить?» — подумала она и вспомнила, что Настя говорила то же самое.

Из раздумья Ольгу вывел голос Алмасова:

— Поддержите, Олечка.

Девушка помогла снять с ноги раненого набухший от крови сапог. Запах крови вызывал тошноту, у нее закружилась голова.

Раненый тяжело стонал. Доктор быстро осмотрел рану.

— Скальпель, бинт, — приказал он.

Ольга изо всех сил помогала старому доктору. Ее руки, халат, косынка были в крови.

К лазарету подкатила новая машина. Анна с Настей засуетились. Ольга обратилась к доктору:

— Мест больше нет.

Доктор поднял усталое лицо. Всюду, даже в проходе, лежали перебинтованные люди.

— Поднимитесь на второй этаж, пусть освободят помещение. — Тропова вышла из операционной.

— Ты куда? — спросила ее Анна, которая в это время помогала вносить нового раненого.

Ольга ответила и вышла на улицу. Голова у девушки так закружилась, что она чуть не упала. Свежий воздух опьянил ее. Несколько минут она стояла в каком-то оцепенении. Со стороны Зимнего слышался непрерывный грохот, косые лучи прожекторов, как молнии, рвали темноту. Тяжелым пороховым дымом и гарью были окутаны все прилегающие к Дворцу улицы.

«Там льется кровь, — подумала Ольга. — Там он…» Как она хотела быть там, рядом с ним, увидеть его хоть на одно мгновение! Вдруг она вспомнила, зачем вышла.

Бегом взбежала по лестнице, ей открыла дверь худая костлявая дама, за ее спиной виднелся еще кто-то. В двух словах Тропова передала, что ей нужно.

— Но… милочка… — испуганно засуетилась дама, — у нас совершенно некуда… совершенно… дорогая.

— В таком случае я сейчас позову людей, и вас придется потеснить. Как вы можете отказывать, когда умирают люди.

Из-за спины дамы выдвинулся толстенький человек в пенсне.

— Убирайтесь отсюда вон! — злобно выкрикнул он. — Мы всегда окажем помощь людям, но… но этим скотам… — Дверь захлопнулась.

Ольга спустилась вниз. Около машины стоял матрос. Он торопил солдат, переносивших раненых. Тропова подошла к нему и вкратце все рассказала.

— Не пускают? А ну, ребята, за мной!

Через четверть часа на второй этаж были перенесены около двух десятков раненых.

Лазарет немного освободился.

— Ничего, девки, — подбадривала Настя. — Не век же это будет продолжаться. К утру должно кончиться.

В полночь наступила передышка. Смертельно усталый доктор Алмасов склонил голову на операционный стол и задремал. Анна ушла на второй этаж, Настя хлопотала около раненых, поила их водой. Ольга убирала инструменты. Вдруг доктор Алмасов поднял голову.

— Олечка, у меня кончился новокаин. До утра я вас отпускаю, можете немного отдохнуть, утром сходите в больницу, скажите, что от меня. — Доктор подробно перечислил, что было нужно.

— Хорошо, доктор.

Ольга сняла окровавленный халат, следы крови были и на одежде, но она не обратила на них внимания. Она вышла из лазарета. Необычайная тишина поразила ее.

«Неужели все кончилось?» — подумала Ольга и, секунду помедлив, быстрыми шагами направилась к Дворцовой площади. Площадь была заполнена народом. Кое-где начали разбирать баррикады. Девушка растерялась. Зачем она пришла сюда? В ту же минуту у нее учащенно забилось сердце. Навстречу двигалась небольшая группа людей, одетых в штатское. Сзади, замыкая шествие, шли солдаты и несколько моряков, в одном из них она узнала Юнга.

— Кто это? — спросила она стоящего рядом солдата.

Тот, не глядя на нее, ответил:

— Бывшее Временное правительство.

Ольга смотрела на растерянные лица министров, на их ссутулившиеся плечи. Один за другим министры скрылись в машинах. Девушка не отрывала глаз от Юнга.

— Шабаш, братцы! — донеслись до нее слова Юнга, когда последний чиновник скрылся в машине в сопровождении конвоя. Шеренга смешалась, все сразу оживленно, заговорили. Послышался смех. Сама того не замечая, Ольга продвигалась все ближе к тому месту, где стоял Юнг.

«Неужели он не видит меня?» — с отчаяньем подумала она. Но Юнг ее уже заметил.

Несколько секунд он смотрел на девушку, не веря своим глазам. А когда поверил, то побежал к ней и, не стесняясь множества людей, поцеловал в губы.

— Вот дурень, совсем ошалел, — проговорил он взволнованно и оглянулся, не заметил ли кто его поступка, но никто не обращал на них внимания. Незнакомые люди обнималось, смеялись и плакали от счастья.

— Ну, как вы? — спросил Юнг Ольгу, которая едва держалась на ногах.

— Чудесно.

— Время у меня сейчас свободное, пройдемся, — предложил Юнг.

Проталкиваясь сквозь толпу, они пересекли площадь. Навстречу попался сияющий Темин. Вся его небольшая нескладная фигура выражала такой восторг, что Юнг и Ольга, увидев его, рассмеялись.

— Что, Федор, побывал в царском дворце?

— Бывал! Ей-богу, бывал! Приеду в деревню — не поверят, что Федька Темный в дворце ходил и все как есть своими руками щупал, — рассказывал возбужденный Темин.

Оставив восторженного Федора, Юнг и Ольга направились к набережной.

— Да… — спохватился Юнг. — Я же вам хотел подарочек небольшой сделать.

Юнг достал из кармана и протянул девушке маленький револьвер.

— Возьмите на память!

— Спасибо.

Юнг заглянул ей в глаза.

— Оля… я давно что-то хочу вам сказать, — чуть покраснев, заговорил он. — Да вот не знаю, ко времени ли?

Глаза Ольги затуманились — она придержала шаг. Они подошли к набережной. Здесь было меньше людей. Невдалеке стоял крейсер. Прямо на набережную были перекинуты сходни, по ним сновали вооруженные матросы.

— О чем вы хотите со мной поговорить? — спросила она каким-то натянутым голосом.

— О чем? — Юнг еще раз заглянул в глаза Ольги, под этим взглядом девушка опустила глаза.

— Оля…

— Товарищ Юнгов, я вас ищу.

К ним подбежал человек с окровавленной повязкой на лбу.

— Идемте скорей в порт. Там еще юнкера, — торопливо заговорил он.

Юнг встрепенулся.

— Юнкера, говоришь. Ну, Олечка, до свиданья. Я уже как-нибудь в следующий раз. — Он смущенно пожал руку Оли, прошел несколько шагов и оглянулся.

Она стояла там, где они расстались, чуть привалившись к чугунной колонне уличного фонаря, и с тоской смотрела ему вслед.

— Иди, я тебя догоню, — обратился Юнг к человеку с повязкой и быстрыми шагами вернулся к Ольге. — Если бы вы знали, Олечка, как я вас люблю… — проговорил он дрогнувшим голосом, — вот и все, что хотел сказать…

Юнг повернулся и бросился догонять человека с повязкой.

…Через несколько дней к Кувалдину явился посыльный штаба с распоряжением явиться в Смольный. Его встретил дежурный по штабу. Он провел Кувалдина по длинному коридору в угловую комнату, на дверях ее значилось: «Я.С. Заслонов». За столом сидел человек с темной бородкой и такими же усами. Он снял пенсне и приветливо указал на стул.

— Здравствуйте, товарищ Кувалдин. Сейчас, когда обстановка немного улучшилась, вам придется снова заняться историей, которой вы в свое время занимались, я говорю об инженере Кручинине и его изобретении. Доложите, как обстоит дело.

Кувалдин подробно рассказал все, что было известно со слов Петьки и миллионера Глухарева, попавшего к ним по ошибке вместо Маккинга. Глухарев сказал, что некоторое время назад к нему приходил какой-то инженер и просил денег на постройку машины, но он, Глухарев, ему отказал. Куда после этого исчез изобретатель, он не знал. Впоследствии стало известно, что в ту же ночь миллионер был ограблен. Неизвестные люди унесли из спальни Глухарева какую-то ценную вещь. Что это была за вещь, Кувалдину не удалось узнать. Вскоре миллионер уехал за границу.

— Вот и все, что известно о всей этой истории, — закончил Кувалдин.

— Сведения небогатые, — согласился Заслонов, — но Кручинина нужно найти во что бы то ни стало. Крайне важно поймать и этого проходимца Маккинга. Но меня берет сомнение. Мы посылали запрос в Мурманск. Читайте ответ. — Он подал Кувалдину бланк с телеграфной лентой.

Кувалдин прочел:

«Судно „Треглит“ никогда не находилось Мурманском порту».

— Читайте это! — Заслонов подал вторую телеграмму.

«В ночь 12 октября Петроградского рейда снялась китобойная шхуна „Треглит“. На борту находилась особа женского пола. Имя неизвестно».

— Похоже, что это дочь профессора Щетинина, — сказал Кувалдин.

— Займитесь этим, товарищ Кувалдин. Кручинина нужно найти и помочь ему всем, что в наших силах. Действуйте, средства получите в банке, мандат вам выдадут здесь.

Желаю удачи!

Заслонов протянул Кувалдину очень твердую ладонь.

Кувалдин ее крепко пожал.

— Товарищ Заслонов, разрешите мне взять эту телеграмму с собой.

— Пожалуйста.

Кувалдин вышел из Смольного и еще раз перечитал телеграмму, где сообщалось о «Треглите». Найти инженера Кручинина? Но с чего начать, если нет ни одной ведущей нити.

Спустя два часа Кувалдин входил в дом профессора. Фрося, открывая дверь, приветливо улыбнулась ему как старому знакомому.

В дверях показалось веснушчатое лицо Петьки. Он вскрикнул и повис на шее Кувалдина. Кувалдин растроганно обнял и поцеловал мальчика.

— А у нас дядя Семен.

— Да ну?! А профессор дома?

— Нет, но он скоро придет.

— Ну, веди меня к дяде Семену. Да и не угостишь ли чайком, продрог я, да и профессор придет — погреется.

— Мы это мигом. — Петька умчался.

— …Ну, Семен, что скажешь? — заговорил Кувалдин, когда они остались вдвоем.

— Новостей много, Степан Гаврилович, не знаю, с чего и начать. Во-первых, я сейчас работаю в Чека, контру ловим. Несколько дней назад к нам попал один любопытный субъект. Сцапали на грабеже.

— Что же в нем интересного?

— Обыкновенный мазурик, но при нем нашли шифрованную открытку. И вот, когда подобрали ключ, то там действительно оказалось кое-что интересное: письмо Лины к Кручинину.

— А каким образом открытка могла попасть к шулеру?

— Этого он до сих пор не говорит.

В передней раздался звонок.

Вошел Петька, следом за ним Александр Неронович.

— О, да у меня гости! Очень, очень рад.

Спустя полчаса профессор, Кувалдин, Юнг и Петька сидели в библиотеке. Говорили о событиях в Петрограде, о международном положении. Наконец Кувалдин, желая изменить тему, обратился к профессору:

— Извините, Александр Неронович, но меня интересует судьба коробки.

Профессор заметно оживился.

— Если вам угодно прослушать лекцию о минералогии, извольте, с удовольствием.

Александр Неронович вышел и через минуту вернулся, положив на стол толстую стеклянную пробирку, в которой виднелся темный обломок камня.

— То, что вы видите перед собой, — сказал профессор несколько торжественным тоном, — вещество, которое еще не найдено ни на земле, ни в ее недрах; его происхождение пока для меня неизвестно. Из разговоров с этим молодым человеком, — профессор кивнул в сторону Петьки, — я узнал, что лаборатория инженера Кручинина находилась в глухой тайге. Это странно. Но вдвойне странно, когда я узнал, что она находилась в местности, где происходило явление, превосходящее всякое человеческое воображение.

Профессор развернул связку пожелтевших газет.

— Я хочу вам кое-что прочесть об этом необычайном явлении. «Сибирь», 20 июля 1908 г.

«17 июля утром, в начале 9-го часа, у нас наблюдалось необычайное явление природы. В селенье Киренском крестьяне увидели на северо-западе высоко над горизонтом какое-то чрезвычайно сильно светящееся бело-голубоватым светом тело.

Оно быстро двигалось сверху вниз. Тело представляло собой вид цилиндра.

Небо было безоблачно, было жарко и сухо. Приблизившись к земле, блестящий цилиндр как бы рассыпался. На этом месте образовался клуб черного дыма и послышался чрезвычайно сильный шум, как бы от орудийной канонады.

Все постройки дрожали. В то же время из черного облака стали вырываться языки пламени ослепительного сияния…»

Профессор отложил газету и взял следующую.

— Вот что пишет «Сибирская жизнь» от 14 августа этого же года:

«На прииске Гаврииловском и Золотом все чувствовали сотрясение почвы, сопровождавшееся сильным гулом, и частой орудийной канонадой».

— Имейте в виду, — сказал профессор, — эти прииски находились за несколько сотен верст от места, где было замечено падающее тело.

Александр Неронович взял следующую газету. На этот раз он начал сразу с середины:

«Многочисленные свидетели, которые своими глазами видели падающий цилиндр, рассказывают, что появление огненного тела сопровождалось сильным гулом и затем последовала вспышка, которая буквально раздвоила небо. Сияние было таким сильным, что затмило собой солнце.

В ужасающей канонаде чувствовалось, что происходит нечто необычайное. Лошади и коровы, сорвавшись с привязей, бегали и дико кричали. Получалось впечатление, что земля вот-вот разверзнется и все провалится в бездну.

Еще более страшные удары сотрясли воздух. Невидимость источника этих звуков внушала суеверный страх, граничащий с ужасом».

Профессор отложил газету и откинулся на спинку кресла.

— Как видите, здесь многое свидетельствует о том, что среди жителей Сибири этот взрыв вызвал сильнейшее волнение.

Так вот, лаборатория Кручинина находилась где-то в районе падения метеорита, и вот это меня больше всего занимает.

Местность, где произошел этот страшный взрыв, чрезвычайно дикая, почти не исследованная. Сплошные болота делают ее неприступной, но, несмотря на это, Кручинин вел свои работы именно там. Я вам уже говорил, что в свое время у меня был один студент по имени Артур Кручинин. Я читал в то время лекции по кристаллографии.

Этот Кручинин высказывал чрезвычайно интересные мысли, они, признаюсь, меня очень занимали. Например, возьмите кристалл вещества. Существует определенная зависимость между любыми кристаллами, по ней можно определить, из какого вещества состоит тот или иной кристалл. Это достигается математическим путем, путем вычислений. Так вот, этот Кручинин предложил оригинальную конструкцию аппарата, который производил бы эти вычисления быстро и безошибочно, механическим путем.

Впоследствии я несколько раз пытался установить связь с этим Кручининым, но он куда-то исчез. Не связано ли его исчезновение с работами в области высоких давлений? Приходится согласиться, что работы Кручинина имели какое-то отношений к упавшему метеориту.

Все присутствующие посмотрели на черный камень в стеклянной пробирке.

— Александр Неронович, — сказал Кувалдин. — Я пришел сюда по очень важному делу.

Несколько часов назад я получил приказ — во что бы то ни стало найти Кручинина.

Он безусловно знает, что за ним идет охота и проявляет величайшую осторожность.

У меня нет ни малейших сведений о его настоящем местонахождении. Единственный человек, знающий его в лицо, это Петька. Я шел сюда с целью привлечь Петю к этому делу. Но вот перед вашим приходом нам, кажется, удалось напасть на едва уловимый след инженера Кручинина. — И Кувалдин в нескольких словах передал разговор с Юнгом, который происходил перед приходом профессора.

Неожиданно Петька вскочил и куда-то выбежал, через минуту он вернулся. Все с удивлением смотрели на него.

— Небольшая, величиной с почтовую карточку, и на ней наколоты цифры? — переспросил Петька.

— Точно, — подтвердил Юнг.

— Эта открытка была у меня, и я ее должен был передать Артуру Илларионовичу, но я ее потерял. Мне ее дала Лина Васильевна, когда мы приехали в Петроград.

— А где ты ее потерял?

— Это, кажется, было в том доме, где я переодевался ночью, прежде чем уехать в Москву. Вот вы, Александр Неронович, говорите, что знали Кручинина. И он вас помнит, — продолжал Петька. — Я несколько раз слышал, как он называл ваше имя отчество. В ту ночь, когда ранили дядю Семена, я случайно увидел вашу фамилию на дощечке на дверях, поэтому и позвонил к вам, чтобы вы забрали его.

Когда Кувалдин и Юнг прощались с профессором, Александр Неронович обратился к Кувалдину.

— Я знаю, что вы очень занятый человек, Степан Гаврилович, но все-таки осмелюсь вас просить, если в ваших исканиях вы узнаете что-нибудь о судьбе моей дочери, помогите ей или дайте мне знать, — голос профессора задрожал.

— Уважаемый Александр Неронович, мы сделаем все, что будет в наших силах.

Особенно теперь…

Кувалдин достал из кармана и протянул телеграмму, полученную им от Заслонова.

— Вы полагаете, что это была моя дочь?

— Да, профессор.

— Значит она уже заграницей, — Щетинин тяжело вздохнул.

— Вашей дочери, пока вы в России, ничего не угрожает. Поверьте мне, профессор, — убежденно проговорил Кувалдин.

…Спустя некоторое время Юнг и Кувалдин шли по улице. Всю дорогу они молчали, изредка перебрасываясь незначительными фразами.

— Кстати, я тебя забыл спросить, — заговорил Кувалдин, — как его фамилия?

— Кого?

— Да этого шулера.

— Фамилии не помню, а кличка Гарри.

Шумит вековая тайга.

Огромные деревья взметнули свои вершины высоко в небо, создали наверху почти непроницаемый зеленый шатер. Вместо обычного лесного полумрака по сторонам голубоватый свет. Остатки горной породы загородили русло небольшой таежной речушки. Пробившая себе дорогу, вода шипит и пенится, разлетается веером брызг.

Река в этом месте огибает высокую каменную скалу, голую и безлесую, покрытую лишайником. Река не широкая. Местами упавшие деревья образовали через нее мосты и арки. По берегам старые сухостойные ели слегка раскачиваются от ветра, они давно мертвы, но все еще стоят на своих широких корневищах, поджидая очередного ветровала.

У самого подножья скалы разбита небольшая палатка, земля здесь утоптана; на ней лежит труп человека. У ствола поваленной лиственницы лежит второй труп. А вот, привалившись спиной к дереву, на корточках сидит третий человек; голова его упала на грудь, точно в глубокой задумчивости.

Это тоже труп.

Вдруг задрожала ветка молодой лиственницы и на прогалину вышел человек.

На нем оленья куртка, зияющая множеством дыр, не в лучшем виде и штаны; вместо обуви — куски шкур, в их прорехах видны кровоточащие пальцы. Лицо человека заросло волосами, взгляд беспокойный. Это Глеб Эдуардович Саржинский.

Он торопливо вошел в палатку и достал в изголовье постели небольшой кожаный мешочек. Вздох облегчения вырвался из его груди. Вот уже несколько дней его мучает мысль, что мешочек могут украсть. Он убеждает себя, что это невозможно, живых людей поблизости нет; но червь сомнения не дает покоя, незаметно подтачивает его, и тогда он бросает работу и бежит в палатку. Мешочек цел, и Саржинский успокаивается. Всякий раз он не может удержаться от искушения посмотреть на свое богатство. Он развязал узел и высыпал содержимое мешочка на постель. Образовалась целая груда сероватых камней.

Глаза Саржинского алчно сверкнули. Он поднес к свету камень величиной с куриное яйцо и долго рассматривал его.

Камень был матовый; просвечивал ровным чуть голубоватым цветом. Через несколько месяцев этот камень в руках искусного ювелира засияет ослепительным блеском и превратится в неоценимый бриллиант.

С таким алмазом может сравниться только знаменитый «Великий Могол», который в свое время был оценен в два миллиона франков. О, он, Саржинский, завалит мировой рынок такими алмазами, перед которыми поблекнет сияние «Шаха», «Кохинура», «Императрицы Евгении», «Полярной звезды», «Египетского Паши» и всех остальных знаменитейших бриллиантов мира. Какую сказочную власть приобретет человек, владеющий этим богатством. И этот человек — он, Саржинский.

Стоит ли думать о Кони и других спутниках, убитых его рукой, если в его власти будут тысячи человеческих жизней. Власть, безграничную власть над людьми даст ему эта груда камней. Саржинский почти безумными глазами смотрел, как алмазы пересыпались между его пальцами. Вдруг он нащупал что-то жесткое и вытащил берестяную карту, внимательно, чуть не в сотый раз, начал ее изучать.

— Нет, ты не пойдешь со мной, — бормотал Саржинский, — ты останешься здесь и навсегда сохранишь свою тайну. Навсегда скроешь от людских глаз богатства алмазной пещеры.

«Если бы знал господин Маккинг, обладателем чего я стал!» — подумал Саржинский.

Нет, он тогда не все ему рассказал в откровенной беседе. Он не сказал ему, что берестяная карта дядюшки была предметом всех его стремлений. Всю жизнь он мечтал обладать ею, как горячо любимой девушкой. И он добился своего. Правда, не совсем честным путем, он попросту украл ее из спальни дядюшки, воспользовавшись удачным стечением обстоятельств, но это уже не так существенно. Всегда важен результат, а не приемы, которыми он достигнут, — так учил его почтенный миллионер. Наука дяди пошла на пользу племяннику.

Саржинский, не торопясь, собрал алмазы в мешочек и туго завязал ремнем. Завтра с рассветом он тронется в путь. А путь далек, почти три недели по необитаемой тайге. Но оружие у него есть, патронов достаточно. Вот только с обувью плохо.

«Придется одолжить у Кони», — решил он и с этой мыслью вышел из палатки. Прежде чем стащить с Кони сапоги, он задумчиво посмотрел на своих бывших спутников. Они шли сюда в надежде разбогатеть. Он увлек их соблазнительной мечтой превратиться в миллионеров, и вот… Конечно, он, Саржинский, мог, не делясь своими сокровищами, позволить и Кони, и Сайру, и Штопаному превратиться в миллионеров.

В алмазном гроте еще скрыты несметные богатства, но к чему все это? К чему делиться тайнами с другими людьми, если можно хранить их одному, как это всегда делал господин Глухарев, его дядюшка. Бывшие сподвижники Фишера выполнили свой долг. Они помогли Саржинскому добраться до алмазной пещеры и после этого должны были умереть. Этот тайный приговор Саржинский вынес еще в пути. Его рука не дрогнула, когда, лежа за палаткой, он послал три вероломные пули, начиненные ядовитым снадобьем господина Маккинга.

— Пусть это будет для вас продолжением Тунгусской легенды, — сказал Саржинский, стоя над убитыми.

Тунгусская легенда.

Эту древнюю сказку рассказал им проводник-тунгус в пути.

Много веков назад по берегам Хатанги, Енисея и Индигирки жил великий и могучий народ шеланы. Они занимались охотой, рыбной ловлей, были умны, храбры и задолго до пришествия монголов Чингиз-хана знали употребление железа. Однажды среди них распространилась страшная болезнь, которую назвали «хайран доль». Стойбища шеланов вымирали в течение суток. Хайран доль косила людей с такой быстротой, что люди не успевали приготовиться к смерти.

Они умирали сидя у костров, валились замертво возле нарт, которые не успевали сдвинуть с места, чтобы спастись от болезни бегством.

Ужасные опустошения произвела хайран доль, и никто не знал, как с ней бороться.

По ночам зажигались священные огни, шаманы старались заклинаниями умилостивить злых духов, но все было напрасно. Болезнь косила людей, как траву.

Тогда собрался Великий совет старейших рода шеланов. На совет был приглашен и самый старый шаман Анюю, который прожил на свете два века и две луны.

Всю ночь спорили шаманы, как изгнать страшную болезнь, а под утро поднялся старый Анюю и сказал:

— Возьмите десять раз по десять самых красивых девушек нашего племени и уведите их на вершину священной горы Хушмо. Пусть одежда этих девушек будет сожжена на вершине горы, а они навсегда останутся там. Всякий смертный, кто приблизится к Хушмо, должен погибнуть, так как на горе заперта Хайран, — так сказал Анюю. После этого он лег на шкуру оленя, закрыл глаза и замолчал навсегда.

Шаманы послушались совета Анюю, и сто самых красивых и молодых шеланок были отведены на вершину горы.

С тех пор страшная болезнь покинула стойбища шеланов.

…Саржинский убил проводника-тунгуса, рассказавшего эту легенду, за то, что он отказался вести отряд к священной горе.

— Всякий смертный должен погибнуть… — повторил Саржинский, склонившись над трупами.

Сильный порыв ветра пробежал по вершинам деревьев. Саржинский невольно посмотрел над собой. С севера небо потемнело и заволоклось тучами. «Не разыгралась бы к утру непогода», — подумал он.

Вернувшись в палатку, он разложил всю свою провизию. Оставался довольно большой кусок вяленого мяса, немного муки, сахару, пачка чая. Он отрезал кусок мяса на ужин и завтрак, а остальное аккуратно уложил в дорожный рюкзак. Отдаленный гул, раздавшийся снаружи, заставил Саржинского выйти из палатки. Он не узнал местности. За несколько минут тучи, едва видимые на горизонте, надвинулись вплотную. Все кругом потемнело. Деревья застыли подобно изваяниям, зловещая тишина вдруг была нарушена отдаленным шумом.

«Будет буря, и, кажется, не на шутку», — подумал Саржинский, и на миг стало жутко. Он взглянул на часы, было семь часов вечера. Далекий треск встревожил его еще больше. Казалось, чудовищный исполин шагал где-то в отдалении. И деревья трещали под его ногами, подобно хворосту.

Саржинский оглядел палатку и навалил на ее края тяжелые камни; не удовлетворившись этим, он наломал сучьев и, заострив их, вбил в землю, чем еще больше укрепил парусину.

«Ветер мне не страшен, — подумал Саржинский. — Но вот, пожалуй, здесь есть опасность».

Деревья росли в нескольких шагах от палатки, и хотя это были могучие толстые кедры, он знал, что таежные ветры валят и столетние деревья.

«Скорей бы утро», — тоскливо подумал он. Сверкнула ослепительная вспышка молнии, стало видно, как днем. Тяжкий стон промчался по тайге, и вслед за тем загрохотало, заухало так, точно рядом началось извержение вулкана. Забравшись в палатку, Саржинский приготовился ко всяким неожиданностям.

Между тем за тонкими полотняными стенами его жилища творилось что-то невообразимое. Ветер достиг ураганной силы. Деревья трещали и стонали, как живые существа.

Оглушительный грохот заставил Саржинского схватиться руками за голову, в следующий миг палатки больше не существовало. В одно мгновенье она была сорвана со всех своих креплений и умчалась, подобно птице. Саржинский был отброшен на камни, но, несмотря на боль и ушибы, сразу же вскочил на ноги.

Вспыхнула молния, и при свете ее он увидел, как в нескольких шагах от него могучая старая лиственница, не выдержав страшного напора стихии, надломилась с пушечным грохотом. Вершина ее, пролетев несколько десятков метров, запуталась в чаще других деревьев.

«В пещеру! — мелькнула у него отчаянная мысль, — там спасенье». Но прежде… Он бросился к тому месту, где минуту назад стояла его палатка; при следующей вспышке молнии он увидел, что в трех шагах от него лежит огромный ствол дерева; один из его толстых сучьев и разрушил палатку.

«Если бы я стоял здесь…» — с ужасом подумал он, взглянув на толстый сук, глубоко ушедший в землю.

С большим трудом он отыскал мешочек с алмазами и радостно вздохнул.

Теперь оставалось разыскать провизию, но напрасно его дрожащие руки ощупывали все вокруг — рюкзак с провизией исчез.

Снова затрещало падающее дерево.

Саржинский бросился к укрытию в скале, но, споткнувшись в темноте, упал. Его ободранные пальцы нащупали одежду человека. Саржинский почувствовал, что если сейчас же не узнает, кто этот другой, то сойдет с ума.

Он закричал и отпрянул в сторону, но сейчас же наткнулся на другого человека, человек был босой, и… Саржинский узнал своих бывших спутников.

Он перевел дыхание, но сердце его бешено колотилось, и липкий пот покрыл все тело. Добравшись до подножия скалы, Саржинский пополз у ее подошвы.

Ветер, ударяясь о высокую каменную стену, образовал здесь вихрь, кружась, он поднимал с земли целые тучи хвои и сучьев. Несколько раз Саржинский чувствовал, как рядом с ним падало что-то тяжелое, и сердце его будто останавливалось, он знал, что это падают камни, сорванные ветром со склонов горы. Любой из них мог оставить его на месте бездыханным, и Саржинский всем телом прижимался к стене, теряя силы и задыхаясь от усталости.

Наконец он достиг низкого каменного навеса и вполз под него. Это был вход в пещеру. Здесь было сравнительно тихо, где-то рядом журчал ручеек. Отдохнув, Саржинский ощупью добрался до воды и утолил мучавшую его жажду.

Горели ободранные руки, сильно болела нога, на голове он нащупал несколько ранок и огромную шишку. Вскрикивая от боли, он стащил с ноги сапог и осторожно щупал пораненное место.

Из обрывков своей рубашки он кое-как сделал повязку и в полуобморочном состоянии растянулся на мягком песке, уснул тут же у ручья.

Сколько он проспал, Саржинский не имел малейшего представления. Проснувшись, он напился холодной, ломящей зубы воды, обтер лицо. Это его очень освежило.

Он прислушался. Снаружи больше не доносилось никаких звуков. Сейчас он позавтракает и приведет себя в порядок. Ощупью он кое-как добрался до того места, где должен был быть выход, но руки уперлись в шершавую поверхность камня.

Вначале он подумал, что ошибся, и отошел немного в сторону, но здесь была глухая стена.

Нет! Не может быть, чтобы судьба с ним так жестоко поступила. Он терпеливо обследовал всю стену вокруг и вернулся к месту, где должен был быть выход.

Саржинскому попался в руки огарок свечи, который он всегда ставил у входа, когда начинал работу. Тут же он наткнулся на кирку и лопату.

Все кончено. Выход завален. Он погиб. Отчаянье было таким, что он упал на землю и забился в истерике, он катался по песку, срывая свои повязки, и безудержно рыдал.

Придя в себя, он еще раз обследовал заваленный выход и даже ударил несколько раз киркой.

Было совершенно ясно, что каменный навес, скрывающий вход в пещеру, осел и закрыл доступ в нее.

Саржинский ощупал свои карманы, при нем были часы, большой складной нож, огарок свечи, мешочек с алмазами и — о радость! — коробка с несколькими спичками.

Дрожа от волнения, он чиркнул спичку; она зашипела и вспыхнула. Затаив дыхание, он зажег огарок. Теперь у него был свет — давящая тьма отступила. Он пересчитал спички, их было шесть. При свете Саржинский еще раз осмотрел место, где еще вчера был выход и окончательно убедился в безнадежности попытки пробить здесь отверстие.

Он поднял свечу над головой. Ровное горящее пламя свечи осветило высокий свод грота, подпертого толстыми сталактитами. Желтые, красные, они сверкали при свете свечи, переплетались, в них чудились таинственные фигуры каких-то застывших великанов или чудовищ.

У ручья возвышалась свежевырытая горка породы (глинистая масса вулканического происхождения, содержащая в себе драгоценные зерна алмаза). Здесь господин Глухарев откопал свои миллионы, а он, Саржинский, хотел найти здесь дорогу к славе и богатству.

Огарок, потрескивая, догорал. Саржинский укрепил его на лезвие ножа и двинулся в путь, тщательно осматривая каждый выступ. Гнетущая тишина, нарушаемая лишь редкими ударами капель, больше всего угнетала Саржинского.

«Неужели я умру здесь?» — подумал он и от этой мысли чуть не закричал.

Нет, он найдет выход. Чего бы это ни стоило, может быть, даже вернуться назад, пока у него еще есть свет, кирка осталась там и можно попытаться разбить преграду. Ему даже стало казаться, что это самое правильное — вернуться и пробить себе дорогу через старый выход.

Он в отчаянии осмотрелся кругом. Немного в стороне поднималась гладкая, точно полированная стена, и на ней Саржинский вдруг увидел… тень человека.

В первое мгновенье он подумал, что это его собственная тень, но свеча была впереди, и тень никак не могла быть с этой стороны.

Сомнений не было, перед ним находился человек. Но какой? Это был великан с огромной головой и чудовищными конечностями. Дрожа от ужаса, Саржинский сделал несколько шагов на подгибающихся ногах. Таинственное зрелище представилось его глазам.

Перед ним была довольно большая ровная площадка, обложенная со всех сторон кусками камней, в центре ее на небольшом каменном пьедестале стоял уродливый человек. Он стоял на широко расставленных каменных ногах, с копьем в руке.

Голова его представляла нечто среднее между головой человека, оленя и медведя.

Огромные, величиной с чайное блюдце, глаза смотрели, казалось, прямо на Саржинского.

Несколько минут Саржинский не двигался с места, молча рассматривая это чудовище.

Перед ним был идол, неведомое божество.

Саржинский в изнеможении опустился на колени. Пережитый ужас и волнение отняли все силы. Он вспомнил, что свечи хватит ненадолго, и со стоном поднялся на ноги.

«Может быть, где-нибудь здесь выход?» Он еще раз осмотрел это странное божество и вдруг заметил у себя под ногами обломок человеческой челюсти с выщербленными зубами.

Только сейчас Саржинский увидел, что все вокруг усыпано человеческими костями.

Им снова овладел ужас, и он бросился прочь от этого страшного места.

Оставался кусок свечи величиной с мизинец, нужно было спешить. С лихорадочной поспешностью он осматривал каждый выступ, каждую щель, все больше и больше приходя в отчаяние.

В нескольких шагах от него вдруг снова обозначилась тень, и он содрогнулся от страха. Это была не прежняя тень человека. Он приблизился, стараясь рассмотреть, что это такое, но слабый дрожащий огонек в его руке погас.

Плотная, почти осязаемая темнота облепила его со всех сторон, и он, громко закричав, торопливо достал коробку со спичками и зажег одну из них. При свете этого огня он двинулся вперед.

Спичка погасла, и он немедля зажег следующую и следующую. Последнюю спичку он зажег перед самой щелью и ею же поджег пустую коробку.

Глубокая, темная трещина, уходящая куда-то ввысь, была перед ним. Коробка догорела, обжигая пальцы, и он снова очутился в темноте.

Ощупывая каждый выступ, он пошел вперед. Иногда он останавливался, чтобы перевести дыхание, и снова двигался. Вскоре он устал и, опустившись на колени, пополз. Прошел час, может быть, пять. Саржинский забыл о времени, все его мысли и действия были направлены на медленный, но неуклонный подъем по скользкому, неровному проходу.

Он содрогнулся при мысли, что сейчас его вытянутые руки упрутся в стену или завал, но каждый раз находил пустое пространство и тащил свое измученное тело.

Часы, нож, мешок с алмазами он где-то потерял, но какое это имело сейчас значение. Зачем ему алмазы? Все его дрожащее и искалеченное существо заполнила одна всепобеждающая жажда жизни.

К черту все эти богатства! Он уедет снова в Париж, он достаточно богат. Прочь от этого страшного места! Пусть другие забирают все эти сокровища, за которые приходится расплачиваться самым дорогим, что есть у человека, — жизнью.

Судя по звуку, проход расширился до нескольких метров. Впереди появился мутный свет. Саржинский ускорил свои движения и, оставляя за собой кровавый след, полз и полз вперед… Вскоре он уже мог рассмотреть предметы вокруг себя, он сделал еще несколько движений и бессильно опустил голову. Нужно было отдохнуть, пережить радость освобождения. Он заплакал. Это были слезы счастья; так он плакал только в далеком детстве.

Немного успокоившись, он хотел осмотреть свои колени, но жажда скорей очутиться там вверху, на солнце, на воздухе, заставила забыть обо всем, и он со стоном двинулся дальше.

Сероватый сумрак, окружающий его, постепенно прояснялся. Уже отчетливо можно было рассмотреть каждый камень, каждую неровность. Небольшой поворот, и Саржинский увидел далеко вверху ясное, безоблачное небо. От счастья он чуть не потерял сознания, понадобились несколько минут, пока он овладел собой.

Спустя некоторое время, Саржинский достиг выхода, кое-как поднялся на ноги и, держась за стену, вышел наружу.

Перед ним была площадка неправильной круглой формы, около сотни метров, края ее несколько поднимались кверху.

В центре площадки на каменном помосте стоял огромный идол. Вокруг него высилась шеренга невысоких гранитных столбов, расположенных смыкающимся кругом. Около каждого столба Саржинский увидел человеческие кости. Местами еще сохранились черепа.

Непонятное чувство овладело Саржинским. Машинально, не соображая, что он делает, он вдруг начал считать столбы.

— Шестнадцать, семнадцать… — считал он глухим неузнаваемым голосом. — Семьдесят пять, семьдесят шесть… — голос его перешел в шепот. Последние цифры он повторял уже про себя. Он насчитал сто гранитных столбов, сто человеческих черепов или их обломков.

Он подошел к краю гранитной площадки, крутые, неприступные стены были с этой стороны. Бессмысленная улыбка появилась на губах Саржинского, и медленно, почти торжественным шагом он обошел всю площадку. Всюду, куда он ни бросал взор, были неприступные скалы; далеко внизу шумела тайга.

Закончив свой осмотр, он подошел к подножию каменного божества и громко сказал:

— Тунгусская легенда… — Неудержимый приступ смеха вдруг овладел им. — Тунгусская легенда… — повторил он, давясь от смеха. Он подскочил к одному черепу и ударил его ногой, череп рассыпался пылью. Он подскочил к следующему и снова ударил по нему. Череп разлетелся обломками костей.

— Сейчас, сейчас я вам принесу алмазы, — бормотал обезумевший Саржинский. Хохот настолько овладел им, что он едва держался на ногах, один раз он даже упал и катался несколько минут, не в силах овладеть собой.

Вдруг он вскочил и бросился к провалу, который привел его сюда.

— Алмазы, сейчас я принесу вам алмазы! — кричал он.

Некоторое время слышался дикий хохот, сопровождающийся выкриками, затем затих далеко внизу.

Капитан Берг злился.

Несколько дней назад страшный шквал заставил его изменить курс шхуны и зайти в этот спокойный норвежский порт, скрытый в глубоких фиордах.

Но не вынужденная стоянка раздражала капитана Берга. Только что пришел Джимми и доложил, что во время отсутствия капитана на шхуну приходил человек, с которым у Берга имелись свои старые счеты. Капитан вышел из каюты и с нетерпением осмотрел набережную.

Она была пустынна. Не видно было даже бродяг. Дождь и непогода разогнали их по своим берлогам.

В порту находилось еще несколько кораблей; шхуна капитана Берга выгодно отличалась среди них. Довольно большая, с выпуклыми бортами и двумя стройными мачтами, она блестела свежей краской и чистотой. Вдоль бортов, в пирамидах, ровными рядами стояли гарпуны с отполированными от употребления наконечниками; в носовой части корабля примостилась небольшая гарпунная пушка, заботливо прикрытая чехлом из парусины.

В средней части корабля возвышалась окрашенная в красный цвет труба, над нею вился слабый дымок. Помимо парусов шхуна имела еще и паровую машину, незаменимую при охоте на китов.

Капитан прошел в матросский кубрик и позвал Джимми. Из палубного люка появился матрос в толстом шерстяном свитере, туго обтянувшем его грудь.

— Джимми, ты дашь мне знать, когда он появится.

— Слушаю, капитан!

Вернувшись в каюту, капитан посмотрел на часы, ждать оставалось около часа, и он стал внимательно изучать шкалу барометра. Стрелка сдвинулась с деления, на котором упорно стояла последние дни, и медленно поползла вверх. Ураган стихал.

Капитан уселся на привинченное к полу кресло и положил перед собой судовой журнал. Отыскав нужную страницу, он прочел ее:

«12 октября 1917 года.

„Треглит“ снялся с Петроградского рейда и вышел в Финский залив. Скорость семь узлов, ветер норд-ост, три балла, курс ост, Рельголанд. На борту находятся восемь пассажиров, среди них одна женщина и тяжело раненный».

Присутствие пассажиров — ошибка, которую до сих пор не мог простить себе капитан Берг.

Шхуна «Треглит» часто бывала в Петроградском порту. Русские выгодно покупали китовую ворвань, но прошлой осенью капитана постигла неудача. Его постоянные клиенты куда-то исчезли. Простояв целую неделю на рейде, капитан уже собирался уходить в Швецию, где надеялся сбыть свой товар, как вдруг к нему явился человек и за приличное вознаграждение попросил принять на борт нескольких пассажиров. К Бергу и раньше обращались с такими предложениями, и он всякий раз отказывал.

Шхуна не была приспособлена для перевозки пассажиров.

Но на этот раз капитан заколебался: трюмы корабля были забиты бочками с китовым и тюленьим жиром, и пренебрегать возможностью заработать было бы глупо. К тому же человек объяснил, что пассажиры — беженцы, спасающиеся от насилия большевиков, и этим окончательно поколебал Берга: капитан всегда был готов помочь людям, попавшим в беду.

Шхуна взяла курс в Норвегию, увозя с собой пассажиров. Впрочем, уже тогда капитану показалось кое-что подозрительным. Слишком мало походили беженцы на пострадавших. Здоровенные парни, хмурые и неразговорчивые, они все время незаметно следили за действиями капитана.

Один из них постоянно находился возле женщины, лицо которой капитану так и не удалось увидеть.

Раненый был в очень тяжелом состоянии, и возле него днем и ночью кто-нибудь дежурил из парней.

Но они так пренебрежительно относились к своим обязанностям, что невольно вызывали у команды сострадание к несчастному. Проведя почти всю жизнь на палубе корабля, постоянно сталкиваясь с опасностями китового и моржового промысла, капитан привык смотреть опасности в лицо, как все честные люди, любил ясность не только в своих действиях и поступках, но во всем окружающем. Если бы не согласие, которое он дал при заключении сделки, он бы давно избавился от неприятных пассажиров, возвратил взятый в Петрограде аванс и высадил бы их в первом попавшемся порту. Капитан Берг принадлежал к числу людей, для которых честь и доброе имя были дороже денег, и еще не было случая, чтобы он нарушил свое слово.

Экипаж корабля, подобранный из суровых, но таких же честных людей, к концу рейса открыто поговаривал, что на «Треглите» везут пленников и их нужно освободить.

Капитану стоило немалого труда уговорить команду не вмешиваться в чужие дела.

В ночь, когда «Треглит» прибыл в назначенное место и бросил якорь в ожидании утра, пассажиры исчезли с корабля. Утром нашли на палубе связанного вахтенного, и когда его освободили от шейного платка, которым был забит его рот, стало известно следующее.

Ночью к борту «Треглита» тихо подошла шлюпка, вахтенный хотел окликнуть ее, но в этот момент на него напали трое. Они связали его и заткнули рот. Вахтенный видел, как все пассажиры пересели в шлюпку и после этого она скрылась во мраке.

Несколько дней не только капитан Берг, но и большая часть команды разыскивали негодяев, не уплативших за проезд, но их и след простыл.

Этой весной свирепый шторм загнал «Треглит» в тот же самый порт, где исчезли мошенники-пассажиры.

Команда понемногу забыла об этом случае. Вахтенный матрос, с которым поступили так нелюбезно, списался с корабля. И вот пришел Джимми и доложил, что капитана Берга снова хочет видеть кто-то из этих негодяев. Капитан захлопнул вахтенный журнал, сжал кулаки. Он приготовит ему тепленькую встречу. Раздался стук в дверь, и появилась голова Джимми.

— Капитан, они пришли, их двое.

— Зови сюда и будь рядом. Приготовься выбросить их за борт.

Джимми понимающе улыбнулся и поиграл бицепсами, которые перекатывались у него под свитером, как шары.

— Есть, капитан! Но только, — прибавил он, — это уже другие.

— Черт с ними, зови обоих.

— Есть, капитан.

Дверь широко открылась, и вошли двое. Оба были в плащах, низко надвинутых шляпах. Один из них, с седыми висками, очень широкий в плечах, сделал шаг вперед и, не протянув руки, негромко спросил:

— Капитан Берг?

Капитан в свою очередь кивнул головой и жестом указал на два стула.

Высокий, чуть помедлив, сел на предложенный стул, второй остался в дверях.

— Если я приглашаю сесть, то это следует делать, в противном случае я вышвырну вас за дверь, — негромко, но решительно проговорил капитан вместо приветствия.

Стоящий у двери чуть скосил глаза на своего товарища и сел на стул.

Воцарилось минутное молчание.

— Капитан Берг, — заговорил человек с сединой, — я буду говорить с вами на русском языке. Надеюсь, вы неплохо им владеете?

Капитан кивнул головой.

— Нам стало известно, — сказал незнакомец, — что капитан Берг под всеми широтами славится, как строгий, но честный моряк. И мы пришли к вам, как к честному человеку.

Капитан Берг пристально взглянул на незнакомца.

— Прежде всего, кто вы такие?

— Сейчас узнаете, капитан… — незнакомец достал из кармана небольшую пачку денег и положил ее на стол. — Это пока все, капитан, что мы можем предложить за одну небольшую услугу.

— Какую?

— Вероятно, вас связывает обязательство не отвечать на подобные вопросы. Но я и мой товарищ обещаем вам, что об этом разговоре никто никогда не узнает. Даже больше — я настаиваю, чтобы наш разговор остался навсегда между нами.

— Что вам угодно, черт возьми? — сердито пробормотал капитан.

— Несколько месяцев назад на борту вашей шхуны находились два узника, это были раненый человек и девушка. Как, по-вашему, капитан, где они сейчас находятся?

— Это все, что вы хотели от меня узнать?

Капитан задумчиво опустил голову на грудь и всей пятерней почесал волосатую шею.

— Гм, несколько часов тому назад у меня на борту был человек. Он имеет к вам какое-нибудь отношение?

Незнакомцы молча переглянулись.

— Никакого, капитан.

— Как вы узнали, что мое судно находится в этом порту?

— Это непредвиденная встреча.

— Откуда вы?

— Мы из Советской России, мое имя Кувалдин, а это мой спутник. Мы ищем людей, которые были на вашем судне несколько месяцев тому назад. Один из них — раненый русский инженер, сделавший крупное открытие, девушка — дочь известного профессора. Их украли, и вы, капитан Берг, участвовали в этом похищении, но мы не хотим вас обвинять ни в чем, хотя, признаться, были раньше о вас другого мнения. Несколько дней назад мы случайно познакомились с матросом, раньше служившим на вашем корабле. Он рассказал нам всю историю с невыплаченными за рейс деньгами и заверил нас в вашей непричастности к этому похищению. Этот же матрос назвал нам порт, где были высажены пленники. Мы приехали сюда и вот встретили вас… Мы знаем, что вы тоже разыскивали негодяев.

Прямота и искренность, с которой все выложил человек с седыми висками, убедили капитана Берга, что перед ним честные люди, желающие раскрыть преступление, участником которого невольно был он сам.

— На честность я отвечу тем же, — сказал Берг, когда замолчал Кувалдин. — Господа! Я очень сожалею, что не знаю, где находятся эти несчастные люди. Но, пожалуй, смогу вам помочь. — Капитан взглянул на часы. — Через несколько минут ко мне должен явиться один из этих мошенников. Не подумайте, что я имею с ними дело… Я сам удивлен тем, что после случившегося он осмелится явиться сюда, но меня предупредили, что он придет. Вам придется подождать, и, быть может, мы кое-что узнаем.

Капитан подошел к двери и распахнул ее. На пороге сразу же вырос Джимми. Кулаки его были сжаты, небольшие усики ощетинились.

— Не надо, Джимми, — остановил его капитан, — это хорошие парни. Проводи их в кубрик и возвращайся.

Кувалдин и Юнг (это был он) ушли. Капитану не пришлось долго ждать. Джимми доложил, что ожидаемый человек пришел.

Он был маленького роста, с беспокойно бегающими глазами, и хотя капитан видел его всего один раз в Петрограде, когда он предложил перевезти беженцев, капитан сразу узнал агента. Рассыпаясь в извинениях, виновато улыбаясь, человек выложил на стол пачку фунтов. Капитан их пересчитал и спрятал в карман.

— Итак, что вам угодно? Я, конечно, не сомневаюсь, что опять понадобится моя шхуна?

Агента точно подменили. Виноватой улыбки как не бывало.

— Совершенно верно, господин капитан. У вас превосходный корабль. Мой патрон предлагает вам на очень выгодных условиях совершить несколько рейсов.

— Что вы на это скажете?

— Я так и знал, — пробормотал капитан. Не отвечая на вопрос, он позвал стоящего за дверью Джимми.

— Пойди пригласи этих русских парней.

Агент хотел встать, но тяжелый кулак капитана Берга, описав короткую дугу, пригвоздил его к месту.

Спустя некоторое время Кувалдин и Юнг прощались с капитаном Бергом.

— Да, кстати, — сказал капитан, обратившись к Кувалдину, когда тот взялся за ручку двери. — Можете это взять, — он подал пачку денег, которые выложил Кувалдин в самом начале встречи с капитаном.

Заметив протестующий жест Кувалдина, он почти грубо всунул их ему в карман.

— Берите же, черт возьми. Есть вещи выше денег.

— Ну вот, теперь мы совершенно спокойно можем обсудить наше положение, — громко заговорил Кувалдин, когда они миновали последние строения и очутились на пустынной дороге, ведущей в горы…

Отсюда, как на ладони, был виден весь небольшой норвежский порт.

Вокруг громоздились высокие бесплодные массивы гор. Они круто обрывались к берегу.

— Ничего себе местечко выбрал этот прохвост, — осматривая местность, проговорил Юнг.

Они прошли еще несколько шагов.

— Нам, конечно, очень повезло, — сказал Кувалдин, когда они убедились, что вокруг никого нет, и уселись на обломок скалы. — Повезло в том, что капитан Берг — честный моряк и искренне желает нам помочь.

— Но от этого мы мало выигрываем, нам нужно пробраться в самое логово зверя. Это очень нелегко, так как агент сказал, что вся резиденция Маккинга усиленно охраняется и мы попадем к нему в лапы прежде, чем приблизимся на две мили.

— Знаешь, Семен, это говорит о том, что господин Маккинг строит или уже построил машину высокого давления. А иначе к чему такие предосторожности.

— Похоже на это, — согласился Юнг.

Кувалдин развернул небольшую карту и расправил ее на коленях.

— По рассказу агента, логово Маккинга находится где-то здесь, — Кувалдин карандашом поставил точку на карте.

— Посмотри, с двух сторон неприступные горы. С третьей — море, а с четвертой ведет туда единственная дорога, но она несомненно усиленно охраняется. Остается два варианта: или пробраться со стороны вот этих скал, либо попытаться подстеречь Маккинга в порту, где, по словам агента, он часто бывает, и схватить его там. Но в этом случае мы делаем только половину дела.

Наша главная задача — спасти Кручинина, вырвать его из лап Маккинга. А находится он, несомненно, в самом логове. В нашем распоряжении, начиная с этой минуты, сутки. Если за это время мы ничего не сделаем, то план наш усложнится втрое, так как через двадцать четыре часа «Треглит» уйдет в море, и мы будем лишены возможности воспользоваться услугами капитана Берга.

Следовательно, нам нельзя терять ни минуты. Несомненно, что Маккинг уже ищет своего пропавшего агента, а я не уверен, что нас никто не видел с других кораблей, может быть, сейчас нас уже ищут, и нам нужно быть настороже.

— Конечно, самое верное — это пробраться сюда, — и Юнг ногтем отчеркнул место, где Кувалдин поставил на карте точку.

Так, не спеша, Юнг и Кувалдин обсуждали план своих дальнейших действий.

Неожиданно со стороны невысокого каменного гребня ударили два выстрела.

Кувалдин упал за обломок скалы. Юнг в момент выстрела сделал небольшое движение вперед, пуля сбила с него шляпу и впилась в двух шагах от него в каменную стену, посыпалась мелкая пыль.

Он тоже упал, и, быстро работая локтями, добрался до небольшого укрытия.

Вся беда была в том, что Юнг и Кувалдин не знали, откуда прозвучали выстрелы и откуда следовало ожидать следующих.

Так, лежа один от другого в пяти-шести шагах, они начали негромко совещаться.

— Откуда стреляли? — спросил Юнг.

— Не заметил. Лежи и не двигайся.

Кувалдин осторожно выставил из-за укрытия кончик шляпы, снова прозвучали два выстрела, и две пули пропели над их головами.

— Стрелки неважные, — обернувшись, заметил Юнг. — Иначе нам бы несдобровать. — Он уже успел заметить, что стреляли из-за укрытия, метрах в семидесяти от них, и сообщил об этом Кувалдину.

Положение было отчаянным. Лежа за обломками скалы, Юнг и Кувалдин были лишены возможности двигаться. Нападающие были, по-видимому, плохими стрелками, но имели хорошее оружие, хорошее укрытие, и только слабый дымок после второго выстрела выдал их.

Юнг, осторожно выставив вперед свой тяжелый маузер, целился в невидимого врага.

Заметив это, Кувалдин остановил его.

— Стрелять нельзя! Мы не в Петрограде. Могут быть крупные неприятности.

Юнг нехотя убрал оружие.

Кувалдин внимательно осмотрелся. Позади находилась каменистая стена, за которой можно было надежно укрыться. Но добраться до нее — значило наверняка подставить себя под пули. Внезапно его осенила мысль. Он негромко окликнул Юнга:

— Слушай меня! Стрелять не смей ни в коем случае.

Кувалдин вскочил на ноги, почти сейчас же около уха свистнула пуля, он бросился к каменной стене. Около стены он заметил каменный выступ, поднимающийся вровень со стеной. Через секунду он был в безопасности. Кувалдин начал осторожно подниматься кверху. Он сразу вспотел так, что пришлось сбросить плащ и оставить его. План был очень простой.

Враги укрылись за небольшим каменным гребнем в нескольких десятках метров от них. В этом месте была вершина и, добравшись до нее, можно было обнаружить хорошо укрытых врагов.

Кувалдин не ошибся.

Едва он выглянул из-за камня, как сразу же увидел нападающих. Их было двое. В руках у них были дальнобойные карабины.

Шагах в тридцати от них, в лощине, стояли две лошади со спущенными поводьями.

Стараясь не привлечь внимания противника, Кувалдин нацелился в карабин одного из нападающих и спустил курок.

Оставшись без оружия, враг вскочил на ноги и бросился бежать к лошадям. Второй последовал за ним.

Кувалдин и Юнг дошли до того места, где стояли лошади врагов.

Лощина, по которой удрали всадники, выходила на небольшую дорогу, и Кувалдин счел неблагоразумным сейчас появляться на ней.

— Как видишь, Семен, — заговорил Кувалдин, останавливаясь, — первый укус уже сделан. Мы обнаружены. Сейчас они, конечно, поднимут тревогу и на нас устроят облаву. По всей видимости, нас будут искать в районе дороги.

— Следовательно, нам нужно уйти отсюда, — добавил Юнг. — Лучше всего, конечно, туда, где нас меньше всего ожидают, — и Юнг посмотрел на высокую гряду гор. — Нам нужно идти туда, и, может быть, сверху нам удастся кое-что увидеть. Нам нельзя задерживаться ни минуты. Мы уже обнаружены, и, возможно, сейчас из логова Маккинга выступили люди, чтобы расправиться с нами.

Немедля они тронулись в путь. В несколько минут они пересекли низину и скрылись в зарослях ольхи. Идти было тяжело: ноги вязли в густой грязи.

Наконец Кувалдин и Юнг прошли топкое место и вышли в узкое ущелье. В сотне метров от него начинался очень крутой подъем, и они, не задумываясь, полезли кверху. При каждом шаге ноги съезжали вниз вместе с ползущим грунтом. Через час даже Юнг выбился из сил.

Прошел еще час. Они уже поднялись довольно высоко, осыпь кончилась, и идти стало легче, но оба заметно ослабели. Особенно сказывалась усталость на Кувалдине. Он начал хромать и тяжело дышал. Огромные глыбы скал громоздились вокруг них. В одном месте Юнг заметил темное отверстие. Это было небольшое естественное укрытие. Здесь путники решили сделать привал.

Юнг достал из необъятных карманов плаща банку китового мяса и две увесистые плитки шоколада. Кувалдин в изнеможении растянулся у входа в пещеру.

— Вот что, Семен, — заговорил он, когда они немного подкрепились. — Здесь место удобное. Тебе необходимо подняться до вершины и определить, где мы находимся.

Запомни хорошенько местность и возвращайся сюда. Здесь мы обсудим наш дальнейший план. Я отдохну и тоже пойду в разведку. Встретимся здесь, в крайнем случае — на «Треглите».

— Ясно, Степан Гаврилович.

Юнг снял плащ, вытащил из карманов все лишнее.

Он взял кусок шоколада, часы, кинжал и сунул их в карман. Подумав, он заткнул за пояс маузер, — мало ли что может случиться.

— Запомни, Семен: стрелять только в случае смертельной опасности. Ты идешь в разведку.

Кувалдин остался один. Он вышел из пещеры и проследил, как Юнг, быстро и ловко преодолевая препятствия, поднимался к вершине. До нее оставалось около пятисот метров. Хотя был седьмой час вечера, было достаточно светло. Кувалдин надеялся, что Юнг вернется до наступления полной темноты.

«Прошло всего три часа, как мы покинули „Треглит“, а сколько событий произошло за этот короткий срок», — подумал Кувалдин, возвращаясь в пещеру. Вдруг странный звук достиг его слуха. Как будто недалеко дважды ударили по чему-то металлическому. Он выглянул из пещеры. В трех шагах от выхода был крутой обрыв, и ему пришлось подползти к самому краю, чтобы заглянуть вниз.

Там, в нескольких сотнях метров от него, то исчезая за обломками скал, то появляясь на открытом месте, шли собаки.

Они шли гуськом, как солдаты, уткнув носы в землю, следом за ними с ружьями наперевес двигались два человека. Кувалдин насчитал пять собак. Когда они приблизились настолько, что он мог их хорошо различать, он узнал в них огромных канадских бульдогов.

«Значит, мы обнаружены, — подумал он, осматривая свое оружие. — Неужели не избежать кровопролития?»

Кувалдин посмотрел вверх, точно желая увидеть Юнга, но тот уже исчез. Кувалдин перевел взгляд и вдруг заметил на склоне горы человека, притаившегося за гребнем скалы. Он также смотрел вниз на приближающихся собак.

…Юнг добрался до вершины и тяжело перевел дыхание. Скоро должны были наступить сумерки, и он спешил. Но каково же было его разочарование, когда перед ним выросла новая вершина с крутыми неприступными склонами.

Чтобы добраться до ее подножия, нужно было преодолеть глубокое ущелье, и Юнг растерянно осмотрелся. Он попробовал взглянуть вниз, чтобы определить глубину пропасти, и отшатнулся.

Далеко внизу слабо шумел горный поток. Не теряя времени, Юнг двинулся вдоль ущелья. Пройдя сотню шагов, он заметил, что ущелье сужается, и ускорил шаги.

Слабые звуки, раздавшиеся в воздухе, привлекли его внимание. Казалось, кто-то рассыпал горох на стеклянную тарелку, и он, шурша, раскатывался по ней. Юнг прислушался, звук повторился еще и еще. «Что бы это значило?» — подумал он озабоченно и, постояв, двинулся дальше. «Похоже, что где-то стреляют. Не Кувалдин ли? Вероятно, показалось», — подумал Юнг.

Наконец он достиг места, где ширина пропасти была всего несколько метров. Дальше она снова расширялась. Юнг остановился и смерил глазами расстояние.

«Пропасть можно преодолеть только здесь», — решил он. Идти дальше не имело смысла. Он и так уже далеко отошел от намеченного места и потерял много драгоценного времени.

Осмотревшись еще раз, он заметил, что над ним нависла небольшая скала. Если взобраться на нее и прыгнуть сверху, то еще больше увеличится возможность попасть на ту сторону.

Не задумываясь, Юнг поднялся на нее и, разбежавшись, на узком тесном пространстве, что было силы прыгнул. Удар был сильным, и он с минуту сидел оглушенный, так как пришлось пролететь в воздухе несколько метров. Но препятствие было преодолено, пропасть осталась позади, и он вскочил на ноги.

Внезапно его кольнула мысль. А назад? Как он вернется назад? С этой стороны не было нависшей скалы и площадка, на которой он стоял, была ниже противоположной.

Назад он ни за что не сможет вернуться тем же путем. Придется искать другой способ перебраться через ущелье и искать в темноте, так как до вершины горы еще около часа пути и скоро начнет темнеть.

Он почти бегом двинулся вперед.

Еще одно усилие — и Юнг очутился на небольшой ровной площадке. Изнурительный однообразный подъем остался позади, позади осталась и пропасть с шумевшим внизу водопадом.

Но то, что он увидел, заставило его поспешно присесть, а потом и вовсе лечь на землю. Перед ним был спуск, каменистый, поросший редкими чахлыми растениями.

Дальше шла ровная низина, точно зажатая между высокими вершинами, и на ней возвышалась серая гладкая стена. Она шла широким кольцом, опоясывая несколько десятков метров пространства, и смыкалась где-то вдали. Начинало темнеть, и Юнг с трудом различил, что неподалеку от стены скалы образуют выступ, с которого бешено низвергается водопад. Шум падающей воды достиг его слуха.

Но сколько он ни напрягал зрение, сколько ни старался что-либо рассмотреть в наступающей темноте, — ни одного строения, ничего, что хотя сколько-нибудь напоминало искусственное сооружение, внутри кольцевой стены не было. Там была такая же ровная, безлюдная, дикая местность.

Наступила полная темнота. А Юнг все еще безуспешно старался там что-либо рассмотреть. «Что за чепуха? Какому идиоту взбрело в голову на такой высоте возводить это нелепое сооружение? Ну, хорошо, — думал Юнг, — если бы там стояли дома, какой-нибудь замок, то тогда стена была вполне естественна, но ведь там ничего нет — ровная, гладкая местность, даже удивительно ровная, и больше ничего решительно…» Это Юнг хорошо рассмотрел. Он потер виски: «Уж не галлюцинация ли это?» Он слышал, что в горах такие вещи бывают. Нет, стена все-таки существовала.

Сильный норд-ост к вечеру окончательно разогнал тучи, и на небе проступили яркие звезды. Луны не было. Дул свежий ветерок, он быстро охладил разгоряченное тело Юнга. Вскоре он даже стал зябнуть и пожалел, что оставил в пещере плащ. Но ведь он надеялся на быстрое возвращение. Разве он мог предполагать, что придется преодолевать это проклятое ущелье. Юнг задумался.

Если сейчас возвращаться назад, то доберется он только к утру, а двигаться в горах ночью очень опасно. А каким образом он преодолеет это ущелье, да еще в темноте, — он не представлял.

Если остаться здесь до утра, то Кувалдин хотя и будет беспокоиться, но все-таки согласится, что в положении Юнга это было бы самым разумным. А за это время можно обследовать загадочную стену и даже попытаться проникнуть за нее. Что-то там все-таки есть. Не это ли и есть берлога Маккинга?

Юнг решил остаться до утра. Он отдохнул около часа, тщательно обдумывая свой план. Двигаться по ровной открытой местности даже в темноте он не решался. Чутье подсказывало ему, что эта темнота, эта пустынная местность может таить в себе неожиданные опасности. Еще до наступления темноты он заметил, что в той стороне, где шумит водопад, стелются по земле какие-то низкие растения, они могли служить прикрытием. Юнг осторожно двигался вперед, но через несколько шагов столкнулся снова с препятствием — перед ним, точно нож, возвышалась острая вершина горы.

Пришлось ее обходить, и он далеко отклонился в сторону от намеченного пути.

Решая сократить расстояние, он пошел напрямик. Плотно прижавшись к шершавому камню, Юнг осторожно ощупывал ногами опору. Вытянутые руки ухватились за край выступа, и в ту же минуту он услышал шум над головой. Огромная зловещая тень горного орла появилась над ним. Юнг инстинктивно поднял руку, и в ту же минуту страшный удар в плечо едва не сбросил его с десятиметровой высоты. Напрягая все силы, он подтянулся на руках и очутился среди целой кучи какого-то хлама и веток. Орел приблизился, и Юнг, упершись в стену спиной, ногами отбил нападение.

Под ним что-то шевелилось и пищало, но в это время птица снова ринулась на него, и Юнг руками и ногами снова отбил нападение. Он успел выхватить кинжал. Только сейчас он догадался, что попал в гнездо пернатого хищника. Орел, отлетев в сторону, снова ринулся на Юнга. На этот раз он пустил в ход не только острые крючковатые когти и клюв, но и тяжелые полутораметровые крылья.

На узком, тесном пространстве завязалась смертельная борьба. Юнг снова едва не был сброшен ударом жесткого крыла и едва увернулся от следующего, почти распластавшись на выступе.

Дважды он чувствовал, как его кинжал, прорвав упругую преграду перьев, погружался в тело хищника, и только при третьем ударе орел камнем ринулся вниз.

Юнг услышал, как он упал на острые камни и затих. Битва кончилась. Юнг тяжело дышал от усталости. Он сидел в большом гнезде, свитом из толстых сучьев и веток.

На противоположном конце гнезда, растопырив крылья, угрожающе шипели два орленка. Он нагнулся к ним, чтоб получше рассмотреть, один из них едва не выклюнул ему глаз.

— Ах ты, паршивец, — пробормотал Юнг, отстраняясь от острого клюва. Но ему все-таки их было жаль. — Как же вы теперь без родительницы… Ведь я не хотел вам зла, — точно оправдываясь, проговорил Юнг, обращаясь к птенцам. — Очень уж мамаша у вас лютая. — Юнг еще раз посмотрел на орлят и полез кверху. Вскоре он добрался до вершины.

Сейчас он намного приблизился к водопаду. Однообразно звенящий шум стоял в воздухе. Даже в темноте было видно, как огромные потоки воды с большой высоты низвергаются в пропасть. Стена в этом месте подходила очень близко, и Юнг ползком подобрался к ней вплотную. Глаза его хорошо освоились с темнотой, и, помогая себе руками, он исследовал стену. Она была вся сложена из гранитной породы и достигала высоты трехэтажного дома.

«Н-да, — подумал Юнг, — без приспособления мне здесь ни за что не перебраться».

Он отошел от нее на несколько шагов и двинулся дальше. Несколько раз ему казалось, что сквозь однообразный шум падающей воды до него доносятся какие-то иные звуки, но когда он начинал прислушиваться, они прекращались. Они возникали внезапно и также внезапно обрывались. Юнг остановился: новый звук привлек его внимание — бульканье, точно вдали надувались и лопались пузыри. Звук повторился, и Юнг вздрогнул. На этот раз он отчетливо услышал в отдалении отрывистый лай собаки. Он быстро двинулся вперед, по временам останавливаясь и прислушиваясь.

Юнг вытащил из-за пояса маузер и осмотрел его. Еще в пещере он набил магазин патронами и сейчас готов был к любым неожиданностям. Дорого заплатит тот, кто встанет на его пути или попытается его задержать. Юнг снова двинулся вперед, лай собаки звучал за его спиной. Юнг прошел несколько шагов и остановился — дальше дороги не было. Невдалеке от него грохотал водопад, водная пыль пропитала весь воздух, и Юнг почувствовал влагу на лице и руках. У его ног мчался пенящийся поток.

Стена по-прежнему проходила рядом, и Юнг только сейчас заметил, что шумящий поток воды скрывается под нею. Вода мерцала синеватым блеском. Из-за далекой вершины горы взошла луна и залила все вокруг ровным сиянием.

В этом свете поток падающей воды вдруг принял серебристую, пронизанную множеством разноцветных полос окраску. Юнг, совершенно изумленный невиданной игрой света, молча созерцал ее.

Что заставило его оглянуться назад, он потом никак не мог вспомнить. Юнг оглянулся вовремя. В нескольких шагах от себя он увидел какое-то животное, оно мчалось на него. Юнг мгновенно вскинул оружие, не целясь, выстрелил. Сильный удар в грудь отбросил его в сторону, но в следующую секунду Юнг был уже на ногах, прямо перед собой он увидел огромную оскаленную пасть и снова, не целясь, выстрелил. Пуля попала в пасть, рычащее чудовище после выстрела точно захлебнулось. Юнг отскочил в сторону и снова выстрелил. На этот раз пуля достигла цели. Зверь бился на земле в нескольких шагах от Юнга, который с содроганием смотрел на него. Наконец все стихло, животное вытянулось и замерло.

Юнг подошел ближе и рассмотрел его. Это был огромный бульдог с короткими, почти вывернутыми ногами, с обрубленным куцым хвостом. Широко открытая пасть была полуоткрыта, и из нее текла кровь. Когда-то давно Юнг видел подобных собаки и знал, что от мертвой хватки бульдога нет спасения. Невдалеке послышался лай.

Сердце Юнга сжалось.

Еще один. Но он ошибся. На этот раз выскочило сразу два бульдога, они устремились к нему.

Юнг выстрелил.

Одно из животных несколько секунд вертелось на месте, потом вскочило и бросилось на Юнга. Он снова выстрелил и ударом маузера отбил прыжок второй собаки.

Свободной рукой Юнг выхватил из ножен кинжал и почти упал, увернувшись от нападения раненого бульдога. Он почувствовал, как что-то хрустнуло, когда широкое лезвие кинжала вошло собаке в шею. Сильный толчок в бок опрокинул его, и в ту же минуту рвущая, ни с чем не сравнимая боль на миг отняла у Юнга сознание.

Пока он отбивался от раненой собаки, второй бульдог повис у него на бедре, плотно сомкнув челюсти.

Когда возможность соображать вернулась к Юнгу, он увидел у своих ног бьющееся в смертельной агонии животное.

Вторая собака висела на нем и сковывала его движения. Почти теряя от боли рассудок, он бил ее кинжалом, рукояткой маузера, он нанес ей несколько глубоких ран в шею и грудь, но бульдог точно прирос.

Собрав все силы, он поднялся на ноги и несколько раз выстрелил в голову. Бульдог безжизненно повис на Юнге, не разжимая челюстей. Он был мертв.

Юнг опустился на колени и на миг снова потерял сознание. Очнулся он оттого, что услышал невдалеке свирепое рычание и понял, что если не отделается сейчас же от мертвой собаки, то погибнет в зубах бульдогов. Лезвием кинжала он разжал челюсти мертвого животного и вскочил на ноги — в глазах у него потемнело: сразу несколько собак мчались на него с двух сторон.

«Вот они, стражи этой загадочной стены!» — успел подумать Юнг и ринулся в бурный поток.

— Да, господин Глухарев, это была ваша крупная ошибка. — Человек, который произнес эту фразу, тряхнул рыжей шевелюрой и встал с кресла, в котором сидел.

— Кабы знать, что вместо зайца, медведь в гости пожалует, приготовил бы ему говядины, да и вы тоже хороши, ни словом не обмолвились.

Глухарев проследил взглядом, как его собеседник обрезал кончик сигары и, не торопясь, закурил.

— Оставим этот разговор, сделанного не вернешь, но признайтесь, что вы очень жалеете о случившемся.

Глухарев вздохнул и ничего не ответил.

— Значит, вы предлагаете объединить наши усилия.

— Мне кажется, что это будет выгодно нам обоим, господин Маккинг.

Маккинг прищурил глаза.

— Вы дальновидны, господин миллионер. Машина построена, в самое ближайшее время начнется ее работа, и вы успели как нельзя вовремя.

Глухарев презрительно пожал плечами.

— Я ведь не настаиваю, я ведь только предлагаю. Ваш товар — мой сговор.

— Хорошо, — вдруг переходя на примирительный тон, заговорил Маккинг. — Я согласен, но вам придется основательно раскошелиться, мне нужны деньги. Кстати, вам ничего не удалось узнать о судьбе вашего племянника? Вы, кажется, разыскивали его?

Глухарев сдержанно усмехнулся.

— Мой племянник испытывает судьбу-злодейку.

— Выходит, ему удалось похитить вашу реликвию?

— Да, но он вряд ли от этого что-нибудь выиграет, а проиграл уже очень многое: я отказал ему в наследстве. Позвольте мне задать вам вопрос? — обратился миллионер к Маккингу. — Откуда вам известно, что эта карта находилась у меня?

Маккинг, снова прищурившись, посмотрел на собеседника.

— Я вам сейчас скажу такую вещь, господин Глухарев, что вы откажетесь ей верить.

Лицо Глухарева стало серьезным.

— Не удивляйтесь, в свое время вы были охотником и, кажется, не пренебрегали и золотым промыслом при случае?

Глухарев утвердительно кивнул головой.

— В то же самое время вы встретили в тайге охотника, и… — Маккинг посмотрел в глаза собеседнику, но тот спокойно выдержал его взгляд, — с охотником был мальчик…

Веки миллионера слегка вздрогнули.

— Сейчас это взрослый мужчина, я имел честь с ним беседовать, — закончил Маккинг.

Глухарев побледнел.

— Этого не может быть.

— Это именно так. Мальчик выжил, его спасли кочевники-тунгусы. В дальнейшем он попал в одну небогатую семью, в которой умер мальчик, примерно его возраста. Они его усыновили, дали ему свое имя и сделали его человеком.

— И он вам рассказал историю этой карты?

— Да.

— Но откуда вы узнали, что карта находится у меня?

— Я сопоставил два факта. Грабеж в тайге с убийством и невесть откуда появившийся новый миллионер, который до этого был жалким охотником, к тому же мне очень помог ваш племянник.

Глухарев сжал кулаки, лицо его перекосилось от злобы.

— Гадюка!

— Успокойтесь, господин Глухарев. Все это сейчас несущественно. Я надеюсь, что у вас есть второй экземпляр этой карты.

Глухарев свирепо посмотрел в глаза Маккингу.

— Какой еще, к медведям, экземпляр! Это была единственная карта, и я не собирался делать из нее тираж.

— В таком случае, вы, может быть, сумеете восстановить ее по памяти, у вас, кажется, было достаточно времени ее изучить?

— Я хоть и старый таежник, но ходил по этому пути всего три раза в жизни, и даже если бы я ходил и десять раз, то и тогда ни один человек не смог бы запомнить всей этой проклятой дороги. Вы не представляете, что это за путь. Тайга, болота, горы. Вы не знаете, что значит дикая тайга.

— Чертовски жаль, — разочарованно протянул Маккинг. — Но поговорим о других, не менее важных, вещах.

— Э-э, позвольте, — запротестовал миллионер, — вы говорите, что этот мальчик жив?

— Это такой же факт, как то, что вы сидите передо мной.

— Кто же он такой?

Маккинг подошел к Глухареву, который не сводил с него глаз.

— Советую остерегаться этого человека, хотя он ничего и не знает, но предусмотреть нужно все. Его настоящее имя Артем Листогоров, но приемные родители, аристократы, назвали его в память о умершем сыне Артуром, и с тех пор он носит фамилию… Кручинин.

Это прозвучало, как выстрел. Глухарев вскочил со своего места, и жирные складки его подбородка затряслись.

— Инженер Кручинин… — пробормотал он.

— Да, я несколько лет работал с ним, и он сам рассказал мне эту таежную историю.

— Какое странное совпадение, — пробормотал все еще растерянный миллионер.

— Невероятно, но факт, — согласился Маккинг. Он сел в широкое кресло и запустил пальцы в копну рыжих волос. — Проклятые нервы, мне постоянно мерещится этот инженер, так и кажется, что он меня подстерегает. За последнее время мне стало известно, что он уехал из России, и впервые за все время я потерял его след — Маккинг тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли…

Глухарев сидел против него, сложив полные руки на груди, и слегка шевелил пальцами, унизанными золотыми кольцами.

— Итак, продолжим наш разговор. Признаюсь, господин Глухарев, последнее время мне немножко не везет. В расчетах машины где-то допущена ошибка, ее сделал Кручинин сознательно. Дважды я производил с ней опыты — и оба раза неудачно. Ах, как мне нужен профессор Щетинин и его талант! Впрочем, так или иначе он будет у меня, он сам прибежит ко мне… — Маккинг загадочно усмехнулся. — Через двадцать минут, — проговорил он, посмотрев на часы, — начнутся испытания машины. — Я возлагаю большие надежды на сегодняшнюю ночь.

— Позвольте, господин Маккинг, но разве вы не будете присутствовать при этом испытании. Мне бы очень хотелось…

Маккинг остановил на собеседнике колючий, сверлящий взгляд.

— Вам бы хотелось?.. Вам бы хотелось взлететь на воздух, господин миллионер, вместе с этой дьявольской машиной… — злобно проговорил он.

Глухарев испуганно приподнялся с кресла.

— Работа с машиной — это игра со смертью. Даже я сам никогда не присутствую при испытаниях.

— Но кто же тогда с ней работает? — спросил Глухарев.

— У меня есть способные инженеры, а о том, что машина может взорваться, знаю я один. Впрочем, извините, — прибавил он насмешливо, — об этом сейчас знаете и вы… господин компаньон.

Маккинг встал и подошел к высокому стеклянному шкафу, сплошь заставленному колбами, ретортами и какими-то приборами.

— Вы, кажется, интересовались продуктами производства моей машины, — проговорил он, обращаясь к миллионеру.

— Да, если вы будете настолько любезны.

— Обратите внимание, — Маккинг протянул Глухареву стеклянную пробирку, до половины наполненную зеленоватым порошком.

— Как по-вашему, что это такое?

— Гадать не умею.

— Все думают, что моя машина производит только алмазы.

— Да, вы сами мне об этом неоднократно говорили.

— Алмазы… это одна сторона вопроса. А вот этому веществу Кручинин дал название радикала «В». Это самый страшный яд, который когда-либо был известен человечеству.

Глухарев опасливо отодвинулся.

— Не беспокойтесь. Сейчас, когда радикал находится в этой пробирке, он совершенно безвреден. Этой весной по договоренности с одной германской фирмой мне доставили партию преступников, приговоренных к смерти.

— Так вот, достаточно было растворить одну сотую грамма радикала «В» в питьевой воде, как все эти люди превратились в груды мертвых тел. Что это было за зрелище! — воскликнул Маккинг, сверкая налитыми кровью глазами. — Они умирали, как мухи, с такой быстротой, что даже не успевали осмыслить этого. Мой радикал действует безотказно. Но это еще не все. Взгляните на это! — Маккинг показал на черный камень, лежащий под стеклянным колпаком. — Достаточно соединения ничтожной пылинки радикала с этим камнем — и на этом месте, где мы сидим, через несколько секунд будет дымящаяся воронка.

Глухарев поежился.

— К черту алмаз. Нам нужен радикал «В», и мы будем его производить. Пусть моя машина готовит его дни и ночи, нам его нужно очень много, десятки, нет, тысячи килограммов! И тогда весь мир узнает, что такое Маккинг! Я задушу этот проклятый народ и их ненавистную страну. Я обращу на них тысячи килограммов смертоносного радикала. Они захлебнутся в отравленных озерах и реках. О-о! Эй, кто там? Фред, Спансер, ко мне!

В дверь вошли два телохранителя.

— Позовите мне Грина.

— Есть, шеф.

Через минуту в комнату боком вошел прилизанный человек с острыми, крысиными ушами.

— Я слушаю вас, шеф, — проговорил секретарь, склоняясь в угодливой позе.

— Какие новости от Альтона?

— Я только что собирался доложить, шеф…

— Вы вечно собираетесь, Грин, — сердито прорычал Маккинг. — Докладывайте.

— Все готово, шеф. Аппарат настроен по новому варианту. Через несколько минут будет включен рубильник. Через несколько часов будут известны результаты испытания.

— Хорошо, Грин, можете идти.

— Есть еще небольшое сообщение, — человек с крысиными ушами суетливо подошел к столу. — Только что сообщили от Альтона, что в окрестностях лаборатории замечены какие-то подозрительные личности.

— Немедленно уничтожить, поднять всю охрану. Где глаза этого бездельника Бравера, разве за это я плачу ему. — Маккинг разразился потоком брани.

— Господин шеф, получена также телеграмма от агента ј8 из Гамбурга, — продолжал докладывать секретарь.

— Давайте ее сюда.

Маккинг развернул сложенную вчетверо телеграмму. Секунду он двигал челюстями и вдруг весь просиял.

— Отлично, черт возьми. Найдем потерянный след.

Маккинг повернулся к Глухареву.

— Не Кручинина ли? — проговорил тот неуверенно.

— Вы угадали, дорогой. Агент сообщает, что несколько дней назад инженер был в Гамбурге, сейчас он идет за ним по следу. Теперь он от нас не уйдет. Не уйдет, — шептал Маккинг. — Ах, если бы каждый день такие новости. Можете идти, Грин, я вами доволен.

Человек с крысиными ушами исчез.

— Я вам еще не сказал, господин компаньон, — заговорил Маккинг, когда они очутились вдвоем. — Агент ј8 чрезвычайно дельный человек, несколько дней назад он сообщил мне, что ему удалось выследить жену Кручинина. Это была большая удача.

— Ее удалось поймать?

— Больше, господин миллионер, гораздо больше, ее удалось абсолютно обезвредить, — усмехнулся Маккинг. — Однако время выходит. — Он внимательно посмотрел на большие карманные часы. — Осталось… через полминуты будет включен рубильник.

Неужели снова неудача? Нет, на этот раз я не мог ошибиться, — Маккинг вскочил и в волнении прошелся по комнате.

— Вы останетесь здесь или пойдете в отель? — обратился он к миллионеру, не спуская глаз с циферблата часов.

— Я с удовольствием останусь здесь и подожду результатов испытаний.

— В таком случае подождем.

Оба расположились поудобнее в креслах и каждый погрузился в свои мысли. Прошло довольно много времени, в продолжение которого никто из них не проронил ни слова. Первым нарушил тишину Маккинг.

— Через несколько минут, — пробормотал он, заметно волнуясь, — поступит сообщение.

— Эй, Грин! — закричал он по направлению к двери.

Дверь открылась, на пороге появился секретарь.

— Пошлите запрос Альтону.

— Я уже послал, шеф, — ответил секретарь.

— Что они отвечают?

— Они ничего не отвечают, шеф, — заикаясь, ответил секретарь. — Телеграф не работает.

Маккинг вскочил на ноги.

— Какого же черта вы не докладываете?! Нужно послать кого-нибудь!

— Я уже послал, шеф. Я только собирался вам…

— Вы опять собирались! — загремел Маккинг.

Секретарь втянул голову в плечи.

— Да, кстати, вы договорились с капитаном Бергом?

— Агент еще не вернулся, шеф.

— Проклятье… — пробормотал Маккинг. — Завтра мне потребуется шхуна.

Секретарь неслышно вышел за дверь.

— Я ведь не намерен ограничиться постройкой одной машины. Немецкая фирма «Сименс» согласна принять от меня заказ на изготовление деталей. Но, однако, черт возьми, почему молчит Альтон? — добавил он задумчиво. — Кстати, господин Глухарев, что вы сделали со своей недвижимой собственностью, которая осталась в России?

Глаза миллионера злобно сверкнули.

— Все, что можно было продать, я продал, остальное осталось в руках Советов. Мой капитал помещен в Английском банке, — миллионер не успел окончить фразы.

Сильный шум, раздавшийся за дверью, заставил Маккинга и Глухарева насторожиться.

— Что это? — пробормотал миллионер.

За дверью раздался выстрел, сразу же за ним второй и третий.

Маккинг торопливо выхватил из стола маузер и навел его на дверь.

— Эй, Фред, Спансер, ко мне!

Через секунду около Маккинга появились две могучие фигуры телохранителей. В эту минуту дверь распахнулась, на ее пороге появился человек без шляпы, с двумя браунингами в руках.

— А вот ты где, собака?! — закричал человек с порога и в ту же секунду выстрелил в Маккинга, но не попал.

Маккинг пригнулся и погасил ярко горевшую лампу. Телохранители с револьверами бросились к двери.

— Не стрелять, Спансер! — дико закричал Маккинг. — Взять его живым.

Около двери завязалась борьба.

— Кто это? — проговорил миллионер, пятясь к столу и натыкаясь на стулья.

— Молчите, если вам дорога жизнь. Молчите, — ответил Маккинг дрожащим от страха голосом. — Это… Кручинин…

— Кручинин?! Ну с меня хватит его отца. — Одним ударом Глухарев выбил раму и выпрыгнул в окно.

Между тем у дверей вспыхивали выстрелы, слышались чьи-то стоны и проклятья.

Юнг вынырнул на поверхность только тогда, когда почувствовал, что грудь его разрывается от боли, а горло сжимают спазмы.

Он глотнул воздух несколько раз, сразу же перед собой увидел стену. Поток, бурля, убегал под нее.

Он снова скрылся под водой и на этот раз был так долго, что едва не задохнулся.

Его кружило и несло в водовороте, несколько раз он чувствовал, как его стремительно несет мимо каких-то подводных препятствий. Каждую секунду он ждал страшного удара.

Холодная вода очень освежила его, и сейчас он старался держаться на поверхности.

Мимо проносились торчащие из воды камни, несколько раз они надвигались почти вплотную, и он, несмотря на то, что изо всех сил работал руками, не мог их избежать.

В последний миг поток воды вдруг резко поворачивал и пронес его мимо камней невредимым. Юнг был отличным пловцом, но даже и он не в силах был долго продержаться в этом водовороте. Он почувствовал, как начинает слабеть.

Впереди него раздался оглушительный грохот, и Юнг, напрягая последние силы, делал отчаянные попытки зацепиться за что-нибудь. Один раз это ему почти удалось, но поток воды снова сорвал, закружил и помчал его дальше.

Вдруг при голубоватом свете, который царил здесь, он увидел нечто вроде конца доски или обломка дерева. Он собрал остатки сил и, когда поравнялся с ним, бросившись вперед, уцепился за обломок коченеющими пальцами.

Поток неистово нес Юнга, но он, перебирая руками, выбрался из самого центра струи.

Вскоре он почувствовал под ногами дно.

Юнг выбрался на небольшую площадку и, задыхаясь, в полном изнеможении упал на нее. Сердце его бешено колотилось, он долго и мучительно кашлял, отплевывая горьковатую воду, все тело его била крупная дрожь. Но он был спасен. Наконец он сел и осмотрелся.

В нескольких шагах от него поток низвергался в пропасть. Глухой гул доносился оттуда. Вода здесь падала с чудовищной высоты, куда-то в самые недра земли, и Юнг понял, что если бы он не ухватился за доску, то бы неминуемо погиб. Острая боль в бедре заставила Юнга вспомнить о том, что он ранен. Он разделся и осмотрел поврежденное место.

Клыки бульдога оставили несколько глубоких болезненных ранок.

Они уже не кровоточили. Юнг выжал мокрую одежду и оделся. Каким-то чудом у него уцелел кинжал.

Если б с ним был Степан Гаврилович, тогда никакие опасности им бы не были страшны. Но Кувалдин далеко там, в пещере, ждет его, беспокоится, а может быть, и отправился его разыскивать.

А что если он доберется до проклятой стены и встретит этих свирепых стражей? Ему стало не по себе.

Юнг осмотрелся. Голубоватый свет лился откуда-то сбоку. Над ним было такое темное небо, что Юнг удивился. Внезапно ему пришла в голову мысль, что неба над ним не может быть. Это был свод какой-то огромной пещеры.

Он двинулся на этот голубоватый свет и, пройдя несколько шагов, убедился, что свет стал ярче. Где-то было отверстие, пропускающее лунный свет. Сейчас Юнг мог различить даже отдельных предметы. Он шел по гигантскому тоннелю, происхождения которого он пока не мог определить. Под ногами чуть похрустывал гравий, шум водопада постепенно стихал. Голубоватый свет больше не возрастал, наоборот, как показалось Юнгу, он начал слабеть. Тоннель сделал поворот, и Юнг, пройдя несколько шагов, остановился, как вкопанный.

Впереди него была глухая стена. Он подошел к ней и осмотрел ее, свет настолько померк, что он едва различал окружающее, но и при этом свете он убедился, что это была природная стена, совершенно неприступная.

«Ловушка», — подумал Юнг, и на миг сердце его дрогнуло, но он сейчас же взял себя в руки и еще раз тщательно осмотрелся. Неожиданно обнаружился еще один тоннель. Он начинался сбоку за выступом, и поэтому Юнг не сразу его заметил.

Это был скорее коридор с низким потолком. Но здесь было совершенно темно. Юнг, не задумываясь, вступил в него и ощупью пошел вперед. Так в полной темноте он шел довольно долго.

Вдруг слабый свет блеснул впереди него, но это был не прежний лунный свет.

Юнг стал еще осторожнее. Кто знает, какие неожиданности подстерегали его в этом таинственном месте.

Вскоре он начал различать и источник света. Сомнений быть не могло, это был электрический свет.

Кручинина положили в тесной, но светлой каюте судового механика. Инженер не приходил в сознание, около него хлопотал доктор.

— Ну, веди, — устало проговорил Кувалдин, когда они оставили доктора с больным.

Юнг открыл дверь и с волнением показал на лежащего на койке человека.

— Он, кажется, спит. Да и вам нужно отдохнуть, — сочувственно предложил Юнг.

— Да. Да, ты прав. Я… чертовски устал.

Проводив Кувалдина до койки, Юнг вышел на палубу. Луна уже взошла и прочертила по водной глади серебряную дорожку. К Юнгу подошел Джо, ему тоже не спалось. Он начал говорить Юнгу, путая русские, английские и норвежские слова. То, что рассказал Джо, очень взволновало Юнга. Оказывается, в нескольких милях отсюда есть ферма, где частенько приходилось бывать Джо и готовить пищу.

— Там живет русский леди, ее храняй мистер Маккинг, — закончил Джо.

К ним подошел капитан Берг.

— Капитан, — проговорил Юнг. — Окажите нам еще одну услугу. Помогите мне спасти эту девушку.

Капитан слышал последние слова Джо.

— Пусть этот негр и укажет дорогу.

Шлюпка беззвучно скользнула по темной воде, вскоре ее нос ударился о прибрежные камни, и Юнг выпрыгнул на берег. Джо и Джимми последовали за ним. Они были хорошо вооружены. Прежде чем тронуться в путь, они внимательно осмотрели местность. Перед ними была небольшая прибрежная полоса земли, сразу за ней начинались скалы. Джо знаком приказал следовать за ним. Преодолев крутой подъем, они вошли в чащу леса. Кругом царила ночная тишина. Джо прошел вперед несколько шагов и показал на что-то, скрытое в глубине чащи.

Юнг всмотрелся. В нескольких шагах стоял мрачный, неосвещенный дом, обнесенный невысокой оградой из частокола. Ни одного звука не доносилось оттуда. Путники подобрались к самой отраде.

Они отползли в сторону и, выбрав подходящее место, скользнули по ту сторону.

Невдалеке раздался шорох, как будто звякнула цепь. Послышалось негромкое постукивание лап по гравию — и в ту же минуту перед Юнгом вырос силуэт огромной собаки. Он поднял револьвер, на собаку метнулась тень Джимми, и пес забился в могучих руках норвежца. Через минуту все было кончено. Джимми отбросил труп собаки.

Теперь осталось главное — проникнуть в дом. Джо показал на высокое затемненное окно и шепнул: «Леди». Окно было заделано решеткой. По словам негра, в доме постоянно находилось несколько человек из охраны Маккинга, и это было опасно. Но с момента взрыва в катакомбах прошли сутки, и многое могло измениться. Охрана могла разбежаться, но могло быть и так, что пленницы там не было. Это надо было проверить.

Внезапно Юнгу пришла в голову простая мысль, и он удивился, как об этом не подумал сам Джо. Негра хорошо знали в этом доме, он не раз бывал здесь, что стоит открыто постучать и войти. Проникнув в дом, он сможет открыть какое-либо окно и впустить Юнга и Джо. Присутствие Юнга в доме было совершенно необходимо.

Джо сказал, что русская леди никому не доверяет и ни с кем не разговаривает. Юнг надеялся, если пленница окажется Софьей Щетининой, то узнает его. Кое-как Юнг объяснил негру свой план. Джо сразу же согласился, но высказал опасение, что его посещение в столь поздний час может показаться подозрительным.

— А ты притворись пьяным, — подсказал Джимми.

Предложение понравилось всем.

Негр снова перебрался через ограду, углубился в лес и громко запел. Юнг и Джимми лежали в траве и, несмотря на всю серьезность положения, едва удерживались от смеха, слушая, как Джо горланит во всю глотку. В одном из окон появился слабый огонек. Негр забарабанил кулаком в дверь, ему кто-то сердито ответил. Дверь открылась, и послышался звук пощечины. Некоторое время в доме слышалась возня, потом все стихло. Джимми тихонько рассмеялся.

— Джо, кажется, получил оплеух, — сказал он по-русски.

Они ждали долго. Негр не подавал никаких сигналов. Но вот одно из окон слегка скрипнуло. Джимми приблизился к нему. С минуту они тихо разговаривали.

— Он говорит, — сказал Джимми, когда вернулся, — окно ходить нельзя, решетка. В доме один охраняйт и пять стюартов.

Из дальнейшего объяснения Юнг понял, что один человек спит у самой двери, Джо надеется его связать, когда он заснет. Остальные пять человек спят в одной комнате и их нетрудно закрыть на ключ. После этого Джо откроет дверь. Русская пленница находится в своей комнате.

Прошло довольно много времени, но в доме царила тишина.

Неужели так удачно задуманный план сорвался?

Вскоре они услышали внутри дома слабый шум, брякнул засов, и дверь открылась.

— Ходи бистро, — позвал Джо.

Юнг и Джимми бросились к нему и увидели на полу связанного человека. Он мычал через платок, стягивающий его челюсти, и силился порвать узлы на руках и ногах.

Люди, находящиеся в комнате, проснулись. Ударил выстрел, и пуля впилась в стену в одном дюйме от головы Джимми. Запертые в комнате стреляли через дверь. В одно мгновение Юнг и Джо перебежали опасный участок коридора. Джимми бросился в соседнюю комнату, где стояли кровати, и стал заваливать матрацами дверь той комнаты, откуда стреляли. Через минуту он присоединился к Юнгу и Джо.

— Пусть стреляй, — сказал он, ухмыляясь.

Освещая дорогу фонарем, они подошли к двери, скрытой в самом конце коридора.

— Здесь леди, — показал Джо.

Юнг постучал. За дверью раздались шаги, но дверь не открывали. Навалившись втроем на дверь, они кубарем влетели в комнату. Дверь оказалась закрытой всего лишь на защелку, которая сразу же сломалась. Поднявшись на ноги, Юнг посветил фонариком. Он увидел прижавшуюся к стене женскую фигуру. Она держала в поднятой руке небольшой кинжал.

— Ни шагу или я убью себя, — тихо, но твердо проговорила она по-русски.

Юнг знаком остановил товарищей. Голова женщины была в тени, и Юнг старался рассмотреть ее.

— Софья, это вы? — дрогнувшим голосом спросил он.

Женщина по-прежнему держала кинжал у своей груди.

— Мы пришли за вами. Это я… Юнг. — И вдруг он вспомнил, что она до сих пор не знает его настоящего имени. — Вас ждет отец, — проговорил Юнг, — профессор Щетинин.

На этот раз рука, держащая оружие, слегка дрогнула.

— Вы не бандиты? — проговорила она. Наконец Юнг узнал голос Сони Щетининой.

— Соня… неужели вы меня не узнаете? — дрожа от волнения спросил Юнг. — Я — Дмитрий, я лежал в доме Оли Троповой. Помните?..

Кинжал выпал из ее рук, и она со слабым криком бросилась к Юнгу.

Когда они садились в лодку, Юнг обратился к Софье:

— Знаете, что я вспомнил? Помните, на площади вы заступились за рабочего, которого ударили по лицу. Я подошел тогда, кажется, вовремя?

— Так это были вы? — изумленно прошептала Соня. — Сейчас и я вас вспомнила.

Острый форштевень корабля резал крутую волну. «Треглит» стремительно мчался, то взлетая, то проваливаясь в морскую пучину, и тогда целые каскады соленых брызг взлетали над палубой. Свежий попутный норд позволил поднять все паруса, и «Треглит» делал до тринадцати узлов.

Палуба была безлюдна, команда находилась в кубриках. Кувалдин только что проснулся.

Около него сидел Юнг. Кувалдин уже выслушал короткий рассказ Юнга о ночном рейде и новость о том, что дочь профессора находится на борту «Треглита».

— Молодец, — сказал он, когда Юнг кончил, и это было высшей похвалой в устах этого немногословного человека.

— Как здоровье Кручинина? — спросил Кувалдин.

— Плохо, Степан Гаврилович, — ранение в живот разрывной пулей. Доктор удивляется, что он до сих пор жив.

— Он еще не приходил в себя?

— Нет, но доктор находится около него и даст нам знать, когда Кручинин очнется.

Степан Гаврилович, что случилось с вами? Где вы встретили Кручинина? — засыпал его вопросами Юнг.

— Э… Что рассказывать, Семен, — нехотя проговорил Кувалдин. — Этих тварей взорвал инженер, и если бы этого не случилось, нам бы несдобровать. — Юнг промолчал.

— Видел бы ты, как действует коробочка инженера. Земля и небо смешались, в одно мгновение все было кончено. Вначале я хотел всю погоню взять на себя и этим обезопасить твое возвращение, но инженер меня опередил. Оказывается, шла погоня за ним. Кручинин тоже искал резиденцию Маккинга, я, конечно, вначале не знал, кто он такой, но после взрыва мне стало кое-что понятно.

Уничтожив преследователей, инженер направился в порт. Я следовал за ним, но подойти не решался. Кто знает, как он меня встретит. Придя в порт, он ворвался в дом Маккинга, я чуял недоброе и поспешил за ним, но запоздал.

— А где сейчас Маккинг?

— На том свете, — усмехнулся Кувалдин. — Я опоздал на несколько минут. Когда же вошел, то там лежало несколько трупов. Кручинин и Маккинг плавали в лужах крови.

Маккинг без конца бормотал: «Кручинин, Кручинин…» И тогда я окончательно понял, что не ошибся. Это действительно был Кручинин, — он мстил… А теперь рассказывай ты… Что с тобой произошло?

Юнг немногословно рассказал о всех своих ночных злоключениях.

— Значит машина взорвалась?

— Да. Ничего не осталось. Этот Маккинг не слишком верил в свои опыты, раз в момент испытания машины находился в порту, — заключил Кувалдин.

Спустя час Кувалдин, Юнг, Соня, капитан Берг и некоторые другие члены экипажа «Треглит» собрались в каюте судового механика.

Кручинину стало легче. Артур Илларионович лежал, вытянувшись во весь рост, и ровно дышал. У его изголовья стоял хмурый доктор и считал пульс.

В эту минуту Кручинин открыл глаза. Он обвел ими всех находящихся в каюте, подолгу задерживая на каждом взгляд, и остановил его на Кувалдине.

— Кто вы такие? — чуть слышно спросил он.

— Мы ваши друзья, — ответил ему Кувалдии.

— Друзья… — гримаса боли исказила лицо Кручинина, он попытался подняться.

Доктор бросился к нему.

— Не беспокойтесь, доктор, — остановил его жестом инженер. — Помогите мне сесть… вот так. Можете меня не успокаивать, я знаю, что скоро умру. Но сейчас… — Кручинин снова обвел взглядом всех присутствующих. — Сейчас я хочу знать, кто вы такие?

— Мы русские… — тихо ответил ему Кувалдин, — такие же, как вы. И мы очень хотели вам помочь.

— Помочь, — усмехнулся инженер, — всю жизнь я искал помощи и не нашел ее.

— Мы знаем это… — тихо ответил Кувалдин.

— Знаете? Что вы можете знать…

— Мы знаем все, товарищ Кручинин, и мы очень хотим вам помочь.

Кувалдин подробно рассказал о событиях последних месяцев.

Кручинин слушал его, не прерывая.

— Скажите… кто вас заставил это делать? — спросил он, когда Кувалдин окончил свой рассказ.

— Советская власть! Ленин!

Инженер опустил голову и задумался.

— Ленин… — одними губами повторил он.

— Да, мы хотели оградить вас от всех опасностей, представить вам возможность работать, трудиться на своей Родине.

Кручинин горько усмехнулся.

— Доктор, скажите, сколько я могу еще выжить?

Тот глубоко вздохнул и развел руками.

— Говорите, доктор, не скрывайте от меня ничего. Я имею крепкие нервы, — упрямо повторил инженер.

Соня закрыла лицо руками и тихо всхлипнула.

— Ви будет жить, — ответил судовой врач, но голос его звучал так неуверенно, что это почувствовали все присутствующие. Кручинин отвернулся. Он долго молчал.

Какие-то мысли не давали ему покоя. Брови его упрямо сдвигались, лицо по временам принимало жесткое, почти свирепое выражение.

— Значит, аппарат погиб, — прошептал он. — Я знал это… Знал, что Маккинг допустит эту ошибку. — Больной откинулся к изголовью и закрыл глаза, так он лежал очень долго.

Кувалдин сделал знак, и все присутствующие тихо вышли из каюты.

— Нет, вы останьтесь, — вдруг заговорил инженер, взглядом останавливая Кувалдина. — И вы.

Юнг и Кувалдин остались.

— Ваша помощь мне сейчас не нужна, — обратился инженер к доктору, и тот, слегка пожав плечами, вышел. Инженер поднял глаза.

— Вы славные люди, — заговорил инженер, — жаль, что я вас раньше не встретил…

Всю жизнь меня окружали только враги. — Резкая складка снова легла между его бровями. — Я знаю, что скоро умру, — продолжал инженер. — И перед смертью… мне приятно видеть людей с моей Родины. Я вам хочу кое-что рассказать, но обещайте мне, что мои соотечественники продолжат дело, которому я отдал свою жизнь…

— Обещаем…

Кручинин снова откинулся на подушку.

Голос Кручинина был тихий, ему очень трудно было говорить, но он боролся со слабостью. То прерывая, то вновь возобновляя, инженер Кручинин начал свой рассказ.

В продолжение получаса Юнг и Кувалдин не проронили ни слава.

— Алмаз — вот что было целью моей жизни. Не ради выгоды и блеска старался я его создать. Я хотел, чтобы на моей Родине были дешевые и вечные инструменты, никогда не тупящиеся и не требующие замены. Этими инструментами человек мог бы покорить стихию, прорыть невиданные каналы. Сделать жизнь легче…

Голос Кручинина задрожал.

— Алмаз, крепчайшее вещество на земле, хотел я призвать на службу человеку. — Голос инженера стал чуть слышным. — Маккинг уничтожил мой аппарат и похитил мои расчеты… Все нужно было начинать сначала, а у меня не было средств. Маккинг начал меня преследовать, я лишился своего ассистента, постепенно все покидали меня… Как жаль, что я не встретил вас раньше. Вы бы помогли мне…

— А ваша жена?.. — одними губами спросил его Кувалдин.

— Ее убили агенты Маккинга.

Инженер закрыл глаза и тяжело задышал.

— Украв мою машину, Маккинг преследовал не только цель лично разбогатеть, завалив мировой рынок дешевыми алмазами, но и чрезвычайно интересовался производством радикала «В», это и была его основная цель. В его руках было несколько килограммов нейтралита, и он мог его использовать. Восполнить он его уже не мог, так как не знал, откуда я взял нейтралит. Он считал, что его производит сама машина. О месте падения метеорита знал только я один. Я не доверял этой тайны никому. Впрочем, и используя эти несколько килограммов нейтралита, Маккинг мог принести неисчислимые беды человечеству. Я убил Маккинга. Машина высокого давления взорвалась. Без меня ее больше нельзя построить. Я… Я хочу эту тайну открыть вам… для будущего России, — голос Кручинина стал хриплым, крупные капли пота вдруг покрыли его лоб. — Вы говорили, что Маккинг хотел использовать какого-то профессора для своих целей? — спросил инженер.

— Да! Но профессор отказался.

— Его имя?

— Профессор Щетинин.

— Щетинин? — хмурое лицо инженера прояснилось. — Я знал его, он один мог исправить ошибку Маккинга. Но сейчас поздно… поздно… Метеорит нужно искать севернее его предполагаемого падения, — заговорил он торопливо и привстал. — В моей лаборатории находятся чертежи более совершенной машины, а метеорит вы найдете сами…

Кувалдин и Юнг бросились к нему.

— Доктор!

— Нет, — остановил инженер Кувалдина. — Он мне не поможет. Запомните: для кристаллизации алмаза необходимо в среду, насыщенную углеродом, помещать мельчайшие пылинки самого алмаза, иначе кристаллизации не произойдет. Этого не знал Маккинг.

Голова Кручинина откинулась, его пересохшие губы что-то еще шептали, он впал в беспамятство. Юнг бросился за доктором, но тот уже появился в дверях.

В течение нескольких часов Кручинин боролся со смертью. Он без конца бредил.

Температура резко поднялась. Кувалдин, Юнг и доктор всю ночь не сомкнули глаз, не отходя от постели больного.

К утру ему стало легче. Он открыл глаза и попросил пить. Доктор отрицательно покачал головой. Он намочил платок и приложил его к губам умирающего.

— Боже мой, какой жар… у меня все горит… пить… пить, — шептал он пересохшими губами.

Бледный Кувалдин решительно взял стакан, наполненный водой, и поднес его к губам больного. Стуча зубами о край стакана, инженер жадно осушил его.

— Хорошо… хорошо… — прошептал он и закрыл глаза.

Доктор взял пульс и напряженно смотрел на часы.

— Когда-то давно, давно… — не открывая глаз, вдруг заговорил Кручинин спокойным ровным голосом, — мой отец охотник случайно набрел в Сибири на след какого-то неизвестного народа. Он был сильный человек и решил открыть эту тайну.

В руках его была карта, которую он нашел в храме странного божества. Мы отправились в путь, но близилась зима, и отец решил вернуться, по дороге он был убит и ограблен.

Слушатели с изумлением слушали связную речь инженера.

— Отец говорил мне, — продолжал он тем же голосом, — что в глухих и неисследованных дебрях Сибири есть неисчислимые богатства, которые ждут смелых искателей. Что… их нужно найти… Убийца моего отца унес эту тайну с собой…

Я сидел в то время на дереве и до сих пор вижу его лицо… его глаза… руки… руки грабителя… Всю жизнь у нас крали… вначале у моего отца, потом у меня…

— речь больного становилась все бессвязнее.

Кувалдин наклонился над ним, стараясь уловить каждый звук умирающего.

— Однажды я, кажется, видел этого человека, — отчетливо проговорил инженер. — Убийцу… это был Глух… — голос; его сорвался, и он замолчал.

Рука, лежащая на груди, безжизненно повисла, почти касаясь пола. Доктор бережно положил ее на грудь и через минуту выпрямился. Он ничего не сказал, да и лишними были бы сейчас всякие слова.

Кувалдин опустился на колени перед мертвецом и поцеловал его в губы.

— Мы продолжим твое дело, товарищ, — проговорил он торжественно. — Клянемся тебе в этом.

Много лет прошло со времени описанных нами событий. Огромная страна восстала из руин и пепла, жалкого наследия проклятого прошлого. Народ-гигант, народ-герой на одной пятой части земного шара построил новую, невиданную жизнь.

Стоял тихий осенний вечер. В большом просторном зале Академия наук третий час без перерыва шел доклад исследователя центральных районов Сибири Петра Александровича Щетинина. Доклад подходил к концу.

— Наша экспедиция, — говорил высокий загорелый мужчина с ясными голубыми глазами, — исследовала огромную территорию для изучения беспримерного в истории человечества явления. Мы не нашли упавшего метеорита, хотя следы его заметны на сотни километров вокруг. Но мы найдем его, мы будем продолжать поиски чего бы это ни стоило.

Взрывом аплодисментов встретил зал последние слова докладчика. К нему подходили студенты, юноши, девушки и седовласые ученые, пожимали ему руки, говорили какие-то слова.

Он растерянно отвечал на приветствия, благодарил. Наконец он протиснулся сквозь плотную толпу и подошел к высокому седому, как лунь, старику.

— Спасибо вам, Александр Неронович, за все, что вы сделали для меня, — сказал он растроганным голосом.

— Не унывай, Петр, мы найдем, я знаю, что ты найдешь его. Идем, я тебя кое с кем познакомлю, — и профессор потащил его к выходу.

— Не узнаешь?

Рядом с Петром Александровичем стоял человек с веселыми, смеющимися глазами.

— Петька…

— Дядя Семен… — И они крепко обнялись.

— Какой же я тебе дядя? — смеясь, ответил Юнг. — Ты уже сам настоящий дядя.

— Впрочем, знакомься — моя жена Ольга Вадимовна Юнгова.

Стоящая рядом женщина приветливо улыбнулась и пожала руку Петру Александровичу.

Старый профессор стоял рядом и энергично старался вытащить из глаза невесть откуда взявшуюся соринку.

— Как жаль, что с нами нет Софьи, она уехала на Камчатку с геологической партией. Пишет, что вернется только осенью, — со вздохом сказал Александр Неронович.

Все помолчали.

— Скажи, Семен, — обратился к Юнгу Петр Александрович, — а где сейчас наш старый комиссар Широких?

— Комиссар?

Юнг улыбнулся.

— Иван Ильич сейчас в Крыму. Работает в ботаническом саду: выращивает цветы. Не правда ли, спокойная работа для пожилого человека?

Все добродушно рассмеялись.

Многое вспомнили в этот вечер друзья. Многих пожалели, что они не были в эти минуты с ними. В боях гражданской войны погиб Степан Гаврилович Кувалдин, где-то под Каховкой смертью героев пали неразлучные друзья Архипов и Темин.

Сверкали огни вечерней столицы. Тысячи людей опешили после трудового дня на отдых. Слышался смех, неумолкающий говор. Протискиваясь сквозь толпу, наши друзья дошли до остановки такси.

— Ну, мне пора, — проговорил Юнг. — Дел много, я ведь в Москве проездом. Еду на границу, на север. — Он поочередно пожал руки всем присутствующим. Дойдя до Петра Александровича, он задержал его руку в своей. — А тебе, Петя, желаю много, много удачи. Запомни, там лежит ключ ко многим загадкам. Многое откроется тому, кто разгадает тайну тунгусского метеорита. И я очень хотел бы, чтобы этим человеком был ты.

— Я найду его, — твердо проговорил Петр Александрович, и они крепко обнялись.

Не суждено было сбыться этому благородному обещанию.

Грянула Великая Отечественная война. Петр Александрович Щетинин одним из первых ушел добровольцем на фронт и погиб в первые дни войны.

Шумит и поныне вековая сибирская тайга. Места, где много лет назад произошло величественное явление природы, поросли новыми чащами. Поднялись в небо высокие кедры и ели. Бережно хранят они свою тайну. Они ждут смелых искателей. И смельчаку, который преодолеет все трудности и лишения, они откроют тайну упавшего камня.

Где-то в непроходимых ущельях неизвестных гор скрыты величайшие богатства алмазной пещеры.

Где-то в тиши деревьев и поныне стоит лаборатория инженера Кручинина. Она ждет смелых упорных искателей, которые найдут пожелтевшие чертежи загадочной машины высокого давления.

Кто будут они?

Может быть вы, читатель?

Нефедьев Константин Михайлович.

Союз Советских Социалистических Республик (1922–1964).

Русский писатель-фантаст. Родился 20 мая 1922 года. Окончил семь классов, воевал. После войны, отслужив моряком на Тихоокеанском флоте, приехал на Урал. Работал крановщиком в мартеновском цехе Магнитогорского металлургического комбината, в коксохимическом цехе. В 1956 году вступил в городское литобъединение Магнитогорска, где его литературным наставником был Н.П. Воронов. В качестве вступительного взноса принес пролог к роману «Тайна алмаза». Первая публикация была в газете «Магнитогорский рабочий», в 1956 году — «Странная находка». Это отрывок из так и не опубликованного романа «Непобедимый камень». Первый роман Н. «Тайна алмаза» вышел из печати в 1958 году (до этого был опубликован в газете «Магнитогорский рабочий», в 1956 году). Положительную рецензию дал фантаст Иван Ефремов. «Тайна алмаза» принадлежит к жанру «романа приключений». В основе его сюжета весьма вольно изложенное описание одной из экспедиций в район падения Тунгусского метеорита, автор посвятил книгу памяти Л.А. Кулика. Чувствуется сильное влияние «Гиперболоида инженера Гарина» и шпионских романов типа «Библиотечки военных приключений». Литературная правка рукописи велась всем литобъединением магнитогорских писателей, которым тогда руководил Н. Воронов. После издания книги «Тайна алмаза» писатель вплотную занялся своим самообразованием и закончил восьмилетнюю школу. В газете были опубликованы еще две повести Н., «Мираневая пластинка» (1957) и «По следам неизвестного» (1960), а также цикл рассказов «Шайтан-гора». Вторая книга Н. «Могила Таме-Тунга» (1967) опубликована уже после его смерти. При жизни был опубликован отрывок из нее под названием «Проклятый кофе» (1960). Первый вариант рукописи прочитал и одобрил И.А. Ефремов. Автор не докончил переработку романа и это пришлось сделать московскому литератору Никите Яковлевичу Болотникову (сделавшему и общую литературную обработку всего текста). Из его переписки с издательством можно понять, что по крайней мере часть рукописи была утрачена. Это также «роман приключений», сюжет которого связан с поисками артефактов пришельцев в южноамериканской сельве. Одна из глав — «Осьминог и мадонна» — написана Н. Курочкиным как пародийное подражание стилю автора. На соавторство претендовал также некий Плотников, что также сообщает и опровергает Курочкин. Роман пользовался большой популярностью у читателей и существовал в читательском обиходе любителей фантастики много лет после своего выпуска несмотря на провинциальность издания. Он был неоднократно переиздан.

После хрущевской оттепели власти начали оказывать очень сильное давление на писателей и Н., не видя никакой перспективы на будущее, 20 февраля 1964 года покончил с собой. Похоронен на левобережном кладбище Магнитогорска. Долгое время имя Н. было предано забвению. Но в 2001 на его доме была установлена памятная доска. В 2001, 2002 и 2003 Магнитогорским металлугическим комбинатом совместно с Союзом писателей России проводился Литературный конкурс имени К. М. Нефедьева.