Пряча подбородок от холода, шериф Ларри Томкинс повернулся спиной к патрульной машине с урчащим мотором и отпер ворота на въезде в Салливановский лес. Створки со скрипом распахнулись внутрь, и фары автомобиля высветили начало дороги до того места, где она, поворачивая, исчезала среди деревьев. Ларри распрямился, потом глянул направо и налево, вдоль полосы асфальта за ним. Других машин видно не было, даже на большом шоссе поодаль от ворот. Небо затянули облака – вполне мог пойти снег, – и поля позади терялись в безлунной тьме.

Ларри забрался за руль – приятно было снова очутиться в тепле, где уютно потрескивало радио. Он миновал ворота и покатил по лесной дороге, потом переключился с дальнего света на ближний. Стволы деревьев впереди потускнели, стали оранжевыми. В полумиле отсюда стоял дом старого Неда Баркера – ближе не было ни души, но Нед страдал бессонницей и частенько сиживал у окна спальни, глядя на Салливановский лес. Если бы Ларри включил фары, Нед бы его заметил. С тех пор как вышла книга Патриции Пайк – то есть уже три месяца, – Нед наблюдал за ведущими в лес воротами так упорно, точно это был его воинский долг.

После убийств, совершенных в декабре двенадцать лет назад, Ларри постоянно выгонял из Салливановского леса непрошеных гостей. Он ненавидел эти поездки, но должен был выполнять свою работу: кроме него заниматься этим было некому. Почти всегда нарушителями оказывались школьники из старших классов, которые приходили в дом убитых, чтобы налиться или наглотаться наркотиков, и хотя Ларри всегда бывал крут с ними, а самых упрямых забирал в участок, он понимал, что детям свойственно делать глупости, и винить их за это всерьез несправедливо. Когда Ларри было шестнадцать, он сам свалился пьяный с крыши амбара, сломав себе руку в двух местах, – и все ради того, чтобы произвести впечатление на девчонку, которая в результате так и не стала с ним встречаться.

Но после того как эта Пайк выпустила свою книгу, количество гостей резко выросло. За одну только последнюю неделю Ларри уже побывал здесь три раза. Детей хватало по-прежнему – их стало даже больше, чем раньше, но попадались и приезжие из других городов, причем Ларри подозревал, что некоторые из них не совсем здоровы психически. В прошлые выходные Ларри прогнал парочку лет двадцати с небольшим: включив бумбокс, они устроились на одеяле под отвратительную ревущую музыку. Они сказали ему – спокойно, как будто это могло убедить его, – что интересуются магией и хотят зачать здесь ребенка. Этот дом, пояснили они, излучает энергию. Когда они уехали, Ларри поднял глаза на его пустые окна, на его мертвый, тупорылый фасад и подумал, что трудно было сказать что-то более неподходящее.

Машина тряслась и подпрыгивала на ухабах, с трудом преодолевая лесные повороты. Из-за всех этих бесконечных поездок колеи стали глубже: Ларри месил здесь грязь со льдом всю осень. Время от времени колеса прокручивались, и он старался не думать о том, что будет, если придется вызывать буксир, – как он объяснит свое появление в этом месте? Но каждый раз автомобиль взревывал и вырывался на свободу.

Он приезжал сюда и с Патрицией Пайк. Он не хотел, но мэр сказал ему, что Пайк хорошо умеет писать такие книги и – при том, что мэр, как и Ларри, тоже стремится разобраться в случившемся, – он не хочет, чтобы дурная репутация города укрепилась из-за их нежелания ей помогать. И Ларри отправился в библиотеку – почитать какую-нибудь из ее прежних книг. Он выбрал ту, что называлась "Красавицы и чудовище", с огромным кошачьим глазом на обложке. Она была посвящена серийному убийце из Айдахо, который в шестидесятые годы убил пять женщин и скормил их своей пуме. В одной главе Пайк писала, что полиция скрыла от нее подробности преступления. Ларри отлично понимал, почему: убийства были жестокими, и полицейские, очевидно, уже изрядно потрепали себе нервы, сообщая подробности родственникам жертв, – не хватало еще повторять их многочисленным любителям почитать про чужое горе.

– Нас хотят использовать, – сказал Ларри мэру, помахав перед ним этой книгой.

– Слушай, – сказал мэр, – я знаю, что для тебя это трудно. Но неужели ты предпочел бы, чтобы она писала без твоей помощи? Ты знал Уэйна лучше всех остальных. Кто знает? Может, мы, наконец, доберемся до сути.

– А что, если не до чего добираться? – спросил Ларри, но мэр посмотрел на него странно и не ответил, только сказал, чтобы он смирился: он и не заметит, как все кончится.

Ларри справился с последним поворотом и остановил машину. Его подфарники слабо освещали то, что осталось от прежней кольцевой дорожки, и сам дом Салливанов.

Дом маячил впереди – приземистый, рыжеватый. Он не радовал глаз и раньше, когда был новым, – маленький, прямоугольный и неказистый, похожий на типовой сборный коттедж. Гараж, выступающий сзади, был чересчур велик и нарушал пропорциональность всей постройки; из-за него она выглядела перекошенной. Окон было слишком мало, да и сами они были слишком маленькие.

После убийств дом стал выглядеть еще хуже. Почти вся краска с обшивки слезла, крошечные окна, смахивающие на поросячьи глазки, были заколочены фанерой – все стекла повыбивали дети много лет назад. Трава и луговой кустарник поднялись вокруг, закрыли его собой – казалось, что дом постепенно уходит в землю.

Уэйн спроектировал его сам вскоре после того, как они поженились с Дженни; он мало что понимал в этом деле, но – он признался в этом Ларри, показывая ему чертежи, – хотел, чтобы дом получился уникальным. "Как мы с Дженни", – добавил он, сияя.

Дженни этот дом ненавидела. Она сказала об этом Ларри в тот вечер, когда они устроили новоселье.

– Мало того, что я должна жить в этой богом забытой глуши, – сказала она тихонько, пока Уэйн болтал в гостиной с Эмили, женой Ларри. – Хоть дом был бы такой, на который не тошно смотреть.

– Он сделал все так потому, что любит тебя, – ответил Ларри. – Он старался.

Не напоминай, – сказала Дженни, пригубливая вино. – Зачем я согласилась?

– Ты про дом?

– Про дом, про замужество. Господи, Ларри, да про все.

Она произнесла это без горечи. И посмотрела на Ларри, словно он мог знать ответ, но он его не знал. Он никогда не мог представить себе Уэйна и Дженни вместе, с того дня в университете, как они начали встречаться, и вплоть до самой свадьбы. "Согласен", – сказал Уэйн с мокрыми щеками, и лицо Дженни как-то сразу смягчилось, а Ларри почувствовал боль за обоих. Тогда, на новоселье, он сказал ей: "Все утрясется", и тут же понял, что солгал, и по лицу Дженни стало ясно, что и она поняла, а потом они оба повернулись поглядеть, как Уэйн демонстрирует Эмили диммер в гостиной.

Теперь Ларри заметил, что входная дверь наполовину открыта: ребята, которых он прогнал отсюда пару недель назад, взломали ее ломиком, и с тех пор замок толком не запирался. Из-за открытой двери и зияющей черноты за ней дом выглядел еще неприятнее – словно плачущий младенец. Так сказала Патриция Пайк, увидев его впервые. "Интересно, – подумал Ларри, – вставила ли она это в книгу".

Она прислала ему экземпляр в июле, прямо перед ее выходом. Книга называлась "По всему дому" – на обложке была рождественская елка с маленькими черепами вместо игрушек. Пайк подписала ее: "Ларри Томкинсу, хотя Вы, насколько я знаю, предпочитаете выдумки. Ваша Патриция". Он раскрыл указатель в конце и увидел свое имя с большим количеством цифр около него, а потом стал рассматривать глянцевые вклейки посередине. На одной была карта округа Прескотт с проселочной дорогой и крестиком в Салливановском лесу, где стоял дом. На следующей – план дома с контурами тел и пунктиром, отмечающим путь Уэйна из комнаты в комнату. Еще на одной странице была фотография всей семьи, дружно улыбающейся в объектив, плюс выпускные снимки Уэйна и Дженни. Пайк взяла в книгу и фотографию Ларри, сделанную в день убийств: он был сбоку, а в глубине санитары выносили из дома завернутый в одеяло труп одного из мальчиков. Ларри выглядел так, словно бежал, – руки у него вышли размытые, что было странно. Живым из дому не вынесли никого, так что бежать не имело смысла.

Последняя глава называлась "Почему?". Ларри прочел ее целиком. Патриция Пайк собрала в ней все слухи и нелепые гипотезы, услышанные за время своего пребывания в городке, изложив их так, будто сама додумалась до вещей, которые больше никому не пришли в голову.

Уэйн завяз в долгах. Уэйн ревновал, потому что Дженни, возможно, ему изменяла. Уэйн обращался к врачу с жалобой на головные боли. Уэйн был человеком, который так и не сумел повзрослеть. Уэйн жил в мире фантазий с идеальной семьей, которой не могло существовать в реальности. И вновь нежелание местной полиции и жителей города открыто обсуждать этот кошмар мешает нам понять таких людей, как Уэйн Салливан, воспрепятствовать другим убивать так, как убивал он, начать тот целительный процесс, в котором давно нуждается наше общество.

Ларри бросил книгу в ящик стола, надеясь, что остальные читатели сделают то же самое.

Но книга стала знаменитой, как и все предыдущие сочинения Патриции Пайк. И вскоре после этого к дому начали приезжать ненормальные. А потом – сегодня – Ларри Томкинсу позвонил мэр.

– Тебя это не обрадует, – сказал он. И был прав. Какой-то кабельный канал решил снять по книге Пайк документальный фильм. Съемочная группа должна была приехать сюда в конце месяца, ближе к Рождеству – для пущей достоверности. Они хотели снимать в доме и, конечно, собирались снова беседовать со всеми подряд, в первую очередь с Ларри.

Глядя на дом Салливанов сквозь лобовое стекло, Ларри достал из-под переднего сиденья бутылку виски, отвинтил крышку и сделал глоток. Глаза его прослезились, но он перетерпел и глотнул еще раз. Налиток разлился по его горлу и животу, вызвал желание сидеть за рулем неподвижно и продолжать пить. Он уже провел так много ночей. Но сейчас он открыл дверцу и вылез из машины.

Дом и луг были по большей части защищены от ветра, но холод все равно сразу пробрался за воротник. Ларри ссутулился, потом открыл багажник, вынул одну из канистр, загодя наполненных на заправке бензином, и пачку газет. Нагнув голову, он прошел к отворенной двери дома, осторожно ступая в высокой, исчерченной тенями траве.

Он почувствовал исходящий из двери запах, еще не успев подняться на крыльцо, – так пахнут сырые замшелые бревна. Он щелкнул фонариком и посветил внутрь, мимо пятнистых, осыпающихся стен. Перешагнул порог. Что-то живое метнулось из-под ноги – то ли енот, то ли опоссум. Может быть, даже лиса: Уэйн говорил ему, что здесь их полно, хотя сам Ларри ни разу ни одной не видел.

Он окинул взглядом стены. На них появились новые рисунки; в том месте, где когда-то стояла рождественская елка, кто-то вывел краской из баллончика: "УБЕЙ ИХ ВСЕХ". Старые надписи тоже никуда не пропали. Одна гласила: "Теперь займись моим домом, Уэйн". Около бесформенной, заляпанной шпаклевкой вмятины в той же стене кто-то нарисовал стрелку и написал "МОЗГИ". Надписи помельче, сделанные маркерами, были из тех, что оставляют школьники: инициалы, годы окончания, дурацкие шутки на половую тему, изображения гениталий.

А в углу – как же без этого – лежала книга "По всему дому" с разбухшими от влаги страницами.

Ларри потер висок. Что ж, можно начать и с нее.

Он вытолкнул книгу ногой на середину гостиной и плеснул на нее бензином. Рядом была щель, где ковер лопнул и разошелся. Ларри скатал газеты в трубку и заткнул под ковер, затем полил их тоже. Потом он сделал дорожку из бензина от книги с газетами до самой входной двери. Отойдя на край крыльца, расплескал весь оставшийся в канистре бензин по двери и косякам.

Он стоял на крыльце, задыхаясь от бензиновых паров, – физически он был в никудышной форме. В висках у него стучало. Он сжимал в руке зажигалку, пока боль не унялась.

Ларри не слишком верил в религию, но тут он попробовал молиться. Боже, храни их. Я знаю, ты их не оставил. И, пожалуйста, дай мне это сделать. Но молитва звучала в его голове жалко, и он перестал.

Он поджег газетный ком и, когда тот разгорелся, тронул им порог дома.

Огонь охватил дверь в один миг и, мерцая, побежал по ковру к книге и газетам. Ларри увидел в дверном проеме, как они занялись, а потом скрылись в густых клубах серого дыма. Через несколько минут пламя стало оседать. Поджигатель из него вышел неважный – внутри все отсырело. Он извлек из багажника вторую канистру и сунул в горлышко газету, свернутую в кулек. Убедился, что дверь открыта достаточно широко, затем поджег бумагу и, напрягшись, забросил канистру в дом. Она взорвалась сразу, тяжко бухнув, и на одной из внутренних стен расцвел оранжевый язык. Снаружи огонь вспыхнул, успокоился, затем полез по обшивке вверх.

Ларри вернулся к машине и вытащил из-под сиденья виски. Он вспомнил Дженни, вспомнил о том, как они с Уэйном ночевали на этом лугу еще мальчишками. Он видел, как строили этот дом, видел, как в нем жили и умирали. Раньше Ларри думал, что, глядя на его гибель, он почувствует радость, но теперь у него перехватило горло. Было время, когда этот дом мог перейти в его владение Сейчас он вспомнил и об этом: формально дом принадлежал городским властям, но фактически Уэйн оставил его ему.

Потом, уже не в первый раз за эту ночь, он мысленно увидел себя самого. Он входил в горящий дом, поднимался по лестнице. В воображении ему не было больно, даже когда огонь нашел его одежду, патроны в его револьвере. Он сядет наверху, в комнате Дженни, где она шила, и закроет глаза, и ждать придется недолго.

Он всхлипнул и зажал пальцами нос. Чушь. Он видел людей, обгоревших до смерти. Да, он умрет, но перед этим будет метаться и сбивать с себя пламя. При одной мысли об этом его руки и ноги отяжелели, по коже побежали мурашки.

Ларри включил задний ход и медленно отъехал от дома к началу лесной дороги. Минут десять он наблюдал, как разрастается огонь, и старался ни о чем не думать, просто смотреть на пламя. Потом ему позвонил Линн, дежурный.

– Шериф?

– Я, – сказал он.

– Нед звонил. Похоже, Салливановский дом горит.

– Горит?

– Так он сказал. Он видит в лесу пожар.

– Ай-яй-яй, – сказал Ларри. – Я на старом пятьдесят втором, только что проехал Макай. Постараюсь добраться туда поскорее, взгляну, что там.

Он подождал еще десять минут. Огонь выбивался в щели на заколоченных окнах. Занялся потолок первого этажа. Между деревьями шатались длинные тени; лес ожил, закачался, затанцевал. Что-то живое, охваченное пламенем, вылетело из двери – кролик?

Мечась из стороны в сторону, оно проскочило поворот подъездной аллейки и кинулось к нему. На мгновение Ларри почудилось, что оно юркнуло под машину, но это существо, кем бы оно ни было, побежало в лес справа от него. Он видел, как оно застряло в кустах, и оттуда тонкими струйками поднялся дымок,

– Дежурный, – сказал Ларри.

– Слушаю.

– Я у дома Салливанов. Он и правда горит. Давай, вызывай пожарных.

Через двадцать минут появились две пожарные машины. Они осторожно выбрались на луг. Люди вышли и, встав рядом с Ларри, оглядели дом, теперь уже ярко полыхающий целиком, сверху донизу. Потом объехали на своих машинах автомобиль Ларри и облили из шлангов траву вокруг дома и деревья поблизости Потом все смотрели, как дом рушится и догорает, и почти никто ничего не сказал.

Ларри оставил их у пожарища перед самым рассветом. Он приехал домой и попытался отмыть пахнущие дымом волосы, а потом лег рядом с Эмили. Она не пошевелилась. Некоторое время ом лежал без сна, пытаясь убедить себя в том, что он действительно это сделал, а после – в том, что не делал.

Когда он наконец заснул, он увидел все тот же дом в огне, только теперь в нем были люди: Дженни Салливан в окне второго этажа прижимала к себе своего младшего и звала Ларри по имени, кричала, а Ларри сидел в машине, дергая ручку, и не мог даже крикнуть ей в ответ, что он заперт.

Патриция Пайк с самого начала знала, что у шерифа Томкинса нет большого желания с ней сотрудничать. Теперь, когда он вез ее по пустынным местным дорогам к дому Салливанов, она гадала, не было ли то, что она приняла за сдержанность, настоящим гневом. Месяц назад они говорили по телефону, и тогда он был с ней достаточно вежлив, но с сегодняшнего утра, с тех пор как она пришла в его крошечную захламленную комнатку, больше похожую на вахтерку или дворницкую, чем на кабинет шерифа, он все время был хмур и неразговорчив и избегал встречаться с ней взглядом.

Она привыкла к такому отношению со стороны полицейских. Многие из них читали ее книги, в двух из которых приводилась информация, не обнаруженная следствием. Выход второй ее книги, "В сумрачной долине", привел к отмене приговора. Полицейские – даже лучшие из них – терпеть не могут, когда их выставляют дураками, а Томкинс, судя по виду его рабочего кабинета, вряд ли был звездой криминалистики.

Когда-то, наверное, подтянутый, а теперь раздавшийся, Томкинс был высоким, сутуловатым, с седыми усами, какие заводят полицейские, и толстой жировой складкой под подбородком. Ему едва стукнуло сорок – на два года меньше, чем ей, – но выглядел он гораздо старше. На свадебной фотографии, стоявшей у него на столе, он имел вид напористого форварда – широкоплечий, с толстой шеей. Впрочем, удивляться туг было нечему: многие деревенские копы, с которыми ей доводилось встречаться, когда-то играли в футбол. Рядом с ним на фото была его жена – маленькая, призрачная темноглазая женщина, она широко улыбалась. Патриция подозревала, что после свадьбы эти улыбки повторялись нечасто.

Там, в кабинете, Патриция задала Томкинсу несколько вопросов о разных пустяках, просто чтобы его разговорить. Даже слегка пофлиртовала: она выглядела неплохо, и иногда это срабатывало. Но и тогда Томкинс отвечал апатично, тем языком, которым полицейские обычно пишут рапорты. Примерно в это время суток я, хм, прибыл на место преступления. Он то и дело посматривал на часы, но это ее не обмануло. В Кинслоу, штат Индиана, было всего шестьсот постоянных жителей, и Томкинс напрасно пытался убедить ее в том, что у него куча дел.

Теперь Томкинс вел машину по нескончаемым гравийным дорогам к Салливановскому лесу, одной рукой держа руль, а другой теребя кончики усов. Наконец ее терпение иссякло.

– Мое общество вам неприятно, шериф?

Он широко раскрыл глаза и неловко подвинулся на сиденье, кашлянул. Потом сказал:

– Ладно, не буду темнить. Вообще-то я не хотел этим заниматься.

– А кто бы на вашем месте хотел, – ответила она. Пусть получит сочувствие, на которое набивается.

– Если бы мэр не был вашим поклонником, – сказал он, – меня бы здесь не было.

Она улыбнулась ему, чуть-чуть. Потом сказала:

– Я говорила с родителями Уэйна и знаю, что Уэйн с Дженни были вашими близкими друзьями. Понятно, что вам непросто.

– Да, мэм. Так и есть. Томкинс свернул на асфальтовую дорогу поуже – с обеих сторон от нее не было ничего, кроме унылых полей с жухлыми, переломанными кукурузными стеблями и небольших рощиц, всех в один цвет, будто нарисованных карандашом.

Патриция спросила:

– Вы ведь вместе учились в школе?

– В Абинггонской, выпуск шестьдесят четвертого. Дженни была на год младше нас с Уэйном.

– Вы уже тогда подружились?

– С Дженни тогда познакомился. А с Уэйном мы знали друг друга с детства. Наши матери преподавали в одной начальной школе.

Томкинс покосился на Патрицию.

– Вы же все это знаете и без меня, – сказал он. – Раскручиваете на откровенный разговор?

Она улыбнулась, искренне благодарная. Все-таки он не безнадежен.

– Что делать, приходится, – сказала она.

Он вздохнул – вздохом большого человека, долгим и тяжелым, – и сказал:

– Я против вас лично ничего не имею, мисс Пайк. Но мне не нравятся такие книги, какие вы пишете, и мне не хочется туда ехать.

– Я очень ценю вашу помощь. Я понимаю, как это трудно.

– Почему именно этот случай? – спросил он. – Почему мы?

Она попыталась найти правильные слова, чтобы его не обидеть.

– Ну... я думаю, эта история меня чем-то задела. У меня есть агент – она присылает мне газетные вырезки, факты, из которых я могла бы сделать книгу. Убийства были настолько... жестоки, и случились они под Рождество. А поскольку произошло все в провинции, особенного шуму не было, люди об этом не знают – по крайней мере, в больших городах. Кроме того, во всем этом есть что-то... от сказки – дом в лесной чаще, понимаете?

Вечером, сразу после заката, Ларри снова отправился к дому Салливанов. Он и бригада полиции штата закончили работу на месте преступления незадолго до этого: расследовать было особенно нечего. Хотя Уэйн и признался ему по телефону, Ларри все равно велел своим подчиненным сделать фотографии и собрать все улики, какие только можно. А потом целый день приезжали снимать репортеры, да и кое-кто из городских наведывался или поглазеть, или спросить, не нужно ли помощи, так что Ларри решил оставить дом под охраной. Честно говоря, ему и его людям просто надо было чем-то заняться: лучше уж следить за домом, чем отбиваться от любопытных в городе.

Когда Ларри затормозил перед домом, его заместитель Трой Боуэн сидел за рулем патрульного автомобиля у гаража и читал книжку. Ларри мигнул фарами, Боуэн вылез и, спрятав руки под мышки, трусцой подбежал к машине Ларри.

– Привет, Ларри, – сказал он. – Что-нибудь случилось?

– Долгий вечер, – ответил Ларри – что было правдой. Потом сказал: – Езжай поужинай. Я подменю, пока Элби не приедет.

– Так это ж только в полночь, – сказал Боуэн, но его лицо осветилось благодарностью.

– Да мне без разницы, где быть. Все равно ни о чем другом думать не могу.

– Ну да, понятно. Знаете, если откровенно, мне тут не по себе как-то. Так что спасибо, не откажусь.

Когда Боуэн уехал, Ларри постоял немного на парадном крыльце, засунув руки в карманы. На двери была неряшливо, крест-накрест наклеена оградительная лента – ее наклеил Боуэн, шмыгая носом и вытирая покрасневшие глаза, после того как вынесли тела. Это был первый выезд на место убийства в его практике. Электричество еще работало: маленький фонарик над дверью так и сверкал. Ларри вздохнул раз-другой, потом нашарил в кармане дубликат ключа. Отпер дверь, нырнул под ленту и вошел внутрь.

Он включил свет в гостиной – все было так же, как днем, когда он покидал дом. У него екнуло сердце. А чего он ждал? Что все это исчезнет? Надеялся, что на самом деле всего этого не было? Но это было. Вот контуры тел. Пятна крови на ковре и на лестничной площадке. Свет из гостиной падал за порог кухни; отсюда были видны кровавые разводы и там, на линолеуме. В воздухе уже чувствовался запах. Отопление никто не отключал, и кровь с маленькими частичками останков начали разлагаться. Если родные Уэйна не вычистят все в ближайшее время, дом придет в негодность. Ларри не хотел говорить с ними на эту тему, но решил завтра им позвонить: он знал в Индианаполисе службу, которая оказывала услуги такого рода. А пока он сдвинул вниз рычажок термостата.

Он спросил себя, зачем он это делает. Ясно, что жить здесь уже никто никогда не станет. Так ради чего беспокоиться?

И все же зачем-то это было нужно.

Он вошел в общую комнату. Елка стояла косо, сбитая выстрелами. Он обошел ее, аккуратно перешагивая пятна, следя за тем, чтобы ничего не задеть. Гирлянда елочных лампочек до сих пор была включена в сеть. Он присел над рассыпавшейся горой подарков, лотом дотянулся до вилки и вытащил ее из розетки.

Дерево могло загореться, особенно теперь, когда ствол вылез из воды.

Ларри взглянул на стену и зажал рот ладонью: раньше он избегал смотреть на что-либо прямо, но теперь посмотрел. Всего в нескольких дюймах от него на стене было пятно: здесь застрелили Дэнни. Пуля прошла через его голову насквозь. Он пару раз катал Дэнни в патрульной машине, а теперь вот что от него осталось: засохшая кровь, прядки волос...

Медленно дыша сквозь пальцы, он посмотрел вниз, на подарки. Он видел кровь и раньше, видел смерть в самых разных видах, чаще всего на обочинах шоссе, но дважды – от пулевых ранений в голову. Он велел себе думать, что здесь нет принципиальной разницы. Он попытался сосредоточиться на чем-нибудь другом, заставил себя читать подписи на подарках.

Спасения не было и тут. Уэйн купил подарки им всем. Дэнни от папы. Маме от папы. Все написано почерком Уэйна, его крупными буквами. Боже милосердный.

Ларри понимал, что ему надо уйти, просто выйти из дома, сесть в машину и сидеть там до полуночи, но он не мог ничего с собой поделать. Он поднял один из подарков Дженни, маленький, соскользнувший с кучи и почти затерявшийся под диваном, и сел в столовой с этой коробочкой на коленях. Ему не следовало бы этого делать, это было против правил, но чего уж там – в живых не осталось никого, кто заметил бы нехватку одного подарка. Ларри не был родственником, но он был человеком достаточно близким; у него тоже были здесь кое-какие права. Кто, кроме него, станет все это разворачивать? Теперь подарки принадлежали родителям Уэйна. Неужели они захотят увидеть, что их сын купил членам своей семьи, которых он безжалостно поубивал? Вряд ли, если у них есть хоть капля здравого смысла.

Ларри прошел в кухню, глядя себе под ноги и ступая только там, где не было ржаво-коричневых пятен. Под раковиной он отыскал пакеты для мусора, взял один и, встряхнув, раскрыл.

Потом он вернулся на прежнее место в столовой. Подарок, размером всего в несколько дюймов, был завернут в золотую фольгу. Ларри просунул палец под липкую ленту на складке и аккуратно содрал бумагу. Внутри оказалась маленькая, почти невесомая картонная коробочка, тоже заклеенная. На ленте с липкой стороны остался отпечаток пальца Уэйна. Ногтем большого пальца Ларри чиркнул по ленте, разрезав ее поперек. Потом бережно взял крышку ладонями и вытряхнул на колени саму коробку вместе с содержимым.

Уэйн купил Дженни белье. Красный шелковый лифчик и трусики к нему, все сложено так, что легко уместится в кулаке.

Дженни любила красное. Оно подходило к тону ее кожи: она всегда была чуть розоватой. Чашечки лифчика были полупрозрачными, кружевными. Она выглядела бы в нем здорово. Такая уж она была, Дженни. Могла надеть футболку и выглядеть своим парнем. А могла чуть подкрасить губы, сделать прическу и надеть платье – и тогда ей было место на киноэкране. Ларри провел по шелку пальцами. Интересно, трогал ли точно так же это белье Уэйн, и если да, что он при этом  думал? Знал ли он уже все, когда его покупал? Когда он вообще узнал?

Не прикидывайся, сказал Уэйн по телефону. Он позвонил Ларри домой; трубку могла бы взять Эмили, если бы она в тот момент не мыла посуду. Ларри смотрел, как она трет сковородку губкой, и слушал. Я все знаю, сказал Уэйн. Я выследил тебя до мотеля. Я только что убил ее, Ларри. Я прострелил ей голову.

Ларри опустил белье и упаковку в мешок для мусора.

Прихватив мешок, он потушил за собой свет в гостиной и включил его на лестнице. Ему пришлось прижаться к перилам, чтобы не наступить туда, где Уэйн застрелил пса – крупную лайку по имени Кадьяк с артритом и слезящимися глазами. Кадьяк не слишком любил детей, которые пытались разогнуть ему хвост, и большую часть времени спал в огромной корзине наверху, в комнате Дженни. Наверное, его разбудили выстрелы, и он сразу почуял неладное. Дженни взяла его щенком еще в школе, когда встречалась с Ларри. Он помнил, как они с ней сидели на полу в кухне, а он радостно носился между ними. Кадьяк постарел, но не разлюбил Дженни. Наверное, он стоял на площадке, рыча и лая на Уэйна, прежде чем тот его застрелил. Ларри видел, как собаки звереют от кровопролития; у них в голове словно соскакивает какой-то винтик Он надеялся, что Кадьяк хотя бы бросился на Уэйна, прежде чем получить от него пулю.

Ларри зашел в спальню Уэйна и Дженни. Он был здесь раньше только однажды. Уэйн уехал по делам в Чикаго, дети были у друзей, и Дженни позвонила Ларри – в участок. Она сказала дежурному, что видела кого-то в лесу, возможно, охотника, и не заглянет ли шериф к ним, чтобы его спровадить? Это было умно с ее стороны. Так Ларри мог приехать средь бела дня, покурить в гостиной и выпить чашечку кофе, и никто бы ничего не сказал.

А потом выяснилось, что Дженни могла поставить его кофе на столик в гостиной и поманить его пальцем, стоя у подножия лестницы. И он мог прийти в готовность от одного только вида Дженни Салливан, улыбающейся ему в своих тренировочных брюках и старой футболке.

А наверху она сказала: не в постели.

Они встали вместе у зеркала перед низким комодом, Дженни наклонилась вперед, брюки у обоих были спущены до колен, и Ларри стиснул зубы, чтобы продержаться хоть минуту-другую. По ходу дела он взял с комода свою шляпу – он захватил ее с собой наверх, уже не помнил почему, – и нахлобучил ей на голову, и она подняла глаза и встретилась с ним взглядом в зеркале, и оба они смеялись, когда подошли к финалу. Смех Дженни перешел во что-то вроде стона. Он сказал: я никогда не слышал от тебя таких звуков, а Дженни сказала: я никогда раньше не издавала таких звуков. Тем более в этой комнате. Она сказала: этот дом никогда не слышал ничего подобного. И когда она сказала это, получилось так, словно дом и есть Уэйн, словно он как-то незаметно вошел. Они оба притихли и посерьезнели – рот у Дженни сделался маленьким и угрюмым – и разделились, оделись, пришли в себя.

Теперь Ларри стал открывать по одному ящики того самого комода, пытаясь вспомнить, что было на Дженни в тот день. Синие тренировочные брюки. Футболка "Батлер Буллдогс". Ярко-розовые носки – он помнил ее ноги, поднимающиеся по лестнице впереди него. Он нашел пару похожих носков, свернутых в плотный клубочек. Шелковые трусики, нежно-голубые. Нашел красную пушистую резинку для волос, которую она надевала, собирая их в хвост. Маленькие серьги с фальшивыми рубинами в керамической ракушке. Он понюхал духи из флакончиков, стоящих рядом с косметическим набором, нашел те, которые помнил и любил, и как следует побрызгал ими одежду: со временем они выветрятся, и если сейчас запах слишком сильный, через десять лет он уже таким не будет.

Все это он сложил в пакет, взятый на кухне.

Потом он присел на кровати, закрыл глаза и просидел неподвижно несколько долгих минут. Он слышал свое собственное дыхание. Ему кололо глаза. Он посмотрел на тыльную сторону рук и сосредоточился, стараясь успокоиться. Он вспомнил, как звучал голос Уэйна, когда он позвонил. Она ждет тебя, Ларри, – такая сексуальная.

При этом воспоминании желание заплакать сменилось другим.

Взяв себя в руки, он осмотрел ящики столов и тумбочек около кровати. Глянул на часы: было еще только восемь.

Он прошел в комнату для рукоделия и сел за рабочий стол Дженни. Комната пахла Кадьяком – старой собакой и каплями, которые капали ему в уши. На стенах вразнобой висели фотографии детей и родителей Дженни. Кое-где попадалось и лицо Уэйна в очках, но редко: надо было присмотреться, чтобы его заметить.

Ларри покопался в ящике под столом. Потом открыл корзину, в которой Дженни держала принадлежности для шитья.

Он не знал, что ищет, но нашел это здесь, в корзине. Он открыл шелковую, мягкую изнутри коробочку с запасными пуговицами и увидел приколотый к крышке листок бумаги. Он сразу узнал его по зеленому тиснению: этот листок был вырван из блокнота, найденного им в уэстоверском мотеле, которым они с Дженни иногда пользовались. Он развернул листок. Его руки дрожали, теперь он и впрямь заплакал: она сохранила его, сохранила что-то.

Это случилось год назад, в четверг вечером – Уэйн повез детей в гости к своим родителям. Ларри встретился с Дженни в мотеле после того, как она закончила дела в школе. Они легли, а потом Дженни захотела поспать часок-другой, но Ларри торопился домой, да и вообще им было лучше приходить и уходить по отдельности, так что он тихо оделся, пока она дремала. Он долго смотрел на нее, спящую, а потом написал записку. Он помнил, что подумал в тот момент: улика. Но все равно не удержался. Бывают вещи, которые просятся на бумагу, вещи, под которыми ты должен поставить свою подпись, чтобы они действительно что-то значили.

Поэтому Ларри нашел в комнате блокнот и написал: Моя милая Дженни, и на глаза его навернулись слезы. Он присел на кровать рядом с ней и поцеловал ее теплое ухо. Она шевельнулась и пробормотала что-то, не размыкая век. Он дописал записку и оставил около ее руки.

Через неделю он спросил у нее: Ты получила мою записку?

Нет, ответила она. Но тут же поцеловала его, улыбнулась и положила свои маленькие ладони ему на щеки. Конечно, получила, дурачок.

Он и так помнил написанные им слова – про себя он повторял их много раз, – но теперь развернул сложенный листок и прочел их снова: Моя милая Дженни, все это так трудно, и я бы не стал этого делать, если бы не любил тебя.

А потом он прочел дальше. Он уронил листок на столешницу и уставился на него, зажав рот рукой.

Он подписался: твой Ларри, но его имя было зачеркнуто. А над ним было выведено крупными дрожащими буквами: Уэйн.

Когда Уэйн попросил у Дженни разрешения завязать ей глаза, она испугалась, что он хочет затеять дурацкую сексуальную игру, взятую из какой-нибудь колонки в "Плейбое". Но он пообещал, что ничего подобного не будет, и повел ее к машине. После пятнадцати минут езды – она сидела, сложив на груди руки, – выяснилось, что он всерьез намерен вести ее теперь уже пешком, по-прежнему в повязке, через какие-то травяные заросли, затянутые паутиной, и ей стало казаться, что секс, пожалуй, был бы меньшим злом.

– Уэйн, – сказала она, – или ты говоришь мне, куда мы идем, или я снимаю эту штуку.

– Еще чуть-чуть, детка, – ответил он; по его голосу было слышно, что он ухмыляется. – Ты уж потерпи. Не бойся, не упадешь, я же тебя держу.

Они были в лесу – это она поняла. Наверху шумела листва, кричали птицы; она чувствовала густой, прелый запах подлеска. Дважды она спотыкалась и, прежде чем Уэйн успевал крепче сжать ее локоть, скользила рукой по древесным стволам, по каким-то замшелым веткам. Похоже, они шли по тропинке; вряд ли дорога прямиком сквозь кусты была бы такой легкой. Значит, они в лесу Уэйна, в том, который принадлежит его родителям. Что ж, нетрудно догадаться; он о нем только и говорит. Они проезжали мимо много раз, но для нее этот лес ничем не отличался от любой другой рощи в здешних краях – зеленый летом и унылый, серо-бурый зимой, такой густой, что не видно солнца по ту сторону.

– Я знаю, куда ты меня притащил, – сказала она ему. Он взял ее за кисть и засмеялся.

– Может быть, – сказал он, – но ты не знаешь, зачем.

Тут он был прав. Она зацепилась юбкой за колючий куст, а Уэйн не заметил этого и не успел вовремя отпустить руку. Юбка натянулась, раздался треск. Она выругалась.

– Прости! – воскликнул Уэйн. – Прости, пожалуйста! Теперь уже совсем близко.

В щели над повязкой блеснул солнечный свет, и звуки вокруг отодвинулись, расступились. Без сомнения, они вышли на поляну. Потянуло сельским весенним ветерком, запахом распускающихся почек и удобрений.

– Ну вот, – сказал Уэйн. – Ты готова?

– Не уверена, – сказала она.

– Ты меня любишь?

– Конечно, люблю, – сказала она. Потом вытянула вперед руку – и обнаружила, что он неожиданно исчез. – Ладно, – сказала она, – хватит. Дай мне руку, или снимаю.

Послышались странные звуки – металл? Стекло?

– Да-да, уже почти все, – сказал он. – Сядь.

– На землю?

– Нет. Просто сядь.

Она села, повинуясь давлению положенных ей на плечи ладоней, и с изумлением почувствовала под собой стул. Гладкий, металлический, складной стул.

Наконец Уэйн развязал повязку и одним махом сорвал ее. Поздравляю с годовщиной! – сказал он.

Отвыкшая от света, Дженни прищурилась, но лишь на мгновение. Она широко раскрыла глаза и увидела, что и вправду сидит на широком лесном лугу, ярдов пятидесяти в диаметре, а вокруг шелестят листьями высокие зеленые деревья. Перед ней стоял карточный столик, накрытый скатертью в красно-белую клетку. Столик был сервирован: она узнала тарелки из китайского фарфора и два бокала, все свадебные подарки, которыми они пользовались только однажды, в ее день рождения. Уэйн сидел на стуле напротив, широко улыбаясь, задрав брови. Налетевший ветер поднял ему волосы торчком.

– Пикник, – сказала она. – Чудесно, Уэйн, – спасибо!

Она потянулась через стол и взяла его за руку. Порой он выводил ее из себя, но среди ее знакомых не было другого мужчины, способного на такую самоотверженность. Он притащил все это сюда, в лесную глушь, ради нее – так вот где он пропадал целых полдня!

– Пожалуйста, сказал он. Красные пятнышки на его щеках расползлись вширь и заалели еще сильнее. Он поднял ее руку и поцеловал ей костяшки пальцев, потом обручальное кольцо. Потер те места, которые целовал, своим большим пальцем.

– Боюсь, что ужин не будет таким же шикарным, как эти приборы, – сказал он, – но я честно не смог доставить сюда ничего, кроме сандвичей.

Она засмеялась:

– Я ела твою стряпню. Лучше уж обойдемся сандвичами.

– Ах вот ты как? – сказал он. И потом, имитируя французский выговор: – У этой киски острые коготки. Но у меня есть молочко, которое ее усмирит.

Наклонившись, он пошарил в бумажной сумке, стоящей около его стула, потом с торжествующим кличем извлек оттуда бутылку красного вина. Она снова не удержалась от смеха.

Он откупорил бутылку и налил ей.

– Тост.

– За что?

– За первую часть сюрприза.

– А будет еще?

Он лукаво улыбнулся и поднял бокал, затем сказал:

– После ужина.

Он победил; больше она не спрашивала. Подняв свой бокал, Дженни чокнулась с мужем и села поудобнее, скрестив ноги. Уэйн опять наклонился и достал из сумки хлеб с сыром, а потом ломтики мяса в промасленной бумаге. Соорудил ей сандвич, даже нарезав для этого свежий помидор. Они поели, дул приятный ветерок.

После ужина он откинулся назад и погладил себя по животу. Когда они только начали встречаться, она думала, что этот жест – просто шутка, но позже поняла, что Уэйн повторяет его бессознательно всякий раз, как съест что-нибудь более или менее основательное. Это означало, что в королевстве Уэйна все спокойно. Она невольно улыбнулась и отвела глаза. После свадьбы у него уже появился намек на животик, и она подумала – не то чтобы с горечью, обстановка к этому не располагала, – не будет ли он лет через двадцать поглаживать огромное брюхо, как у его отца.

– Так я угадала? – спросила она. – Это роща твоих родителей?

– Нет, – с улыбкой сказал он.

– Как нет?

– Была их. А теперь они здесь не хозяева.

– Они что, продали ее? Когда? Кому?

– Вчера. – Он уже улыбался вовсю. – Мне, – сказал он. – Нам. Она подалась вперед, потом снова назад. Уэйн окинул взглядом деревья; внезапный порыв ветра взъерошил ему волосы.

– Ты серьезно? – спросила она. У нее напрягся живот. После свадьбы она испытывала это ощущение несколько раз. Ей постепенно становилось ясно: чем сложнее идеи Уэйна, тем больше вероятность, что они не доведут до добра. Пикник в лесу? Прекрасно. Но такое?

– Серьезно, – сказал Уэйн. – Это мое самое любимое место на свете... точнее, есть еще только одно место, которое я люблю больше. Он подмигнул ей, затем продолжал: но все равно. Теперь оба моих любимых места принадлежат мне. Нам с тобой.

Она коснулась губ салфеткой.

– Так, – сказала она, – и сколько же... сколько мы заплатили за нашу рощу?

– Доллар. – Он засмеялся. – Ты можешь в это поверить? Отец хотел подарить ее нам, но я сказал: нет, пап, я хочу купить. Дело кончилось компромиссом.

Она молча смотрела на него, не в силах сказать ни слова. Он пожал ей руку и сказал:

– Теперь мы землевладельцы, детка. Здесь одна квадратная миля.

– Но...

– Отец хотел продать этот лес на сторону, – сказал Уэйн, – но я не мог вынести мысли, что кто-то вырубит его под запашку.

– Мы должны заплатить твоим родителям больше. Доллар – это же абсурд.

– Именно так я им и сказал. Но отец ответил: нет, вам сейчас деньги нужнее. Но есть еще кое-что, детка. Это только часть сюрприза.

Дженни переплела пальцы, прикрыв ими рот. У нее забрезжило подозрение, но она надеялась, что ее догадка не оправдается. Уэйн опять рылся в сумке. Теперь он выудил оттуда длинный бумажный рулон – кальку, перехваченную резинкой. И положил на стол между ними.

– В честь нашей годовщины, – сказал он.

– Что это?

– Смелей. Посмотри сама.

Дженни уже поняла, что она увидит. Она сняла с бумаги резинку, чувствуя, как пересохло во рту. Уэйн вскочил и проворно, с готовностью раскатал перед ней чертежи. Они оказались перевернутыми; тогда она обошла стол и встала бок о бок с ним. Он обнял ее за пояс.

Перед ними были чертежи дома. Простого двухэтажного дома – самого безобразного из всех, какие она видела.

– Я не хотел говорить тебе раньше времени, – сказал он, – но мне дали прибавку в банке. Вдобавок после трех лет службы у меня колоссально выгодные условия займа на дом. Я написал заявление, и несколько дней назад его одобрили.

– Дом, – сказала она.

Пока что у них была квартира в Кинслоу – неплохая, но никакая. Кроме того, за стеной жила старуха, которая жаловалась, если они говорили громче, чем шепотом, или слушали рок-н-ролл. Дженни положила ладонь на висок.

– Уэйн, – сказала она, – и где он будет, этот дом?

– Здесь, – сказал он и ухмыльнулся снова. Раскинул руки. – Прямо здесь. Мы сидим в точности на этом самом месте. В понедельник начнут рыть котлован. Время рассчитано идеально. К концу лета будет готов.

– Здесь... в лесу.

– Ага.

Он засмеялся, глядя на ее лицо, и сказал:

– Мы всего в трех милях от города. На юге, сразу за полем, проходит магистраль. От нее идет асфальтированная ветка. Все, что нам нужно, – это расширить тропинку, по которой мы пришли, и получим отличный подъезд. Это будет наше убежище. Дженни?

Она села на стул, на котором раньше сидел он. Слова не шли у нее с языка. Они обсуждали скорую покупку дома – но в городе. Говорили они и о том, чтобы перебраться в Индианаполис, покинуть Кинслоу, – может быть, не в ближайшее время, но в пределах пяти лет.

– Уэйн, сказала она. – По-моему, это выглядит как... что-то постоянное. Я не права?

– Что ж, – сказал он, – дом есть дом. Ему положено стоять долго.

– Мы с тобой говорили всего в прошлом месяце. Ты хотел найти работу в большом городе. Я хочу жить в большом городе. Пятилетний план, помнишь?

– Ну да. Помню.

Он опустился на колени рядом со стулом и обнял ее рукой за плечи.

– Но так уж оно сложилось, – сказал он. – Банк ведет себя здорово, просто здорово, и с деньгами стало получше, а потом отец начал говорить, как бы избавиться от этой земли, а я не мог выносить этого, и тогда...

– И тогда ты решил все сам, не спросив меня,

– Ох, – сказал Уэйн, – это же такая выгодная сделка, что...

– Ну хорошо, – сказала она ему. – Хорошо. Сделка и правда выгодная. Если бы речь шла только о покупке леса, все было бы прекрасно. Но дом – это другое. Это значит, что ты строишь дом своей мечты ровно на том самом месте, от которого я хочу уехать подальше. Мне страшно жалко тебя огорчать, но я не могу назвать его домом моей мечты.

Уэйн снял руку с ее плеч и прижал ко рту кулак Этот жест она тоже знала.

– Уэйн...

– А я-то думал тебя обрадовать, – сказал он.

– Мысль о доме меня очень радует. Но только если он будет в Кинслоу. Чтобы мы могли потом его продать и не слишком расстраиваться, когда пере...

Она не совсем поняла, что произошло дальше. Уэйн говорил ей, что это была случайность, что он встал слишком быстро и задел плечом стол. И позже, когда она вспоминала тот день, ей иногда казалось, что так оно и было. Но в тот момент она не сомневалась, что он выбросил руку в сторону, перевернув стол. Что он сделал это нарочно. Бокалы с тарелками полетели в заросли желтой травы и скрылись из виду. Скатерть зацепилась за другой складной стул, и там же застряла калька с чертежами.

– Черт подери! – воскликнул Уэйн. Он прижал руку к груди и затоптался по кругу.

Дженни оцепенела от потрясения, но потом, минуту спустя, окликнула Уэйна по имени.

Он потряс головой, продолжая топтаться. Дженни увидела, что он плачет. Заметив, что она это увидела, он отвернул лицо в другую сторону. Она тихо сидела на стуле, толком не зная, как себя вести. Потом стала на колени и принялась собирать фарфоровые осколки.

Через минуту он сказал:

– Кажется, у меня кровь.

Она встала, подошла к нему и увидела, что он прав. Он рассадил себе руку, мясистую часть тыльной стороны ладони. Порез был большой – такие надо зашивать. Его рубашка там, где он прижимал к ней руку, насквозь промокла от крови.

– Идем, – сказала она. – Нужно отвезти тебя в больницу.

– Нет, – сказал он. Его голос звучал глухо, жалко.

– Не глупи, Уэйн. Сейчас не время дуться. Ты ранен.

– Нет. Выслушай меня. Ладно? Ты всегда говоришь, чего тебе хочется, а когда я говорю, чего мне хочется, ты смотришь на меня, как на дурака. Но в этот раз я все-таки скажу.

Она схватила пару салфеток и прижала к его руке.

– Господи, Уэйн, – сказала она, глядя, как краснеет бумага вокруг ее пальцев. – Ну, хорошо, хорошо, говори, я слушаю.

– Это мое любимое место, – сказал он. – Я люблю его с детства. Мы приходили сюда с Ларри. Мы представляли себе, что у нас здесь дом. Убежище.

– Ну...

– Молчи. Я еще не закончил. – У него дрогнула губа, и он продолжал: – Я знаю, о чем мы говорили, знаю, что ты хочешь уехать в Инди. Можно и так. Но сейчас похоже, что нас ждет успех. Похоже, что я сделаю неплохую карьеру, а ты можешь устроиться учительницей где угодно. Я буду работать изо всех сил, и лет через пять мы вполне сможем купить второй дом...

– Ради бога, Уэйн...

– Слушай! Можно иметь дом в Инди, и тогда этот... в этом мы будем проводить отпуск. – Он шмыгнул носом и сказал: – Но я хочу, чтобы он был. Кроме тебя, это единственное, чего я хочу. Дом на этом самом месте.

– Давай обсудим это потом. Если мы сейчас же не доставим тебя в больницу, ты истечешь кровью.

– Я хотел, чтобы ты его полюбила, – сказал он. – Хотел, чтобы ты его полюбила, потому что я его люблю. Разве это так уж много? Ведь ты все-таки мне жена. Я хотел подарить тебе что-то особенное. Я...

Это было ужасно – смотреть, как он силится объяснить. Красные пятна у него на щеках пылали, вокруг глаз появились ободки почти такого же цвета. Уголки рта загнулись вниз маленькими запятыми.

– Не волнуйся, – сказала она. – Мы это обсудим. Хорошо? Уэйн! Мы еще поговорим. Мы возьмем чертежи с собой в больницу. Но тебе надо наложить швы. Пойдем.

– Я люблю тебя, – сказал он.

Она перестала возиться с его рукой. Он смотрел на нее сверху вниз, чуть склонив голову.

– Дженни, ты только скажи, что ты меня любишь, и все это не будет иметь значения.

Она невольно засмеялась, качая головой.

– Конечно, – сказала она. – О чем ты говоришь.

– Скажи. Я хочу это услышать. Она чмокнула его в щеку:

– Уэйн, я люблю тебя. Ты мой муж. Ну что, пойдем наконец?

Он подался к ней с ответным поцелуем. В этот момент Дженни наклонялась, чтобы поднять чертежи, и его мокрые губы едва скользнули по ее щеке. Она улыбнулась ему и собрала вещи; Уэйн стоял и смотрел на нее влажными глазами.

Закончив сборы, она взяла его за здоровую руку, и они пошли к машине. По дороге его поцелуй медленно высыхал, и она чувствовала в этом месте холодок. Ощущение продержалось довольно долго, и – несмотря ни на что – она была этому рада.

Сначала о приближении мальчишек можно было догадаться только по отдаленным выкрикам из-за деревьев.

Они были еще такими детьми, что их громкие голоса – а они затеяли погоню друг за другом, и в лесу раздавались лишь крики, односложные восклицания, смех, – звучали так, будто они смертельно напуганы. Когда они появились на лугу – один выскочил из прорехи в густых зарослях колючего кустарника, второй за ним по пятам, – их было почти не различить: оба одинаково визжат, оба в красных куртках и шапочках. Ясный день постепенно перетекал в вечерние сумерки. Только что мальчики охотились на белок, не замечая, что их возгласы и хлопки пневматических ружей намного опережают их самих, разгоняя по норам сотни зверьков.

В центре луга преследователь наконец догнал преследуемого, бросился на него, и завязалась возня. Шапки слетели с голов. Один мальчик оказался светловолосым, второй, поменьше, – коричнево-мышиной масти. "Кончай, – крикнул он, придавленный своим приятелем. – Ларри! Кончай! Я серьезно!"

Ларри засмеялся и сказал, передернувшись:

– Тряпка. Понял, Уэйн?

– Не называй меня так!

– А ты не будь тряпкой!

Они снова принялись мутузить друг дружку, пока не растянулись рядом без сил, корчась от смеха.

Позже они натянули посреди луга палатку. Они уже делали это прежде. Около палатки было старое кострище – кучка влажных углей и золы внутри круга, выложенного из почернелых камней. Пока Ларри втыкал колышки в мягкую рассыпчатую землю, Уэйн сходил в лес и принес оттуда несколько охапок валежника. Потом, сидя на корточках, они стали разжигать костер. Близилась ночь, но и без того свет под серым, сплошь затянутым облаками небом был рассеянным, и теперь казалось, что тени берутся не сверху, а снизу, что они растекаются и сгущаются, выползая из каких-то подземных источников. Ларри первым стал беспокойно поглядывать на темнеющую опушку, пока Уэйн кидал в хворост спичку за спичкой. Губы Уэйна были поджаты, лицо перекошено от напряжения. Когда огонь наконец вспыхнул, мальчики с улыбкой переглянулись.

– Не хотел бы я оказаться здесь в темноте, – сказал Ларри

– Так уже темно.

– Нет, в смысле, без костра. Когда вообще ничего не видно.

– А я был, – сказал Уэйн.

– Врешь.

– Не вру. Иногда я забываю, сколько времени, и слишком поздно возвращаюсь к велику. Однажды совсем стемнело. Если б я не успел выйти на тропинку, я бы заблудился.

Уэйн ткнул в костер длинной палкой. Лес принадлежал его родителям, но их дом стоял в двух милях отсюда. Ларри огляделся, – рассказ друга явно произвел на него впечатление.

– Страшно было?

– А ты думал! – Уэйн хихикнул. – В темноте-то. Я ж не тупой.

Несколько секунд Ларри глядел на него, потом сказал:

– Извини, что я назвал тебя тряпкой. – Уэйн пожал плечами и сказал:

– Надо мне было застрелить ту белку.

Час назад они увидели одну на дереве – почему-то она от них не сбежала. Уэйн стрелял лучше, и они залегли вместе за поваленным дубом. Для надежности Уэйн опер свое ружье о развилку сухой ветки. Он долго смотрел на белку, прижавшись к ружью щекой, а потом вдруг поднял голову.

– Не могу, – сказал он.

– Что значит – не можешь?

– Не могу, и все.

Он передал ружье Ларри; тот прицелился, но выстрелил слишком быстро и промазал.

– Да ладно тебе, – сказал Ларри теперь, у костра. – Белки все равно на вкус противные.

– Как болонская колбаса, – хмуро сказал Уэйн.

Они вытащили из рюкзаков сандвичи. Оба вытащили оттуда мясо, насадили на палочки и жарили на костре до тех пор, пока оно не зашипело, обугливаясь. Потом засунули его обратно в сэндвичи. Уэйн откусил первым и тут же взвизгнул, поднеся руку ко рту. Он выплюнул на ладонь горячий кусок мяса и швырнул его в огонь.

– Горячо, – сказал он.

Ларри долго смотрел на него. Потом сказал: – Тряпка, – и прыснул, не выдержав.

Уэйн скосил глаза, засунул в рот пальцы и принялся ощупывать его изнутри.

Позже костер начал гаснуть. Сонные, они сидели рядом, тихо переговариваясь. Уэйн погладил себя по животу. Под деревьями слышалось невидимое движение – судя по звукам, там шныряли мелкие зверьки, но раз-другой прошел и кто-то покрупнее.

– Наверно, олень, – сказал Уэйн.

– А не рысь?

– Рыси тут не водятся. Зато лисы мне попадались.

– Лисы не такие большие.

Они раскатали в палатке спальные мешки и приподняли один клапан у входа, чтобы видеть костер.

– Это мое любимое место, – сказал Уэйн, когда они залезли в мешки и застегнулись.

– Палатка?

– Нет. Эта поляна. Я знаешь, что думал? Когда-нибудь построю здесь дом.

– Дом?

– Ага.

– Какой еще дом?

– Не знаю. Как мой, наверно, только в лесу. Можно будет выходить ночью на крыльцо и смотреть, как сейчас. Только палатку не надо будет ставить. Знаешь, что? А давай вместе построим. Поделим его пополам, и живи каждый на своей половине. И не надо будет возвращаться домой до темноты, потому что мы уже будем дома.

Ларри улыбнулся, но сказал:

– Да ну, ерунда. К тому времени мы оба женимся. Ты не захочешь, чтобы я все время торчал у тебя в доме.

– Неправда.

– Ты не хочешь жениться?

– Нет... почему, я женюсь. Конечно. Но ты всегда сможешь приезжать и жить у нас.

– Так не бывает, – сказал Ларри со смехом.

– Почем ты знаешь?

– Знаю. Чудак ты, Уэйн. Иногда кажется, что ты с луны свалился.

– Тебя послушать, так у меня все идеи дурацкие.

– А я что, виноват? Какие есть.

– Это не дурацкая идея, чтобы у тебя в доме жили друзья.

Ларри вздохнул и сказал:

– Согласен. Только брак – это такое дело. Ты женишься, и девушка, которая за тебя выйдет, станет твоим лучшим другом. Это любовь, понял?

– У моего отца есть лучшие друзья.

– У моего тоже. Но с кем твой отец проводит больше времени – с ними или с твоей мамой?

Уэйн с минуту подумал:

– Нда.

Они смотрели на костер в щель между клапанами.

– Но ты ведь будешь приезжать, когда сможешь? – спросил Уэйн. – Правда?

– Конечно, – сказал Ларри. – А то!

Они лежали на животе, и Уэйн говорил о доме, который он хочет построить. У него будет башня. Еще там будет потайной коридор в стенах. В подвале – бильярдный стол, лучше, чем в пиццерии "У Вика". А в гараж поместятся три машины.

– Четыре, сказал Ларри. – У нас будет по две машины на каждого. Спортивная и пикап.

– Ладно, – сказал Уэйн, – гараж на четыре машины. И пинбольный автомат. Я его поставлю в гостиной и настрою так, чтобы не надо было кидать туда деньги.

Через некоторое время дыхание Ларри выровнялось. Уэйн лежал и смотрел в приоткрытую дверь на оранжевые угли костра. Его клонило в сон, но он еще не хотел засыпать окончательно. Он думал о своем доме и глядел, как догорает костер.

Он хотел, чтобы дом стоял прямо здесь, на лугу. У Ларри будет половина, у него тоже. Он представил себе пустые комнаты, потом – комнаты, набитые игрушками. Но нет, это не годится. Они ведь будут уже взрослые. Он представил себе высокое зеркало в спальне и попытался увидеть в нем себя, выросшего в мужчину. У него будут настоящие винтовки, а не пневматические ружья. Он стал представлять себе вещи, которые должны быть у взрослого, которых не бывает у мальчиков: книжные полки, шкафы, полные костюмов и галстуков.

Потом он увидел за кухонным столом женщину в синем платье. Ее лицо все время менялось – он не мог уловить его черты. Но он знал, что женщина красивая. Он видел себя открывающим дверь в кухню: вот он входит, помахивая портфелем, ставит его у своих ног и разводит руки в стороны, и женщина встает ему навстречу, вскрикнув от радости, как девчонка, и тоже разводит руки. Потом она очутилась близко. Он почувствовал запах ее духов, и она сказала – женским голосом, теплым и ласковым, – Уэйн, и в нем взметнулся восторг, словно его только что напугали, – но лучше, гораздо лучше, – и он рассмеялся, крепко обнял ее и сказал в ее мягкую шею и волосы низко, по-мужски: наконец-то я дома.