Глядя вверх, мы видели под собой небо из розовых кустов, гравийных дорожек, садового инвентаря и густой, вполне живой, но суховатой и острой травы. (Не то чтобы трава была остра как бритва и резала. Для этого она слишком английская, но если натянуть травинку между большими пальцами, она откликалась непристойным вибрато, подобно изрядно потасканной виолончели.) А еще над нами нависала синяя земля, синяя-синяя, как вода в глубоком конце широкого бассейна. Бассейна, в который смотришь не с трамплина, а словно неподвижно зависнув над ним в воздухе, — ты не отбрасываешь на воду тени, и совершенно непонятно, где заканчивается вода и где начинается небо. Бассейна, не замутненного ни единым всплеском, идеально гладкого. И лишь где-то далеко-далеко, у самого горизонта, вьется неровная линия дубов, перечерченная опорами и проводами.

Вот так мы смотрели на мир. Все четверо. Команда. Не команда, но Команда. Эндрю, Мэтью, Пол и Питер. Вниз головой, зацепившись ногами за верхние, но достаточно толстые ветки ели, растущей в саду отца Эндрю.

— Ты их еще не видишь? — спросил Питер, который висел ниже всех

— Нет, — ответил Мэтью. — Помолчи.

У Мэтью был бинокль. Из матово-черной стали, с шершавостью в тех местах, за которые нужно держаться. С бинокля свисал ремешок из старой обтрепавшейся кожи. Бинокль принадлежал дедушке Мэтью и повидал настоящие военные действия (и дедушка с его помощью повидал настоящие военные действия) на побережье Нормандии.

— По-прежнему ничего? — спросил Эндрю.

— Ничего интересного, — ответил Мэтью.

Мы были слишком взрослыми, чтобы признаваться в удовольствии от висения вверх ногами, но все-таки не достаточно взрослыми, чтобы растерять мальчишескую тягу ко всему, что вызывает дезориентацию: тряске, падениям, погружениям, искрам в глазах, головокружениям…

Волосы на наших головах топорщились вверх (вниз), словно мы проводили эксперимент со статическим электричеством.

Выше всех висел Эндрю, ибо мы давно и единодушно решили, что у него самый лучший отец. Затем шел Пол, отец которого был учителем. Затем Мэтью, у которого отец умер — как и мать. Самым последним и самым нижним был Питер, отец которого все дни, кроме пятницы, возвращался домой очень поздно.

У каждого из нас есть звание, потому что в Команде всегда есть звания. Но иной причины — получше — для званий у нас не имелось. Эндрю — сержант, Мэтью — младший лейтенант, Пол и Питер — капралы. И все же субординации мы не соблюдаем. (Точнее, не соблюдали на тот момент и в явном виде.) У каждого из нас есть свои достоинства и свои слабости. Вот Эндрю всегда шугался воды. А Мэтью — гений по разжиганию костра. Пол знает азбуку Морзе, немецкий и чуток русский. А Питер носит очки.

Одеваемся мы функционально — чтобы быть готовыми к любым случайностям. К Войне, прежде всего. И кроме того, мы ведь Команда. А потому предпочитаем армейский стиль. Наша форма напоминает скаутскую, только для взрослых скаутов. Рубашки и шорты цвета хаки. Снаряжение мы таскаем в походных ранцах. Оно включает: спички «Суон Веста» (головка у них покрыта слоем воска, так что они зажигаются, даже если намокли), моток веревки, финки, алюминиевые фляжки для воды в кожаном чехле, свечи из белого воска, щепки для растопки, завернутые в промасленную тряпку, мятный кекс, бумагу и карандаши с мягким грифелем, аптечку (у Мэтью), фонарики, котелок для кипячения воды, чайные пакетики (в термосе с заворачивающейся крышкой), шоколадные батончики, галеты, толстый непромокаемый брезент, алюминиевые тарелки и приборы, бело-синие эмалированные чашки, рогатки, компас, географические карты. А еще у нас есть палатка из крепкого брезента. В ней мы ночуем, когда ходим в походы, но мы никогда не ставим палатку под деревьями, она там может насквозь вымокнуть после сильного ливня.

У всех нас светлые волосы. Цвета отвеянной, примятой, выгоревшей на солнце соломы. Мы иногда сомневаемся, стали бы мы Командой, не будь все блондинами. У Мэтью волосы чуть темнее и рыжее, чем у остальных. Правда, уже в начале лета они выгорают. Поэтому у нас нет причин исключать его. Когда мы идем все вместе, то выглядим как четыре стожка, это уж точно. А если мы шагаем походным маршем, водители останавливают машины и пялятся на нас. Четверо. Все одинаковые. (Неужели четверо близняшек?) Возможно, удивляют их и наши песни. Мы поем самые разные песни: «Храни домашний очаг», «Будут синие птицы над белыми скалами Дувра», «Песенка Овалтини» (пели, пока у нас не стали ломаться голоса), «Развесь белье на линии Зигфрида», «Долгий путь до Типперари», «Мы встретимся снова», «Интернационал» (отец Пола к десяти годам обучил его всем словам), «Гин-гэн-гули» и прочие.

Одно упоминание о тех песнях неизменно рождает в нас сильнейшую ностальгию по Мидфордширу, по нашему детскому товариществу, по тому времени, когда жизнь обладала самым редчайшим из свойств: была по-настоящему хорошей.

Под густыми покровами английских лесов, выступив ранним утром, мы маршируем в полном снаряжении. Проводим маневры. Ходим на разведку. Выбираем место для Базового лагеря. Над пологом листвы сверкает солнце, оно обжигает, если попадает на лицо, застигает врасплох глаза, так что они жмурятся, но там, в мшистой тиши, — тень и прохлада. Единственное наше средство общения — условные сигналы рукой.

Нам казалось, что мы можем справиться с чем угодно. Но эта уверенность вовсе не переходила в самодовольство. Жизнь в Команде означала для нас постоянную готовность к сюрпризам. В те дни нас пугал лишь ядерный характер скорой войны, а точнее, мысль, что мы не сумеем совершить все те славные подвиги, о которых так часто фантазировали.

А фантазировали примерно так

Полдень. Август. Сельская идиллия. Мы молча ждем. Война объявлена восемь дней назад. Русские вторглись в нашу страну. Они уже заняли Лондон и южные графства и теперь, не ведая пощады, продвигаются на север. Вскоре они будут здесь. Мэтью в роли наблюдателя сидит на дереве на самой вершине Эмплвикского холма. Вот он слышит рев танка (советский Т-64) и лишь потом его видит. Фонариком он шлет нам морзянку. (К тому времени мы все выучим азбуку Морзе.) Затем Мэтью спускается с дерева и со всех ног летит к нам. Наша диспозиция на крышах — оттуда мы станем вести прицельный огонь. Долгие годы подготовки наконец приносят плоды. Мы досконально изучили деревню. Нам предельно ясно, как защитить ее. Каким-то образом (эта сторона плана никогда не была до конца продумана, но наверняка здесь не обошлось бы без помощи отца Эндрю) мы сумели собрать впечатляющий арсенал: польские автоматы, боеприпасы, ручные гранаты, мины. В самой верхней точке Костыльной улицы мы установили растяжку. На ней должен подорваться первый танк Если растяжка не сработает, заряд тротила можно подорвать вручную. Трое затаились на трех стратегически наиболее важных крышах. Как только мины взорвутся, мы уничтожим как можно больше русских, дружно закидав их гранатами. Затем поочередно уложим отступающую пехоту (мы не сомневались, что к этому времени могучая Советская армия, доселе почти не встречавшая сопротивления, начнет отступать). А после мы встретимся на базе (сборный сарайчик из гофрированного железа в саду Эндрю) и обдумаем, как справиться со вторым наступлением русских, которое неизбежно окажется более ожесточенным.

Все это ясно рисовалось в наших головах. Гораздо яснее, чем то, чему учили нас в школе. Война надвигалась, и мы должны быть готовы к ней. Мы даже не подозревали, что наша Война, когда она действительно начнется, будет вестись не на дорогах и улицах Эмплвика, а у нас дома, на наших кухнях, в наших спальнях. Да, это будет славная война. Но в ней не будет красивых взрывов. Не будет медалей, парадов, приветственных криков, свободы не будет. Но слава в ней будет. Славы на всех окажется более чем достаточно, только бы у всех достало желания ее получить. И прежде чем эта Война закончится, двое из нас будут мертвы.

Быть может, создалось впечатление, что в те дни наша жизнь сплошь состояла из тревожных приготовлений. Но не стоит думать, будто подготовке к спасению отчизны мы уделяли столько времени, что его не оставалось на то, чтобы оценить бесчисленные мимолетные прелести. Иногда мы только тем и занимались (а какое занятие может быть важнее?), что сидели и наблюдали за неспешными событиями, происходившими вокруг. Нагруженные муравьишки с трудом взбираются по муравейнику. Бабочки порхают с цветка на цветок Гребцы стремительно летят в своей лодке. Мы питали глубочайшее уважение к Природе во всех ее разнообразных проявлениях: от облаков до кедров, от коров до ползучих гадов. Сознательно или нет, но самые важные уроки в жизни мы получили у нее. Уроки упорства, добродетели, маскировки и умения приспосабливаться. Нет смысла бороться против порядка, установленного Природой. Мощь, которая принадлежит ей по праву, внушающую ужас силу Природы можно только направить, но не остановить. Матушка-Природа была нашей училкой. И в ее классе мы никогда не отлынивали — в классе, что раскинулся на паре акров кустарниковых зарослей, звавшихся Ведьминым лесом. Здесь протекало наше настоящее обучение, и здесь мы зубрили учебники, которые учебниками-то и не были: костры, укусы, болячки и ненастья. Нашей классной доской было небо. Партой нам служил холмик, заросший мягкой травой. Нашими ручками были палки и финки.

Лучше всего запомнился нам мир, что находился совсем рядом. С землей мы завели самое близкое знакомство. Почти бетонная твердость натоптанной дорожки (например, той, что взбегает к зеленому водовороту Святой тропы). Мягкая глинистость лесного пола. Густо усыпанная гравием дорожка перед домом, где жил Пол. Безжизненно-серые песчаные тропинки в Утеснике, по которым приходилось бегать с нашим физруком мистером Спейтом, или когда мы выслеживали кого-нибудь; на этих песчаных тропках мы уставали не в пример сильнее, чем на траве. Просторная, вечно влажная зеленая лужайка в Эмплвикском парке, заминированная прямоугольничками дерна — дабы спотыкались те, кто не умеет задирать ноги. Плешь Оборонного холма с редкими зачесанными травинками, прораставшими лишь спустя пару месяцев после того, как стаял снег и санки сменили вечно принюхивающиеся псы и орущие дети.

Мы вызубрили землю назубок Наша жизнь протекала в непосредственной близости от нее: мы валялись на ней, мы прятались за ней, мы вгрызались в нее, мы хватали и рассматривали ее.

Земля была нашей естественной средой обитания.

Мы наслаждались запахами земли: едкий, навозный, сладковато-гнилостный, кисловато-гнилостный, спиртовой, медовый, тухлый — словно душок застоявшейся воды в вазе из-под цветов; пыльный, сернистый, влажный, лепестковый. Но прежде всего — райский аромат свежескошенной травы. Запах, такой изысканный, такой кружевной, обволакивающий такой ностальгией. Каждому ребенку следует хоть раз в жизни надышаться ароматом травы и сена, запахом срезанных стеблей. Такое запоминается навсегда. И, готовясь к дряхлому будущему, проводя инвентаризацию своих воспоминаний, они убедятся, что отдали должное своему детству, что они жили в нем и любили его.

— Ну? — спросил Эндрю.

— Я ничего не вижу, — отозвался Мэтью. — Нет, постой. Это не синяя коляска вон там?

— Да, — сказал Пол. — С серебристыми колесами.

Теперь мы уже все видели, но Мэтью все равно выкрикнул:

— Он первый! Он первый! Глядите, он первый!

Мы бешено захлопали. Нам повезло, что мы висели вниз головой.

Но отец Эндрю был не один. Его сопровождал Роджер, его приятель из паба «Альбион». Судя по всему, они по очереди толкали коляску всю дорогу от самого Флэтхилла. И теперь, поднявшись на крутобокий Эмплвикский холм и выйдя из дубовой рощицы, оказались на виду. Чтобы победить, им достаточно было преодолеть гладкую асфальтовую дорогу, миновать поворот на Газовый переулок, после чего втолкнуть себя (и коляску) по еще одному подъему, уже не такому крутому, к дому Эндрю. Другими словами, по Костыльной улице (см. Карту). Добравшись до гребня второго холма, они окажутся всего в нескольких ярдах от Рыночной площади, финиша, славы и поздравлений.

Затаив дыхание, мы молча пытались оценить разрыв до коляски их преследователей.

Мы отсчитывали мгновения — в точности как это делают десантники, которые с парашютами за спинами сидят в «Дугласе Си-47 Дакота». Двадцать один. Двадцать два. Двадцать три.

Через холм перевалила вторая коляска, четыре полновесные секунды спустя.

Еще спустя миг мы узнали отца Пола. Странно. Мы не ожидали увидеть его в лидерах. До сих пор он никогда не участвовал в гонке с колясками. Рядом с ним бежал мистер Грассмир, муж директрисы нашей школы. Мы снова захлопали, но на этот раз потише и поформальнее.

Среди наших отцов только двое принимали участие в ежегодной гонке с колясками, которая проводилась среди жителей Эмплвика и Флэтхилла.

Из-за гребня Эмплвикского холма показались еще две пары колясочников — вплотную друг к другу. Этих мужчин мы не знали, а значит, они, скорее всего, из Флэтхилла.

Поднялся легкий ветерок Верхушки деревьев закачались.

— Давайте спустимся и поздравим их дома! — крикнул Эндрю.

Мы уже почти не сомневались, что победит кто-то из наших отцов, а потому надо было поторопиться — чтобы вместе отметить победу.

Мы принялись слезать: с ветки на ветку, придирчиво выбирая точку опоры для рук и ног.

Вот мы уж на полпути вниз, и крыша дома Эндрю больше не позволяла видеть, что происходит на дороге. И тут произошло непредвиденное: Эндрю нечаянно наступил Полу на пальцы. Вскрикнув от боли, Пол разжал ладонь и полетел вниз. Но не упал, сумев ухватиться за длинную ветку. По инерции Пола качнуло вбок, и его нога пнула Мэтью в челюсть. Не удержался Мэтью не столько от удара, сколько от неожиданности. Теперь уже падал он, пытаясь ухватиться — хоть за что-нибудь. Единственное, до чего он смог дотянуться, оказалась рука Питера, который только-только поднял голову, чтобы посмотреть, что там за шум. Общего веса — своего и Мэтью — Питер удержать не смог. И они вдвоем упали на землю, с высоты около десяти футов. К счастью, приземлились они не на булыжную мостовую, а чуть левее — у самого дерева, на клумбу с породистыми английскими розами «Авангард», «Сэр Уолтер Рэли», «Селянин» и «Рыцарь».

Отец Эндрю был ревностным садоводом, а потому земля под розовыми кустами была нежной от темного, ароматного навоза, что покупался на Ферме по четверть тонны. (Не раз мы обламывали шипы у самых крупных и самых породистых роз и, послюнив, пришлепывали к переносице, на несколько секунд обратившись в мутантов: динозавро-мальчиков.) А потому приземлились Мэтью и Питер мягко — насколько вообще возможно мягко приземлиться, грохнувшись с такой высоты. И никто не упал на розы. У самых старых кустов стебли были такие жесткие и острые, что запросто могли насквозь проткнуть человеческую плоть. И все же высота была приличной, а потому удар оказался вполне ощутимым. Питеру повезло — он летел вперед ногами, а потому смог самортизировать удар. Он упал и покатился — в точности повторив действия десантника, которого мы видели в прошлом году на авиапараде. А вот Мэтью отлетел чуть в сторону от дерева и потому приземлился прямо на спину.

Когда Эндрю и Пол добрались до земли, Питер уже поднялся на ноги и отряхивался. А в сторонке лежал Мэтью — бледный, со стеклянными глазами и совершенно неподвижный.

В тот момент Мэтью был абсолютно уверен, что умирает. Сквозь раскачивающиеся ветки он смотрел на небо, так похожее на бассейн. Взгляд его скользнул по нашим перевернутым лицам, лицам трех самых лучших его друзей. Вот это, подумал он, и будет последним, что я увижу в жизни, последним на этом свете. Он чувствовал себя парализованным. В полной панике Мэтью попытался шевельнуть сразу всем — каждой конечностью и каждым мускулом одновременно. Но ничего не пошевелилось. Он не смог даже заставить закрыться глаза. А затем он понял, что не дышит, что попросту не может вдохнуть. Все его желания на этом свете свелись к последнему желанию — сделать еще один вдох, только еще один маленький вдох, прежде чем он умрет. Но парализованное, умирающее, глупое-глупое тело не хотело позволить ему это. Мэтью тонул в чудесном свежем воздухе августовского дня. Повсюду был кислород. Он чувствовал ветерок между пальцев. Но что-то заткнуло ему рот, закупорило легкие. Он не мог управлять телом. Тело предало его. «Я такой глупый, — подумал он. — Я умираю». И тут он заметил кое-что еще в мире царила абсолютная тишина. Он не только не мог пробиться к дыханию, он не мог пробиться и к звукам.

Мы смотрели на Мэтью, лежащего на земле, на то, как подергиваются его губы.

— Может, надо оказать первую помощь? — сказал Эндрю.

Мэтью почему-то вдруг подумал об умерших родителях.

Когда мы спрашивали Мэтью, чем занимался его отец до того, как умер, он каждый раз давал другой ответ. Отец Мэтью был то пожарником, то шахтером, то укротителем львов, то бурильщиком на нефтепромыслах, то астронавтом, то шпионом, то премьер-министром, то эскимосом. (У Мэтью были чуть раскосые глаза.) Как ни странно, но его мать, несмотря на многочисленные метаморфозы, происходившие с ее мужем, неизменно занималась одним и тем же. Она была домохозяйкой. Она только и делала, что целыми днями жарила на кухне говяжьи бифштексы, — никто и никогда не пробовал бифштексов вкуснее. Но все мы знали, а в глубине души знал и Мэтью, что его родители были обычными людьми, самыми обычными людьми, которые лишь умерли не совсем обычной смертью. Они погибли в автомобильной катастрофе по пути домой из паба, когда Мэтью было пять лет. В тот вечер за ним и его сестрой Мирандой присматривали бабушка с дедушкой. Когда полицейский уехал и трагическое известие проникло в сознание стариков, они поняли, что им придется самим воспитывать двух осиротевших детей.

Мэтью не нравилось жить с бабушкой и дедушкой. Они были очень, очень, очень старыми: ему шестьдесят пять, ей шестьдесят три. Их смущало почти все, что делал Мэтью. Он врал им даже чаще, чем нам. (Потому что с нами он знал, что всегда есть шанс, и не такой уж маленький шанс, что мы выведем его на чистую воду. Тогда как в случае с бабушкой и дедушкой любое вранье сходило ему с рук.) Его ложь могла быть как бессмысленно мелкой, так и безумно огромной. Мэтью вечно придумывал новые слова, глупые слова, дурацкие слова и говорил деду с бабкой, что это моднейший жаргон. Школьные каникулы у него всегда начинались на несколько дней раньше, а заканчивались на целую неделю позже. Но больше всего впечатляло, как Мэтью вытягивал из них деньги. Он говорил, что это раз плюнуть, потому что бабка с дедом чувствуют себя виноватыми, оттого что они живы, а его молодые родители умерли. Он говорил, что они отчаянно пытаются компенсировать ему то, что он никогда не играл с родителями в футбол, не прыгал и не лазал по деревьям.

— Я вас не люблю, — говорил он им. — Вы не мои родители. Мои родители умерли. А вы дубье.

Этим заклинанием Мэтью старался пользоваться как можно реже, чтобы оно не утратило своего травматургического действия.

Увы, Миранда, что обыкновенно для младших сестер, во всем подражала брату.

Она так часто повторяла «Мои родители умерли», особенно учителям в школе, что ее даже отвели к специальному доктору, который, как рассказывала она потом Мэтью, задал ей много-много вопросов, но стетоскоп даже не достал, чтобы послушать ей сердце. (А это значит, что она чокнулась. Если ты ходил к доктору, а он не слушал тебя трубкой, то, значит, ты чокнулся.)

— Мы волнуемся, если ты не приходишь до темноты, — говорили бабушка и дедушка Мэтью. — Мы начинаем думать, что с тобой случилось что-то ужасное.

Мэтью знал, что они имеют в виду под «что-то ужасное» — «то, что случилось с твоими мамой и папой».

Но он лишь отвечал:

— Да не будьте вы таким дубьем. Я не один. Мы всегда вместе. Никто нам ничего не сделает.

Лежа под деревом, Мэтью подумал о том, что он пропустит, если прямо сейчас умрет. Он знал, что бабушка с дедушкой собираются провести тихий семейный вечер, которые он так ненавидел. После гонки с колясками ему полагалось прямиком отправиться домой. Все, что последует затем, слишком предсказуемо.

В четыре часа — чай. Бабушка с дедушкой всегда пили «Эрл Грей», который, на вкус Мэтью, напоминал кошачью мочу. К чаю будет лимонный бисквит и «песочные пальчики» — для детей. Бабушка с дедушкой станут приставать к Мэтью и Миранде с вопросами: о школе, об отдыхе, о заданиях на дом. А Миранда примется трещать, что одни ее подружки рассказали о других ее подружках. (Она была всего на год младше Мэтью, но этот год был как вечность.) В отличие от сестры Мэтью относился к тихим семейным вечерам как к подготовке. Он представлял, что его взяли в плен за вражеской линией фронта и русский Полковник и его жена, заговаривая ему зубы, пытаются вытянуть из него подробности об операциях союзников. Он не должен ничего выдать. Он знает, что потом его ждут пытки. Потребуется все его мужество и умение держать язык за зубами. (Имя, звание, номер. Ничего больше.)

После пяти начинается тихий семейный вечер, и Мэтью с Мирандой отправляются на кухню — помогать бабушке с ужином. Обыкновенно на ужин вареная ветчина, вареная картошка и вареные бобы в белом соусе. Мэтью все это на дух не переносит, а Миранда панически боится бобов. (Она думает, что это жуки, которым поотрезали лапки.)

Около шести вся семья садится на диван. Именно в тот момент пытка и начинается. Дедушка Мэтью достает из серванта альбом с фотографиями. Альбом единственный. В их семье никогда не практиковали фотокульт. В центре кремовой обложки из искусственной кожи золотыми затейливыми буквами вытиснено: «Воспоминания». Альбом начинается с двух священных портретов — прабабки и прадеда Мэтью и Миранды с материнской стороны. Вылитые викторианцы. Мэтью убежден, что не имеет с ними ничего общего. Вообще-то он никогда не верил, что это фотография его прабабушки. Ведь мать бабушки должна быть в точности как бабушка и так далее — во глубь веков. Всегда одно и то же, никаких отличий. Далее шли фотографии бабушки Мэтью в детской коляске и дедушки на велосипеде. Остальные фото бабушки и дедушки сделаны на морском причале. По три снимка на каждый год: по одному на каждый летний банковский выходной. Некоторые фотки с дурацкими волнистыми краями. Затем шли поблекшие детские снимки матери Мэтью и Миранды. Черно-белые фотографии размером с четверть современных и с глупой белой каемкой. Мэтью наблюдал, как мать постепенно перестает быть похожей на Миранду. Школа. Команда по хоккею на траве. В парке. Потом появился отец Мэтью — рядом со спортивным автомобилем. Почти следом шли свадебные снимки. Мэтью терпеть их не мог, особенно тот, где мать, скривившись, пилит каменнyю глазурь на свадебном торте. И вдруг, ни с того ни с сего — фотография, которую Мэтью ужасно ценил, единственная фотография: отец в военной форме во время службы в армии. Бабушка с дедушкой никогда на ней не задерживались, думая, что Мэтью с Мирандой не терпится посмотреть на свои младенческие снимки. Разумеется, Мэтью предпочел бы увидеть их в последнюю очередь, если вообще предпочел бы. После нескольких страниц с изображением младенцев, ходунков и дней рождений лежали маленькие квадратные газетные вырезки. Бабушка с дедушкой переворачивали эти страницы быстро и без комментариев. Далее оставались лишь школьные фотографии Мэтью и Миранды и совершенно кошмарный снимок «всей семьи» (без настоящих родителей), сделанный в студии местным фотографом. Миранду он заставил изогнуться, словно она светская дама. Где-то в этом месте Мэтью обычно говорил:

— Я проголодался.

Альбом аккуратно возвращался в шкаф. Все шествовали в столовую. Или в «переднюю гостиную», как иногда ее называл дедушка Мэтью. Бабушка всегда смеялась и говорила на это:

— Как изменились времена.

Вечер продолжался с еще большим количеством невыносимых ритуалов. За появлением на столе моркови неизменно следовало высказывание, что морковка помогает видеть в темноте. Их вечно отчитывали за то, что они загребают горошек вилкой. Самым тяжким грехом считалось держать нож как авторучку, впрочем, нет, согбенная спина и локти на столе были преступлением посерьезнее.

Надо ли удивляться, что после часа подобных мук Мэтью отчаянно хотелось вырваться на волю, провести на улице остаток светового дня, насладиться последышами дневного тепла и поговорить с нами.

Но ритуал тихого семейного вечера не позволял таких вольностей.

Во-первых, требовалось вымыть посуду. Затем вытереть ее и поставить на место. Остатки еды следовало снести вниз и выкинуть на компостную кучу. Домашние дела множились: убрать спальню, начистить обувь, подержать клубок шерсти, сложить мозаику.

— Разве не чудесно провести время вместе? — спрашивала бабушка.

Бездыханного Мэтью обеспокоила новая мысль: «Я хочу что-нибудь сказать, прежде чем умру. Я хочу сказать предсмертное слово Команде».

Что сказать, Мэтью вообще-то не знал. Зато знал, что его слова станут памятным и поворотным событием для трех оставшихся членов Команды.

Мы внимательно вслушивались в его беззвучное шевеление губами. И у каждого имелось свое толкование этой беззвучности. Эндрю решил, что Мэтью шепчет «конец», Пол — «отец», а Питер — «свинец».

Из транса нас вывели громкие приветственные крики на дороге. Внезапно мы ясно поняли, что делать.

— Стойте здесь! — распорядился Эндрю.

И почти в то же мгновение Пол с Питером объявили:

— Мы останемся здесь!

Эндрю зигзагом обежал розовые кусты и рванулся по мощеной дорожке.

Мы опустились на колени рядом с Мэтью и шшептали все слова утешения, какие только имелись в нашем арсенале.

Когда Эндрю выскочил на дорогу, коляска его отца находилась примерно в двадцати ярдах. Разрыв между ним и коляской отца Пола составлял всего дюжину футов, а может, и того меньше. Никогда еще Эндрю не видел отца таким распаленным, даже разъяренным. Его взгляд был прикован к финишной линии, пусть та и скрывалась пока за гребнем последнего невысокого холма.

В любых иных обстоятельствах Эндрю не рискнул бы приблизиться к отцу, когда тот в таком запале. Мгновение, лишь одно-единственное мгновение он раздумывал, не посторониться ли и не поприветствовать отца. Отец тогда не рассердится. А потом он сможет вернуться и посмотреть, как там Мэтью.

У обочины толпилось человек двадцать. Еще не меньше дюжины зрителей выглядывало из открытых окон и дверей. Мать Эндрю и дедушка Мэтью стояли на Рыночной площади рядом с финишной прямой, огороженной веревками.

Эндрю преодолел страх.

— Мэтью ударился! — крикнул он, когда отец оказался рядом. — Пойдем! По-моему, он умирает.

Эндрю даже выскочил на дорогу, чтобы подчеркнуть серьезность своих слов. Отец обогнул его, не удостоив и взглядом. Этого человека было не так-то просто сбить с победного пути.

Слегка растерянный Эндрю бросился следом, с удивлением отметив, что погоня дается ему легко.

— Папа! Мэтью упал с дерева! Он не шевелится!

— Что такое? — раздался за его спиной задыхающийся голос.

Эндрю мог не оборачиваться, он знал, что это отец Пола. Но он продолжал нагонять собственного отца.

— Папа! Мне кажется, у Мэтью паралич.

На этот раз отец услышал сына, который успел поравняться с ним.

— Не трогай коляску! — заорал он. — Дисквалифицируют!

Он толкал коляску мимо калитки, что вела в сад Эндрю.

— Где он? — крикнул сзади отец Пола.

— В нашем саду, — Эндрю оглянулся. — Он упал с дерева.

Казалось, отец Эндрю только теперь осознал слова сына.

— Я приду после финиша! — прокричал он. — Сразу же!

Отец Пола перешел на легкую трусцу.

— Пошли! — крикнул он. — Надо взглянуть!

Но отец Эндрю уже гнал коляску на последний склон.

— У нас получится, Роджер! — подбодрил он партнера.

Эндрю держался рядом с ним еще шагов двадцать, искоса поглядывая на потное, страдальческое шщо отца. Затем нырнул в сторону и помчался назад. Он пролетел мимо мистера Грассмира, который растерянно смотрел на нас, отсвечивая ровными коленями. Забытая коляска отца Пола, постепенно набирая скорость, скатывалась с холма.

Отец Пола проскочил в калитку, колыхнув струпья белой отслаивающейся краски, и рванул по мощеной дорожке в глубь сада. Представшая его глазам сцена вряд ли могла претендовать на двойную трактовку: под деревом, подбоченясь, стоял Мэтью, и никогда еще он не выглядел таким значительным. Ничего удивительного: он ведь пообщался с самой смертью, и это общение наложило на него печать трагичности. Мэтью понимал, что по крайней мере на несколько следующих часов обречен на всеобщее внимание. Его немного пугала скорая бабушкина реакция, которой придется как-то противостоять. Это ведь все равно как оказаться рядом с носовым платком — высморкаться заставят по-любому. Наверняка его теперь засадят в домашнюю тюрьму. И уж точно лазать по деревьям придется тайно — как пить дать, не одну неделю. Правда, это не особая проблема, поскольку все наши занятия были тайными. Все, что мы делали в пределах видимости и слышимости наших домашних, было осознанным притворством — дабы уверить их, что мы не представляем смертоубийственной силы. Из наших родителей лишь отец Эндрю отчасти разделял нашу склонность к тайной жизни, скрытой от людских глаз. Что до остальных, то в присутствии взрослых мы старательно корчили невинных паинек. И Мэтью не надо было объяснять, как он должен повести себя. Главное — не выдать ничего существенного: все, что окажется на виду, обязано быть враньем, сплошь лживыми признаниями, а суть пусть останется тайной. Иными словами: имя, звание, номер.

Отец Пола подбежал к Мэтью, коснулся его плеча.

— Все в порядке, — быстро сказал Мэтью, не дожидаясь вопроса. — Просто слегка сбилось дыхание. Ничего страшного.

— Сядь, — велел отец Пола.

— Со мной все в порядке, — повторил Мэтью. — Я не так сильно ударился.

— Голова цела?

— Цела.

— Точно?

— Абсолютно.

— Пройдись по кругу — приказал отец Пола.

Мэтью описал идеальный круг.

— Не волнуйтесь за меня, вам надо к финишу бежать, — сказал он.

Мы стояли в стороне, давая Мэтью возможность обезопасить себя (и нас) от неприятностей. Внезапно из-за угла выскочил Эндрю и, резко затормозив, как вкопанный остановился перед Мэтью. Он открыл было рот, но наткнулся на наш взгляд. И тотчас сообразил, что, если выкажет беспокойство, фальшивая беззаботность Мэтью бросится в глаза. А в этом случае всегда имелась опасность, что родители нас разлучат. Некоторые из наших домашних, в особенности отец Пола, — впрочем, как и мать Питера с бабушкой Мэтью — подозревали, что мы дурно влияем друг на друга. Но, общаясь с нами по отдельности, присматриваясь к нам в изолированном состоянии, они никак не могли выявить источник этой пагубности. Если бы они смогли вычислить главаря, что сбивает нас с пути истинного, то оказались бы вплотную к своей цели: уничтожить Команду. Наш самый главный, самый тайный секрет заключался в том, что наиболее высокое звание было у Эндрю. Мы были Командой. Командой из четырех человек. И каждый отвечал за все. Эти прописные истины Эндрю знал лучше всех. А потому он посмотрел на отца Пола и пробормотал:

— Похоже, я из-за пустяка наделал столько шума.

— Ничего страшного, — сказал отец Пола. — Я даже рад этому. Это всего лишь соревнования. Не более того.

— Но вы могли победить, — возразил Пол.

— А твой друг мог получить серьезную травму, — ответил его отец.

— Но я ничего такого не получил, — сказал Мэтью. — Ни капельки не получил.

— Пошли посмотрим, кто победил, — предложил Питер.

Но отец Пола не собирался сдаваться.

— Вы так просто не отделаетесь, — сказал он. — У меня имеется вопрос. И очень серьезный вопрос.

— Пойдем, — позвал Эндрю, притворяясь, будто отца Пола здесь нет. — С Мэтью все нормально.

Мы развернулись и двинулись к выходу из сада. Впереди бодро шагал Мэтью — демонстрируя полное отсутствие каких-либо увечий. Позже он сказал нам, что едва сдерживался, чтобы не стошнить.

— Вы только посмотрите на него! — воскликнул отец Пола, преследуя свою цель, а заодно и нас.

Мэтью остановился.

— Спасибо. Я очень благодарен за то, что вы пришли мне на помощь.

На лице отца Пола нарисовались раздражение и даже ярость.

— Вас что, парни, больше заботят результаты какой-то гонки, чем жизнь друга?

Тут и все мы остановились.

— Но я в порядке, — повторил Мэтью. Отец Пола с тоской оглядел нас.

— Ну ладно, — вздохнул он, — пойдем посмотрим, действительно ли победил этот сукин сын. Полагаю, что победил.

Мы быстро поднялись по Костыльной улице, перевалили через пригорок и спустились к финишной черте на Рыночной площади.

Мимо неуклюже проковыляли два пожилых карапуза, оба были выряжены в белые подгузники, застегнутые спереди английской булавкой. У каждого в коляске болталось по груде пучеглазых кукол.

— Давай, Клайв! — крикнул отец Пола, узнавший одного из жирных, волосатых карапузов.

Это был мистер Бутчер, наш учитель географии.

Мэтью тащился сзади, с трудом поспевая за нами. У него кружилась голова и мутилось в глазах.

Впереди мчался Пол, старавшийся держаться от отца как можно дальше. Всегда имелась ужасная возможность, что отец возложит ему на плечо руку или даже чмокнет в щеку. Отец Пола полагал, что родители обязаны демонстрировать свои чувства к детям. В результате столь прискорбная точка зрения выливалась в нелепую и постыдную ситуацию: отец норовил обнять и приласкать сына, а тот со всех ног бежал от подобной участи. Как следствие, эти двое оторвались от нашей процессии футов на десять, и скорость их все нарастала. В конце концов отцу Пола удалось ухватить сына за руку, рывком остановить и притянуть к себе. Остальным ничего не оставалось, как догнать их и обогнуть. Отец Пола что-то яростно шептал. Никто из нас, даже сам Пол, к уху которого были притиснуты отцовские губы, не мог разобрать, что он там говорит. Но суть его нашептываний наверняка заключалась в том, что Пол немедленно должен принять верное нравственное решение.

Остальные тем временем догнали партнера отца Пола по гонке. Тот с безутешным видом толкал коляску. Вряд ли стоило удивляться его горю: у них был отличный шанс победить, и отец Пола его профукал. В попытке спасти Пола от нотаций, мы зашагали рядом с мистером Грассмиром.

— Вы еще можете прийти не последними, — сказал Эндрю.

Мистер Грассмир оглянулся на отца Пола и хрипло каркнул:

— Давай же, глупец!

Отец Пола поднял на него взгляд, и бегун мотнул головой в сторону финишной черты.

Отец Пола бросил свои нотации, крикнув, что позже они еще непременно поговорят. Затем рысцой проскочил мимо нас, вцепился в коляску и вместе с ней устремился вперед.

Пол догнал нас, и мы выразили свои соболезнования по поводу взбучки.

— Наверняка твой отец победил, — сказал Мэтью, взглянув на Эндрю. — Я бы не решился вставать у него на пути.

— Который раз подряд? — спросил Пол.

— Пятый, — ответил Эндрю. И добавил: — Пошли. А то он удивится, почему нас нет.

И мы рванулись к финишу. Через несколько секунд стало ясно, что у нас есть цель: обогнать отца Пола, и обогнать до того, как он пересечет финишную черту. Это станет нашей маленькой местью. Он отлично поймет, почему мы его обогнали, но доказать ничего не сможет. Мы бежали и бежали, расталкивая кулаками воздух.

— Вперед! — завопил Пол, для которого победа над отцом была особенно важна.

Заслышав голос Пола, его отец оглянулся, увидел нас и ускорил шаг.

Питер обогнал его первый, затем Пол, почти сразу за ним — Эндрю. Мэтью старался изо всех сил, и на мгновение всем показалось, что у него ничего не выйдет. Но в самый последний момент Мэтью предпринял героический спурт — лишь бы доказать, что он абсолютно здоров.

Отец Эндрю стоял в центре небольшой толпы почитателей, рядом с ним горделиво улыбалась жена. Мэр, еще не успевший облачиться в красную мантию и золотую цепь, энергично тряс ему руку. (Он был в майке и трусах, поскольку тоже принимал участие в гонке.) Среди тех, кто дожидался очереди выплеснуть слова поздравлений, были бабушка и дедушка Мэтью. Миранда и ее лучшая подружка Триша с безучастным видом стояли поодаль.

Отец Пола медленно направился к отцу Эндрю.

— Ты что, черт возьми, сделал?

Отец Пола тяжело пыхтел, и слова вырывались у него в промежутках между вдохами-выдохами.

— Ты о чем? — удивился отец Эндрю.

Мэр посторонился, пропуская отца Пола.

— Твой сын сказал, что Мэтью ранен, возможно смертельно ранен, а ты пробежал мимо. Ты мимо пробежал!

— Что? — забеспокоился дедушка Мэтью и подобрался поближе. — Что такое?

— Со мной… со мной все в порядке. — Голос Мэтью почему-то звучал на октаву выше.

— Это правда? — спросил дедушка Мэтью.

— Неужели эта сраная гонка с колясками важнее, чем жизнь мальчика?

Пол скривился. Как и все взрослые, отец его повторялся.

— С тобой все в порядке? — Отец Эндрю посмотрел на Мэтью.

Солидная толпа — все желали насладиться скандалом — тоже уставилась на Мэтью.

— Ну да, в порядке, честное слово, — ответил Мэтью.

Дедушка в замешательстве ощупывал его.

— Ну вот видишь, — усмехнулся отец Эндрю. — Не о чем было волноваться.

Эндрю встал поближе к отцу, надеясь, что люди наметят их сходство.

— А если бы с ним не было все в порядке? — ныкрикнул отец Пола. — Как бы ты тогда себя чувствовал?

— Да послушай ты. — Отец Эндрю делал вид, будто разговаривает с отцом Пола, хотя на самом деле обращался ко всей толпе. — Я же видел, что ты контролируешь ситуацию. Зачем там еще и я понадобился?

— Ложь! — отрезал отец Пола. — Ты лжешь. Ты даже не оглянулся.

Дедушка Мэтью поднял глаза на отца Эндрю, дожидаясь ответа.

— Оглянулся, — пискнул Эндрю. — Я видел.

Толпа заметила сходство.

— Ты его сын, — сказал отец Пола. — И потому, разумеется, на его стороне. Будь иначе, он бы…

— Почему бы нам не разобраться со всем этим потом? — встрял мэр. — В пабе.

(Нога отца Пола никогда не переступала порога паба.)

Бабушка Мэтью присоединилась к дедушке и теперь вовсю душила Мэтью непрошеной поддержкой.

Миранда по-прежнему топталась в сторонке — слушая и наблюдая.

Отец Эндрю приблизил свое лицо к лицу отца Пола. Он знал, что отец Пола слабее, а еще он знал, что отец Пола ненавидит насилие. (Наверное, потому, что насилие у отца Пола получалось не очень хорошо.)

Молчаливое противостояние длилось целую минуту.

Отец Пола схватил сына за руку.

— Надеюсь, вам это аукнется! — крикнул он всем. — Очень надеюсь!

И он уволок упирающегося Пола.

Отец Пола сроду не разбирался в важных вещах.

Битва за Британию происходила в шести футах у нас над головой. Военно-воздушные силы союзников, представленные двумя самолетами «Спитфайр» и двумя «Харрикейнами», окружала стая «Мессершмитов» 110s и 109bs в количестве двенадцати-тринадцати штук Несмотря на катастрофический численный перевес противника, наши ребята вели бешеный огонь. Разгорелось несколько впечатляющих воздушных боев. Один из «Мессершмитов» вошел в штопор, за ним вилось кучерявое облако из ваты, выкрашенной в черный цвет. Второй «Спитфайр» получил серьезные повреждения. Из его правого элерона вырывались оранжево-золотистые языки пламени из оберточной бумаги. От каждого самолета к потолку тянулись по две лески. Самая главная воздушная битва в истории крепилась чертежными латунными кнопками.

Эти модели Эндрю сделал вместе с отцом, плечом к плечу сидя с ним за кухонным столом. Ни у кого из нас не было ничего подобного. Полу вообще не разрешали военные игрушки. Его отец, который ездил на «Фольксвагене»-жуке и уже потому вызывал большие подозрения, не выносил войну ни в каких ее проявлениях. У Мэтью имелась картонная коробка с двумя десятками самолетиков различных размеров. Его гордостью и радостью был «Авро Ланкастер Б.III Дамбастер». Но дедушка требовал, чтобы вся эта красота хранилась в коробке, а не выставлялась напоказ. (Единственная вещь, которая досталась Мэтью от отца, — вовсе не модель самолета, а плюшевый Тедди. Медвежонка подарили ему на день рождения. Тедди был позором. Мэтью жалел, что отец не подарил ему что-нибудь менее постыдное. Но он все равно до сих пор спал с Тедди, хотя этот факт от нас скрывал.) Питер же бы владельцем пяти самолетов различного назначения. Но его больше интересовали динозавры — коллекция этих тварей занимала у него целую полку.

Мы сидели кружком в Орлином гнезде Эндрю (так мы называли его комнату на самой верхотуре дома) и пили ледяное густое молоко. Накануне состоялось колясочное состязание Эмплвика и Флэт-хилла. С утра мы сгоняли на велосипедах к дому Пола и узнали, что отныне ему запрещено играть с нами.

— Ты уж извини, — сказала мать Пола, глядя на Эндрю, — но после того, что случилось вчера, нам совсем не хочется, чтобы он бывал у тебя дома.

— Мы можем увидеться с ним, всего на минуточку? — вежливо спросил Мэтью.

— Нет, не можете. — И мать Пола захлопнула дверь.

В коллективном унынии мы побродили по Парку. После обеда вновь собрались втроем у Эндрю. Он давным-давно заключил с родителями соглашение, которому все мы ужасно завидовали: они никогда не войдут в его Орлиное гнездо, если он пообещает не спалить дом дотла.

Разумеется, больше всего мы завидовали Эндрю из-за его отца. Он совершенно точно был Лучшим отцом. Но и мать у Эндрю была не из худших. Она увлекалась религией и цветами в Эмплвикской церкви. До того как выйти замуж за отца Эндрю, она была еврейкой. А теперь она не была ничем особенным — такой же, как все. Она часто угощала нас лимонадом домашнего приготовления (который нам нравился) и самбуковым вином (которое мы выплескивали в сточную канаву под окном Орлиного гнезда). Мать Эндрю не заставляла снимать обувь в кухне. Волосы у нее были седые, хотя ее возраст мы определить не могли.

— Плохо, — сказал Эндрю, втягивая последние капли суперледяного молока.

— Очень плохо, — согласился Питер.

— Пол выдержит, — сказал Мэтью.

— Мы должны подготовиться до его возвращения, — сказал Эндрю.

— Я это запишу, — сказал Питер.

— Операции должны продолжаться, как обычно, — сказал Эндрю.

— Именно этого и хотел бы Пол, — поддержал Мэтью.

— Но от крупных операций мы воздержимся. Чтобы Пол не жалел, что пропустил что-то важное.

— Именно, — согласился Питер.

— И мы отомстим отцу Пола, — объявил Эндрю.

— Как? — спросил Мэтью.

— Вот это нам и нужно решить, — сказал Эндрю.

Мы еще немного поговорили в таком духе. И выработали план действий. Мы согласились, что самый простой способ причинить кому-то боль — это напасть на его собственность, на то, что он любит. В случае отца Пола имелись две очевидные мишени: его сад и кошка Табита. Для начала мы совершим несколько набегов на цветник и огород. Начнем с малого: потопчем и взрыхлим там-сям, как будто потрудились барсуки или залетные олени. А когда расправимся с грядками, примемся за кошку. Замечательный план. Хотя, конечно, любой мести мы предпочли бы видеть в наших рядах Пола. Но выбора у нас не было. Переговоры с врагом невозможны. Мы не могли уступить большевистским требованиям отца Пола (Худшего отца). Оставалось лишь надеяться, что нашему другу предоставят все права, предусмотренные Женевской конвенцией.

По инициативе Эндрю мы решили не прибегать к активным действиям, пока военнопленного не выпустят на свободу. А до тех пор нам лучше залечь на дно. Тогда никто не углядит связи между заключением Пола и атакой на гордость и радость его родителя. Вот сколь хитроумны мы были.

Но мы бы наверняка умерли от нетерпения, если бы не счастливое вмешательство.

— Становись!

Это отец Эндрю крикнул с лестничной площадки второго этажа. (Как же мы почитали его за уважение, с каким он всегда обращался к сыну!)

По узкой лесенке мы спустились на площадку и выстроились перед генерал-майором (он же отец Эндрю). Иногда он был генерал-майором, а иногда просто отцом Эндрю. Отличить их было просто: у этих людей были совершенно непохожие голоса.

— Ну как сегодня войска? — спросил он. — Надеюсь, держатся? А не просто гниют, лежа в окопах.

— Да, сэр! — рявкнули мы.

В присутствии генерал-майора мы всегда стояли по стойке «смирно».

— Вольно, бойцы. Вольно.

С самым мрачным видом, какой только удалось напустить на себя, мы привалились к перилам.

— У меня есть для вас трудное задание, — сообщил генерал-майор. — Но я не уверен, что с ним справится кучка бездельников вроде вас.

— Готовы, согласны, справимся, сэр! — гаркнул Мэтью, который, лишенный собственного отца, обожал отца Эндрю больше всех нас, включая даже самого Эндрю.

— Нам нужно сделать запасы на предстоящую зимнюю кампанию, — заявил генерал-майор, расхаживая перед нами заложив руки за спину, словно Монти из хроники.[2] — Мы провели короткую разведку и полагаем, что обнаружили поблизости большие запасы топлива.

Подобные дела мы проворачивали уже раз сто, но у этого человека была такая харизма, что энтузиазм одолел нас с новой силой.

Как только мы выразили готовность к действиям (кто бы в этом сомневался), он посвятил нас в детали. Наибольшую угрозу для операции представляли вражеские снайперы. Если мы не проявим предельную осторожность, кто-нибудь из них наверняка нас подстрелит. (Он не знал, сколь пророческими окажутся его слова, сколь точно они предскажут грядущие беды.)

Мы с шумом сбежали по ступенькам и выскочили из дома, оставив генерал-майора беспокойно вышагивающим. По крайней мере, именно таким мы любили его представлять.

Упавшая с дерева дубина оказалась именно там, где и говорил генерал-майор: пряталась под завесой плюща, на полпути по Святой тропе, в нескольких шагах справа от дорожки.

Святая тропа, наверное, самый странный из всех странных уголков Эмплвика. Являясь продолжением Гравийной дороги, что проходит между Эмплвикской церковью и Ведьминым лесом, Тропа плавно вьется вверх по пологому склону в направлении Парка (см. Карту). Местами огромные кусты остролиста смыкаются над головой, образуя колючий полог. По бокам тропа окаймлена небольшими насыпями, меж которыми струится, точно узкий ручей. Под ногами она мягка от палой листвы и хрустка от сухих веток Чужак обязательно бы заблудился, шагая по Святой тропе.

Сук был большой и тяжелый, и потребовались усилия двоих, чтобы взгромоздить его на плечи. Это оказалось несколько неудобно, поскольку сук был отнюдь не прямой. Задание заключалось в том, чтобы дотащить эту кривую дубину до Стриженцов и чтобы при этом нас не заметила ни единая живая душа. Ни прохожие с собаками, ни полицейские, ни мамаши с детишками, ни пенсионеры не должны были увидеть нас и нашу добычу.

Теперь мы понимаем, что для такой секретности имелись две совершенно не связанные между собой причины. Первую тогда же сообщил нам отец Эндрю, и она заключалась в том, что данная операция — подготовка к проведению тайных акций посерьезнее. Другая была более прозаичной, и о ней мы догадались гораздо позже, — земля, граничащая со Святой тропой, находилась в частном владении. Формально мы нарушали чье-то право собственности и воровали чужие лесоматериалы. А потому, скорее всего, в первую очередь таиться следовало от хозяев земли. Но за все годы, что мы жили в Эмплвике, владельцы этого леса ни разу не попались нам на глаза. Это были супруги-затворники, их веймаранер сам по себе бегал по лужайке рядом с домом. Из трубы поднимался дым, а из окон доносилась классическая музыка. Питер, который играл на скрипке, определил, что музыка русская — Стравинский или Шостакович. Разумеется, все это было в высшей степени подозрительным, если не преступным. В глубине души мы не сомневались, что эти люди — шпионы. И потому с большим удовольствием околпачивали их, воруя их лес и тем самым уменьшая вражеские ресурсы.

Возможно, следует упомянуть, что иногда генерал-майор устраивал нам дополнительные упражнения — брал на себя роль вражеского дозора и пытался нас перехватить. Поскольку генерал-майор знал все наши маршруты и приемы, позволяющие уклониться от столкновения с врагом, мы стали прибегать к обману, а порой и к двойному обману.

Трудно, если вообще возможно, передать, сколь важным казалось нам это задание, как и все прочие задания генерал-майора. С прямодушным рвением юных не потягается ни один взрослый, даже самый зоркий и бдительный. Наше зрение становилось таким же туннельным, как и сама Святая тропа, нас захватывал вихрь одержимости, центром и единственной неподвижной точкой которого было желание не выглядеть в глазах генерал-майора плутом или неудачником. Если он был доволен, то и мы были довольны. И больше всех был доволен Эндрю.

Первая часть обратного пути длиной в четверть мили была несложной. Мы вышли на тропинку, пробирающуюся сквозь заросли ежевики параллельно Святой тропе. Двигались мы не особенно тихо, под ногами хрустели палки, над головой каркали встревоженные птицы, но все это не имело значения. Если бы мы заметили, что кто-то идет по Святой тропе, то всегда могли упасть ничком и переждать, пока враг пройдет мимо.

Но когда мы добрались до конца Тропы, все стало гораздо сложнее. Перед нами открывались три возможности: Кладбище, Гравийная дорога и Ведьмин лес. У каждой были свои достоинства, у каждой свои опасности.

Кладбище находилось слева. До него можно было добраться коротким спринтом по открытой местности. Мы почти не сомневались, что прошмыгнем незамеченными меж надгробий — если, конечно, не окажемся законченными неудачниками и не наткнемся на очередные, столь частые в Эмплвике, похороны. (В нашей деревне четыре дома престарелых Наша деревня вообще напичкана всяким старьем. У нас шесть или семь антикварных лавок) После того как мы обогнем церковь с дальней стороны и выберемся через покойницкие ворота, останется всего-навсего пересечь Костыльную улицу. Однако генерал-майор прекрасно знал, что это наш любимый маршрут.

Гравийная дорога была до наглости дерзким выбором. Мы бы попросту вернулись к Стриженцам по собственным следам. И если бы кто-то попался нам навстречу, то спрятаться не удалось бы. Поскольку с точки зрения тактики подобный шаг был чрезвычайно опасен, то вероятность наткнуться на генерал-майора была столь же ничтожна, сколь велика вероятность наткнуться на кого-то другого. Это был не самый разумный маршрут, так что генерал-майор не ожидает, что мы его выберем. И поэтому иногда, очень редко, именно его мы и выбирали. Обман и двойной обман.

Эндрю решил, что сегодня генерал-майор вряд ли представляет большую угрозу. Он был чем-то занят все утро, что-то ремонтировал в своем сарайчике из гофрированного железа. И, отдавая нам приказы, генерал выглядел слегка рассеянным. Но с другой стороны, этот человек — настоящий ас по части тактики. Он запросто мог подстроить тройной обман. Приняв в расчет все эти факторы, Эндрю приказал выбрать третью, самую окольную дорогу: через Ведьмин лес.

В конце Святой тропы мы повернули направо, перебрались через запертые деревянные ворота высотой в пять бревен и очутились в нижней части луга, излюбленном месте диковатых коняг, которые изредка обращали нас в бегство. Но сегодня лошади паслись на верхнем конце луга — рядом с кустами боярышника. Без особых треволнений мы продвигались вдоль кирпичной стены, тянувшейся по северной оконечности Ведьминого леса. В каком-то месте стена становилась достаточно низкой, и через нее можно было перелезть, хотя по ту сторону находился довольно крутой уклон. Мэтью заглянул поверх стены, убедился, что путь свободен, и спрыгнул на землю, с высоты футов в восемь. Питер и Эндрю осторожно передали ему наш трофей и последовали за ним.

Мы чувствовали себя все уверенней. Ведьмин лес был местом безопасным, во всяком случае, мы так считали, и потому мы вышагивали по утоптанной тропинке, забыв об осторожности. Вокруг торчали великанские стебли борщевика. Трава на обочинах тропинки золотилась соломой. Воздух в Ведьмином лесу казался тяжелым и вязким. И в нем было полно всякой летучей всячины: пчелы, жирные и неуклюжие, хотя было лишь самое начало августа; мухи, с деловитым жужжанием снующие над лепешками конского навоза; пух одуванчика, медленно плывущий в густом, насыщенном жаром воздухе.

Питер, державший корявый сук (другой его конец нес Мэтью), сошел с тропинки, и в его вечно спущенные носки тут же впилась целая гроздь колючек.

— Давайте, ребята, — сказал Эндрю, — мы должны идти вперед.

Никто из нас не помнил, кто первым открыл Ведьмин лес и привел нас сюда, хотя, вернее всего, к этому приложил руку отец Эндрю, ведь именно он принес в нашу жизнь все хорошее, что в ней имелось. Если так, то, должно быть, он же и сообщил нам, что это место называется «Ведьмин лес» и, похоже, никому не принадлежит, а маленький пруд именуется «Озеро» и некогда, в эпоху короля Эдуарда, в нем утонула дама. Название «Ведьмин лес» навело нас на мысль, что в Средневековье горожане Эмплвика притаскивали сюда своих ведьм, чтобы утопить их Ведьмин лес также назывался «Базовый лагерь № 1».

Эндрю шагал впереди, палкой сбивая нависшие над тропинкой стебли. Ни у кого из нас недоставало смелости шикнуть на него, хотя он чертовски здорово шумел.

Итак, мы шли втроем, и двое из нас несли на плечах огромную ветку. Наверняка мы походили на зулусов, возвращающихся с охоты с подстреленной антилопой для вечернего пиршества. Эндрю двигался первым, выглядывая мины, растяжки, засады и прочие опасности.

Тропинка повернула, и открылся вид на Озеро. Все, что осталось от прежней жизни Ведьминого леса в качестве увеселительного парка в эпоху короля Эдуарда. Когда-то через Озеро был перекинут белый деревянный мостик, но год или два назад он сгнил и ушел под воду.

Мы углубились в заросли. Наиболее густыми они были ближе к югу, где росло с дюжину кустов рододендрона, с которыми мы вели вечную битву. Как ни рубили мы их финками, как ни хлестали палками, рододендроны продолжали наступать. Особенно нас удручали их ярко-лиловые цветки. Это как если бы твою комнату, против твоей воли, оклеили самыми жуткими обоями. (У Мэтью в комнате были очень жуткие обои. С поездами. Точнее, с паровозиками. Бабушка с дедушкой постарались. На восьмой день рождения. А к тому времени Мэтью уже года два как терпеть не мог паровозики.)

— Тишина в эфире! — приказал Эндрю.

Озеро было уже как на ладони. Из вязкой, вонючей воды торчали гниющие белесые пеньки. Остатки декоративного мостика. К одному из пеньков была привязана лодка, которая едва смогла бы развернуться, таким маленьким было Озеро.

Внезапно, поравнявшись с наиболее густым вражьим кустом, Эндрю споткнулся и повалился в крапивy.

— А-а! — закричал Эндрю.

Мы смотрели, как он пытается выбраться, высвободиться, хватается за стебли крапивы, за все, что попадается под руку. Но куст рододендрона зловеще трясся. Он уже поглотил ноги Эндрю и теперь принялся за остальное тело.

— Нет! — закричал Эндрю. — Нет!

Отшвырнув ветку, мы бросились на помощь. Мэтью схватил Эндрю за одну руку, Питер — за другую.

Совместных усилий хватило, чтобы Эндрю перестало засасывать в кусты, но не хватило, чтобы вытащить его.

— На счет «три», — сказал Питер. — Раз… два…

Тут рододендрон неожиданно отпустил Эндрю, и мы повалились в крапиву, а из-за куста возник генерал-майор. Видок у него был еще тот: все лицо и руки до локтя вымазаны гуталином.

Эндрю рассмеялся. С глупыми лицами мы присоединились к нему.

— Все вышло слишком просто! — крикнул генерал-майор. — О чем, черт побери, ты думал?

Эндрю перестал смеяться так внезапно, словно его ущипнули, шлепнули, пронзили, подстрелили.

— Ты позоришь весь полк, — заявил генерал-майор. — Полагаю, это ты отвечал за выполнение задания?

— Да, сэр, я. — Эндрю понурил голову.

На мгновение показалось, что лицо генерал-майора просветлело, гроза миновала. Но затем в глазах его сверкнули молнии, он наклонился, схватил сына и без намека на усилие перекинул его через плечо. Голова Эндрю болталась за спиной отца, а ноги бестолково дергались у отцовской груди.

Мы вылезли из крапивы.

Отец Эндрю повернулся и понес сына к Озеру с абсолютно очевидной целью. Он добрался до берега, прежде чем мы успели его догнать. Наклонился, сбросил Эндрю со спины и подхватил на руки. Затем, почти с нежностью прижимая его к груди, принялся раскачивать перед собой. Все это выглядело пародией на первые дни отцовства, но на деле было проявлением глубинной сущности отцовства: наказания.

— На счет «три»! — крикнул он. — Раз… два…

Конечно, мы понимали, что последует дальше.

И лучше всех понимал это Эндрю, и никто не одобрял происходящее с большим рвением, чем он. И все же нам требовалось еще одно подтверждение нашей веры в отцовство. Нам требовалось убедиться в существовании Справедливости, и что Справедливость милосердна и мудра. «Я сейчас поступаю с тобой сурово, — как бы подразумевало поведение отца Эндрю. — Потому что позже мир обойдется с тобой еще суровее. Ты должен подготовиться к этой суровости, чтобы потом легко справляться с ней».

Мы видели светлые волосы Эндрю, так похожие на наши, видели, как болтаются его руки. Мы слышали его никчемные протесты.

— Три! — гаркнул генерал-майор и далеко-далеко забросил Эндрю над темно-зеркальной поверхностью Озера.

На мгновение выгнутая дуга, казалось, подхватила Эндрю в своей верхней точке, словно он постиг невозможное: искусство полета. Но затем он ухмул вниз. Вонзился, рухнул, шлепнулся в темную воду, уйдя под нее с головой. Все мы неоднократно побывали в Озере — как добровольно, так и нет. Поэтому зловонное чмоканье не стало сюрпризом для Эндрю, как и густая пучина, какая-то слизь и мешанина непонятных предметов, как и дно, которое упруго вцепилось в его пальцы.

Сюрпризом была, однако, вода, которой он захлебнулся. Вернейший признак того, что он тонет. Эндрю не чувствовал вкуса воды. Все его чувства сосредоточились на одном вопросе: где верх? Внутри этого вопроса прятался еще один вопрос: я выживу? И еще: я умру?

Эндрю открыл глаза в слабой надежде увидеть солнце, свет, искру. Но вода вокруг была равномерно и неумолимо черна. Болотные яды уже жгли нам глаза. (Будучи Командой, мы были с Эндрю, хотя стояли на берегу рядом с человеком, швырнувшим его в воду. Мы чувствовали каждый его толчок ногой, словно находились внутри Эндрю. И мы видели, как его ноги в сандалиях мелькают у поверхности воды, как он крутится где-то на дне, отчаянно стремясь вынырнуть. Эта наглядная картинка паники прекрасно соответствовала нашему, его состоянию.)

Питер подошел к краю Озера, собираясь кинуться в воду.

— Нет. Погоди, — остановил его отец Эндрю. — Так урок лучше запомнится.

Питер замер. Мэтью сделал шаг вперед и встал рядом. Мы как никогда чувствовали свое единство.

(Пол сидел за столом у себя в спальне и сосредоточенно сдирал болячку на правом локте. Содрав корочку, он положит ее в одну из своих Сберегательных банок, у него уже собралась целая коллекция — с наклейками: «ногти», «ушная сера» и «сопли». Даже Пол в тот момент ощутил непонятное беспокойство.)

Наконец одна из рук Эндрю что-то нащупала. Мы увидели, как ладонь с надеждой высунулась из воды Озера, точно оживший меч-экскалибур. Рука отчаянно цеплялась за воздух, который был жизнью. Мы чувствовали, как Эндрю пытается заставить тело подчиняться. Хотя бы голову. Рот. Ноздри. Переместить голову туда, где уже находится рука. И ни в коем случае не выпускать из руки воздух. Иначе вместе с ним улетучится и жизнь. А жизнь ведь так ярка в тот момент, когда она готова оборваться. Глядя на судорожные движения Эндрю, мы подумали, что, наверное, впервые наблюдаем смерть. В его последних движениях чувствовались жуткие намеки на судороги. В этих движениях было что-то неестественное, наводящее на мысли о предсмертных конвульсиях. В наших мыслях Эндрю тоже угасал, умирал. То, что находилось в воде, превратилось в животную энергию. Наши желания отныне занимала не Жизнь, но Выживание.

— Ладно, — сказал отец Эндрю, переводя наши мысли в слова. — Достаточно.

Он оттолкнул нас, и мы ощутили — в его массивности, в его силе — уверенность, что Эндрю выживет и вернется к нам.

Ботинки его отца целиком ушли под воду, и тут затылок Эндрю коснулся поверхности воды и замер. Эндрю больше не дергался из стороны в сторонy. Мы сосредоточились на том, чтобы он распрямился, вытолкнул голову наверх.

Его отец зашел по пояс, по грудь.

О том, что было потом, мнения расходятся, Эндрю уверял, как и все остальные, включая Пола, что в тот момент, когда отец его схватил, он и сам уже глотнул спасительного воздуха. Его отец, выступивший на этот раз против нас, утверждал, что его сын утонул бы, если бы не он. (Он подразумевал именно «мой сын утонул бы», а отнюдь не «я бы убил своего сына».)

Губы Эндрю показались над водой, раздвигая студенистую поверхность. Мы на берегу с облегчением услышали его захлебывающийся кашель. И когда отец второй раз за день закинул его на плечо, мы уже знали, что наш вожак, наш друг Эндрю по-прежнему с нами. (Разумеется, мы понимали, и впоследствии это было неопровержимо доказано, что отсутствие кого-то одного из нас, постоянное отсутствие, а не временное заключение, как в случае Пола, означает полную перемену во всех членах Команды.)

Отец Эндрю, с которого стекала вода, за ноги которого ведьмиными пальцами все еще цеплялись водоросли, выволок заходящегося в кашле сына из Озера, в которое сам его и забросил.

Когда он положил Эндрю на землю, тот повернулся на бок и согнулся пополам.

— Разве я тебе не говорил всегда задерживать дыхание? — спросил его отец. — Разве я тебе не говорил резко выдохнуть, когда касаешься воды?

Эндрю не мог не припомнить, когда и где отец дал ему этот совет. Это случилось во время семейного праздника в прошлом августе, на побережье, в Корнуолле. Они с отцом катались на высоких волнах День был воплощением корнуоллского лета: ясный, ветреный, бодрящий, с волнением на море. Налетающая волна подхватывала Эндрю, подхватывала и переворачивала, выдергивая из-под него дно. Не успев вдохнуть, Эндрю уже вертелся в самом центре волны, чувствуя, что находится в полной власти каприза стихии. Если вода решит похоронить его навсегда в своей синеве, она это сделает. Перевернувшись пару раз в воде, пальцами ощутив щекотку обратного потока — то ли русалочью, то ли бабушкину ласку, — Эндрю почувствовал себя игрушкой в лапах моря. Но океан не интересовали ни игры, ни забавы, ни что-либо еще. Вода была просто водой, которая вела себя так, как должна вести вода, подчиняясь исключительно силе тяготения, — она толкала, дергала и тянула. По счастью, еще одни подводный кувырок вытолкнул Эндрю из стены белой пены. Его выкинуло головой вперед на гальку, на берег. Вслед откатная волна швырнула еще несколько маленьких камешков. Следующая волна отбросила его еще дальше от воды, к бегуще-ревущей матери, словно безмолвно говоря: пошел вон.

Нам очень быстро стало ясно, что с Эндрю все в порядке. Бледная кожа и удушающий кашель, возможно, и указывали на неминуемую кончину, им мы-то чувствовали его присутствие. И через пару минут Эндрю открыл глаза. А Лучший отец трогательно опустился подле него на колени.

— Да ладно тебе, — сказал он, — хватит.

А еще он сказал:

— Кончай валять дурака.

И один раз, всего лишь раз он прошептал:

— Крошка Ру.

Мы знали, что Крошка Ру — древнее, почти доисторическое прозвище нашего друга, нашего вожака. Оно относилось к тому времени, когда Эндрю не умел выговаривать свое имя. Отец Эндрю уже много лет не называл сына Крошкой Ру. Мы поняли, что он хочет сказать. Мы увидели, как ужасно-ужасно он его любит. Настолько ужасно, что отказывал себе в величайшем наслаждении, в наслаждении выплескивать любовь.

Эндрю был нашим вожаком. Он был вожаком, потому что был сильным. Отказ его отца от любви, от проявлений любви, — верный признак непомерной любви — означал самую огромную силу, какую мы встречали в нашей жизни. Лишь позже мы в полной мере осознали это. (Те из нас, кто остался жив и еще способен что-либо сознавать.) А в те дни мы испытывали лишь благоговение, куда более сильное благоговение, чем перед преисподней, полицией, нашей директрисой или даже Советами.

Эндрю пришел в себя, сел, а затем и встал.

— Ты как, в порядке? — спросил Лучший отец.

— В порядке, — ответил Эндрю и согнулся, уперев ладони в коленные чашечки.

— Очень опрометчиво с твоей стороны так прыгать в воду, — сказал Лучший отец.

Вот в такие минуты отец Эндрю и умудрялся стать одним из нас. В отличие от прочих взрослых он признавал абсолютную необходимость лжи, когда случалось нечто такое, что могло вызвать всякие вопросы. Эта ложь должна была стать нашей ложью для всех остальных взрослых, для всех остальных придурков. Если нас спросят, мы скажем, что Эндрю опрометчиво прыгнул в Озеро. Лучшему отцу не было нужды добавлять: «Особенно не говори матери, что случилось на самом деле». Ясное дело, матерям никогда и ни в коем случае нельзя говорить, что случилось на самом деле. Этому мы от Лучшего отца научились. Матери просто не могут справиться с правдой. А кроме того наша преданность лжи не была локальной: нет, эта ложь, как и любая другая наша ложь, носила универсальный, вселенский характер.

Питер вел Архивы. (Мы хотели оставить точный и скрупулезный отчет о наших достижениях для историков, когда они проявят интерес — а они непременно проявят — к спасителям нации. И потому в каждого дня, на листах формата А4 в узкую линейку, Питер подробно описывал наши операции.) Запись этого дня была такой: «Эндрю опрометчиво прыгнул в Озеро, и Лучшему отцу, который случайно оказался поблизости, пришлось его спасать.» Даже Полу, когда его наконец выпустят из тюрьмы, мы расскажем эту ложь. Но каким-то чудом Пол почувствует, что эта ложь является ложью, хотя мы никак не намекнем ему на это. Ничто в нашем и тоне или в наших словах не будет указывать на обман. И все же Пол поймет, что произошло на самом деле. И если ему когда-нибудь придется сообщать кому-то эту универсальную ложь, он сделает это вполне осознанно. Ложь — одна из тех вещей, которая делала нашу Команду Командой.

— Очень опрометчиво с моей стороны так прыгать в воду, — повторил Эндрю между приступами кашля.

— Какие вы отдали приказы касательно проведения операции в непосредственной близости от воды? — спросил Лучший отец, вновь становясь генерал-майором.

— Постоянная и предельная осторожность, — сэр! — без промедления прохрипел Эндрю.

— Совершенно верно, — кивнул генерал-майор, позволив себе в последний раз коснуться мокрой головы сына. — А теперь продолжим. Это крайне важная операция, и она должна быть завершена к… — он посмотрел на часы с треснутым стеклом, — к четырнадцати ноль-ноль. — Затем он нам всем подмигнул и сказал: — Печенье с тмином к чаю. Выполняйте.

— Есть, сэр. — Питер и Мэтью отдали честь. Генерал-майор зашагал в направлении Двери.

Свет позднего лета, пробивающийся через лиственный шатер, временами испещрял его спину бело-золотыми пятнами. Дверью мы называй тайный лаз в Ведьмин лес. В одном месте две доски в заборе болтались на ржавых гвоздях. Раздвинув их, точно шторы, мы с легкостью проникали в Ведьмин лес.

Как только генерал-майор скрылся из виду, Эндрю опять повалился на землю. Здесь мы, наверное, должны пояснить, что он вовсе не плакал.

Когда Эндрю пришел в себя, мы вновь занялись нашим заданием. Хотя мы и были уверены, что генерал-майор не устроит вторую засаду, двигались мы все же с предельной осторожностью. И Эндрю снова занял место во главе отряда.

Мы шли не по тропе, а крадучись пробирались вдоль деревянного забора. Именно так нам и следовало действовать изначально. Мы усвоили урок — все мы. Пусть унижению водой подвергся только Эндрю, но на самом деле в пучину унижения окунули репутацию Команды. Через Эндрю Лучший отец преподал урок всем нам.

Каждые несколько шагов Эндрю знаком приказывал нам остановиться, продвижение вперед, конечно, замедлялось, но такой способ был гораздо безопаснее. Эндрю считал своим долгом не признаваться, что его трясет от озноба.

Через Дверь мы вынырнули из Ведьминого леса, не встретив вражеских сил. Эндрю быстро провел разведку местности за углом, затем велел двигать за ним. В мгновение ока мы пересекли открытое пространство Гравийной дороги и присели под тисовыми деревьями на краю кладбища. Перемещаясь от надгробия к надгробию, мы постепенно приближались ко входу в церковь. Это был здравый тактический ход. Мы видели, как по Гравийной дороге в направлении Святой тропы проследовали две группы собачников. После еще одной стремительной разведки мы пробежали через покойницкие ворота и упали за куст рододендрона на маленьком «островке безопасности». Теперь наступил черед самой большой опасности: дом Эндрю, Стриженцы, отделяли от нас примерно футов тридцать открытого пространства. Эти тридцать футов включали и кусок дороги, ведущей от Эмплвика к Флэтхиллу, той самой, на которой проводилась колясочная гонка. В задачу Эндрю входило перевести нас на другую сторону без потерь в живой силе. Кусты там росли погуще, и в них можно было укрыться. А дальше не составляло никакого труда пробраться через черный ход в сад Стриженцов.

Мимо проезжали машины, одна за другой, иногда даже по три или четыре вереницей — тянулись за каким-нибудь тупым тихоходом. Мы скорчились за кустом, вслушиваясь в шум двигателей Когда наконец наступила тишина, Эндрю убедился, что путь открыт, и рысцой устремился через дорогу. Времени у него было в обрез: едва он успел очутиться на противоположной стороне, как на гребне Костыльной улицы показалась машина. По счастью, Эндрю прикрывала высокая елка. К тому времени, когда машина скатилась с горки, он успел нырнуть за кустарник

— Ну ни фига себе! — прошептал Питер. — Чуть не облажался.

— Отлично просчитано, — возразил Мэтью. Его уверенность в Вожаке была абсолютна и неколебима.

Теперь Эндрю мог с более удобной точки оглядывать дорогу в обе стороны. По его сигналу — два коротких свиста — мы должны были подхватить ветку и кинуться со всех ног. Мы чуть не сорвались по ошибке, когда услышали его чих, до того были на взводе. Но вот тишина просто мертвецкая, свист, и мы срываемся с места!

Звук автоматной очереди достиг наших ушей, когда мы еще не успели добежать до середины дороги

— Тра-та-та-та-та, тра-та-та-та-та!

На бегу мы оглянулись, но источник пальбы определить не смогли. Затем сверху раздался голос генерал-майора:

— Не знаю, почему вы все еще бежите, вы оба давным давно мертвяки!

Задрав головы, мы увидели его на самой верхотуре дома. Генерал-майор был настоящим снайпером. Он находился на одной из тех позиций, которые мы избрали в качестве идеальных точек для нападения на русских. На крышу Стриженцов можно выбраться через чердачное окно.

Кренясь и шатаясь, мы сошли с дороги, уронили ветку и рухнули. Мертвецы. Но расстроены собственным убийством мы были не очень. Генерал-майор выбрал самую лучшую позицию, с которой открывался обзор на все стороны. Через траву мы благоговейно наблюдали, как он проворно слезает c крыши по толстенной водосточной трубе. Мы впервые видели, чтобы кто-то из наших родителей рисковал жизнью. (Разумеется, наши матери рисковали жизнью, когда производили нас на свет. За это мы их одновременно уважали и презирали. Они перестали иметь значение ровно в ту секунду, когда мы его обрели.)

Эндрю съежился в кустах. Неужели генерал-майор аннулировал задание? Пока ты движешься, нет ничего страшного в том, что ты мокрый с ног до головы, но вот когда неподвижно валяешься на Земле — это совсем другое дело. Эндрю было стыдно, что его так трясет.

— Не повезло, — прошептал мертвый Мэтью.

— При чем тут везение, — ответил Эндрю. — Это просто тупость.

Отец Эндрю, переставший быть генерал-майором, открыл заднюю калитку.

— Заходите же! — сказал он с притворным нетерпением.

Мы занесли ветку внутрь и оттащили к сарайчику из гофрированного железа. Лучший отец скрылся в доме. Земля рядом с деревянными козлами была усыпана щепками и опилками. Вскоре отец Эндрю вернулся, и мы с ним распилили бревно на поленья. После чего сложили поленницу под покатой крышей из гофрированного железа.

— Хорошо поработали, — похвалил отец Эндрю, который милостиво отложил на потом разбор полетов.

Пока мы пилили и складывали поленницу, Эндрю дрожал в сторонке. Он уже был не мокрым, а лишь сыроватым. Заняться дровами отец ему не позволил. Один раз, когда Эндрю хотел поднять откатившееся полено, отец остановился и ткнул пальцем в самый дальний угол. Эндрю послушно побрел туда. Никакого другого наказания не было. Во всяком случае, у нас на глазах. Но поскольку обычно Эндрю — самый ценный помощник, особенно в саду, то запрет помогать был обидным. Мы знали, что настоящее и вполне заслуженное наказание последует позднее и следующие несколько дней Эндрю скорее всего будет ходить в брюках и рубашках с длинными рукавами.

После колясочной гонки мы не видели Пола целый месяц. Его держали на казарменном положении — так Пол определил свое положение, когда вышел. Отец у Пола был неприятным и злобным. Мы с младенчества поняли, что ему нельзя доверять. Отец Эндрю лишь подтвердил наше мнение, назвав его «долбанутым коммунякой». Отец Пола ездил на «Фольксвагене»-жуке — машине, которую сделали по приказу Адольфа Гитлера для жителей Третьего рейха. На заднем стекле автомобиля была пришлепнута наклейка: «Atomkraft? Nein Danke!» (А сам он носил значок «Ядерная энергия? Нет, спасибо!») Отец Пола верил в одностороннее ядерное разоружение. И это в тот самый момент, когда советские ракеты СС-20 были нацелены на авиабазу Стиклендс, расположенную в каких-то двадцати милях от нашей деревни. Словом, информация об отце Пола тревожила и пугала. Мы страшно боялись, что, когда Пол не с нами, ему без конца промывают мозги. А вдруг он вернется к нам другим? Перестанет быть сторонником Войны? Лучше быть мертвым, чем красным, — вот как сформулировал отец Эндрю свою позицию, и нашу тоже.

За тот месяц, пока Пол пребывал в заточении, мы организовали за его домом наблюдение. Как умели, мы следили за ним, готовые по первому знаку устроить ему побег. Пол жил в Домике Егеря, в юго-западном углу Парка (см. Карту). За домом располагалась квадратная лужайка, окруженная лохматыми клумбами и высокой живой изгородью из кустов бирючины. Но если забраться на одну из елок в соседнем лесу и направить бинокль Мэтью на окно спальни Пола, то можно было установить связь. Пол прекрасно знал, что мы предпримем. Мы ведь не делали ничего нестандартного. Уже в первую ночь, как только стемнело, он выключил свет в своей комнате и начал фонариком подавать сигналы. Мы едва успевали записывать и расшифровывать световые вспышки, так не терпелось ему пообщаться с нами. Пол сигнализировал: ненавижу/отца/заперт/попробую/вырваться/быстрее/тчк В следующую ночь он сообщил: не/могу/слежка/свиньи/отомщу/тчк Пару недель его сообщения были примерно в таком же духе, а потом забрезжила надежда: мама/добреет/тчк.

Почти месяц Пол просидел у себя в комнате. Он читал. Все подряд — про смерть и убийства. Отец отвез его в библиотеку в Мидфорде. Ночью мы отбивали морзянкой слова поддержки, а Пол лежал в кровати, вглядываясь в водянистые всплески света на потолке. «Остальные там, — думал он. — Остальные свободны. Я не сделал ничего плохого. Во всем виноват отец. Он ненавидит отца Эндрю, потому что тот лучший отец на свете. Поэтому он зовет его монстром. Фашистом. Эх, если бы отец Эндрю был и моим отцом. Жалко, что мы не братья и у нас разные отцы. Жалко, что мой отец не умер, как отец Мэтью».

Мать у Пола была доброй, впечатлительной и вечно заблуждавшейся женщиной — как все женщины. Обычно она смиренно соглашалась со всем, что говорил ее муж Конечно, в том не было бы ничего страшного, если бы отец Пола обзавелся правильными взглядами. Но он целые две недели даже слышать не хотел, чтобы Пол навестил Эндрю, или Питера, или хотя бы Мэтью. Мать Пола была слабой женщиной и дала себя уговорить. Но Полу все-таки удалось обратить ее слабость себе на пользу. Чем более несчастным он прикидывался, тем больше пугалась она и расстраивалась и тем больше желала обработать отца Пола. Она стала нашим тайным, невольным союзником. Она, конечно, не понимала ничего, но своим женским чутьем чуяла, что Полу нужно быть с нами. И потому беспрестанно зудела, что Полу требуется свежий воздух. И что ему нужно проводить время со сверстниками. И что он очень мрачный и подавленный. Она незаметно пыталась внушить отцу Пола мысль о том, что пора разрешить Полу выходить из дома без присмотра. Но отец Пола был кремень, с нечеловеческой жестокостью он заявил: раз сейчас каникулы и Пол сидит дома, то надо воспользоваться такой возможностью и проводить побольше времени всей семьей.

Крадучись спустившись по лестнице, Пол подслушивал разговор родителей, думавших, что он уже спит.

— Он должен сам выбирать себе друзей, — говорила мать.

— Ты знаешь, что мне не нравятся их ценности, он от них набирается бог знает чего. Все они в полном подчинении у папаши Эндрю. А этот человек обладает той самой извращенной логикой, которая так привлекает мальчишек в этом возрасте. Главное — физическая сила. И никакого сострадания. Никакой настоящей дружбы.

— А ты каким был в его возрасте?

— Надеюсь, не таким плохим. Вспомни, я ведь рос в приморском городе. И все время пропадал на рыбалке.

— Неужели ты не видишь, как он несчастен? Они же его друзья. Они были неразлучны все каникулы.

— Вот это меня и тревожит. Что будет дальше? Что, если ему втемяшится в голову, что университет ему ни к чему?

— Не рано ли об этом думать? Он ведь даже первые школьные экзамены еще не сдавал.

— Эти парни тянут его на дно. Все эти разговоры о войне. В любой момент он может сбежать и записаться в армию.

— Просто это такой период. Он его перерастет…

— Нет, как тебе нравится? Армия. Куда подевались все твои принципы?

— При чем тут принципы? Я его мать.

— Он буквально помешан на насилии. Меня это удручает. Со своими дружками они вечно бесятся, вечно невменяемые.

— А по-моему, ему нужно дать шанс. Разве его не достаточно наказали? В конце концов, он не сделал ничего плохого.

— Все дело в отношении. Ему требуется урок. Я пытался с ним поговорить, но он просто не слушает. Словно глохнет, как только я открываю рот.

Они посидели, упершись взглядами в кухонный стол, словно изучали карту мира.

Мать Пола заговорила первой:

— Боже, я жду не дождусь, когда он вырастет. С ним будет так интересно.

Они посмеялись, потом еще посмеялись, выпили вина, усмехнулись. А затем мать принялась целовать отца, и Пол, передернувшись от отвращения, поспешил наверх.

Когда Пол вернулся к нам, требовалось что-то сделать. Испытать его. Больше всего нас волновало, удалось ли отцу внушить ему свои идеи. Если так, то в минуту слабости он наверняка сломается и выдаст военную тайну. Хотя мы и не сомневались, что Пол не предал Команду, надо было дать ему понять, что случится, если он когда-нибудь проболтается. Мы быстро обсудили план действий: что, когда и где. Окончательное решение принял Эндрю, но никто из нас не возразил. Итак, у нас был план. Испытательный План. Разумеется, Пол не был тупицей и прекрасно понимал, что его ждет. Первое время он вел себя предельно осторожно. Пока мы шептались в Орлином гнезде, Пол все дергал, дергал и дергал свою болячку на правом локте. Он знал, что в любую минуту по сигналу Эндрю мы устроим ему пытку. А еще он знал, что если с готовностью согласится на пытку и даже не попробует сбежать, то мы наверняка решим, что он ведет себя слишком подозрительно.

Было солнечное воскресенье. Мы все разошлись по домам — обедать, а потом снова встретились, в саду Стриженцов. Эндрю предложил провести учебную разведку в Утеснике. Так начался наш Испытательный План. Все мы, даже Пол, а может, особенно Пол, восхитились, с каким самообладанием Эндрю привел план в действие.

Мы шагали по Костыльной улице, через Рыночную площадь, через холм Ноберн, вниз по Кленовой аллее, и Пол все оглядывался на нас, ожидая засады, похищения, пыток и кошмара наяву. Он шел на несколько шагов впереди. Подставляя нам спину, он демонстрировал свое полное доверие. Точнее, так мы воспринимали его поведение. Но, несмотря на доверие, он буквально источал нутряной страх, который разрастался с каждым шагом. Мы знали, что Пол сейчас использует все наши уловки и приемы, которые помогают повысить внимание: глубоко и медленно вдыхает-выдыхает, периферийным зрением пытается уловить малейшее движение, вслушивается в хруст наших шагов по гравию. Он так напрягал слух, что мы едва не оглохли. Мы слышали только то, что слышал он: наше дыхание, наши шаги, звяканье в наших карманах, наши отрывистые слова. И вот Пол благополучно сдернул корку со своей болячки, и ранка опять закровянилась. Мы наслаждались этой секундой. Сценарий Полу известен. Он медленно приближался к кульминации. У жертвы должен быть шанс бежать. Но жертва не должна бежать — до самого последнего мгновения. Если просто рванешь с места, только силы потеряешь. И потому Пол терпел. Пока. Наша уверенность в нем была вознаграждена. С деланной небрежностью он шел в нескольких шагах впереди.

Мы дошли до конца Кленовой аллеи, где находится Мемориал погибшим на войне жителям Эмплвпика и Флэтхилла. Изрядный кусман белого мрамора и полукруг кустов остролиста. Мы с минуту постояли у Мемориала — торжественно, молча, склонив голову, отдаем дань уважения. Каждый раз, проходя вместе мимо этого места, мы читаем очередное имя в списке воинов. Сегодня мы почтили память И. М. Уайта, который во время великой войны пожертвовал своей жизнью во имя короны и страны. Когда-нибудь — мы надеемся, что не в столь отдаленном будущем — другие мальчишки будут стоять у другого мемориала, возведенного в знак благодарности нам.

Минута истекла, мы вышли из полукружья остролиста и двинулись дальше — по извилистой песчаной тропе. Утесник в тот день был особенно красив, хотя никто из нас никогда и ни за что и словом не обмолвился бы об этом. Слева кусты были усыпаны ярко-желтыми, как яичный желток, цветками, и на всех цветках сидели жирнющие пчелы. Справа темная зелень распустившегося вереска была облита бьющей по глазам сиреневое — тью. Песок под сандалиями был пыльно-сер. А воздух полнился потрескиваниями, пощелкиваниями, шелестением — природа изнывала в своей сухости.

— Разделимся, — сказал Эндрю. — Сбор в Базовом лагере номер 2, в четырнадцать ноль-ноль.

Мы сверили часы и растворились в разных направлениях. Миг — и нас там словно никогда и не было.

Мы выбрали разные пути к Базовому лагерю № 2. Эндрю вернулся вдоль Аллеи, прокравшись по ручью, что течет параллельно нашей школе. Пол кинулся в обратном направлении и вкруголя вернулся через поле желтого рапса. Мэтью и Питер выбрали более прямолинейные маршруты: Питер прополз по кроличьим тропинкам в Утеснике, тогда как Мэтью без особых раздумий стремительными прыжками пересек открытое пространство, ударяясь спиной о деревья и отскакивая в тень.

Базовый лагерь № 2 представлял собой глубокую яму в песке, накрытую листом гофрированного железа, — прямо посреди самых густых зарослей, ближе к западной оконечности Утесника. Это был самый надежный Лагерь. По нашим сведениям ему не грозила опасность, хотя кто-то все же набрел когда-то на эту маленькую полянку и вырыл тут ямищу. Появление Лагеря мы считали делом рук Объединенного кадетского корпуса. Подобно нам, они проводили тайные ночные учения в наиболее диких уголках Эмплвика. В Базовый лагерь № 2 можно было проникнуть двумя способами: через Аварийный выход № 1 или через Аварийный выход № 2. В обоих случаях требовалось лечь на живот и просочиться через узкую щель между утесником и землей. Последний из проникших внутрь должен был крест-накрест уложить парy веток, после чего Лагерь сливался с почвой. Как-то раз, около года назад, Мэтью наткнулся в ямe на слепозмейку, и, услышав его вопли, мы на миг решили, что на него напала гадюка. Но мгновение спустя Питер холодно заметил, что у этой так называемой ядовитой змеи отсутствуют характерные для гадюки ромбовидные отметины, после чего Мэтью какое-то время чувствовал себя полным придурком. Но мы не сомневались, что Базовый лагерь № 2 — это как раз такое место, какое выбрала бы гадюка для своего гадючьего логова.

Хитрость плана Эндрю заключалась в том, что Пол прибудет к Базовому лагерю № 2 ровно в четырнадцать ноль-ноль, а мы опоздаем на пять минут. Полу придется сидеть в яме и ждать, подозревая все и не зная ничего. Самое главное, что Пол точно примчится вовремя, потому что если он опоздает, то нарушит прямой приказ. И тогда угодит под Трибунал, который приговорит его к немедленному исключению из Команды.

Мы безмолвно поделили входы: Эндрю займется № 1, а Мэтью и Питер — № 2.

Мы вынырнули на маленькую поляну, но Пола не увидели: он либо дезертировал, либо послушно ждал нас в яме. Согласно плану Эндрю быстро надвинул на отверстие последний лист гофрированного железа. А Мэтью с Питером легли на три других листа металлической крыши. Пол оказался заточен под землей. Мы пребывали в сильнейшем возбуждении. Примерно с минуту мы изо всех сил барабанили по железным листам, чтобы на Пола просыпался дождь из ржавчины и пыли. Громкий кашель подтвердит, что он находится внизу.

Пол под землей смочил носовой платок слюнями и прижал его к носу. Но, несмотря на такую предосторожность, удушливая пыль все равно проникла к его легкие. Эндрю улыбнулся. Простой план сработал идеально. Пол не мог не заточить себя: в противном случае он навсегда бы лишился нашей компании, нашей дружбы и нашего уважения. Эндрю действительно был мастером по части тактики. Зачем громоздить сложности, когда простой план срабатывает не хуже?

По кивку Эндрю мы прекратили барабанить по железу. Мы ждали — напряженно, молча, радостно.

Откашлявшись, Пол произнес слова, которых мы все ждали:

— Пол Юг, капрал, 019734.

Имя, звание, номер. Только это. Ничего больше. Номер начинался с нуля, который произносится как буква «о», а не «ноль», потому что у всех самых классных героев номера в фильмах начинаются с нуля. 1973 — год образования Команды, год, когда познакомились Эндрю и Мэтью в эмплвикской булочной. 4 — это единственная цифра, которая относилась непосредственно к каждому из нас. Номер был у каждого: Эндрю — 019731, Мэтью — 019732, Питер — 019733.

019731 начал допрос.

— Капрал меня слышит? — сказал он громко, но без крика.

— Пол Юг, капрал, 019734, — донеслось из-под земли.

Мы застучали по железу.

— Скажите, какие тайны вы раскрыли, находясь во вражеском лагере?

— Пол Юг, капрал, 019734.

Мы снова застучали по железу.

— У нас есть основания предполагать, что, находясь в плену, вы выдали важную оперативную информацию, надеясь выйти на свободу. Вы отрицаете это?

— Пол Юг, капрал, 019734.

Мы застучали по железу.

В том же духе допрос продолжался еще какое-то время. 019731 задавал вопрос за вопросом. 019734 отвечал одно и то же. Время от времени он отчаянно кашлял. И после каждого его ответа мы изо всех сил колотили по железным листам. Мы прекрасно знали, что это такое — быть запертым в яме, в коричнево-пыльном удушье. Через дырочки в ржавом железе пробивается свет, вырезая в пыльной тьме узкие полоски. Шум, когда бьют по крыше, стоит в яме невыносимый — словно оглушительно лают взбесившиеся псы. Всем нам был знаком этот страх быть похороненным заживо. Одного мы тогда не знали: Полу часто снится кошмар, что он просыпается в гробу. Атмосфера в Домике Егеря, где запуганный Пол сидел в заточении целый месяц, замечательно способствовала клаустрофобии. И когда его наконец выпустили, Пол надеялся на совсем иную пытку — куда более приятную, пусть и благодаря контрасту. Он осознавал, что мы не можем автоматически принять его обратно в Команду. Но он считал, что мы наказываем его за другое преступление — за то, что у него худший на свете отец. Что вообще-то и было правдой: если бы мы его изгнали, то уже никогда не приняли бы обратно. Пол вступил в Команду последним. Иногда он думал, что его приняли только затем, чтобы у Эндрю был еще один подчиненный, которого можно унижать. А еще Пол считал, что Эндрю относится к нему суровей, чем к другим. Задыхаясь, заходясь в кашле, он думал, что если бы в яме сидели Мэтью или Питер, Эндрю их бы давно уже выпустил. Больше всего на свете Полу хотелось врезать Эндрю по зубам. Он знал, что в драке один на один проиграет: Эндрю был сильнее и плевать хотел на боль. Эндрю хорошо знал, что такое боль — его отец об этом позаботился. Но Пол мечтал лишь о том, чтобы хоть раз вдарить ему кулаком. А после он примет любую кару. Он понимал, что если ему тогда отобьют все бока, то еще хорошо отделается. Особенно по сравнению с этим. А теперь еще придется возвращаться домой в грязи, с перепачканным лицом и волосами. Пол знал, что Эндрю не станет рисковать, подбив ему глаз или сломав руку, — ведь тогда его снова запрут дома. А если бы его собирались вышвырнуть из Команды, то не стали бы сейчас тратить столько усилий. Просто избили бы и ушли. Как только Пол увидел, как над ним задвигается железный потолок, он ощутил облегчение. Хороший знак. Но теперь эта грязная духота становилась невыносимой. Наконец Пол решился на притворную капитуляцию. После очередного вопроса, Эндрю он закричал:

— Выпустите меня! Выпустите! Я не могу дышать!

Наверху Мэтью и Питер переглянулись, подмигнули друг другу и посмотрели на Эндрю. Мы нес знали, что только ему решать, когда закончить допрос Пола. А Эндрю вовсе не был уверен в искренности капитуляции Пола. Он молча кивнул. Мы вновь забарабанили по железу. Пол в яме чувствовал себя все хуже и хуже. До своего вопля он вполне успешно втягивал воздух. И держал в узде клаустрофобию. До вопля Пол был уверен, что ныживет. Но, истратив весь воздух и все силы на крик, он испугался, что действительно умрет в этой яме. Перед глазами все поплыло, и он упал на мягкий песок На вопросы Эндрю он больше не отвечал. Его искренняя стойкость не помогла, как и притворная просьба. И тогда, отказавшись и от того, и от другого, он начал строить планы мести. Если он выживет, Эндрю ему заплатит. Не сразу. Пол решил отказаться от удовольствия нанести единственный удар. Не сегодня. Но когда-нибудь. Скоро. Внезапно Пол понял, как он поступит. Как ему следовало поступить давным-давно. Он отомстит Эндрю. Высшей местью отомстит. Он возглавит Команду. Непонятно только, как он этого добьется, если учесть физическое превосходство Эндрю, полное подчинение ему Питера и почти полное Мэтью. Раз или два Мэтью делился с Полом своим недовольством Эндрю.

— Если у него такой папа, — мрачно говорил Мэтью, — так он считает, будто может творить все, что захочет, да?

И все же Пол знал, что месть ему удастся. Потому что он твердо решил не позволить Худшему отцу погубить его жизнь.

Эндрю наверху прислушался к молчанию Пола и принял его за искреннюю капитуляцию. Он поднял три пальца — сигнал, означающий три минуты. Еще три минуты, и мы выпустим Пола.

Пол под землей вслушивался в легкое поскрипывание — это мы ерзали по гофрированным листам. К этому времени он уже догадался, кто где лежит. Сильнее всего бил по железу Эндрю — вон там, Питер чуть слабее — вот здесь. Наиболее отчетливое и неловкое ерзанье исходит вот отсюда — это Мэтью. Три минуты миновали для нас с разной скоростью: быстрее всего для Пола, который уже не сомневался, что худшее позади, медленнее всего для Эндрю, который боялся, не помер ли там Пол.

Когда железный потолок наконец отъехал в сторону, Пол быстро выбрался из ямы и встал по стойке «смирно». За три минуты он успел вытереть слезы и успокоиться.

Эндрю сказал:

— Надеюсь, ты понимаешь, почему мы поступим и так, 019734. Это было необходимо.

Пол ответил:

— Полностью понимаю, сэр.

Мы все обратили внимание, что Эндрю сказал «мы поступили». В этом «мы» заключалась последняя часть испытания. Поскольку в данном случае Пол не входил в «мы». Тем самым Эндрю намекнул, что на свете есть два сорта людей: которым можно доверять и которым доверять нельзя. И хотя «мы» сопровождалось прошедшим временем, Пол все равно обиделся. Его желание отомстить укрепилось. Но внешне Пол даже глазом не моргнул. Несмотря на грязь, покрывавшую его с головы до ног, держался он с достоинством — как и подобает солдату. Разрешение на возвращение в Команду было у него в кармане. Несколько мгновений Эндрю с Полом смотрели глаза в глаза. Конфликт был налицо, и никакая развязка ситуации не могла его разрешить. Эндрю оставалось лишь одержать пиррову победу.

Он так и поступил, приказав:

— Вольно, солдат.

Пол чуть обмяк, хотя руки его горели от желания ударить. Эндрю протянул ладонь. Пол пожал. Мы улыбнулись. Мы снова были друзьями, по крайней мере внешне. Но даже в этот миг всеобщего облегчения Пол не расслабился. Он едва держался на ногах — он не мог позволить себе сесть раньше нас. Он должен выглядеть здоровым и полным сил, готовым к любым учениям, какие только затеет Эндрю. Стоять было все труднее. Эндрю спрыгнул в яму и опустился на песок, будто допрос его вымотал не меньше Пола. Мэтью с Питером последовали его примеру, сели в яме кружком, оставив место для Пола. Тщательно проследив, чтобы он оказался последним, Пол спрыгнул и сел. Опасность на данный момент миновала.

Эндрю не торопясь посвящал Пола в курс операций, которые мы провели в его отсутствие. Пол думал только об одном: чем раньше удастся добраться до дома, тем больше шансов проскочить незамеченным. Эндрю прекрасно видел это, а потому рассказ его длился и длился, бесконечно. Полу, который только-только получил разрешение вернуться в Команду, ничего не оставалось, как демонстрировать искреннее восхищение услышанным.

День становился все жарче. Сухие звуки, окружавшие нас, чудились шорохами подкрадывающейся гадюки. Выждав время — дабы его жест выглядел непринужденным, — Пол стянул свою рубашку цвета хаки и остался в одной майке. Руки его по локоть были серыми от грязи, тогда как остальное тело золотилось на солнце. Вокруг пуговиц под рубашку просочилось немного пыли, и по центру майки от шеи и пупка сбегал ряд грязевых ромбиков. Когда Пол думал, что мы не смотрим на него, он запускал в нос палец, выковыривая спекшуюся грязь. Волосы его, и без того густые, от пыли стали еще гуще и стояли торчком.

Эндрю говорил почти час, без единой паузы. На разные лады он растолковывал моральные принципы Команды. Он сделал несколько грубых выпадов в адрес отца Пола. Он заявил, что если бы все решали такие люди, как отец Пола, то у нас бы давно уже хозяйничал русский медведь. Они признал, что в последнее время высокие стандарты Команды несколько снизились. Он набросал план на предстоящие недели. Начинается период усиленной подготовки. Все мы, даже Пол, все еще думавший о мести, горели желанием увидеть в действии столь решительный тип руководства. Именно это получалось у Эндрю лучше всего: вытягивать Команду из трясины уныния.

— Мы выдержим! — провозгласил он. — Не трусьте! Мы станем еще сильнее!

Посреди этой эффектной фразы из носа Пола закапала кровь. Первым ее увидел Мэтью. Он толкнул Питера, привлекая его внимание. Ни Эндрю, поглощенный своей речью, ни Пол, притворяющийся жутко заинтересованным, ничего не замечали. И лишь когда Питер подтолкнул Пола и протянул платок, оба потока — кровавый и словесный — остановились. К этому времени майка Пола спереди была вся заляпана кровью.

— Спасибо, Питер, — сказал Пол, промокая кровь.

Эндрю решил, что можно и закруглиться. Пол откинулся на спину, кровь течь перестала.

— Ты как? — спросил Мэтью.

— С ним все нормально, — сказал Эндрю.

Придя в себя, Пол наконец рассказал нам о событиях последнего месяца. Он настоятельно просил как можно скорее отомстить его отцу. Эндрю заверил, что уже разрабатывает план.

— И он никогда не узнает, откуда нанесен удар, — подтвердил Мэтью.

— Но нужно немножко выждать, — сказал Эндрю. — А то он точно смекнет, что это мы.

Мы с этим согласились и решили определить дату.

Затем Эндрю несколько нестерпимых (для Пола) минут резюмировал, повторял, подтверждал и подчеркивал. Когда он наконец умолк, мы выбрались через Аварийный выход № 1.

За пределами нашего утесникового убежища воздух раскалился еще сильнее. Шагая по Кленовой аллее, мы увидели, как на школьной спортплощадке мелюзга играет во французский крикет. Нам до смерти захотелось присоединиться к ним, но мы в зародыше подавили это желание. Оказавшись на дороге, Пол сказал, что ему нужно успеть домой раньше отца. Платок Питера он по-прежнему прижимал к носу.

— Да уж понятно, — согласился Эндрю. — Но если вечером сумеешь вырваться, то мы собираемся у Питера.

Пол кивнул, развернулся и неторопливо зашагал прочь.

Но стоило оказаться за пределами видимости, как он рванул со всех ног. Свернул с асфальтовой, в выбоинах, дороги и помчался напрямик по узкой тропке между кустами.

Мчался он до самого дома.

В дом Пол проник неслышной тенью. Как и все мы, он умел замечательно таиться. Мать была на кухне, стояла у раковины. Пол беззвучно проскользнул мимо кухонной двери. Он заметил, что хотя руки у матери по локоть в мыльной воде, но посуду она вовсе не моет. Вместо этого таращится прямо перед собой — в окно, выходящее на лужайку. Полу даже почудился всхлип, но он слишком торопился в ванную, чтобы выяснять, так ли это. Без каких-либо проблем он поднялся по лестнице.

Заперев за собой дверь ванной, Пол быстро разделся. Из многочисленных карманов он вытряс припасы и снаряжение. Рывком выдернул ремень из шорт. Стянул майку. Все грязную форму: рубашек, майку, шорты и трусы — он бросил в плетеную корзину для белья. Залез в ванну и лишь тогда открыл краны.

Звук воды, шелестящей по старым свинцовым трубам, известил мать Пола о возвращении сына. Она подошла к лестнице и крикнула:

— Это ты?

— Привет, мам, — отозвался Пол.

— Молоко будешь?

— Да.

— Повидал своих друзей?

— Повидал, мам.

Она что-то еще крикнула, Пол не разобрал.

— Что?

— Я говорю, что рада!

На лестнице стало тихо.

Ванна наполнилась до середины, и Пол принялся горстями плескать воду на пыльную голову. Не открывая глаз, он протянул руку за шампунем в пластмассовом флаконе-груше. Прозрачная оранжевая жидкость сиропом полилась на ладонь. Через несколько секунд Пол превратился в водяного демона с пеной вместо головы. Куском глицеринового мыла, которое всегда покупала мать, он повозил под мышками и вокруг маленького пениса. Полу больше нравилось жирное мыло марки «Империал летер», которым он как-то мылся дома у Эндрю. Мыло было гораздо более дор.

«Дор.» означало «дорогой».

Даже сквозь бульканье крана Пол уловил тяжелую поступь матери по ступенькам. Он вдруг слегка задрожал. Мать шла в его комнату, находившуюся напротив двери в ванную.

— Я поставила тебе на стол, — крикнула она, выходя. — И еще шоколадные таблетки для желудка.

— Спасибо, мам.

Пол обратил пенис в стегозавра, одной рукой вытянув крайнюю плоть, а другой веером расправив мошонку. Он зажал крайнюю плоть и пустил струйку, кожа раздулась зрелой маковой бомбочкой. Он позволил бомбочке разорваться, и желтоватый ручеек заструился по плоскому животу.

Оба трюка показал ему Эндрю, когда Пол в последний раз ночевал в Стриженцах. И после того как Полу разрешили принимать ванну за закрытой дверью, эти фокусы стали ритуалом. Еще Эндрю зажимал крайнюю плоть между указательным и большим пальцами и заставлял ее разговаривать — жеманным ротиком. Но Полу этот трюк не понравился, и он не стал включать его в свой ритуал.

— Давай, — чирикала пиписька Эндрю. — Если я могу, ты тоже сможешь.

С тех пор Пол открыл для себя еще несколько вещей. Его пенис научился набухать и подниматься по собственному желанию. Кроме того, он умел, если хорошенько потрудиться, выделять слизь.

Двумя волнами Пол смыл мочу с живота. Прополоскал волосы. За цепочку вытянул затычку.

Выбравшись из ванны, он сдернул с сушки грубое белое полотенце.

На торцевой стене висело зеркало в человеческий рост. Пол иногда стоял перед ним голяком, спрятав пенис между ног.

Лобковый бугорок покрывал пушок редких золотистых волос. Иногда, в определенном освещении, он напоминал сахарную вату. И совсем не напоминал густую курчавость, что росла на голове. Скорее — редкие прядки под мышками.

«Вот так, — думал Пол, — я бы выглядел, если бы был девчонкой».

Полу всегда становилось не по себе от собственного девчоночьего вида. Даже золотистый пушок на лобке не спасал.

Когда ему хотелось сосредоточиться на срамных местах, он, сунув пенис между ног, садился и ладонями стягивал кожу на лобке двумя параллельными холмиками-гребнями. Он рассматривал свою рукотворную вульву и удивлялся.

Но сегодня Пол ничем подобным не занимался. (Точнее, после сегодняшнего дня Пол никогда больше этим не занимался, совсем никогда.) Вместо этого он подошел к двери и тихонько позвал:

— Мама?

Но он не ошибся — она уже спустилась на первый этаж Пол приоткрыл дверь ванной, выглянул, в два прыжка пересек лестничную площадку и шмыгнул к себе в комнату. Там он быстро достал из комода чистые майку и трусы. Пол так спешил, что натянул белье, не удосужившись как следует вытереться. Затем он взял стакан молока, на цыпочках вернулся в ванную, заперся, включил воду, вылил молоко в раковину и тщательно смыл с фаянса белые капли.

Единственную настоящую вульву Пол видел лишь однажды — у своей маленькой кузины, которую его родители как-то раз взяли с собой на пляж в Корнуолле. Эмили ненавидела купальник, так что ей разрешили разгуливать голышом. Кузен девочку пугал и интриговал, пару раз Эмили решилась подобраться к нему, чтобы показать добычу — ведерко с рыжими водорослями и крабью клешню. Пол изо всех сил пытался сосредототочиться на подношениях кузины, а не на ее промежности.

Команда неоднократно пыталась подбить Мэтью, чтобы тот раскрутил Миранду раздеться при них. Но Мэтью страшился связанного с этим унижения, Отчасти из-за Миранды, но по большей части из-за себя. Дома он постоянно видел ее наготу, и его тревожило, насколько ее тело похоже на его собственное. Мэтью не желал, чтобы эта похожесть стала достоянием остальных. Он боялся, что другие станут хуже о нем думать. Если бы Миранда полагала, что, обнажившись, сумеет проникнуть в Команду, она с охотой и готовностью позволилa бы использовать свое тело для научного исследования. Впрочем, и ее тоже снедало любопытство. Особенно в отношении Пола.

Убедившись, что следов от молока в раковине не осталось, Пол отнес стакан обратно в комнату. Делать ему было нечего, он упал на затянутую желтым покрывалом красную деревянную кровать, и его тотчас сграбастала скука. Родители свозили его в Лондон в большущий магазин и помогли выбрать то, что он хочет. Но только то, что он хотел, не продавалось в магазинах, куда его водили родители. Пол хотел, чтобы у него с потолка свисали «Спитфайры», «Харрикейны» и «Мессершмиты» — как у Эндрю. Пол хотел шкафчик с коллекцией минералов, разложенных по спичечным коробкам — как у Питера. Пол хотел противогаз, оленьи рога, чучело лисицы и латунную кровать — как у Мэтью. В большущем лондонском магазине Пол ненадолго пришел в восхищение от всей этой пластмассы и стекла, от простых форм и основных цветов. Но когда Команда впервые собралась у него, то всеобщая неловкость была очевидна. Комната Пола выглядела слишком современно: она не имела ничего общего с Войной. Они ее возненавидели. Они редко сюда приходили. Собрания Команды устраивали у других.

Пол схватил одну из желтых подушек и принялся остервенело дубасить ее. Потом перевернулся на спину и задумался, как оно все будет, когда он станет вожаком вместо Эндрю. Пол представлял, как величественно благороден он будет по отношению к подчиненным. Он воображал, как изредка станет разрешать Эндрю командовать мелкими операциями.

Пол все еще размышлял на эту тему, когда снизу его позвала мать.

— Пол, — проворковала она, — ты не можешь спуститься и помочь накрыть на стол? Пол?

«Помочь накрыть на стол» означало накрыть от начала до конца, помощь тут была ни при чем.

Пол поплелся на кухню. Навстречу ему по лестнице поднималась мать. Пол оглянулся — она вошла в ванную, но дверь за собой не заперла. Пол понял, что неприятности неизбежны.

На ужин были рыбные палочки с печеной фасолью и картофельным пюре. На столе стоял кувшинчик с соевым соусом — чтобы поливать им все подряд. На десерт были мандарины в желе.

Пол залпом выпил два стакана воды — прямо из-под крана.

Мать в ванной достала из корзины шорты, майку, рубашку. Принесла их на кухню.

Хлопнула дверь — отец Пола вернулся домой.

— Пол, — спросила мать, — откуда такая грязь? И почему на майке кровь?

— Что это? — удивился отец Пола.

Обращался он к сыну.

— Мы играли, — буркнул Пол. — У меня из носа пошла кровь. Вот и все.

Мать Пола опустилась рядом с ним на колени.

— Если тебя когда-нибудь кто-нибудь ударит, ты должен сказать мне, — сказала она.

Отец Пола пододвинул к ним стул и сел. Сейчас Пол был выше их обоих.

— Никто меня не ударил, — сказал он. — У меня пошла из носа кровь. Честно.

— Тогда откуда такая грязь на одежде? Ты уверен, что не катался по земле во время драки?

Пол молчал.

Имя, звание, номер.

— Уверен, Пол? — мягко спросил отец. — Ты можешь нам все сказать. Мы не рассердимся. Мы просто хотим знать.

— Мы ведь беспокоимся о тебе, — подхватила мать.

— Ты ведь знаешь, что мы тебя любим, — добавил отец.

Вошел в дом две минуты назад, а уже лебезит и унижается.

— Я… я упал, — сказал Пол, надеясь, что эта дополнительная подробность сделает его рассказ более убедительным.

— Тебя кто-то толкнул? — спросил отец.

— Толкнул, Пол? — повторила мать. — Толкнул?

— Я упал, — ответил Пол. — Просто упал. Отстаньте.

— Не знаю, удастся ли вывести кровь, — вздохнула мать.

— Почему бы нам не сесть за стол и не поговорить об этом? — сказал отец Пола.

Не дождутся. Сесть он, может, и сядет, но говорить не станет. Никогда.

Пол сел, скрестил руки на груди и с вызовом посмотрел на отца.

Кухонный стол был круглым. Все трое сидели на равном расстоянии друг от друга, но Полу всегда казалось, что он находится лицом к отцу, тогда как мать где-то слева.

Один день свободы, половина одного дня, и впереди опять маячит месяц тюрьмы.

Отец неуклюже попытался возобновить разговор:

— Чем ты сегодня занимался?

Пол уставился в тарелку, приготовившись к допросу.

— Мы играли.

Он был недостаточно взрослым, чтобы проигнорировать вопрос.

— Во что вы играли? — не отставал отец. Пол оторвал взгляд от тарелки.

— В войну, — сказал он. — Мы играли в Войну.

Отец Пола расстроенно зацокал, и мать посмотрела на него, картинно наморщив лоб.

— Вы во что-нибудь другое когда-нибудь играете? — спросил отец.

— Нам нравится играть в Войну.

Именно игры в войнушку отец Пола надеялся избежать. Когда Пол был совсем малышом, ему не покупали игрушечных ружей, оловянных солдатиков, самолетиков, вообще ничего интересного не покупали. Отец — как пить дать, ярый член Движения за ядерное разоружение или «Гринпис» — упорно отказывался дарить Полу на день рождения или на Рождество то, что сын просил. Мать хотя и заявляла, что она женщина независимая в мыслях и поступках, но в общем и целом соглашалась с пацифизмом мужа. Когда она сталкивалась с насилием, внутри у нее всегда что-то сжималось. Один лишь вид Пола, когда тот держал палкy, точно это автомат, доводил ее до слез. А отца Пол буквально бесил. Но из-за своих принципов он не мог выплеснуть ярость в виде откровенной агрессии или, на худой конец, дозированного насилия. А потому, как бы сильно Пол ни злил отца, его никогда не били и даже не бранили. Вместо этого его приглашали к кухонному столу, спрашивали, не хочет ли он пить, и вручали стакан молока или апельсинового сока; спрашивали, все ли нормально в школе, и совали пирог или печенье; спрашивали, не хочет ли он пригласить друзей, и говорили, что они очень его любят, а затем спрашивали, знает ли он, что делает оружие с людьми.

Вот в такие мгновения Пол ненавидел отца особенно сильно. Пол ненавидел его за отсутствие в нем силы. Если отец упорствовал, Пол заявлял, что обожает Войну. Под «обожает» подразумевалось, что он сознает все значение Войны, что это Война сделала жизнь людей, всю жизнь, такой, какая она есть. Жизнь — это Война. Жизнь — это битва. А сидеть с фальшиво-дружелюбными рожами за кухонным столом и притворяться, будто все иначе… Так может вести себя только тот, кто боится. Вот как Пол понял, что его отец — трус. Иногда он чувствовал, что отцу очень хочется ударить его. Но трусость отца была столь велика, что он не мог взглянуть в лицо даже собственной агрессивности. В таких случаях отец поворачивался к матери и стонал:

— Ну я не знаю, чем его пронять. Попробуй ты.

И за это признание в слабости Пол еще больше ненавидел отца. Все эти кухонные посиделки означали для него одно — презрение, океан презрения, пучину презрения.

— Пол, ты понимаешь, почему мы с матерью… почему мы не хотим, чтобы ты играл в игры, связанные с насилием?

Это была борьба, в которой одна из сторон боролась против самой идеи борьбы. Родители Пола, пребывая в плену политических заблуждений, боролись за лучший мир — за мир без насилия, и для этого воспитывали сына лучшим, по их мнению, методом — без насилия. А Пол, как и все остальные члены Команды, видел много дальше своего ближайшего окружения, он заглядывал во внешний мир — в мир, который и не собирался улучшаться, который если и менялся, то исключительно к худшему. Пол готовил себя к настоящей реальности, а родители обрабатывали его, готовя к реальности, которую смутно надеялись создать — если наберется достаточно людей, которые смогут достаточно успешно обработать своих детей. Нетрудно заметить, чья логика разумнее.

— Может, нам стоит переехать? — спросил отец Пола. — Пожить где-нибудь еще. Уверен, что это все его друзья.

— Но ты же видел, как сильно он скучает, когда мы не пускаем его к ним.

— Ты знаешь, что он бьет жену? — сказал отец Пола. — Мать Эндрю, он ее бьет.

— Пол, — сказала мать Пола, — почему бы тебе не подняться к себе? Сегодня я освобождаю тебя от посуды.

Пол вышел из кухни, но подниматься к себе не стал. Он подслушивал.

— Ты не должен говорить такие вещи в его присутствии, — прошептала мать.

— Почему? — спросил отец. — Может, он наконец перестанет его боготворить. Он должен знать всю правду.

Редко зависть Худшего отца к Лучшему отцу проявлялась столь открыто. Худший отец знал, что сын любит отца Эндрю гораздо сильнее, чем его. Он искренне считал, что как человек и как отец он много лучше и потому больше заслуживает любовь сына. Но добиться ее он мог, лишь став похожим на того, кого так ненавидел. Один из принципов отца Пола заключался в том, что нельзя навязывать другим свои принципы. Даже детям.

— Ты видела синяки у нее на лице? В смысле, когда он выпускает ее на улицу. Боже.

— Видела, — ответила мать Пола.

Пол вернулся на кухню.

— Я слышал, — сказал он. — Я слышал все, что ты сказал.

Отец вскочил.

— И я считаю, что это правильно, — сказал Пол. — Да, правильно, что он ее бьет.

— Нет! — крикнула мать Пола.

Отец подошел к Полу — разъяренный как никогда.

«Ударь меня, — молил Пол. — Ну пожалуйста, ударь меня».

Но отец, конечно, не ударил: он для этого был слишком слаб.

Мы сидели внутри большой зеленой короны. Когда приближаешься к ней, пешком или на велосипеде, кажется, что вся здешняя окрестность коронована. Сидя внутри короны, мы могли видеть Мидфорд. Корона покоилась, накренясь градусов на восемь, на самой высокой точке гребня Грейсэнд. На много миль вокруг она была самой большой летней драгоценностью, притягивающей взгляд. Но корона — не просто украшение монархии. В самом ее сердце мы разожгли костер. Почти прозрачный дым невидимым шлейфом стлался над верхушками деревьев. Это были дубы. Самые мощные во всем Мидфордшире. Идеальный круг из тридцати идеально одинаковых стволов, ветвей, веток и листьев. Между дубами росли деревья помельче. Роща возвышалась футов на пять над полем. Мы приходили сюда всегда, когда хотели сделать или обсудить что-то важное. Но мы не называли это место Короной. Мы называли его Фортом Деревá. Возможно, когда-то Форт Деревá был обнесен невысокой каменной стеной; но к тому времени, когда мы обнаружили его, никаких следов рукотворности не осталось. Чтобы проникнуть сюда, нужно было точно знать расположение Двери. Никак иначе пробраться в Форт Деревá было нельзя. Но внутри Форта пряталась тенистая поляна, в центре которой сейчас и пылал костер. Вокруг костра сидели мы. Дрова, которые разжег Мэтью, были сыроваты, и наш разговор поначалу окутывал серый дым, сопровождаемый энергичным потрескиванием. Мы обсуждали наши дальнейшие действия. Период усиленной подготовки, объявленный Эндрю, ничего не дал. По всей видимости, вынужденное отсутствие Пола вырвало частичку сердца из Лета и тем самым вырвало частичку сердца из Команды. Если бы Пол все время был с нами, мы бы чувствовали себя совсем иначе и занимались бы совсем иным. Во всех армиях наступает момент, когда бойцы устают от чересчур интенсивной подготовки. Войска становятся вялыми. Чтобы вырвать их из этого инертного состояния, нужны настоящие действия, настоящая опасность. Прошло уже две недели после освобождения Пола. Несмотря на кровавые брызги на одежде и последующие вопли родителей, он сумел избежать второго заточения. Мы разработали планы мести. Но осуществить их пока не могли: миновало слишком мало времени. Разрушения и смерть, что мы запланировали, слишком явно указывали на нас. Посоветовавшись с Полом, Эндрю решил, что нам требуется переждать не меньше месяца, прежде чем дать старт операции «Барсук». Операцию мы назвали так, потому что барсуки часто портят сады, а иногда даже убивают кошек В данный момент, а это был чертовски затяжной момент, мы выжидали. Неудивительно, что моральный дух Команды был столь удручающе низок

— Ну что ж… — сказал Эндрю, не собираясь признавать поражение.

Последние двадцать минут он пытался расшевелить наш вялый дух. Обычно харизматичному Эндрю сегодня едва удавалось удерживать наше внимание. Мы просто сидели и пялились в огонь. Как ни противно это признавать, нам было скучно: мы наскучили себе самим, мы наскучили друг другу, нам наскучило Лето, нам наскучила Команда. Но глубинная причина этой скуки была связана не с недостатком, а с избытком энергии. Если бы сейчас шла Война, у нас бы закружилась голова от прилива адреналина. Из всех эмоций молодым людям больше всего досаждает скука.

Был прекрасный августовский день, пятнадцать ноль-ноль. Редкие облачка плыли высоко в небе — апатично и далеко-далеко друг от друга. Ветерок дул столь слабенький, что лишь у самых хрупких созданий Природы имелись причины замечать его. Неощутимо дрожала паутина. Головки одуванчиков медленно поворачивались, равно как и секундная стрелка настоящих часов. Наверное, только мошкара могла воспринимать ветерок как некую силу.

— Пожалуй, пойду домой, — сказал Питер.

Он посмотрел на Эндрю, ожидая одобрения подобного поступка. Смелый ход со стороны Питера.

Сколь бы отчаянно ни сопротивлялся Эндрю, но в глубине души он чувствовал, что на сегодня с нас хватит. В Команде завелась задумчивая зараза апатии. Чтобы вновь понять, почему мы друзья, нам нужно было разделиться, добрести до ненавистных — по-разному — домов и устыдиться, что мы потеряли столько времени.

Если оглянуться назад, то станет понятным, что во многом столь бессмысленное времяпрепровождение объяснялось мстительным настроем Пола. Он затаил обиду. Он не собирался уступать. И Эндрю не собирался уступать. А Мэтью с Питером не могли признаться себе, что уступки необходимы, так или иначе, но необходимы. Открытого конфликта не было. Вопрос о том, кто должен уступить, Эндрю или Пол, не вставал. Они сидели на сухой траве, откинувшись назад — подальше от терпкого жара и невидимых языков летнего, залитого солнцем костра, словно их связывала одна лишь дружба, дружба такая сильная, что ее не было нужды демонстрировать.

Эндрю не спешил отвечать Питеру. Он боялся, что неудачный день будет воспринят как неудача глобальная. Отступление было вынужденным: Дюнкерк духа. Но Эндрю понял, что пытаться отрицать поражение этого дня, пытаться перейти в контратаку и потерпеть еще одну неудачу — значит выказать себя еще более неумелым вожаком, и тогда он станет чуточку уязвимее, чем прежде.

— Думаю, ты прав, — сказал Эндрю, — сегодня слишком жарко, чтобы что-то делать. Давайте рассредоточимся, сбор назначаю у Базового лагеря № 1 вечером в восемнадцать ноль-ноль. У меня есть новый план.

Плана у него не было. Эндрю блефовал. Но в его распоряжении имелась долгая вторая половина дня. И он знал, что обязательно придумает новый план.

Мы встали. Молодым и гибким, нам не было нужды разминать спину и растирать шею — как в последующей жизни. Мы просто встали и отправились по нашим делам; тренированные мышцы и гибкие суставы позволяли нам двигаться с неторопливой плавностью. Ногами мы расшвыряли костер. Вверх взвились искры, благодарные за этот псевдоветерок.

Внешне оставаясь Командой, но в душе отстранившись друг от друга как никогда далеко, мы медленно выбрались через Дверь.

За живой изгородью нас ждали велосипеды. Эндрю вымещал свое недовольство на камешках, отфутболивая их с тропинки. Пол шагал рядом, опустив голову, довольный, даже слегка самодовольный. Мэтью не терпелось попасть домой, чтобы, очутившись там, изнывать от желания вырваться оттуда. Питер чувствовал вину за то, что именно он предложил разойтись и несколько часов побыть порознь — отдельными личностями, а не Командой. Для всех нас мысль, что дома и порознь может быть лучше, чем вместе и на улице, являлась предательством всех наших принципов, предательством нашего «мы».

До форта Деревá можно было добраться двумя путями: по Холму и по Дороге. Когда нам хотелось попасть в Деревá быстро, мы мчались по Дороге, а когда на первый план выходила секретность, мы выбирали Холм. Сегодня Эндрю повел нас быстрым путем — по широкому и гладкому асфальту. Большую часть дороги к форту мы с трудом катили вверх по склону, а большую часть обратной дороги могли вообще не крутить педали. Наше ускорение остановил лишь небольшой подъем на Эмплвикский холм.

Въехав в родную деревню, проследовав маршрутом колясочной гонки, мы разделились, у каждого было свое направление (см. Карту). Эндрю свернул налево — к Стриженцам. Путь Пола к Домику Егеря лежал вокруг церкви, вдоль Гравийной дороги, по Святой тропе и через Парк Мэтью, направляясь к бабушке с дедушкой, поехал прямо по Костыльной улице и не сворачивал до тех пор, пока она не уткнулась в дом. Питер после Стриженцов повернул налево и, отпустив педали, вскоре остановился у своего дома в Тупике.

Распрощались мы сдержанно. Разъехались в разные стороны, прочь друг от друга, никто не оглянулся, не прокричал ничего напоследок Наши ноги наполнились тяжестью, наши головы поникли.

Хотя могло показаться, что до сих пор он играл незначительную роль в наших приключениях, Питер являлся, быть может, самым важным членом Команды. Ибо Питер — официальный хранитель Архивов. Никому из нас, кроме него, не дозволялось такое важное дело, как ведение журнала. Мы с самого начала договорились, что о каждом нашем поступке должна быть только одна запись. Таким образом мы избежим проклятия несовпадающих историй. Что решалось, что делалось, что произошло на самом деле — все эти стороны минувшего Питер должен был правдиво записывать. После того как он делал запись, остальные читали и подписывали. И значит, и наше единодушие сохранится даже после нашей смерти. Мы предвидели, что не все из нас выживут. Мы не предвидели другого: что первый смертельный случай произойдет так скоро. И уж никак мы не ожидали, что удар нанесут обитатели здешних краев. И потому именно из показаний Питера, из его скоросшивателя, заполненного листами формата А4 в узкую линейку, ныне пожелтевшими и ломкими, мы сделали основную часть наших выводов. Питер щепетильно записывал даты, операции, погодные условия и всевозможные необычные явления. Все, что касалось Команды. Благодаря его скрупулезности мы теперь можем с такой уверенностью пересказывать все эти события — как прошлые, так и грядущие. Не будь Питера, эта затея оказалась бы невозможной. Впрочем, то же самое, наверное, будет справедливо сказать о каждом из нас. Даже отсутствующие, те из нас, кому не повезло, кто погиб, сыграли свою роль. Но все же именно дотошность Питера лежит в основе этого рассказа, и об этом никогда не следует забывать. А еще верно, что на этом этапе Питер очень скоро начнет играть ключевую роль. Тем более что начиная с этого самого момента и до конца главы Питер будет отделен от остальных.

Родителей, как обычно, дома не было. Отцовского заработка не хватало, поэтому мать тоже работала. Она убиралась в чужих домах, занятие это Питер считал крайне унизительным, особенно когда ему приходилось искать ее по этим чужим домам. А такое случалось нередко — когда Питер забывал ключ. Но сегодня он просто докатил переулком до сада и проник в дом через кухонную дверь. Хотя именно Питер признал, что день проходит впустую, и хотя именно ему захотелось убраться из Форта Деревá, оказавшись дома, он вдруг понял, что причины столь сильного недавнего желания ему не так уж и очевидны. Питер остановился в центре кухни, полный сожаления, что предложил разойтись. Ведь никаких неотложных или влекущих дел у него не было. На остаток дня имелось лишь одно стандартное задание — внести очередную запись в Архивы. Он взял стакан, налил из бутыли родниковой воды и направился к себе в спальню. Архивы хранились в тайнике, о котором не знала ни одна живая душа. Питер вытащил один из двух бельевых ящиков, расположенных в основании его кушетки, и заглянул в укромную нишу, такую полезную и такую малодоступную. Именно в этом тайном месте и хранились Архивы, вместе с несколькими другими предметами, которые еще предстоит рассекретить. Питер достал Архивы, задвинул ящик и уселся, в полном согласии с ежедневным ритуалом, за викторианскую конторку.

Окулист недавно посоветовал Питеру надевать очки — во время чтения или каких-нибудь скрупулезных занятий. Оказалось, что у него небольшая дальнозоркость. Дальним зрением Питер обладал и во многих прочих смыслах — гораздо более глубоким и далеким зрением, чем остальные. Но раскрытие подробностей следует оставить на потом. Питер снял с полки две книги, за которыми прятался очешник Он не хранил очки рядом с Архивами и прочими совершенно секретными материалами. У секретности ведь несколько уровней.

Сегодняшняя запись будет особенно скучной, хотя вполне характерной для августа.

Без всяких сокращений Питер написал: «Сначала к Эндрю, потом к Форту Деревá, на велосипедах. Обсуждение. План операции «Барсук». Единогласие. Пол внес мелкие поправки. Месть должна быть очевидной. Отвергнуты как слишком рискованные. День жаркий. Облаков мало. Чистили снаряжение. Ничего не делали. Низкий моральный дух. Быстро ушли. Эндрю назначил сбор: Базовый лагерь № 1 сегодня вечером в 18.00. Умный ход».

Убедившись, что добавить нечего, Питер опять выдвинул бельевой ящик и сунул Архивы в секретное отделение кровати. Затем подошел к книжной полке и снял любимую книгу. «Гибель динозавров» ему подарили на Рождество родители, желавшие поощрить его склонности к науке. У Питера на стене даже висел плакат с таблицей доисторических периодов: юрский, триасовый, плиоценовый и т. д.

Динозавры нас всех интересовали, точнее — почему они все сдохли. Этот интерес пробудился еще в начальной школе, когда мы собирали картинки с динозаврами. Но из нас только Питер был настоящим ученым. Он уже знал, какие предметы будет сдавать на повышенный уровень: математику, физику, химию и биологию. А еще только у него имелось то, что можно назвать личной библиотекой. Когда мы немного подросли, она стала неоценимым источником информации. Остальные про сто бросали книгу там, где она им попалась в руки Питер же располагал их, за исключением тех, за которыми находился тайник с очешником, в алфавитном порядке.

Примерно час Питер читал о том, что смерть динозавров наступила в результате одномоментной катастрофы, например в результате падения гигантского метеорита. Автор книги, Тедди Шокросс, член Королевского географического общества, считал, что динозавры были слишком огромны и слишком глупы. И, когда стряслась катастрофа, они не сумели пораскинуть мозгами и быстро приспособиться к новой жизни, а потому полностью вымерли за какие-то миллисекунды по эволюционной шкале времени. А мир достался более мелким и более умным, более быстрым и более молодым существам. В конце концов появился Homo erectus, проворно прибрал власть к рукам и с тех пор главенствует в мире. Быть может, предполагал Тедди Шокросс, Homo sapiens и повторил бы судьбу динозавров, случись катастрофа вторично. Питер прекрасно понимал, что Тедди Шокросс намекает на ядерную войну. Порой казалось, что взрослые ни о чем другом и не могут говорить. На какую бы тему они ни рассуждали, их разговоры неизменно сводились к ядерной войне. Большинство книг о динозаврах, по крайней мере те, что попадались Питеру, сулили человечеству гибель — как правило, в последних главах. Авторы словно сговорились, намекая, что между безмозглостью гигантских ящериц и людской безмозглостью есть много общего. Уже с самой первой такой книги Питер инстинктивно понял, что это полный тупизм. Ведь не все люди такие безголовые придурки. Уж члены Команды точно не придурки и не безмозглые. Ну да, и премьер-министр, и американский президент, и советский лидер, и китайский премьер (или как он там называется), все эти типы могут быть безмозглыми придурками, но только не мы. А кое-кто из тех, кто жил рядом с нами, и вовсе, на взгляд Питера, заслуживал вымирания.

Хотя мы готовились к Войне ради тех, кто жил рядом с нами, Питер без особого сожаления думал о неизбежных людских потерях. Наверняка его родители отправятся прогуливаться перед танком или потащатся по ягоды на минное поле. Он, разумеется, предупредит их об опасности. И наверняка рискуя при этом жизнью. Перейдя через линию фронта. Да, его нельзя будет обвинить в их смерти. Но они продолжат вести себя, как у них заведено. Подобно динозаврам, они не смогут приспособиться, и, подобно динозаврам, они вымрут.

В следующей главе Тедди Шокросс предлагал другое объяснение, почему столь доминирующий филюм, или группа животных, могла полностью ичезнуть. Существует научное явление под названием филогеронтия. Это слово означает старение филюма. Тедди Шокросс сравнивал старение динозавров со старением отдельного человеческого индивидуума. Энергия теряется, чувства притупляются. Зубы выпадают. Тедди Шокросс выделил признаки филогеронтии: гигантизм, шипозубость и потеря зубов. Первые два слова Питер на всякий случай посмотрел в словаре, но нашел только «гигантизм». Это означало «склонность к большим размерам». «Шипозубость», судя по картинкам, означало, что у них зубы были как шипы. Теперь мы, имея доступ к словарю побольше, знаем, что этим словом обозначают наличие шипов и колючек на теле динозавров. (Они были шипастыми, а не клыкастыми.) Вообще, зубы, по-видимому, значили для Тедди Шокросса очень много. Как и для динозавров. Потому что с этого места доводы были примерно такими же, как и в главе про катастрофу. Без зубов, но с шипозубостью динозавры совсем пасовали перед изменениями в окружающей среде. А потому катастрофа могла быть и не особенно катастрофичной, чтобы стереть их с лица земли.

Раскрытая книга лежала на груди Питера, а он сам лежал спине и разглядывал карту звездного неба, которую прикнопил к потолку своей спальни.

Внизу хлопнула дверь, и Питер понял, что это мать явилась разрушить его мечты. Она вернулась из еженедельного похода в магазин. Он слышал, как открываются и закрываются шкафы, куда она засовывает продукты. Питер не хотел заявлять о своем присутствии до тех пор, пока не уверится, что его не призовут на подмогу. Наконец грохот в кухне стих, звякнул кран и потекла вода. Питер точно знал, что происходит. Каждую пятницу повторялось одно и то же. Мать жарила рыбу с картошкой. Сейчас три куска камбалы белеют на разделочной доске. Вот скребущие звуки — это чистят картошку. Примерно через четверть часа вернется отец. По пятницам они ужинают рано, около пяти часов, Чтобы у родителей было время куда-нибудь сходить, а ходили они всегда в паб «Альбион». Затем послышался стук — это нож бился о разделочную доску. Питер не имел ничего против жареной рыбы с картошкой во время каникул, но во время учебного года нам беспрерывно давали жареную рыбу с картошкой в школе. Все из-за католиков, хотя никто из нас не знал в школе ни одного человека, который был бы католиком. Стук ножа смолк, и Питер решил, что можно спокойно спуститься.

Когда он вошел в кухню, мать, стоя перед раковиной, мыла под краном нож для овощей и разделочную доску.

Так всегда и бывает. Наши матери всегда стоят перед какой-нибудь рабочей поверхностью, которая располагается где-то на уровне пупка: перед заставленной сковородками плитой, перед раковиной, забитой грязной посудой, перед корытом, полным грязного белья, перед гладильной доской. Время от времени они находят себе дело, позволяющее присесть или даже выйти из дому: лущат горох, вяжут, шьют, штопают, развешивают белье во дворе, выносят очистки на помойную кучу, волокут высохшее белье, крошат сухой хлеб в кормушки для птиц. Но большей частью они находятся к нам спиной, склонив голову, двигая руками, думая о чем-то своем. Когда-то мы цеплялись за них, дергали за юбку, пытались заставить их обернуться, обратить внимание. «Мама! — хныкали мы. — Мама! Мама!» Но теперь мы не мешаем им заниматься их работой. Теперь мы обращаем на них не больше внимания, чем они на нас. Мы постепенно забываем их лица.

— Привет, мам, — сказал Питер. Она оглянулась:

— Где ты прятался?

— Я был наверху. Спал.

— А что твои друзья?

— Они разошлись по домам.

— Что, не нашли чем заняться, в такой-то чудесный день?

— Нам что-то не хочется.

На плите в алюминиевой сковороде, заляпанной снаружи темными пятнами, шипела в масле жарящаяся картошка.

— Схожу в магазин, — сказала мать Питера и добавила, как бы поясняя: — Лимончиков купить. — И еще, дабы представить свое желание совсем уж в распрекрасном свете: — Ты же знаешь, как твой отец любит лимончики. — И наконец не дождавшись ответа от Питера: — Просто жисть не в жисть ему без них.

— Хорошо, — сказал Питер.

— Ничего не трогай, — велела мать. — Просто убавь огоньку, если начнет дымиться. — Она огляделась. — И не оставляй без присмотра. — И в попытке пригрозить мать ткнула его в кончик носа. — Ни на секундочку!

Она взяла сумочку, открыла дверь в холл и, бросив последний взгляд на кухню, отправилась в поход за лимонами, которые никто даже в рот не возьмет.

Нельзя сказать, чтобы такого не случалось прежде. Питера часто оставляли присматривать за готовящейся едой. И несколько раз этой едой была жареная картошка. Но сейчас Питер ощутил странное возмущение. Ему претило то, что он должен торчать в кухне только потому, что так велела мать. Большая разница между тем, когда ты сам тратишь время попусту и когда тебя заставляют его тратить попусту. И для молодого организма последнее обидно как минимум вдвойне. А раз так, то Питер, дабы хоть чуточку притушить обиду и стыд от того, что на его волеизъявление наплевали, принял решение — покинуть кухню. Вообще-то его ослушание не было чем-то исключительным. Но раньше ему как-то удавалось выйти сухим из воды.

Даже не подумав уменьшить огонь под сковородкой, Питер выскочил из кухни и взлетел по лестнице. Если бы он уменьшил огонь, то тем самым нарушил бы чистоту своего непослушания.

С разбегу Питер шибанулся о край конторки. Доставая с полки «Гибель динозавров», он умудрился смахнуть оттуда двух игрушечных динозавров. Адреналин делал его неуклюжим. Динозавров Питер решил не поднимать. Не время. Мать вряд ли вернется, зато отец может прийти в любой момент. Крепко прижимая книгу к себе, Питер почесал вниз по лестнице.

Сковородка уже дымилась вовсю. Питер подошел к плите, заглянул в шкворчашую золотистую мглу, зажмурился и втянул в себя запах, самый тяжелый запах в мире.

После чего сел за кухонный стол с искренним намерением перечитать главу о филогеронтии. Но как только он открыл нужную страницу, перед глазами всплыли динозавры, лежащие на полу. Что, если мать вернется, прямиком поднимется в его комнату, увидит их и поймет, что он бегал наверх? Еще через мгновение Питер осознал, что совершил огромную тактическую ошибку, притащив книгу на кухню. Можно, конечно, попытаться ее спрятать. Например, положить на каминную полку корешком к стене рядом с мамиными поваренными книгами. Но нет, там она ее точно заметит.

Сердце Питера все еще учащенно колотилось от стремительного марш-броска наверх и обратно. Адреналин делал его глупым. Мы часто замечали это явление. Для некоторых из нас, для Эндрю и Пола, адреналин был благом, чудесным эликсиром для мозга. Но другие, Мэтью и в особенности Питер, в моменты возбуждения совершали непростительные просчеты. Во взбудораженном состоянии Питер обычно наделял свою мать сверхъестественными детективными способностями. Ему вдруг начинало казаться, что, вернувшись домой, она первым делом примется искать предлог, чтобы его наказать, точнее, чтобы его наказал отец.

Питер решил, что самое надежное — вернуть книгу на место, а заодно подобрать и динозавров.

И он снова выскочил из кухни. И снова устремился вверх по лестнице.

Но на этот раз кое-что было иначе, кое-что очень-очень важное.

Питер поставил на место книгу и торопливо поднимал бронтозавра, когда услышал, как открыласьи закрылась входная дверь, а затем отец позвал мать. Вариант хуже и придумать было трудно. Питер бросил динозавра на стол.

— Эй?! — крикнул отец. — Я пришел. Эй-эй!

Питер понимал, что надо как можно хитрее заявить о своем присутствии.

— Есть кто дома?

Питер вышел на лестницу.

— Привет, папа. Я…

— Питер. Где мать?

Питер медленно спустился по лестнице. Ему не хотелось давать отцу повод для гнева или паники.

— Ушла в магазин, — сказал он.

— Подгребай сюда, сынок, — сказал отец. — Обними-ка папочку.

Громко топая по ступенькам, Питер представлял сковороду столь же отчетливо, как если бы отец держал ее в руках. Он знал, что стоит отцу сообразить, что Питера оставили присматривать за едой, как неприятности не заставят себя ждать. И он беспомощно оттягивал ужасный момент, а потому ответил на приступ отцовской любви, от которой совсем скоро не останется и следа. Отец обнял его и оторвал от пола. И как раз в это мгновение из-под кухонной двери повалил черный дым.

Благодаря их рокировке — подхватив Питера, отец крутанул его и оказался спиной к кухне — именно Питер первым увидел дым. И необходимость немедленно что-то предпринять выросла во весь рост.

И Питер, как истинный стоик, решил принять наказание:

— Папа, по-моему, там… горит.

Конечно, «там» прозвучало совершенно бессмысленно. Словно отец не поймет, что причина огня — сковородка и пренебрежительное отношение Питера к ней.

Отец резко опустил Питера на пол и развернулся. В пять шагов он подскочил к кухонной двери Быстрый поворот ручки — и он уже внутри.

Хуже картины, чем та, что увидел Питер из-под растопыренных рук отца, он и вообразить не смог бы. Верхняя часть кухни была черна от дыма. Нижняя — такая же чистая и светлая, как и раньше.

— О боже… — прошептал отец.

Прикрыв рот рукой, он бросился в дым. Питер последовал за ним.

Он видел лишь отцовские ноги. Зато сковородка сияла оранжевым пламенем, словно реактивный двигатель. В сгущающейся тьме она мерцала путеводной звездой.

— Открой дверь! — крикнул отец Питера. — Скорей! Давай!

Питер проскочил мимо отца, едва не сбив его с ног. От дыма щипало глаза, а в легких оседала тяжесть. Он шарил рукой по ребристому стеклу двери, пока не коснулся края алюминиевой ручки. Повернул ее и, задыхаясь, выскочил в сад.

Он догадался о плане отца и понимал, что в этом плане имеется ужасный недостаток Слева от кухонной двери, там, где резко обрывался кровельный желоб, стояла большая бочка для сбора дождевой воды. Питер знал, сколь опасно плескать холодной водой в кипящее масло. Команда иногда устраивала учения, швыряя в Озеро консервные банки с пылающими свечными огарками и наблюдая, как банки взрываются с шипением.

— Нет! — крикнул он.

Но отец уже пятился в сад; сковорода в его руках, обмотанных посудным полотенцем, напоминала бенгальский огонь.

— Нет! — завопил Питер.

Но отец не слушал.

Питер вцепился в дверь, глядя, как отец приближается к бочке. Пламя погасло в единый миг. Раскаленную сковородку затопило холодной водой. Но в следующее мгновение огромное копыто пламени лягнуло из бочки, ударив Питера прямо в лоб. Он успел зажмуриться, но и только. Питер упал навзничь, его светлые волосы полыхали.

Тут отец понял, какую глупость совершил.

— Питер! — крикнул он и принялся полотенцем хлестать сына по голове.

Копыто пламени рассеялось легкими струйками дыма. Другие струйки, потоньше и повонючей, вились над головой Питера.

Отец сунул руку в бочку, чтобы зачерпнуть дождевой воды и смочить голову сына живительной прохладной влагой. Пальцы его погрузились в раскаленное масло. Ведь масло, понятное дело, плавало на поверхности воды. Отец выдернул руку из бочки с таким по-настоящему пронзительным воплем, какой Питер услышал от него впервые в жизни.

Хотя Питер был немного оглушен обжигающим жаром, он все же сохранил достаточно самообладания, чтобы сообразить, что нужно предпринять. Пошатываясь, он побрел на кухню, где дым не только не рассеялся, а как будто даже сгустился. Питер вывернул оба крана и сунул объятую пламенем голову под горяче-ледяные струи. Боль была невыносимой. Казалось, яркое пламя внутри него старается превзойти яркое пламя над ним. Бумажные обои за плитой пылали, как и белые потолочные панели. Тюлевая занавеска весело подергивалась в огне.

— Питер! — крикнул отец из дверей.

И вот в этот-то момент на передний план впервые вышел подлинный героизм Питера. Он понял, что дому грозит настоящая опасность, что дом может сгореть дотла. И вместе с ним погибнут Архивы. Все, чего мы достигли, все описания нашей подготовки сгорят в огне и будут утрачены навеки.

Питер понял, что в его распоряжении всего одно мгновение. С потолка оранжевым водопадом сыпались брызги огня. Вывернувшись из рук отца, Питер бросился вперед, распахнул кухонную дверь и вылетел в холл. Контраст был разительным. Если бы не дым, который вырвался из кухни вместе с Питером, холл выглядел бы совершенно нормально. Но за спиной Питера, за захлопнувшейся дверью, остались обожженный отец и чрезвычайная ситуация.

Питер опрометью кинулся к лестнице. Тут открылась входная дверь и вошла мать. Она взглянула на черные волосы Питера, на жутковато-розовый лоб.

— Что?.. — Вот и все, что Питер позволил ей сказать.

Он помчался вверх по лестнице, едва ли не одним махом преодолев расстояние до своей спальни.

Отец Питера выскочил из горящей кухни и налетел на мать Питера. Оба повалились на ковер.

Питер рывком открыл тайник и извлек Архивы. Встал, шагнул к полке и выдернул «Гибель динозавров».

Снизу неслись крики матери:

— Вызовите пожарных! Кто-нибудь, вызовите пожарных!

Отец уже был на лестнице, он схватил Питера в охапку и выволок его на улицу, залитую предзакатным светом.

Соседи уже вызвали пожарных. Те примчались с привычной для них расторопностью, через пять минут. В холле бушевал дым, клубами вырываясь из распахнутой двери. Питер стоял рядом с родителями на асфальтовой дорожке. Оценив ситуацию, пожарные развернули длинный шланг и втащили его в дверь черного хода.

Они сумели спасти весь дом, за исключением кухни и холла.

Благополучно погасив огонь, пожарные отвели родителей Питера в сторонку. Он знал, что пощады ему не будет. Ничего хуже в своей жизни он еще не совершал. В ожидании уже настоящей головомойки Питер уронил обожженную голову. Самый главный пожарник суровым голосом выговаривал отцу Питера, что нельзя поручать ребенку присматривать за сковородкой. Мать Питера пожарник обвинил в преступной халатности. Никогда Питер не слышал, чтобы кто-нибудь так дрючил его родителей. Это было классно. Наконец пожарник обратил взгляд на Питера.

— А что касается тебя, — сказал он, и Питер еще ниже свесил голову на грудь, — тебе, молодой человек, очень повезло.

Сотрудники «скорой помощи» отнеслись к ранам Питера куда серьезнее пожарника.

Питера, который все еще прижимал к себе Архивы и книгу про динозавров, положили на носилки, с носилок — на каталку, а каталку запихнули в карету «скорой помощи».

И «скорая» помчала его в мидфордскую больницу, что в восьми милях, правда, сирену не включили. Мать настояла, что должна поехать с ним.

Она сидела рядом с Питером, плакала и тискала его за руку, отчаянно борясь с желанием погладить его по голове.

— Прости, — повторяла она, — прости. — И так снова, снова, снова, снова и снова.

Мы тем временем сидели у себя в домах, занимаясь своими делами. Но в восемнадцать ноль-ноль, как и было условлено, мы собрались у Базового лагеря № 1. Когда Питер не объявился, мы немного подождали, а затем покатили к его дому.

Пожарная машина все еще стояла перед домом Питера. Соседка заварила для пожарников второй чайник Отец Питера беседовал на улице с самым главным пожарником. После того как все взаимные обвинения были высказаны, они стали друзьями. Нас отец Питера не замечал. Он явно не понимал, насколько важен для нас Питер и насколько мы важны для него.

— Где он? — спросил Эндрю.

Что случилось с Питером, он спрашивать не стал — мы не верили, что с кем-то из нас может произойти нечто роковое или даже просто нечто плохое. Мы были герои. И если нет Войны, нам полагается жить.

— В больнице, — ответил отец Питера. — В Мидфорде. Говорят, с ним будет все в порядке.

— Что с ним? — спросил Мэтью.

— У него сильные ожоги. Но с ним будет все в порядке.

Он снова повернулся к пожарнику, и они возобновили разговор.

Первым делом мы подумали, не рвануть ли в Мидфорд. До него всего-то восемь миль, и те под горку. Плюнуть и растереть.

Но вот дорога назад… И стемнеет к тому времени. И некоторым из нас придется сначала заехать домой, чтобы прикрутить к велосипеду фонарик Мы решили, что лучше отложить визит в больницу до следующего дня.

— А что с Архивами? — тихо спросил Мэтью.

Мы уставились на дом. Комната Питера находилась прямо над кухней. Но, насколько мы видели, верхний этаж не пострадал. Момент был ужасный. Как мы могли узнать о состоянии Архивов, не позволив отцу Питера догадаться, насколько они важны для нас?

— Предоставьте это мне, — сказал Эндрю.

И он как бы невзначай приблизился к отцу Питера. Со страхом мы наблюдали за ним.

С минуту они о чем-то разговаривали.

Когда Эндрю вернулся к нам, на лице его сияла улыбка.

— Питер их спас! Героически. Он забрал их с собой в больницу.

Все вместе мы покатили в сторону Парка. Хотя на велосипедах в Парк не пускали, мы беспечно проскочили в ворота.

Впереди ехал Эндрю. За ним — Мэтью, вцепившись взглядом в зеленый парусиновый багажник на велосипеде Эндрю, затянутый коричневыми кожаными ремнями. Замыкал колонну Пол, резиновая тормозная колодка ритмично шоркала о переднее колесо. От этого велосипед немного тормозил. Надо будет исправить.

Эндрю направлялся на вершину Оборонного холма, откуда мы могли видеть весь Северный Мидфордшир до самого Мидфорда, где лежал наш раненый друг.

В точности в этот самый момент, в восьми милях, в детском отделении Мидфордской больницы на хрустких белых простынях лежал Питер. Вся макушка, левый глаз и левое ухо были забинтованы. Обычно Питер спал на левом боку, свернувшись калачиком и подложив руку под щеку, но сейчас ему пришлось лечь на правый. Если бы медсестра не дала ему успокаивающего, он бы ни за что не уснул.

Мать Питера, от тревоги не находившая себе места, пробыла в больнице часов до семи вечера, и лишь потом ее убедили, что в ее бдениях нет никакой необходимости. (Хотя необходимости в ее бдениях, разумеется, не было с самого начала, что казалось очевидным всем, кроме нее.) Ей сказали, что Питера сейчас тревожить нельзя, иначе можно навредить ему. (Хотя мать успела навредить Питеру по максимуму.)

Поцелуи, снова поцелуи и еще поцелуи, и наконец она вышла на улицу, сжимая в руке измятый пакет из оберточной бумаги, в котором лежали три лимона. В эти тяжкие минуты лимоны были ее главной опорой. Когда нет возможности опереться на сына или на мужа, на помощь всегда придет пакет из оберточной бумаги. Верхняя часть пакета уже приняла форму ее правой руки, плавно повторяя все изгибы ладони, точно рукоять пистолета.

Выйдя из приемного покоя, мать Питера отшвырнула пакет с лимонами в сторону. Как ей хотелось обвинить в случившемся лимоны. В это мгновение она выглядела настоящей уродиной, слезы размыли косметику, а волосы стояли торчком — слишком ожесточенно она дергала и крутила пряди. Мать Питера с трудом нашла таксиста, согласившегося отвезти ее домой.

Врачи и сестры были рады, что она наконец уехала. Но их радость не могла сравниться с радостью Питера, который возненавидел мать за то, что она позволила поместить его в детской палате. Эти аляповатые цвета и общая атмосфера детскости были для Питера настоящим унижением. Повсюду на стенах висели рисунки: зверушки, которые гораздо больше напоминали других зверушек, чем тех, что имел в виду художник Собаки, похожие на коров, и коровы, похожие на крыс. Но хуже всех был пятнистый бронтозавр, висевший прямо напротив Питера. А еще мать обращалась с ним, как с младенцем. Она даже называла его «мой маленький». Будущее пугало Питера. Он опасался, что родители больше никогда не оставят его в покое. Он воображал, как они встречаются с родителями Пола, объединяются, заключают пакт и бросают все силы на разрушение Команды.

Особой тишины в палате не наблюдалось. В крике то и дело заходился кто-нибудь из настоящих младенцев.

За стеклом, в ярко освещенном коридоре, сидела угольно-черная сестра, изредка поглядывая через окошко в палату.

Питер спал. Рядом с ним в запертой тумбочке лежали Архивы, спасенные для потомков.

Когда мы взобрались на гребень Оборонного холма, солнце почти касалось горизонта. Трава в его лучах отсвечивала болезненной желтизной. На окрестных полях дневная золотистая бледность кукурузной спелости уступила место угрюмо-синим росчеркам теней от кустов и красноватым ожогам закатного солнца. Полукруг неба справа налево, с востока на запад, переливался от темно-синего к фиолетовому, к аквамарину, к цвету пороха. Картина, дополненная малиново-пунцовыми отблесками корнуоллского заката и обрамленная облаками, зависшими над морем, являла самую драматичную палитру, на какую только способен расщедриться английский климат. Высоко-высоко, в стратосфере, белели стрелы реактивных самолетов. В самом центре картины темнели силуэты сорока двух труб кирпичного завода. Чем ниже опускалось солнце, тем сильнее дымили трубы. Над Мидфордским шоссе медленно клубился белый дым, двигаясь в сторону Нижнего Хилтона, разбросанной вдоль дороги деревни. Когда дул южный ветер, мы чувствовали в воздухе, в еде — во всем — привкус кирпичной пыли, он пропитывал всю нашу жизнь. Далеко на западе виднелась полоска железной дороги Мидфорд-Лондон. На севере, у самого края горизонта, на фоне медленно темнеющего неба постепенно проступало желтоватое облако мидфордских огней.

Мы стояли на холме, спустив ноги с педалей, мимо шли припозднившиеся пешеходы. Вряд ли они могли догадаться, о чем думал каждый из нас, равно как и о чем думали мы все вместе. Каждый из нас страстно желал, чтобы это он, а не Питер, не глупый Питер раненым героем лежал сейчас на хрустких больничных простынях. И каждый был рад, что это Питер раненым героем лежит на хрустких больничных простынях, а не кто-то посторонний. Заходящее солнце славило нашего друга, на время покинувшего наше общее поле зрения.

Вечер покоил все вокруг, неся с собой звуки потише и движения побыстрее.

— Мы навестим его завтра, — сказал Эндрю.

Пол молча винил Эндрю в ранах Питера, в чем бы они ни заключались. Если бы середина дня не прошла так бездарно, Питер никогда бы не предложил пойти домой. И если бы Эндрю лучше выполнял обязанности вожака, Питер сейчас был бы с нами.

Мэтью переживал за друга, который был ему ближе остальных членов Команды. Они часто проводили время вдвоем, вместе читали и ставили эксперименты. Мэтью страшился мысли, что Питер может вернуться другим: уродливым, боязливым, изнеженным.

Эндрю хотелось сделать что-то большее, чем просто привести нас в это замечательное место. Ему хотелось превратить несчастный случай в триумф — в триумф, который он мог бы поставить себе в заслугу. Подготовка Питера принесла свои плоды. Храбрость, выбитая из него, вбитая в него, наконец нашла применение. Но до тех пор пока Питер не подтвердит свой поступок, капитал на этом нажить нельзя.

Словом, моральный дух Команды пребывал на особенно низком уровне. Наше единство, наше чувство Команды на время раскололось. Оно вернется, мы в этом были уверены больше, чем в чем-либо еще. Но когда у нас над головой зажглись звезды, мы почувствовали себя — впервые в жизни — такими же далекими друг от друга, как и от звезд.

Когда подъехала мать Эндрю, я уже ждал у бабушкиного дома.

Пол с Эндрю сидели на заднем сиденье черного «Ровера-2000».

Садиться вперед и беседовать с нудной мамой Эндрю мне не хотелось, а потому я тоже забрался назад.

День выдался небесно-белый и порывисто-ветреный, осенний такой день. Мы молчали все восемь миль до Мидфорда.

Больница напоминала большой кубик, сложенный из темно-красного мидфордширского кирпича.

Внутри были сплошь длинные коридоры и пахло только что отдраенной ванной. Мы шагали мимо нескончаемых палат, забитых стариками. Некоторые из них нам подмигивали и поднимали вверх большой палец — в точности как пилоты «Спитфайров» в хронике, когда они подбивали очередного «Мессершмита». А мы все шли и шли, торопливым таким шагом шли.

Наконец отыскали детскую палату. Питер, одетый в пижаму с синими и белыми полосками, сидел на кровати.

Выглядел он зашибись. А наискось перебинтованный котелок вообще был обалденный, повязки целиком закрывала левый глаз. (Питер потом нам рассказывал, что медсестры все пытались заставить его надеть здоровенную шляпу, чтобы никто ничего не видел. Но он, конечно, отказался. Геройская наружность — это же дико роскошная вещь.) Вот только башка под бинтами казалась какой-то скукоженной.

Нам сказали, что у него ожоги всего лишь первой, а не второй и не третьей степени. Кожа с виду была липкой и розовой. Питеру не разрешили выйти на улицу, чтобы башка не загноилась. А еще он глотал таблетки, от которых ему было фигово.

— Привет, — сказал Питер.

— Здравствуй, — сказал я.

— Привет, — сказал Эндрю.

— Привет, — сказал Пол.

Нам всем не терпелось убедиться, что Архивы спасены. Но конечно, мы не могли спросить, пока рядом торчала мать Эндрю.

А Питеру хотелось узнать, что там с нашими планами отмщения отцу Пола.

Мы стояли, поскольку всем не хватило стульев, стояли и ненавидели это место, в котором заточили нашего друга.

Из окна палаты открывался вид на весь Мидфорд, реку и старую церковь.

— Операции будут проводиться, как запланировано? — спросил Питер.

— Разумеется, — ответил я, стараясь говорить ему в тон.

— С одним существенным исключением, — сказал Эндрю.

— А что насчет нашей главной цели?

— Будем ее преследовать, — ответил Эндрю. (Он имел в виду Табиту, кошку отца Пола.)

Питер улыбнулся. Он понял, что, когда вернется, ему будет чем заняться.

— Забавный вы народец, — усмехнулась мать Эндрю. — И разговоры у вас забавные.

Мы пропустили ее слова мимо ушей. Она женщина, а разве женщины умеют себя вести достойно? Несколько минут длилось неловкое молчание. Наконец мать Эндрю поняла намек и утопала в уборную.

— Быстро! — сказал Эндрю. — Что с Архивами? Они в безопасности?

Питер зыркнул по сторонам, затем достал из-под подушки знакомый скоросшиватель.

Мы поздравили его, и он быстро рассказал, как спас Архивы из горящего здания.

После чего медленно и торжественно, словно на церемонии, Питер передал Архивы Эндрю.

— Храни их, — сказал он. — До моего возвращения.

— А когда ты вернешься? — спросил я.

— Не знаю. Говорят, что скоро, но как скоро наступит это скоро, я не знаю.

Мы посочувствовали ему. Всем нам хотелось, чтобы Питер вернулся прямо сейчас, немедленно.

Тут притопала обратно мать Эндрю.

И мы снова перешли на условный язык, а она все сидела и посмеивалась, пока не истек посетительский час.

Когда мы в следующий раз навестили Питера, он все так же лежал в кровати и вид у него был ничуть не лучше. Ему вроде бы даже повязку не сменили, но бинты все-таки были чистыми, поэтому ее, наверное, все же сменили.

Большую часть времени Питер слушал по радио крикетные матчи на кубок «Урна с прахом».[3] Он теперь знал, как подает и отбивает каждый английский игрок (Став Командой, мы лишь однажды играли во французский крикет. Нас хватило лишь на подающего, отбивающего, стерегущего калитку и одного полевого игрока. Так что игра получилась так себе.) Оставался один матч, серию Англия уже продула. Победили австралийцы. Но Англия могла «еще побороться» за победу в последнем матче.

В другой наш приезд Питер сидел в инвалидной коляске.

— Мне она на фиг не нужна, — прошептал он нам. — Меня заставили. Говорят, я скорее выйду, если буду сидеть в ней.

Настроение у него было паршивое. (Англия продула.)

— Нельзя ли пояснить, как скоро наступит скоро? — спросил Эндрю.

— К концу месяца, — сказал Питер. (Он торчал в больнице уже две недели.)

— Возвращайся быстрей, — сказал я. — А то от лета ничего не останется.

Тут Питер совсем помрачнел.

— Знаю, — сказал он.

В последнее наше посещение мы приехали с отцом Эндрю. Но сам он в больницу не пошел.

— Меня эти больнички нервируют, — сказал он. — Я подожду вас здесь, у машины, курну пару цигарок (Цигарками он называл самые суперские, какие только продаются, сигареты.)

На этот раз Питер в постели не валялся и вообще был полностью одет. В своей собственной одежде выглядел он как-то дурацки. Наверное, потому, что мы привыкли видеть его в пижаме, но в основном потому, что одежду привезла ему из дома мать. Питер выглядел так, словно принарядился к какой-нибудь девчонке на день варенья. Такая цветастенькая рубашка с огромным воротником и синие вельветовые клеши. Остальные тут же порадовались, что на нас форма цвета хаки. Питер сказал, что мать обращается с ним как с младенцем и тащится от этого. Он взял с нас обещание собрать дров для большого костра в Ведьмином лесу, чтобы он смог перепрыгнуть через него и доказать, что вовсе не боится огня. Мы пообещали. Голова его все еще была обмотана, но бинтов стало поменьше

— Когда мы сможем посмотреть твою башку? — спросил Эндрю.

— Я почти поправился, — ответил Питер. — Врач говорит, шрамов почти не останется.

Питеру уже разрешали гулять по больнице. Он провел тщательную разведку здания на тот случай, если придется срочно эвакуироваться. Эндрю сказал, что Питер должен провести нас по больнице, поскольку нам всем эти сведения могут пригодиться. Мы уже знали, где находится детская палата, как в нее попадать и как выбираться. Но Питер знал и кучу другого: где реанимация, рентгеновский кабинет и кожное отделение. Он провел нас по больнице. Пилоты «Спитфайров», завидев Питера, поднимали вверх большой палец и орали: «Эге!» Иногда с ним здоровались медсестры. Они все пялились на нас, улыбались и выпытывали, как нас зовут. Приходилось отвечать. И когда одна из сестричек опять попалась нам на глаза — тащила куда-то бутылку с мочой, — то в точности вспомнила, как нас зовут. Нас это очень впечатлило. Отличная у нее подготовка. Все медсестры объявляли, что Питер вел себя «храбрецом». А то мы этого сами не знали. Он ведь член Команды, а в Команде все храбрецы.

Когда мы рассказали, что сегодня нас привез Лучший отец, Питеру захотелось увидеть его. Он потащил нас к окну, которое выходило на автостоянку. Мы стали махать руками и колотить по стеклу, но отец Эндрю не видел и не слышал нас. Наверное, дым от сигарет мешал. Или шум машин. А может, задумался о чем-то. Мы издали восхищались им. Втайне Питер, конечно, порадовался, что Лучший отец не видит его в этих одежках маменькиного сыночка. Но мы-то чувствовали: для него «большая честь», что отец Эндрю знает о его ранении и обо всем остальном.

Автостояночное окно было в палате, набитой бабуськами.

— Не нравится мне здесь, — пробормотал Питер, озираясь.

Мы слышали, как одна из бабусек разговаривает за ширмой с медсестрой. Медсестра говорила противным голосом, каким разговаривают с младенцем или с полным ку-ку.

— Ну же, миссис, сердечко мое, — повторяла она, — пора нам куп-куп.

Эндрю скорчил рожу.

— Где тут мертвяков хранят? — спросил он.

— Их сжигают, — ответил Питер. — Видел снаружи здоровенную трубу?

— А до того, как сжечь? — спросил Эндрю. — Их ведь суют в железные ящики и складывают штабелями до потолка. Где эти железные ящики?

— Тут одна девочка умерла, — сказал Питер. — Ее унесли. Накрыли покрывалом, только рука сбоку болталась. Такая белая-белая, белей некуда. А перед тем как умереть, она посинела и все время кашляла. Вот так

И Питер принялся судорожно дергаться и кашлять. К нам тут же подошла медсестра и спросила, все ли с ним в порядке. Когда она ушлепала, мы долго ржали.

— У нее рак был, — продолжал Питер. — Иногда люди думают, что у меня тоже рак, из-за перевязанной головы. Думают, что мне сделали операцию на мозге.

— Тебе бы не помешало, — сказал Эндрю.

И мы снова заржали.

Вообще-то я чувствовал себя, как отец Эндрю. В смысле, я тоже терпеть не могу больницы. Они меня нервируют. Мне до жути хотелось стоять рядом с ним на автостоянке, смолить цигарки и разговаривать о том, как мы терпеть не можем больницы.

— Так в какую сторону увезли ту мертвую девчонку? — спросил Эндрю.

— Не знаю, — ответил Питер. — Это ночью было. Ей шесть лет.

Эндрю дал понять, что Питер полный тупица, раз не выследил труп и не выяснил, куда его увезли.

— Я бы выяснил, — сказал он.

Мы знали, что Эндрю не врет. Он всегда был помешан на мертвяках. Однажды мы притормозили наши велики у перекрестка и увидели, как воробей нырнул под машину. Бум! Мы услышали, как он врезался в бензобак или во что-то вроде того, пустоватое, под дном машины. А когда машина уехала, мы увидели, что воробей лежит на дороге. Эндрю спрыгнул с велика и хотел подобрать воробьишку, но тут мимо просвистела другая машина. Плюм! Когда она усвистела себе дальше, то мы увидели, что воробей с одной стороны стал совсем плоским, а все кишки и один глаз у него болтаются снаружи. Мимо проревела еще одна машина. Тогда Эндрю махнул на шоссе и схватил воробья за крыло. Крыло раскрылось красиво, словно веер, но снизу воробей выглядел так, что даже мясника затошнило бы.

— Класс! — заорал тогда Эндрю. — Вы только гляньте!

— Брось, — сказал я.

А Эндрю еще выше поднял птицу и рот раскрыл, словно собирался спагетти проглотить. И тут раздавленный воробей оторвался от веерного крыла и шмякнулся прямо в пасть Эндрю.

Эндрю как харкнет, а потом еще как харкнет, и еще раз сто как харкнет.

Мы все страшно ржали, особенно Пол.

Когда Эндрю закончил харкать, он размазал ногой воробьиные внутренности по асфальту и сказал:

— Тупая птичка.

В другой раз, когда мы были совсем сопливыми, может, лет девять нам было, мы наткнулись на помиравшего кролика. Это было в самом конце Газового переулка. Кролик лежал под живой изгородью и громко-громко дышал. Глаза у него были мутные, словно под пленкой, как у нищих индианок, у которых у всех катаракта. Из-под пленки текла какая-то слизь, вся в пузырьках А шерсть у него выглядела так, словно ее моль пожевала и выплюнула. И тогда снова Эндрю больше всех заинтересовался. Мы ждали, что кролик испугается нас и драпанет, но у него не осталось сил. Эндрю взял его за задние лапы и поднял, кролик оказался жутко длинным, уши едва до земли не доставали.

— Эй, слышите, как сердце бьется? — сказал Эндрю и поднес кролика к нам, чтобы мы потрогали.

Он был прав, сердце у кролика билось ужасно сильно.

Эндрю перекинул кролика через плечо, словно школьную куртку в жаркий день.

— Пойду покажу отцу, — сказал он.

Мы находились в самом конце дороги, то есть прямо за Стриженцами. Лучший отец копал в саду картошку. Эндрю зашагал прямо к нему, но кролика не показывал, вывалил его, только когда подошел вплотную, — к ногам отца.

— Где вы это нашли? — спросил отец Эндрю без всякого удивления.

— Недалеко от Газового переулка, — ответил Эндрю. — Он еще трепыхается.

— Тогда почему бы вам не отнести его в Парк, не найти кроличью нору побольше и не засунуть его туда?

— И что тогда будет? — спросил Эндрю.

Лучший отец рассказал нам про миксоматоз. Что это рак такой кроличий. Что в прежние времена люди специально заражали этим раком кроликов, чтобы те подыхали, потому что их расплодилось слишком много и они сгрызали весь урожай.

— Если этот кролик живой, — сказал отец Эндрю, — то он свою заразу передаст другим кроликам, а те еще другим кроликам.

И он добавил, что это будет чертовски хорошее дело.

— А кролики когда-нибудь выздоравливают после этой болезни? — спросил Питер.

— Нет, — ответил отец Эндрю. — Если уж кроль ее подцепил, то ему хана.

— А люди? — спросил я. — Они ведь иногда выздоравливают, правда?

— Ну да, — сказал Лучший отец. — У людей шанс есть. А теперь уберите эту хрень подальше от моей картошки.

Мы попрощались и ушли.

Теперь Эндрю нес умирающего кролика в вытянутой руке. Слово «рак» ему не понравилось.

(Про людей, болеющих раком, я спросил потому, что у моего дедушки был рак, но мне велели никому об этом не говорить. Дедушка не хотел, чтобы люди знали о его, как он говорил, «личных проблемах». Дома мы даже слово это не произносили. Мы всегда говорили либо «Большое Ры», либо «дедушкина маленькая проблема». Большое Ры сидело у дедушки в простате — это что-то вроде затычки, которая открывается, когда надо струйку пустить. Понятия не имею, как в эту затычку прокралось Большое Ры. Команде я, конечно, рассказал о дедушкиной болезни.)

По дороге в Парк я взглянул на кролика, которого Эндрю на ходу мотал взад-вперед, в такт шагам. Теперь, когда я узнал про миксоматоз, я обратил внимание, что глаза кролика немного похожи на дедушкины глаза. Дедушке иногда нужно покапать в глаза, чтобы он смог видеть. Я ему всегда капаю.

Эндрю сказал, что знает, где находится самая большая кроличья нора в Парке. Вообще-то каждый из нас знал про самую большую кроличью нору. Но Эндрю повел нас на вершину Оборонного холма (где много лет спустя мы стояли и смотрели в сторону Питера, лежащего в больнице), а затем мы немного спустились по противоположному склону. В земле было три дырки. Повсюду раскидан серый песок и горошинки помета. Эндрю выглядел страшно довольным, он ведь занимался двумя самыми своими любимыми вещами на свете: подчинялся отцу и убивал животных. Он запихал кролика в самую большую нору и вытер руки о штаны сзади.

— Наш урожай в безопасности, — сказал он.

Отважно напрягая последние силы, кролик попытался выпрыгнуть из норы. Наверное, он хотел спасти своих братьев и сестер.

У Эндрю братьев и сестер не было. Он быстро шагнул к норе и пнул кролика в голову.

Все мы услышали, как хрустнула шея.

Эндрю нехорошо выругался. Он поднял за ухо обвисло-мертвого кролика и выругался снова, а потом еще.

— Зачем это дерьмо выпрыгивало! — сказал он.

— Ты положил конец его страданиям, — сказал я.

— Но он нам нужен живым, чтобы побольше кроликов передохло, — очень серьезно сказал Эндрю. — Чтобы наш урожай был в порядке.

У Питера был такой вид, словно он со мной согласен.

— Все равно опусти его в нору, — сказал он. — Если он не остыл, то, может, еще подействует.

Эндрю отпустил кролика, и тот сгинул во мраке подземелья.

— Почему бы нам не поискать еще больных кроликов? — предложил Пол. — Притащим их сюда и изничтожим весь кроличий род.

— Пойду отцу помогу в саду, — угрюмо сказал Эндрю. — Ему ничего не говорите.

С тех пор Эндрю более чем сполна поквитался за того кролика.

Наконец мы вышли из больницы, а Питер остался у окна — смотреть, как мы садимся в машину Лучшего отца. На улице мы повернулись, чтобы помахать Питеру, но его у окна не было.

— Как он там? — спросил отец Эндрю. — Надеюсь, улыбается во весь рот.

— По виду настроение у него ничего, — сказал Эндрю.

— На следующей неделе его выписывают, — добавил Пол.

— И повязка уже поменьше.

— Точно, Мэтью? — спросил отец Эндрю. — Тогда все ништяк

По дороге в Эмплвик он беспрестанно курил. А когда на глаза нам попалась тележка с мороженым, остановился и купил нам всем по великанской порции.

Питера выписали через неделю. Его привез отец. Питер сидел на переднем сиденье лилипутского «Мини». Мы стояли у их дома и ждали вместе с его матерью. Кухня была полностью отремонтирована. Отец Питера заплатил отцу Эндрю, чтобы тот все сделал, и стало даже лучше, чем раньше.

«Мини» остановился у калитки. Сквозь блики на ветровом стекле мы видели Питера. День выдался холодный, не такой, как предыдущие. Небо было уже не голубым и глубоким, а плоским и белесым. Кончилось лето. Листья скрежетали под колесами «Мини», словно кошачьи хребты ломались. Мы приехали на велосипедах. Нас изводило чувство вины из-за того, что каникулы пропали, пока Питер находился в больнице. Осталось всего две недели. Времени уже ни на что не хватало. Питер сам открыл дверцу машины и медленно выбрался. Мы боялись, что он теперь такая дохлятина, что даже ходить не сможет. Хотя мы и навещали его не реже раза в неделю, мы все равно боялись, что он изменился. Питер сам втащил свой чемодан в дом. Чемодан был весь залеплен наклейками с названиями мест, где Питер никогда не бывал, ему чемодан уже таким подарили. Питер сразу двинул наверх, к себе в комнату. Мы хотели двинуть следом. Нам хотелось остаться и поболтать с ним, но его мать отослала нас прочь.

— Сейчас ему нужен отдых, мальчики, — сказана она. — Вы же понимаете.

Мы подумали, что Питер начнет возражать, но он смолчал. Просто двинул к себе в комнату и сел на краешек кровати. От повязок голова казалась слишком громадной для его тела, словно у зародыша цыпленка.

Мы оставили Питера с матерью, которая уже принялась кудахтать вокруг и стаскивать с него свитер.

Мы не видели Питера всю неделю. Родители не подпускали нас к нему. Эндрю хотел вернуть ему Архивы, он сказал, что это пойдет Питеру на пользу. Пол находил эту идею глупой, потому что Питер все равно заперт в казармах. А значит, не может написать отчет об операции из первых рук. Пол хотел взять на себя ведение Архивов, пока Питер не выпишется из больницы, но Эндрю поручил Архивы мне. Если честно, мне это дело совсем не нравилось, я вообще ненавижу писать. И я никогда не знаю, что и как написать, для меня это все равно что домашнее задание. Я до смерти ненавидел большие пустые страницы с их дурацкими косыми линейками, которые пялятся на тебя и ждут, когда ты их заполнишь словами. Я прочел все, что написал Питер, а потом частенько сдувал у него отдельные предложения.

Прошла операция «Барсук». Успешно.

Я заболел в понедельник, через неделю после того, как Питер выписался из больницы. Болезнь напала на меня стремительно.

Утром в десять ноль-ноль мы должны были встретиться за Стриженцами. Мы собирались проверить, не разрешит ли мать Питера повидаться с ним — до сих пор она ни разу не пустила нас к нему.

Когда я сошел к завтраку, в голове было какое-то странное ощущение, словно в нее запихнули теннисный мячик. Мячистая какая-то голова.

В доме я был один. Вообще в тот день все шло странно. Обычно меня вот так дома не оставляли. Обычно, когда я спускался на кухню, бабушка мыла посуду после завтрака. Обычно у нас завтраки сытные и плотные. Я каждое утро просыпался от запаха яичницы с беконом, пожаренной на сале. И каждое утро бабушка предлагала приготовить «что-нибудь легонькое» для меня, хотя я всегда кричал — НЕТ! Потому что я не желал весь день ходить тошнотно-вонючей обжориной.

Сегодня бабушка с дедушкой уже съели свой обжористый завтрак и отправились в садовый питомник покупать новый розовый куст. Они уже несколько дней только об этом талдычили. Им приспичило купить какой-нибудь древний сорт — «старый розовый мох» или «золотые крылья». Они всё показывали мне фотографии в каталогах и спрашивали, какой цветок мне больше нравится. (Словно меня интересуют цветочки.)

Миранды дома тоже не было. Она усвистела в Германию по этому дурацкому обмену. В Баден-Баден-Баден усвистела или куда-то еще.

Меня все еще одолевала сонливость, но не нормальная утренняя сонливость, а такая, со всех сторон сонливость: и сверху, и с боков, и снизу.

На столе меня ждали чайник в синюю и белую полоску, молочник, тарелка и кружка.

Каждое утро я мог выбрать, что захочется: кукурузные хлопья с молоком и сахаром или горячий тост с маслом и повидлом.

Когда я болею, то мне хочется кукурузных хлопьев. Но я и тост мог съесть, запросто, мне без разницы. Вообще-то, если честно, тост с повидлом мне нравится больше хлопьев.

Главное — поесть надо было поскорее. Я не хотел опоздать на встречу.

У меня есть ускоренный вариант завтрака: я выкладываю все, что может понадобиться, на стол и быстро-быстро ем, не теряя времени на то, что бы вставать и чего-то доставать.

Но с тостом так просто не получалось: ведь тост сначала нужно поджарить на решетке.

В день своей болезни я запустил быстрый вариант. Сыпанул в миску кукурузных хлопьев и достал из холодильника новую бутылку молока. (Ненавижу обезжиренное водянистое молоко и ненавижу теплое молоко.) Пододвинул поближе сахарницу. Налил себе стакан ярко-оранжевого апельсинового сока.

Сегодня утром он казался еще ярче обычного. Голова позвякивала, точно дверной звонок

На хлопья я плюхнул сахарного песку. И налил молока — до самого краешка. Затем сел и стал давиться хлопьями — ненавижу раскисшие кукурузные хлопья. И остывшие тосты ненавижу.

Голова почему-то немножко кружилась. Я сжевал ложек пять хлопьев, когда почувствовал, что меня вот-вот вытошнит.

Я сунул в рот очередную ложку и вдруг понял, что надо срочно рвать когти к унитазу. А унитаз у нас наверху, в ванной.

Я побежал.

Я не успел.

Я вытошнился на ковер, который лежит на верхней лестничной площадке.

Я посмотрел на тошнотину, такую желтую на фоне коричневых загогулин. Выглядело так себе. Молоко точно было обезжиренное и водянистое. Кукурузные хлопья явно раскисли. И все в какой-то слизи сверху: на птичку похоже, которую отрыгнула кошка. Даже с первого взгляда я понял, что это не похоже на обычную тошнотину.

Я решил спуститься на кухню и засунуть молоко в холодильник Я был готов к тому, что опять вытошнюсь, когда стану сгребать остатки кукурузных хлопьев в помойное ведро.

Мне вдруг стало ужасно жарко. И с лестницей творилось что-то странное — она удалялась от меня, совсем как в кино. Мне было понятно, что нужно убрать за собой, но у меня было дело поважнее — поскорее добраться до постели.

Но сначала я потащился в ванную: чтобы очистить зубы от тошнотных ошметков.

Потом пошел к себе в комнату, по дороге у меня опять в животе забурлило, но я сумел удержать тошнотину во рту и выплюнуть ее в мусорную корзину.

Пришлось поворачивать назад, обходить гадость на площадке, заходить в ванную и снова чистить зубы.

От этой ходьбы туда-сюда я страшно вспотел. Голова закружилась еще сильней, мне срочно нужно было лечь. Я положил на раковину зубную щетку, всю в голубой пене от зубной пасты.

Я настолько отупел, что забыл про тошнотину у лестницы и наступил прямо в середину. Поскользнулся и шлепнулся на задницу. Вся левая сторона пижамных штанов оказалась в тошнотной гадости.

Я встал. Тошнотина еще больше расползлась по ковру, а прямо в центре отпечатался след ноги

Я вернулся в ванную, снял пижамные штаны, бросил их в ванну и налил немного воды. Голова кружилась сильней.

На этот раз я смотрел на тошнотину внимательно и обошел ее.

Я забрался в постель. Словно в уютную норку. Мишка лежал рядом. Но мне стало хуже. Головокружение превращалось в головоболь. Голова глухо гудела.

Сколько я ни метался, сколько ни ерзал, найти удобное положение мне не удалось.

Меня вдруг словно огнем опалило, поэтому я сбросил тонкое оранжевое одеяло. А потом вроде как мороз ударил, поэтому я натянул одеяло обратно.

Боль в голове нарастала: как будто у меня в черепе орудовали паяльной лампой.

Начала цепенеть шея. Правда, я сперва решил, что отлежал ее.

Хотя я два раза почистил зубы, изо рта несло тошнотной гнилью. Мне снова захотелось вырвать.

Я встал, чтобы пойти в ванную. Голова болела так сильно, что я едва мог переставлять ноги. Теперь заболели и другие органы: локти и лодыжки.

Я обошел озерцо тошнотины. Свет в ванной резал глаза.

Я опустился на колени перед унитазом и попытался заставить себя вытошниться. Коленям было холодно от кафельных плиток на полу. Но из живота ничего не вытошнилось, кроме какой-то полупрозрачной липкой сопли.

Мне захотелось ненадолго прилечь на полу и набраться сил. Но свет был слишком ярким, поэтому я решил вернуться в постель.

Я выдавил в рот немного пасты, чтобы избавиться от гадостного вкуса.

Я старался не смотреть в ванну, чтобы от вида пижамы меня снова не затошнило.

Я переступил через озерцо тошнотины.

В комнате я поплотнее задернул шторы. Но все равно было светло. Шторы белые и в паровозиках. Их подбирали к обоям, на которых «Летучий шотландец»[4] и другие поезда.

Я натянул простыню на глаза и сложил ее пару раз, чтобы получилась плотная повязка. Мишка лежал рядом. Я хотел пить.

Голова болела так сильно, что я закричал от боли.

— Хватит! — сказал я. — Хватит.

Единственная приятная вещь заключалась в том, что мне снова захотелось спать.

Я заснул, и мне приснился странный сон: со всех сторон на меня нападали всякие разные боли, но я был как генерал-майор, который разглядывает карту крупного сражения из безопасного места вдалеке от передовой.

Меня там не было. Я чувствовал спокойствие, я контролировал ситуацию — как генерал-майор.

Бабушка с дедушкой скоро вернутся.

На самом деле они вернулись даже раньше.

Симптомы (теперь я знаю, что это так называется) стали хуже. Теперь в моем теле болела каждая косточка. Я ощущал каждый сустав в пальцах ног. Или мне казалось, будто я ощущаю. Головная боль то стихала, то разыгрывалась по новой — в зависимости от того, насколько я погружался в дрему.

Но сквозь всю эту боль я продолжал думать о главном: станет ли сегодняшний день тем днем, когда мать Питера разрешит нам увидеться с ним?

Основная причина, почему я желал, чтобы вернулись бабушка с дедушкой, заключалась не в том, что мне хотелось сообщить им о своем ужасном состоянии (а хуже я в своей жизни себя не чувствовал), а в том, что мне хотелось попросить их передать о нем остальным.

Услышав, как машина («Моррис Трэвеллер») свернула на дорожку, я осознал, что слишком слаб, чтобы встать и открыть дверь бабушке с дедушкой. По дому было раскидано достаточно примет, чтобы они поняли, что происходит нечто необычное. Надеюсь, они не совсем уж мячистоголовые и хоть одну примету заметят.

За окном сиял ослепительно синий солнечный день.

Я услышал, как бабушка сказала на кухне:

— Взгляни, сколько кукурузных хлопьев он оставил. Я просто не понимаю.

Это была первая примета.

Дедушка подошел к подножию лестницы и крикнул:

— Мы купили «золотые крылышки». Ты не хочешь спуститься взглянуть, пока мы не посадили?

Молчат.

— Мэтью! — крикнул дедушка.

— Очень красивая! — крикнула бабушка.

Они всегда кричат одновременно.

— Мэтью? — проворковал дедушка.

Дедушка с бабушкой стараются не подниматься по лестнице, если можно этого не делать. Я всегда приношу им вещи из их спальни. Я знаю, где что лежит. Я даже приношу им лекарства из аптечки в ванной. (Миранда тоже приносит, но они предпочитают, чтобы это делал я. Я это точно знаю.) Ну уж теперь-то они наверняка догадались, что происходит что-то не то. Я почти видел, как они недоуменно, по-стариковски переглядываются.

— Может, он ушел, — с надеждой сказал дедушка.

— И оставил после себя грязную тарелку?

— Может, он торопился.

Бабушка поднялась наверх и увидела вторую примету.

— О господи, — сказала она.

Голос ее звучал испуганно, а не сердито.

— Что такое? — прокричал дедушка.

Так один альпинист окликает другого.

— Здесь все перепачкано. По-моему, его вырвало.

Бабушка ворвалась в мою комнату и раздернула шторы с паровозиками, впуская слишком яркий свет. Третью примету — пижамные штаны в ванне — она пропустила.

— Господи! — воскликнула она, увидев меня в постели. — Что с тобой?

— Не знаю, — ответил я.

Говорил я с трудом. Головная боль большим щетинистым пауком ворочалась внутри черепа. Иногда паук прижимался к лицу, острыми лапками впиваясь в глаза, нос, зубы. Иногда паук уползал в темный уголок, где-то в самом низу шеи.

— Тебя тошнит? — задала глупый вопрос бабушка.

— Я не смог удержаться, — ответил я. И затем высказал свою самую животрепещущую просьбу. — Ты можешь позвонить матери Эндрю и попросить ее сказать Эндрю, что я заболел и не смогу прийти?

Бабушка прижала к моему лбу прохладную и гладкую ладонь.

— У тебя жар.

— У меня все болит, — подтвердил я. — И голова кружится.

(Видите: я сказал все, что должен был. Просто бабушка слишком тупая, чтобы понять, как много это значит. Если бы она поняла, все могло бы выйти иначе.)

— У тебя, наверное, желудочная инфекция, — сказала бабушка. — Или грипп. Летний грипп. Кто-нибудь из твоих друзей болел гриппом?

— Нет, — ответил я, словно оправдываясь.

Мы никогда не болели. Навещая Питера, мы впервые оказались в больнице — со дня нашего рождения.

— С ним все в порядке? — крикнул дедушка.

— По-моему, у него грипп, — крикнула в ответ бабушка.

— Что? — завопил он. — Ничего не слышу.

— Грипп!

— А-а, — заорал дедушка. — Я чайник поставлю.

Какие же они бестолковые. И несообразительные. Как динозавры.

— Что-нибудь тебе принести? — спросила бабушка.

Я знал, что вчера на почту привезли новый выпуск «Битвы». Может, воспользовавшись болезнью, заставить ее купить журнал? Но я понимал, что он просто будет лежать рядом со мной в темноте. Глаза болели. Если до завтра не поправлюсь, то обязательно попрошу.

— Нет, — ответил я.

Мне хотелось быть храбрым и не плакать, Миранда на моем месте уже давно ревела бы в сто ручьев. Но что же такое с головой? Как больно. Я ждал, когда бабушка выйдет из комнаты, чтобы пару раз застонать, уткнувшись в подушку из гусиного пуха.

— Ты считаешь, что меня нужно показать врачу? — спросил я.

Скрюченными пальцами бабушка откинула мне волосы. Я уловил сладковатый запах пудры. В горле стало щекотно. Я знал, что если кашляну, то меня снова вытошнит. А во мне не осталось ничего, что можно было бы вытошнить.

— Не будем беспокоить его без особой причины, — ответила бабушка.

Бабушка с дедушкой всегда так говорят. Дедушка ждал шесть месяцев, прежде чем решил, что его Большое Ры достаточно серьезно, чтобы побеспокоить врачей. Бабушка с дедушкой считают, что врачей зовут, только когда нужно удостоверить, что дела совсем плохи. Понятно, если тянуть целую вечность, то дела непременно будут плохи. Меня это всегда раздражало. Именно поэтому дедушка теперь умирает. И он это заслужил, подумал я.

— Нет, — сказала бабушка. — Я приготовлю тебе хорошую чашку чаю с медом.

Боль напала с новой силой, я не смог удержаться от стона.

— О господи, — вздохнула бабушка. — Добавлю в чай капельку парацетамола.

Она вновь дотронулась до моего лба.

— О-о, — сказал я, поскольку меня опять пронзила боль. — Очень больно.

Бабушка встала. Она выглядела больше и сильнее обычного.

— Пойду принесу тебе парацетамол.

Она ушла.

Я слышал, как они с дедушкой шепчутся на кухне. До них дошло, что им придется подниматься и спускаться по лестнице с опасными для жизни подносами. Что они могут споткнуться и упасть.

Черный паук у меня в голове принялся плести паутину. Боль прекратила перекатываться из стороны в сторону. Черным лаком она покрыла меня всего — изнутри и снаружи.

Вернулась бабушка с чаем. Она заставила меня привстать и проглотить две таблетки, а затем выпить полстакана воды.

Я откинулся на подушку и попытался заснуть. В ноздри ударил больничный запах дезинфицирующего средства, которым бабушка чистила ковер на лестничной площадке.

Около одиннадцати я услышал дверной звонок Эндрю пришел узнать, что со мной стряслось и почему я не появился. Остальные ждали снаружи, на велосипедах. Я был настолько слаб, что не мог пошевелиться. Под левой рукой лежал мишка. Я слышал, как бабушка говорит, что, вероятно, завтра мне станет лучше.

Время от времени бабушка входила ко мне в комнату, приносила чай с медом, который я не пил, потому что ненавидел его и ненавидел бабушку за то, что она мне его таскает. Мне до смерти хотелось апельсинового сока.

Будучи полной тупицей, бабушка продолжала таскать мне чай «Эрл Грей», вкус которого всегда казался мне похожим на старушечью мочу. Бабушка знала, что я терпеть его не могу. Она точно знала. Но она продолжала таскать мне этот вонючий чай. Наверное, потому, что считала старушечью мочу самым полезным лекарством.

Я вспотел. У меня пересохло во рту. У меня кружилась голова. У меня не было сил.

— Лучше чувствуешь себя, дорогой? — спрашивала бабушка.

Я что-то стонал в ответ.

Она снова и снова клала ладонь мне на лоб.

— Худшее скоро будет позади, — говорила бабушка.

Вот в этом она была права.

Она выходила и заходила.

Однажды, когда она была внизу, у меня случился очередной приступ боли. Прошло уже больше трех часов с того времени, как меня вытошнило. И мне становилось все хуже.

Мое тело меня больше не интересовало. Я думал, что если смогу избавиться от боли, то будет классно избавиться заодно и от дурацкой жизни, которая приносит такую боль.

Нет смысла описывать, какую именно я чувствовал боль, потому что, как только я перестану ее описывать, вы перестанете ее чувствовать и даже о ней думать перестанете. Вот почему мне не нравятся слова: они не могут передать то, что всегда с тобой. А если и пытаются, то оказываются обычной глупостью. («О-о, — сказал я. — Жуть какая».) Потому что такой сильной боли у меня не было, никогда не было, никогда.

Около шести часов случился совсем уж нестерпимый приступ, и я вырубился.

Бабушка внизу слушала «Арчеров»[5] и потому поднялась лишь через пятнадцать минут.

Разбудить она меня не смогла, даже с помощью криков и шлепков, и тогда до нее дошло, что пора побеспокоить доктора.

Вид у меня был такой, словно я уже умер. Волосы прилипли к стянутому от сухости лбу. Кожа стала серой, дряблой и холодной.

Бабушка знала, что если человек выглядит так, будто скоро умрет, то доктор не против, если его побеспокоят.

Минут десять бабушка с дедушкой горячо спорили.

Дедушка сказал, что, по его мнению, местный медпункт уже закрыт. (Было семь двадцать вечера.) Дедушка считал, что надо подождать до утра и посмотреть, как я себя буду чувствовать.

А бабушка повторяла как заведенная:

— Мне кажется, дело серьезное.

После того как она произнесла эту фразу около ста миллионов раз, до дедушки дошло, что дело серьезное.

Дедушка отыскал номер в местном телефонном справочнике, набрал его, попал не туда, извинился, повесил трубку, вновь набрал, услышал сигнал «занято», повесил трубку, снова набрал, дозвонился.

Когда на том конце провода стали расспрашивать о симптомах, дедушке все же пришлось передать трубку бабушке.

— Да, его тошнит. По всему ковру. Да, у него жар. Чтобы сбить температуру, я дала парацетамол. Да, сейчас он в постели, занавески задернуты. Ну, он жаловался, когда я включала свет, да. Я не знаю, он сказал, что больно. Я подумала, что, может, это из-за того, что он не так давно упал с дерева. Приступы? По-моему, у него их нет. Приступы? Вы говорите, приступы? Ну, кажется, он спит. По-моему, около часа. Да, я только что пыталась его разбудить. Нет, не проснулся. Что? Прямо сейчас?

Бабушка повесила трубку.

— Они едут, — сказала она. — Они считают, что дело серьезное.

С этого момента события развивались в ускоренном темпе.

Врач прибыл через десять минут.

Доктор вошел ко мне в комнату один. Ноздри его дернулись, ощутив кислый запах дезинфекции, исходящий от ковра.

Я с ним уже встречался — мне тогда делали прививки и давали сахарный кубик от полиомиелита.

Доктор вошел в комнату, когда у меня начался сильнейший приступ. Я походил на дрожащего пса.

Он включил лампу, чтобы лучше видеть. Я смог лишь зажмуриться, отвернуться от слепящего света не было сил.

Костяшками пальцев доктор коснулся моего лба, прослушал стетоскопом, как стучит мое сердце: бум-бум-бум-бум.

Потом вышел на лестничную площадку и авторитетно произнес:

— Я считаю, что нужно немедленно вызывать «неотложку».

Дедушка с бабушкой стояли у кухонной двери, уцепившись друг за друга, словно они находились на верхней палубе океанского лайнера, угодившего в болтанку.

— Что с ним? — спросила бабушка.

— Что с ним случилось? — спросил дедушка.

— Точно не знаю, — ответил доктор, хотя на самом деле все он знал. — Но его нужно немедленно отвезти в больницу.

Дедушка принялся набирать номер, но раз за разом ошибался. Глаза его были затуманены девчачьими слезами, так что он практически ничего не видел.

От слова «больница» я очнулся, наполовину.

— Мне сделают укол? — спросил я.

— Об этом не беспокойся, — ответил доктор.

— Но мне сделают укол? — Я это повторял как попугай только лишь потому, что был очень болен.

— Попробуй задремать.

— Не хочу уколов, — сказал я и пошевелился. Голова полыхнула от боли и погрузилась в темноту, а я погрузился в нечто, похожее на сон.

— Мэтью? — позвал доктор.

Я не слышал.

— Черт, — сказал он, затем достал из чемоданчика какое-то лекарство и сделал мне укол в руку.

Бабушка крикнула снизу

— С ним все будет в порядке?

Доктор не ответил. Он изо всех сил пытался спасти мне жизнь.

Дедушка наконец дозвонился до службы спасения, назвал адрес и лишь потом сообщил, что ему нужна «скорая», а не пожарная охрана и не полиция.

Операторше пришлось его успокаивать, чтобы он немного пришел в себя.

— Поторопитесь! — крикнул он, словно телефонистка сама собиралась сесть за руль «скорой».

Бабушка поднялась по лестнице и теперь стояла в дверях спальни.

Доктор пытался заставить меня открыть глаза.

— Мэтью, очнись! — кричал он. — Мэтью, это очень важно, очнись, Мэтью!

Бабушка никогда прежде не слышала, чтобы доктора кричали. В реальной жизни не слышала. Только по телевизору. Но там ненастоящие доктора. Она была потрясена и в потрясении поняла, что я действительно могу умереть.

— С ним все будет в порядке?

И тогда доктор сказал нечто очень-очень важное для всего, что случилось потом.

Он сказал:

— Почему вы не позвонили раньше?

— Мы не хотели вас беспокоить.

— Сколько именно времени он находится в таком состоянии?

— Не знаю. Мы ездили в питомник за саженцами.

Бабушка съежилась в углу, словно ждала, что человек в белом халате ее ударит.

— Он серьезно болен, — сказал доктор. — Мы отвезем его в мидфордскую больницу. Там сделают все, что смогут.

— Нужно было позвонить раньше, да? — спросила бабушка.

Доктор был человеком воспитанным, а потому промолчал.

Если бы я мог, я бы на бабушку наорал. Я бы крикнул что-нибудь вроде «Это ты во всем виновата! Я умру, и ты будешь виновата. Ты меня убила, потому что ты дубье, дубье, дубье, дубье. Тебе не хотелось никого беспокоить. Тебе хотелось, чтобы все было по-тихому. Так вот, скоро я совсем затихну. Я не произнесу ни слова. Никогда. Я буду совсем мертвым!»

Приехала «скорая». Меня положили на носилки, совсем как Питера, и понесли вниз, дергая на каждом шагу. Мишка остался дома.

В голове, охваченный безумной паникой, сновал паук, оставляя в моем черепе рытвины острыми, как иглы, лапами.

Я стонал, но ничего не говорил. Я вырубился.

Наши соседи — семейство Поупов и семейство Дженкинсов — вышли из дома, чтобы выяснить, что там за шум.

Они думали, что на носилках лежит мой дедушка. Они были потрясены, увидев в сгущающемся сумраке, что это я на носилках лежу. Я — Мэтью. Похититель их молочных бутылок Разбиватель их окон. Подглядыватель за ними в бинокль с дерева. Ужас их домашних питомцев.

Меня погрузили в «скорую». Руки женщин метнулись к губам. Головы мужчин медленно качнулись.

Доктор настоял, чтобы бабушка с дедушкой ехали в отдельной машине. Он сказал, что есть небольшой риск заразиться.

Он хотел знать, есть ли у меня друзья, с которыми я контактировал последние несколько недель.

У бабушки с дедушкой были телефоны Эндрю, Питера и Пола, записанные все в одном месте.

— А еще его сестра, — сообщил дедушка. — Но она уже шесть недель в Баден-Бадене.

— Тогда с ней все будет в порядке, — сказал доктор.

Санитар «скорой» воткнул мне в руку иголку, от которой тянулась трубочка к прозрачной бутылочке.

Я был вылитый мертвец: такой же серый, как и одеяла, в которые меня плотно закутали.

«Скорая» тронулась в путь, а дедушка с бабушкой смотрели ей вслед, пока она ехала по Коровьему проулку.

Доктор от нас позвонил остальным. Эндрю с Полом были в Стриженцах. Питер ушел к себе.

Думаю, водитель «скорой» знал, что я умираю. Он включил сирену, но, поскольку дороги были пусты, выключил, и большую часть пути мы ехали в тишине.

Мы приехали в мидфордскую больницу. Меня прямиком отвезли в отделение неотложной помощи, в инфекционную палату.

Сотрудники «скорой» пошли делать себе прививки.

Другие врачи измерили мне температуру, прослушали грудь, потрогали виски, покачали головой.

В ситуации вроде моей они мало что могли сделать. Слишком поздно.

Где-то через час, около девяти, приехали бабушка с дедушкой. Загоняя машину на стоянку, они поцарапали чей-то автомобиль, и им пришлось сходить за ручкой и бумагой, чтобы оставить пострадавшим записку.

Они стояли в коридоре и смотрели на меня через большое окно. Бабушка плакала, а у дедушки глаза влажно блестели. И в них мокрилось что-то навроде чувства вины.

— Что же мы наделали? — спросила бабушка у дедушки.

— С ним все будет в порядке, — соврал дедушка.

Когда кто-то выходил из палаты, они накидывались на него с вопросами. Наконец главный врач отвел их в маленький кабинет и попытался подготовить к худшему (то есть обрисовать весь ужас ситуации, чтобы они перестали досаждать всем вокруг). Он позволил им немного поплакать у себя в кабинете. На стене висел плакат беременной женщины с сигаретой в зубах. У бабушки с дедушкой слов не было, они просто плакали и плакали. Через два дня должна была вернуться Миранда из своего Баден-Бадена. Они думали, как же им сообщить ей ужасную новость.

Я умер в тот же вечер, в 21.27. Оставшееся время, по крайней мере внешне, прошло без особых событий.

Однако в мозгу, под стенками черепной коробки, продолжало происходить много чего.

Во многих смыслах я чувствовал себя лучше.

Я оглядываюсь на те минуты почти с ностальгией. Там, в больнице, царил полный покой. Я лежал тихий, таким тихим я никогда в жизни и не был.

В каком-то смысле я готовился, как делают многие умирающие, к тому, что мне предстоит после смерти.

Единственный критический момент наступил в самом конце, когда сердце перестало дергаться. В течение совсем недолгого времени врачи и медсестры пытались оживить меня с помощью электрошока. Но я уже плыл над головами.

Я умер.

Я летел.

Впрочем, полет — это из области мелодрамы.

В это мгновение я был в своем теле, а в следующее — уже нет.

Бабушка с дедушкой сидели рядом. Я не слышал, как они говорили мне «мы тебя любим», и «прости нас», и «жаль, что так получилось», и «Мэтью, прости нас». Я не чувствовал, как они сжимают мне руки (бабушка правую, дедушка левую), и целуют меня в лоб, и гладят по щеке. Покидая тело, я не прошел через их печальные сердца. Я ничего не чувствовал. Я уже находился вне. Я превратился в собственный прах И о том, где мой прах найдет пристанище, я думал не больше, чем о том, откуда он вообще взялся. Единственное, что я чувствовал, — нежелание прощать их, а еще желание, чтобы их не простили другие. Я отшвырнул их так же легко, как отшвыривают серый камешек на пляже, где нет ничего, кроме серых камешков.

Последний образ, который запечатлелся во мне, последняя картинка — это кровать, вид сверху, я сам, посмертные заботы обо мне, мое лицо, дряблое, серое.

Затем серый цвет превратился в белый, а белый во что-то совсем иное.

Характерная черта невинных людей — им чудится, что они давно утратили невинность. Скажи вы мне накануне смерти Мэтью, что я невинен, я бы, наверное, запихал слова вам обратно в глотку. И все же именно тогда мы все наконец распрощались с детской невинностью. Мы были детьми, которые мечтали стать мужчинами; а теперь мы были мужчинами, пусть и весьма юными мужчинами, которые мечтали умереть. Усилия, чтобы мы не умерли, предпринимались невероятные, и очень эффективные усилия. В день, когда заболел Мэтью, нас всех забрали в мидфордскую больницу — каждого в отдельной «скорой». Там нас осмотрели, взяли кровь на анализ, расспросили и посадили на карантин. Врачи, которые нами занимались, были в резиновых перчатках и масках, закрывавших нос и рот. Казалось, они нас боятся. Но это не значит, что они нас слушали или отвечали на наши вопросы о том, что происходит.

Выяснилось, что только одному из нас, Питеру, грозит опасность заразиться болезнью, которая убила Мэтью. Несколько уколов антибиотика — и он был в безопасности. Но нам сказали, что нужно на сутки поместить всех троих «под наблюдение».

Наблюдали нас не особо пристально, потому что, как только в палатах погасили свет, мы, повинуясь одномоментному импульсу, вылезли из постелей и отправились на поиски друг друга. Первыми встретились мы с Полом — посреди тихого, тусклого коридора. А потом нашли и Питера — он пробрался в палату Пола. После чего мы укрылись в одной из женских уборных Мы знали, что там, даже если наше исчезновение обнаружится, никто искать нас не станет. Белый кафель холодил босые ноги. В углу кабинки стоял большой ящик с металлической крышкой — мы знали, что туда женщины бросают свои прокладки, когда они пропитываются кровью. Я поднял крышку и заглянул внутрь. Ящик заполняла вонючая синяя жидкость, а на ее поверхности пухлыми красными облаками плавали прокладки. Другое отличие между женским и мужским туалетом заключалось в отсутствии писсуаров и аммиачной вони.

— Вы видели Мэтью? — спросил я.

Никто не видел.

Тогда мы сравнили то, что услышали от врачей. Похоже, они говорили нам одно и то же, разве что на разные лады. Что дела у Мэтью идут на поправку. Что нет повода для беспокойства. Они, мол, делают для Мэтью все, что в их силах. Да, он тяжело болен, но шансы на полное и быстрое выздоровление достаточно велики. А поскольку они были в белых халатах, выше нас ростом, небриты и говорили проникновенными голосами, то мы всецело доверяли им. Особенно успокаивали нас белые халаты. В конце концов, именно эти доктора будут лечить нас, когда мы ранеными вернемся с полей сражений, отразив вторжение русских. Мы знали, что нашим родителям доверять нельзя. В медицине они ничего не смыслят. Но и докторам нельзя доверять — ведь достаточно разок на них взглянуть, чтобы стало ясно: штатские. И какой смысл говорить им правду?

Болтовне медсестер мы особого значения также не придавали. Они ведь всего лишь женщины.

Лишь позднее мы узнали, что даже через несколько часов после смерти Мэтью нам по-прежнему отвечали: «С ним все в порядке. Не беспокойтесь. Мы о нем заботимся». Они лгали нам. Как они могли? Они предали свои белые халаты.

Бачки в женском туалете тихо журчали.

Мы говорили шепотом.

Я сказал:

— Какие вопросы задавали вам доктора?

— Мне совсем идиотские вопросы задавали, — ответил Питер.

— А именно? — спросил я.

— А именно: «Имел ли ты физические контакты с Мэтью?»

— И что ты ответил? — спросил Пол.

— «Конечно, нет!» — вот что я ответил. А они спросили, не целовался ли я с Мэтью. Они свиньи! — Питер почти кричал.

— Тсс, — сказал я. — Могут услышать.

Питер расстроенно посмотрел на меня.

— Но я же не целовался с Мэтью. Почему они так сказали?

— Наверное, проверяли, — сказал Пол с умным видом.

Я понимал, что Питера надо успокоить. В периоды особого волнения как никогда требуется твердая рука. Младший боевой состав надо было чем-то отвлечь.

— Давайте сбегаем на разведку, — предложил я.

Эта ребяческая фраза была у нас в ходу еще долго после того, как мы избавились от прочих слов Докомандной эпохи. Но пользовались мы ею редко, а потому Питер сразу понял, что я обращаюсь к самой преданной стороне его натуры. Разумеется, у меня уже сложился план. Но зачастую лучше, чтобы подчиненные считали, будто они сами догадались.

Мы выскользнули из женского туалета. В больнице стояла полная тишина, но это не значило, что все здесь спят. Нет, здесь далеко не все спали, а кое-кто даже ходил, только ходил очень-очень тихо. Мимо шуршали медсестры в обуви на мягкой подошве. Пациенты скрипели до туалета и обратно в новых тапочках на резиновой подметке. Из палат, мимо которых мы крались, доносился хрип и скрежет — дышали больные. Мы демонстрировали прекрасные навыки таиться и скрываться. Мы проползали под кроватями и ныряли под ширмы. Мы были беззвучны и неслышны. Если вдруг один из пилотов «Спитфайров» просыпался и выпучивался на нас, мы поднимали вверх большой палец. Он улыбался, тыкал в ответ свой большой палец, снова улыбался и засыпал. Я знал, куда мы направляемся. Я крался впереди. Если Пол жестом предлагал свернуть в какой-нибудь коридор, я качал головой. Мы направлялись в отделение, название которого было большими белыми буквами написано на зеленой стене: ПАТОЛОГИЯ. Я хотел кое-что выяснить, по сугубо личным причинам. А кроме того, нужно было узнать, достаточно ли храбры остальные, чтобы проникнуть туда.

Вот и нужный коридор. В конце его находилась открытая дверь, за которой сидел человек. Одет он был в зеленую хирургическую робу и резиновые сапоги. Мы решили, что это очередной врач. Человек сидел за столом, освещенный настольной лампой. Время от времени он переворачивал страницу. Скорее всего, докторский журнал.

— Давайте вернемся, — сказал Питер. Как обычно, первый струсил.

— По-моему, здесь есть места поинтереснее, — сказал Пол.

— Нет, — ответил я. — Мы должны пройти мимо него.

— Ладно, — Пол сдался.

— Нужен отвлекающий маневр, — сказал я.

Но едва я собрался изложить свой план, доктор встал, вышел из кабинета и направился в нашу сторону. Мы прятались под каталкой, стоявшей в нише. Белые резиновые сапоги доктора, не такие высокие, как обычные черные сапоги, скрипели по линолеуму. Один жуткий момент нам казалось, что доктор услышал наше дыхание и вот-вот заглянет под каталку. Но он прошел мимо, его ноги проскрипели в нескольких дюймах от наших лиц. Дойдя до конца коридора, он громко пукнул. Нам пришлось зажимать рты, чтобы не рассмеяться. После довольно долгой паузы сапоги доктора заскрипели дальше.

Мы быстро выбрались из-под каталки и прокрались в отделение патологии.

Морг оказался длинной, холодной комнатой с металлическими столами. Я тщательно осмотрел столы. Края у них загибались кверху — чтобы кровь не капала на пол. И у каждого стола был небольшой наклон — чтобы кровь стекала в специальную дырку, а оттуда в ведро. В комнате очень пахло химикатами, такой стандартный больничный запах, только гораздо сильнее. На столике с резиновыми колесами лежали инструменты: пилки для распиливания черепа, секаторы для кромсания ребер. Тошноты я не чувствовал. К этому времени я препарировал столько животных, что внутренности — их запах и липкость — меня совсем не беспокоили. Табита, любимая кошка отца Пола, была лишь последней в длинной череде экспериментов, которые начались с насекомых и мертвой мыши, которую я вытащил из мышеловки еще живой. Однажды в кустах за Святой тропой я нашел мертвого барсука. На следующий день я вернулся туда с инструментами и весело принялся за работу. На память я оставил несколько барсучьих зубов. Остальные не знали всего, что следует знать. Я знал обо всем больше, чем они. Особенно о самых важных вещах: всякие сведения о жизни и смерти. В этом знании и заключалась одна из причин моего лидерства.

— Давай уйдем, пока он не вернулся, — сказал Питер. Трус.

— Нет, — ответил я. — Рано.

По моргу мы двигались на цыпочках, перешептывались едва слышно. Я понял, что Пол и Питер напуганы гораздо сильнее меня.

Одна стена целиком состояла из прямоугольных закрытых дверец. Ярлыков на дверцах не было.

— Вперед, — сказал я и потянул на себя одну из дверец.

Она так легко выехала, что я едва не опрокинулся на спину.

— Ух ты, — сказал Питер.

Прямо перед собой я увидел старые ноги, заросшие седыми волосами, с большими желтыми ногтями. Ногти по краешку начали чернеть — словно подгнивающая морковь.

— Ух ты, — сказал Пол.

Остальная часть мертвеца была закрыта белой клеенкой. Мы обошли мертвеца и встали у изголовья. Не знаю, что каждый из нас ожидал увидеть, после того как я отдерну клеенку. Возможно, искалеченную голову; возможно, вообще никакой головы. Волосы у мертвеца были пучкастыми, напоминали клочья овечьей шерсти на ограде из колючей проволоки. Его лицо, когда он был жив, наверняка было страшно морщинистым, но теперь, после смерти, морщины словно утюгом разгладили.

— Это мужчина? — спросил Питер.

— Это мертвец, — ответил Пол. — Не мужчина и не женщина.

— Давайте посмотрим, — сказал я, стягивая простыню с груди мертвеца.

Яснее не стало. У него или у нее были обвислые груди, из которых торчали редкие волосины, белые на сером фоне.

— Это мужчина, — сказал Питер.

— Я тебе говорю, — возразил Пол, — мертвецы не бывают мужчинами или женщинами.

Я полностью стащил простыню, но ничего не обнаружилось — ни мертвого сморщенного пениса, ни мошоночно-обвислых яичек

— А! — выдохнул Пол, отпрянув. — Это женщина!

— Мне почудилось, будто ты говорил, что мертвецы не бывают мужчинами или женщинами, довольно сказал я.

То место, где находился бы пенис мертвой женщины, будь она мертвым мужчиной, было почти таким же безволосым, как и грудь. И хотя теперь мы видели мертвеца целиком, все равно было непонятно, женщина это или мужчина. Я ткнул пальцем правую грудь. Она была холодной, как цыпленок, размораживающийся на подносе на кухонном столе. Но никакого сопротивления я не почувствовал. Палец словно погрузился в мертвеца.

Пол чуть отступил и прочел на бирке имя — имя мертвой женщины. Я его забыл: то ли Маргарет, то ли Марджори, то ли Мод — одно из тех имен-динозавров, которые сейчас почти вымерли.

Тогда я потрогал ее между ногами.

— Что ты делаешь? — зашипел Питер и быстро отвернулся. Младенец.

— Мне нужно убедиться, — сказал я.

— В чем убедиться? — спросил он.

Я раздвинул две кожные складки.

— Конечно, это женщина. И после смерти эта штука внутрь не втягивается.

Я внимательно все осмотрел, но ничего особенно интересного не увидел.

Теперь выбор был за Полом. Он должен был коснуться тела. Он не мог позволить мне стать единственным, кто совершил нечто важное.

Пол осторожно вытянул указательный палец и легонько ткнул в жирноватый бок.

Я схватил его за запястье и как можно глубже вдавил его руку в проседающую мертвую плоть.

Пол попытался вырваться, но я держал и держал.

Наконец я его отпустил, он смотрел на то место на теле женщины, которое только что трогал.

— Здесь останется отпечаток руки, — сказал я. — Твои отпечатки пальцев здесь повсюду.

— А твои? — возразил Пол. — Твои тоже, и в местах похуже.

— А мне плевать, — сказал я, и это было правдой.

Питер попятился. Он знал, что сейчас произойдет.

Пол сказал:

— Питер тоже должен оставить на ней свои отпечатки.

— Нет. — Питер еще попятился. — Нет, я не буду.

Пол схватил его, прежде чем тот сумел улизнуть. Я поднырнул под полкой с мертвецом и схватил Питера за другую руку.

— Не ори, — прошептал я. — Или нас застукают.

Мы с Полом подтащили Питера к мертвой женщине. Он яростно вырывался, но мы с Полом вместе были намного сильнее. Он кусал губы и тяжело сопел, изо всех сил стараясь не закричать.

— На счет «три», — тихо сказал я Полу. — Раз… два…

Мы разом прижали руки Питера к холодному, белому, мягкому, пухлому телу мертвой старухи. Он взвизгнул, словно собака, которой дали неожиданного пинка.

Несколько секунд мы прижимали его к мертвецу, а потом отпустили. К нашему изумлению, Питер не шелохнулся. Его руки продолжали прижиматься к мертвому телу.

— Я больше не боюсь, — сказал он. — Ведь это всего лишь мертвец.

Голос его дрожал, но мы ему поверили.

Питер взял левую руку старухи, приподнял ее и уронил обратно на нержавеющую сталь.

— Проснись! Проснись! — произнес он вполне спокойно.

Не желая, чтобы меня кто-то переплюнул, я снова подошел к изголовью и выдернул клочковатый пучок волос. Он выдернулся поразительно легко, словно и не держался в голове.

— Зачем ты это сделал? — спросил Пол.

— Экспериментирую, — сказал я.

Пол мотнул головой:

— Вон мусорное ведро.

— Нет, — сказал я. — У меня есть идея получше. Я принялся запихивать волосы ей между ног.

— Найдут, — сказал Пол. — Они ее вскроют и найдут.

— Это всего лишь волосы, — возразил я. — У людей везде растут волосы.

— Только не внутри, — сказал Питер.

Я накрутил седые волосины на пальцы, подошел к мусорному ведру рядом с одной из раковин и выбросил.

Едва я повернулся спиной, остальные двое зашептались. Я услышал шорох клеенки: они поспешно натягивали ее на мертвеца.

— Это правильно, — сказал я громко, намеренно заставив их подпрыгнуть. — С этим мертвяком мне надоело. Давайте другого.

— Нет, — сказал Пол. — Думаю, нам надо идти.

— Да, — согласился Питер. — Пока нас не заловили.

— Давайте поищем девчонку, — предложил я.

Первые два ящика оказались пустыми. В третьем лежала еще одна старуха, в точности как первая, единственное отличие заключалось в том, что у этой был впалый рот (искусственные зубы). Четвертый ящик был пуст. Пятый оказался гораздо интереснее: там лежал молодой парень. В отличие от остальных мертвецов кожа у него не была такой неестественно белой. Она была черной, малиновой и серо-буро-зеленой. Этот мертвец явно умер насильственной смертью. Нос был разбит, а когда я дотронулся до черепа, то он оказался на ощупь мягким и податливым. Лицо было исполосовано вдоль и поперек, а через грудь наискось тянулся узкий черноватый синяк

— Автокатастрофа, — сказал я с авторитетом судмедэксперта.

Питер посмотрел на меня.

— Как и родители Мэтью, — сказал он.

Я задвинул пятый ящик, затем выдвинул шестой и откинул простыню.

Шестым мертвецом был Мэтью.

Но нам понадобилось несколько мгновений, чтобы осознать этот чрезвычайный факт.

Поначалу мы просто были потрясены, обнаружив кого-то столь юного и столь мертвого. Жизнь окончилась тогда, когда, как мы считали, она только начиналась. Этот мертвец был молод — как мы.

Только увидев светлые волосы, слегка распухшую голову, переливчато-крапчатую кожу, мы поняли, кто это.

— Это ведь он? — спросил Питер неуверенно.

— Думаю, что да, — сказал Пол.

Я сдернул простыню и сбросил ее на пол.

Все мы видели Мэтью обнаженным, но никогда неподвижным, никогда лежащим. А это меняло дело. Мы вместе принимали ванну, переодевались в одной кабинке рядом с бассейном, раздевались перед сном друг у друга дома. Но сейчас все было совсем иначе. Мэтью лежал — одновременно хорошо знакомый нам человек и некто совершенно чужой. Лицевые мышцы расслаблены — казалось, он слегка, про себя, улыбается. На предплечьях виднелись маленькие красные точки — в тех местах, куда быстро втыкали и откуда медленно вытыкали иглы, с помощью которых пытались спасти ему жизнь. Мэтью-мертвец был каким-то призрачным. Мы понимали, что его вес никуда не делся, но нам чудилось, будто он парит над стальной полкой, а не лежит на ней. Волосы Мэтью остались светлыми и блестящими, но кожа изменилась. Будто это не кожа вовсе, а некое совсем другое вещество: мрамор, или фруктовое мороженое, или лед. Мы понимали, что Мэтью вот он, перед нами, но все равно хотелось наклониться к нему поближе, прикоснуться: чтобы доказать его присутствие, но вместе с тем мы боялись этого подтверждения — и потому не наклонялись, не прикасались. Мэтью выглядел очень красивым, хотя в то время мы ни за что на свете не позволили бы себе произнести это слово. Мы бы скорее сказали — счастливым, или спокойным, или мертвым. Однако мертвость Мэтью разительно отличалась от мертвости старухи: это была очень живая мертвость, а не абсолютно мертвая мертвость, как у старухи. Мы вглядывались в Мэтью-мертвеца и видели в нем самих себя — в точности как если бы смотрели на любого мертвого из нас и видели себя. Это была не просто смерть Мэтью, это была смерть Команды. Но будет новая Команда, я в этом не сомневался. Правда, совсем другая Команда. Она вырастет вот на этом, на одной-единственной вещи: на мертвом Мэтью, вокруг которого стоим живые мы.

В наших сердцах бились те же чувства, что бьются в сердцах загнанных диких животных.

— Они же сказали, что с ним все будет в порядке, — прошипел Питер. — Они же сказали, что с ним все будет в порядке.

— Тише, — очень громко сказал Пол.

— На самом деле он не умер, — сказал Питер. — Он просто притворяется. Он прокрался сюда, чтобы дождаться нас и разыграть.

И он пихнул Мэтью в плечо. Мэтью, разумеется, не отозвался. Мэтью больше не был Мэтью.

— Холодное, — сказал Питер.

— Он мертв, — сказал я. — Они нам врали.

— Зачем они врали? — спросил Питер, снова впадая в истерику. — Мы сделали что-то не так? Нас накажут? Это мы виноваты?

Я дернул Питера к себе и заткнул ему рот рукой. Пол схватил руки, которыми Питер бессмысленно размахивал.

— Надо выбираться отсюда, — сказал Пол.

Моей руке стало жарко от дыхания Питера и мокро от его слез. Он бешено дергал головой. Его глаза приклеились к мертвому телу Мэтью. Я принялся разворачивать Питера. Пол догадался, что я хочу сделать, и тоже стал подталкивать его.

— Удержишь? — спросил он.

— Конечно, — сказал я и зажал шею Питера в борцовский захват.

Пол подобрал с пола клеенку, накрыл тело Мэтью, и оно стало таким, каким мы его нашли.

Пол втолкнул ящик обратно в стальную стену. Дверца захлопнулась, и ящик растворился среди других ящиков. Но в других ящиках находились лишь мертвые люди, а в ящике Мэтью находился целый мертвый мир.

— Все в порядке? — спросил Пол.

— Все в порядке, — ответил я.

Питер еще немного подергался. Пол встал перед ним.

— Если мы тебя отпустим, ты будешь вести себя спокойно? — спросил он.

Питер попытался кивнуть.

— Если издашь хоть звук, — пригрозил я, — задушу.

Голова дернулась.

Я отпустил.

Он тяжело дышал, но молчал. Он был унижен. С минуту он постоял, согнувшись, упершись руками в колени. Когда он наконец поднял голову, я увидел на его лице красные отметины от моих пальцев.

— Простите, — сказал Питер.

Я дал ему немного пострадать, затем ответил:

— Ладно, все нормально.

— Я не виноват.

— Мы знаем, что ты не виноват, — согласился Пол. — Это они виноваты.

— Нам нужно выбираться, — сказал я. — Стойте здесь.

Я быстро обследовал коридор. Доктор в белых резиновых сапогах снова сидел за столом. Я поведал об этом остальным и добавил:

— Проверим, нет ли другого выхода.

Через десять минут стало ясно, что коридор, через который мы вошли, — это коридор, через который нам предстоит выйти. Я думал быстро-быстро и придумал блестящий план.

— Пол, — сказал я, — ты ведь лунатик?

Я точно знал, потому что однажды он продемонстрировал свои способности, когда остался у меня ночевать. Отец нашел его на первом этаже сидящим за кухонным столом и поедающим воображаемый завтрак воображаемыми ножом и вилкой.

— Ни за что, — сказал Пол. — А что такое?

Я изложил свой план. После некоторого сопротивления Пол согласился с ним. Он боялся, что у него будут неприятности. Я убедил его, что неприятностей будет гораздо больше, если застукают всех троих

Мы спрятались, а Пол, корча лунатика, побрел прямиком к столу доктора.

В какой-то момент нам показалось, что Пол так и прошагает прямо перед доктором, а тот его не заметит. Но доктор все же заметил и повел себя в точности как я и предвидел. Он не посмел будить лунатика. Вместо этого он проводил его до лифта. Мы с Питером крались за ними на безопасном расстоянии. Пол великолепно играл свою роль. Если бы я не знал, что он прикидывается, даже я бы поверил. Мы подождали, когда за Полом и доктором закроются двери лифта, после чего рванули к пожарной лестнице.

— Его накажут? — спросил Питер, его голос гулко отдавался в высоком лестничном колодце.

— Это больница, а не школа или дом, — ответил я. — В больнице людей не наказывают.

— Тогда почему ты боялся, что тебя поймают?

— Я не боялся. Я просто стремился избежать лишних осложнений.

— Не могу поверить, что Мэтью мертв. Слушай, а может, это кто-то другой и мы ошиблись?

Я совершенно точно знал, что мы не ошиблись. Зажав в захвате Питера, я увидел, как Пол быстро проверил имя на бирке. Он поднял на меня глаза и грустно покачал головой. (Мог бы этого и не делать: я видел, как он изменился. Он вдруг стал намного старше, намного суровее.)

— Это Мэтью, — сказал я. — Это точно он.

— Но почему? — спросил Питер.

— Не знаю, — ответил я. — Именно это я и намерен выяснить.

Прежде чем мы с Питером расстались, я еще разок схватил его за горло.

— Ты не должен никому говорить, что знаешь о смерти Мэтью. Нам нужно выяснить, как давно они нам лгут. Они не должны знать, что мы ходили на разведку.

Я посильнее сдавил шею Питера, чтобы убедиться, что он понял: если он не подчинится приказу, я заставлю его страдать — очень сильно и очень долго страдать.

— Можешь спросить их утром, все ли с ним в порядке. Ты бы именно так и поступил. Но если они ответят, что с ним все нормально, ты должен притвориться, будто поверил.

— Я понимаю, — сказал Питер.

Да, он явно был самым слабым членом Команды.

Я не сомневался, что Пол сам выберет правильную линию поведения. К тому же он не мог показать, что знает о смерти Мэтью, потому что тогда, понятное дело, разоблачат его лунатичные прогулки. Варианты его поведения были строго ограничены этим обстоятельством. Но это и к лучшему.

Я отпустил горло Питера и пожелал спокойной ночи.

Мы вернулись в постель, никто нас не заметил.

На следующее утро они дождались, когда мы позавтракаем, и лишь тогда сообщили, что Мэтью умер. Со всеми нами разговаривал один и тот же доктор — по очереди. Вызвали наших родителей, чтобы они были рядом, когда нам сообщат плохую новость.

Родители Питера, как я позже узнал, были в полном замешательстве. Его мать все время трогала ему лоб, проверяя, нет ли жара. Отец стоял в дальнем углу комнаты спиной к Питеру и смотрел в окно.

Мать Питера сказала:

— Можешь на этой неделе не ходить в школу.

Доктор сказал:

— Ты пережил сильное потрясение.

— Если ты не захочешь ходить в школу и на следующей неделе, то мы согласны, — добавила мать.

Доктор сказал:

— Пройдет время, прежде чем ты придешь в себя.

А отец Питера возразил:

— Нет, через неделю все-таки нужно пойти.

Родители Пола держали его за обе руки и говорили, чтобы он поплакал, если ему охота поплакать. Они уверили его, что Мэтью совсем не страдал. Они пообещали остаться с Полом, пока его не отпустят домой. Когда им сообщили, что накануне ночью Пола обнаружили ходящим во сне, они приписали это его сверхъестественной чувствительности. (Мать Пола часто гадает Полу на картах таро.)

— Наверное, ты уже все знал, — сказала она. — Подсознательно.

Однако доктор умолчал о том, где именно Пол ходил во сне.

Мои отец и мать вели себя гораздо разумнее и не так позорно. Они тоже сказали, что я могу несколько недель не ходить в школу. (Очевидно, доктор прописал эту меру всем нашим родителям как чудотворное целебное средство.) Я видел, что матери хотелось дать слабину, всплакнуть и обнять меня, но отец благоразумно держал ее за руку. Как только доктор закончил рассказывать, как мирно и спокойно умер Мэтью, словно наш друг участвовал в состязаниях на самую стильную смерть, отец сел рядом со мной и сказал как мужчина мужчине:

— Мэтью был хорошим солдатом. Одним из лучших. Помнишь тот раз, когда он упал с дерева. Не хныкал. Он знал, что лучше не поднимать шум. Мигом вскочил на ноги. Так же, как сделал бы ты. На Войне всегда бывают потери. Мэтью пришлось сосать на редкость тугую сиську. Но он был настоящим маленьким мужчиной. Уверен, если бы он сидел здесь сейчас, уж он сказал бы тебе держаться, как обычно. Не позволяй себе сбиться с курса. Это трагическая ошибка, что Джонни-доктора не привели раньше. Но ты должен знать, что его дедушка с бабушкой винят себя больше, чем кто-то еще винит их. Мэтью был им как сын. Я уверен, что ты справишься со всем этим как надо. Никаких слез и тому подобного. Мы позаботимся о том, чтобы устроить ему достойные проводы. Настоящие военные почести. А на следующий день снова в бой. Ты знаешь, что он хотел бы именно этого.

— Да, папа, — сказал я. — Именно так я и сделаю.

Но думал я о другом: отец проговорился, что бабушка и дедушка Мэтью поздно вызвали Джонни-доктора.

— Я горжусь тобой, сынок, — сказал отец и взъерошил мои светлые волосы.

Я улыбнулся. Доктор-вестник тоже улыбнулся, хотя я и заметил, как он приподнял брови.

И я в упор спросил его:

— Это они виноваты, что Мэтью умер, — в смысле, его бабушка с дедушкой?

Доктор мгновение колебался, а потом сказал:

— Они вызвали нас сразу же. Все, что могло быть сделано, было сделано. Но состояние Мэтью ухудшалось очень быстро. Не думаю, чтобы что-нибудь изменилось…

Но он не договорил. Тут вмешалась моя мать со всяким вздором:

— Ты не должен об этом думать. Теперь самое важное — поскорее вернуться домой.

Доктор через мою голову обратился к родителям:

— Нам надо провести еще несколько анализов, и потом он сможет идти. На это уйдет не больше часа. Как только мы убедимся, что он чист, вы сможете забрать его домой. Всего несколько уколов. Если хотите, можете подождать здесь вместе с ним.

Отец решил, что полезнее потратить это время на закупку краски, винтов и гвоздей в ближайшей скобяной лавке. Мать хотела остаться, но мы вдвоем смогли убедить ее, что со мной одним ничего не случится.

— Нельзя нянчиться с мальчишкой, — сказал отец. — Он должен уметь держать удар.

Когда мы ехали домой, я сидел на заднем сиденье, сунув пальцы в большой пакет с трехдюймовыми гвоздями. В машине стоял сладковато-резкий запах железа.

Пару дней я ни с кем не виделся. Первым удалось удрать Питеру. Его родителей очень волновал вопрос, стоит ли разрешать ему встречаться со мной. Наша дружба у них явно ассоциировалась со смертью. И тут они были недалеки от истины, пусть и совсем в другом смысле, чем думали. С той минуты, как отец произнес те слова, я беспрерывно размышлял о них. «Это трагическая ошибка, что Джонни-доктора не вызвали раньше». Меня так и подмывало рассказать об этом Питеру, как только мы останемся одни. Но я понимал, что это будет тактическим просчетом. Нужно собраться всем вместе, а потом уж разъяснять, что случилось.

Я услышал стук дверного молоточка, и моя мать впустила Питера. Она задала ему несколько вопросов, на которые он, по возможности, постарался не ответить. Он как раз что-то бормотал, проходя мимо нее, когда я спустился из своего Орлиного гнезда.

— Привет, — сказал я.

— Привет, — ответил Питер.

— Мы пойдем, — сказал я.

Мать хотела сказать «нет», но я знал, что отец велел ей не мешать мне жить прежней жизнью.

Ни слова не говоря, мы домчали до Щенячьего пруда (см. Карту). День стоял белый. Как всегда, я был Вожаком. Это я решил привести всех сюда, а не в одно из более привычных мест встречи — в Ведьмин лес, Утесник, Парк или Форт Дерева. В окрестностях Эмплвика почти все напоминало о Мэтью. Но у Щенячьего пруда таких напоминаний было поменьше. Сюда мы приходили, когда чувствовали, что вкус к насилию у нас идет на убыль. Щенячий пруд — это всего лишь условное название для ямы размером двадцать на десять футов, заполненной густой, маслянисто-черной водой. Официальные карты именовали его не так сочно: Гуджил-яма. Пруд находился в тех местах, куда мы приходили, если хотели сыграть в Войну с настоящим насилием. Там мы могли не бояться, что кто-то из взрослых прикажет нам угомониться и заорет «нельзя ли потише!». Дело в том, что наши крики частично заглушались визгами свиней на скотобойне, а частично даже сливались с ними. Пруд почти примыкал к зданию, где убивали свиней. Война у Щенячьего пруда была настоящей. Сегодня, однако, мы не орали. Бросив велосипеды, мы с Питером уселись под большим кустом лавра — идеальное прикрытие у самой воды. Сквозь листву пробивался приятный коричневатый цвет цвет жженого, почти горелого сахара, уже немного едкого, но еще не горького. Кое-где свет лежал большими пятнами цвета яичного заварного крема. Но в основном наши скупые неторопливые слова вплетались в контрастные узоры тени и солнечных стрел. Я прихватил с собой пару сигарет. Украл их из сумочки матери. Мы передавали друг другу сигарету, глядя через бреши в листве на отражения в воде. Нас снедали одинаковые чувства: гнев и отвращение. Но мои чувства были сильнее, ибо у них имелось конкретное направление. Я знал по именам тех, на кого следовало излить наш гнев. Я знал тех людей, кто заслуживал нашего отвращения. Мы немного поговорили, но совсем немного. И больше никто из нас в дальнейшем не желал возвращаться к этой теме. Это был серьезный разговор, на который иногда способны и совсем молодые люди — когда у них нет желания прикалываться и хлестаться. Горе вырыло нору в самой глубине. Никто лучше нас не знал Мэтью, ибо мы были им, а он всегда останется нами. Мы молчали, потому что все, что мы могли сказать, — это «Не верится, что он мертв». Но наше молчание было наполнено смыслом. Мы сидели друг напротив друга и между нами полыхал костер нашего гнева. «Мертв, — сказал один из нас. — Он мертв». И наши лица стали горячими и красными. Как много швырнули бы мы в яростные языки пламени, если бы только могли дотянуться до этих вещей. Чувство Команды дало трещину и одновременно наполнилось новой святостью. Мы еще глубже втыкали в землю заточенные палки, мы еще яростнее чиркали спичками, и мы еще чаще несли всякую похабщину, дабы походить на настоящих мужчин и для всего этого у нас имелась очень веская причина. Мы не знали иного способа излить наш гнев. По крайней мере, поначалу не знали. Но мы знали другое — что мы найдем этот способ, обязательно найдем. Надо лишь подождать. И мы ждали, сидя под сенью лаврового куста у Щенячьего пруда. Каждый искал его в сгорбленной спине и испачканных пальцах другого. Ибо давайте скажем прямо: мы были особенными, все четверо. И теперь, когда нас осталось трое, поиски пути для нашего гнева означали поиски нашей новой особости.

— Похороны в пятницу, — сказал Питер.

— Вы тоже получили приглашение? — спросил я.

— На толстой карточке с черной каемкой. Адресована моим родителям, поэтому они тоже пойдут. Они неправильно написали нашу фамилию.

— Да они вообще придурки, — сказал я, но сдержал в себе роковое доказательство своих слов.

Питер сказал:

— Значит, Пол тоже пойдет.

— Сейчас его, наверное, допрашивают.

Мы оба знали, сколь ужасная судьба ждет Пола, когда его привезут из больницы домой. Родители насядут на него: попытаются вытянуть из него признание, чтобы он выдал, о чем он думает, чтобы поделился секретными сведениями.

— Он был хорошим, — сказал Питер, перебивая мои мысли.

Я не сразу понял, что он говорит о Мэтью, а не о Поле.

— Да, — ответил я. — Больше мы его не увидим.

— Лучшим, — сказал Питер.

Я не согласился. Лучшим был я. Следующим шел Мэтью. Затем Пол. Затем Питер. Но спорить я не стал. Сейчас не время для споров. Мэтью заслужил наши похвалы, даже если они и были чуть преувеличены.

Когда начало темнеть, мы покатили домой.

День похорон был первым Осенним днем. Сырость сочилась из низкого мрачного неба, хотя дождя на самом деле не было. Время от времени жирные серые облака расходились в стороны, чтобы намекнуть на оттенок небесной сини. Ветер хлестал нас по щекам, и его пощечины напоминали слюнявые поцелуи собаки, которую ты втайне, но искренне ненавидишь.

Мэтью должны были похоронить на Эмплвикском кладбище, что напротив Ведьминого леса через Гравийную дорогу (см. Карту). Мы-то знали, что Мэтью захотел бы, чтобы его похоронили в самом Ведьмином лесу. Он всегда ненавидел Бога и весь этот треп в воскресной школе. В конце концов бабушка с дедушкой все-таки оставили его в покое, и он смог каждые выходные целиком проводить с нами.

За церковью, между могилами, собирались семьи. Наши родители, которые на самом деле друг друга терпеть не могли, изображали соседскую любовь. Отец Пола и мой отец даже пожали друг другу руки, хотя и не произнесли при этом ни слова.

Обменявшись с нами отчаянными взглядами, Пол воспользовался этим рукопожатием, чтобы вырваться из лап родителей.

— Привет, — сказал Питер.

— Добро пожаловать назад, — сказал я. — Как все прошло?

— Ад на земле, — ответил Пол. — Ни на минуту не оставляют меня одного.

(Позже Пол рассказал поподробнее. Мать с отцом вели себя еще хуже прежнего. Они практически требовали, чтобы он плакал, поскольку считали, что ему полагается плакать. Но Пол оказался крепким орешком. Я понял это по его лицу ровно в тот момент, когда он читал имя Мэтью на бирке в морге. Да и раньше он успел показать себя — например, когда его подвергли Испытанию после колясочной гонки. Им так просто его не сломить. Случившееся он воспринимал как военные учения. После высадки на парашютах за линией фронта его батальон оказался в окружении. Подкрепление прибыло слишком поздно. Его отволокли в местные застенки КГБ. Его родители служили в тайной полиции. Они должны были расколоть его любым способом — не кнутом, так пряником. Но Пол знал, что надо продержаться лишь до дня похорон. Затем подоспеют союзники (мы) и есть надежда на передышку.)

Мы молча смотрели друг на друга. На Поле была совершенно новая одежда, вплоть до носков и трусов. Его родители, как мы узнали потом, накануне специально потащили Пола в Лондон. Его мать не ложилась допоздна: стирала и гладила, подшивала, укорачивала. Все эту лабуду они именовали «важной составляющей скорби». Пол же назвал ее «распоследним дерьмом, какое случалось со мной в жизни».

На Питере был серый твидовый костюм, который я видел на нем всего однажды — во время поездки всем классом в Стратфорд-на-Эйвоне, куда нас таскали на «Гамлета».

На мне была черная школьная куртка и брюки. Мать наскоро пришила кусок черной ткани поверх эмблемы на нагрудном кармане куртки.

Подъехали большие черные машины.

Бабушка и дедушка Мэтью ехали за катафалком в большом черном «Мерседесе». На заднем сиденье между ними сидела Миранда. Пару дней назад она вернулась из Баден-Баден-Бадена. Мне хотелось знать, побывала ли она в больнице и делали ли ей те же уколы, что и нам.

Задняя часть катафалка открылась, и туда подошел священник

— Кто несет гроб? — спросил он.

Гроб Мэтью был размерами почти со взрослый гроб.

Его бабушка с дедушкой вылезли из «Мерседеса».

— Это нас спрашивают, — сказал я своей Команде.

Мы двинулись вперед, готовые взвалить на плечи гроб нашего друга. Но на нас даже внимания не обратили. У гроба уже стояли наши отцы и один из гробовщиков.

Остальные ждали, когда я заговорю.

— Мы хотим нести, — сказал я. — Он был нашим другом. Мы хотим нести.

Священник удивленно посмотрел на нас.

— Но вас всего трое.

Все вокруг замолчали. Все вокруг навострили уши. Я умоляюще оглянулся на отца. Он меня не подвел. Генерал-майор обещал для Мэтью военные похороны, и Мэтью должен был получить военные похороны.

— Вам нужен четвертый, — сказал он. — Ростом около пяти футов двух дюймов.

Мужчины пробежались взглядами друг по другу.

— Во мне пять футов два дюйма, — раздался голос откуда-то с краю.

Это был дедушка Мэтью.

— Вы уверены? — с сомнением спросил священник

— Пусть хотя бы это я для него сделаю, — сказал дедушка Мэтью.

— Ну что ж… Если вы уверены.

Мы были в бешенстве. Уж лучше бы смотрели, как гроб Мэтью несут наши отцы и какой-нибудь чужак, чем нести его вместе с дедушкой Мэтью.

Выпустив руку Миранды (в другую мирандину руку вцепилась бабушка), дедушка Мэтью подошел к катафалку.

Гробовщики вьщвинули гроб из катафалка. Он плавно скатился по колесикам из серой резины, очень похожим на те, что мы видели на столике с инструментами в отделении патологии. Я вспомнил плавно выдвигающийся ящик, в котором лежал Мэтью, когда мы видели его в последний раз.

Мы подняли на плечи нашего друга. Я стоял впереди справа, Пол от меня слева; дедушка Мэтью за мной, а с другой стороны — Питер.

Гроб оказался тяжелее, чем я ожидал, и угол быстро впился мне в ключицу. Не самым твердым шагом мы двинулись по Кладбищенскому проходу, а потом свернули на Гравийную дорогу.

Первая часть церемонии предполагалась в церкви. Мы медленно пронесли гроб по проходу и поставили перед алтарем на деревянную раму.

— Спасибо, мальчики, — сказал священник, а затем принялся врать о Боге и, что еще хуже, о Мэтью.

Казалось, он говорит не о нашем друге, а о каком-то совершенно незнакомом человеке: идеальном мальчугане, который вообще-то никогда не существовал, а был придуман комитетом из взрослых и старых пердунов. Викарий обозвал Мэтью добрым, нежным, внимательным и счастливо улыбающимся (что бы это значило?). Он сказал, что в нашей памяти он останется увлеченно играющим с железной дорогой. Потом наврал, что наша директриса (миссис Грассмир тоже туда приплелась) считала его одним из самых способных учеников в школе. (Мы-то не сомневались, что до его смерти директриса вряд ли вообще знала, кто такой Мэтью. Пару раз его вызывали к ней в кабинет — за прогулы. И еще однажды она наорала на него, чтобы он не носился по коридорам. В годовом табеле она обычно писала: «Старается, но можно лучше». Такое она строчила всем, кого знать не знала. Мэтью учился так себе, был одним из последних почти по всем предметам, за исключением разве что труда.) Затем викарий выдал, что Мэтью во всем проявлял глубокую религиозность. Я подумал, входит ли в это «все» вранье насчет болезни — ради того, чтобы не ходить в воскресную школу? Закруглился священник словами о том, что Мэтью отправился в лучший мир. И, оглядываясь вокруг, я не мог с этим не согласиться. Он первым туда добрался, хотя все мы ходили по грани.

Во время службы Пол, Питер и я корчили друг другу жуткие хари, закатывали глаза, высовывали язык и кашляли. Тоска, ничем не лучше школьного собрания.

Когда с болтовней в церкви покончили, мы подняли гроб и понесли его обратно на улицу.

Могилу для Мэтью выкопали в дальнем углу кладбища, где новенькие надгробия стояли плотными и прямыми шеренгами.

Неся гроб, я все злился из-за дедушки Мэтью, который испортил нам всю особенность момента.

В воздухе висела душная влага. Мы вспотели. Я видел, что мой отец, шагавший рядом с дедушкой Мэтью, готов заменить его, если старик вдруг скопытится. Гроб качался из стороны в сторону, точно колченогий стол. Колебания происходили вдоль диагонали между Полом и дедушкой Мэтью.

Старик опять наврал. Он здорово недотягивал до пяти футов двух дюймов.

Я подумал о Миранде, которая шла непосредственно за нами. Мне хотелось знать, куда упирается ее взгляд — в гравий или в наши спины. Когда узнает, что сделали ее бабушка с дедушкой (точнее, не сделали), она тоже пожелает им смерти.

Мы шли медленно и плавно — как настоящие солдаты, и только дедушка Мэтью шагал не в ногу.

Добравшись до могилы, мы, следуя указаниям, поставили гроб на какие-то ленты защитного цвета.

Тут нам пришлось склонить головы и помолиться. Я смотрел в грязную дыру, которая станет последним укрытием Мэтью, и вспоминал, как мы похоронили Пола (правда, живого) всего несколько месяцев назад. Я был уверен, что Пол думает об этом же. Мы все знали, что умереть вполне мог любой из нас. Мир явно желал расправиться с нами. И только Команда могла нас спасти. А потому мой долг заключался в том, чтобы защитить Команду. Но когда молитва закончилась и я оторвал взгляд от могилы, я понял, что призван защитить не только Команду. Она стояла прямо напротив меня, по другую сторону могилы брата. Она громко рыдала, а утешала ее бабушка — человек, больше всего виновный в ее слезах. Если бы только Миранда знала, подумал я, она бы с отвращением отпрянула прочь.

Я снова заглянул в яму, не желая поддаваться очарованию девчачьих слез. Кладбище и так тонуло в дожде. Но я не позволю затопить себя. Отец говорил мне, что мужчина имеет право лить слезы только в случае смерти соратника. А еще он говорил мне, что надо быть храбрым, и я понял, что он наблюдает за мной, наблюдает, насколько доблестно я себя веду.

Я поднял глаза. Миранда, несмотря на слезы, все-таки храбрая и очень красивая. Щеки у нее были гладкие, розовые и блестели от слез, а с носа свисала белая сопля, которую эта ненавистная старуха подцепила платком. Когда мы были совсем мелюзгой и Мэтью падал с велосипеда, проигрывал схватку или слишком сильно хохотал, я пару раз видел на его лице вот такие же слезы. Почему, почему мы так глупо лишились всего?

Мысленно я пообещал Миранде, стоявшей возле смолистой сосновой крышки гроба своего брата: мы защитим тебя. И всякий, кто покусится на твой покой и твою безопасность, будет уничтожен. Отныне это главная военная цель Команды. Но ты об этом никогда не узнаешь.

Викарий, которого я не слушал, замолчал.

Наши отцы вышли вперед и принялись опускать гроб в могилу. Следом они уронили ленты защитного цвета.

Затем пришел черед заключительной части: земля к земле, прах к праху.

А потом все закончилось.

Встречаемся в Базовом лагере № 2. Инструктаж. Проводит Эндрю. Одиннадцать ноль-ноль. Два дня после похорон Мэтью. Дождь. Сильный.

В следующую пару недель установился определенный распорядок Эндрю по-прежнему игнорировал школу, зато каждый день являлся в дом Динозавров. По выходным к нему присоединялись Питер и Пол. Операция «Вымирание» стремительно набирала темп. Изобретательность Эндрю проявлял необычайную. Он методично вспоминал навыки, полученные от отца, и столь же методично выворачивал их наизнанку. Предохранительные механизмы превращались у него в опаснейшие ловушки. Замена электрических предохранителей стала лишь первым шагом в изобретении опасностей. Винты во всем доме были теперь ослаблены на два-три оборота, а гвозди вытащены на четверть дюйма; над ковром на лестнице потрудились таким образом, чтобы он елозил взад-вперед; дверь столовой скребла по притолоке. Когда в доме не осталось ничего, что можно было бы превратить в ловушку, Эндрю принялся за мелкие неудобства. Он подкрутил термостат в холодильнике, и вся пища Динозавров замерзла и превратилась в камень; он напустил воздуха в батареи отопления, чтобы они подтекали и гудели; он регулярно прятал консервный нож в самую глубь ящика для столовых приборов; он по новой привязал бельевую веревку так, чтобы она постоянно провисала; он пооткрывал на кухне все банки с вареньем, чтобы в них завелась ядовитая плесень; он незаметно приоткрыл створку окна в комнате Мэтью, чтобы из дома постепенно улетучилось все тепло; уходя, он неизменно оставлял включенным свет во всех комнатах, чтобы счета Динозавров за электричество выросли до небес. Он проделал все, что смог придумать. А Эндрю умеет придумывать.

С точки зрения Динозавров, у дома как будто случился нервный срыв, — хотя они вряд ли стали бы использовать это слово. «Стал немного чудаковатым» — вот что больше в их стиле. Динозавры были обескуражены, как и замышлялось. Шкафчики на кухне ходили ходуном, явно намекая, что скоро не выдержат нагрузки; их дверцы, все как одна, перестали закрываться; часы на каминной полке в гостиной — подарок в связи с выходом на пенсию — вдруг начали безбожно отставать, хотя все эти годы отличались удивительной точностью (и Динозавры несколько раз пропустили начало «Арчеров».) Кое-какие перемены Динозавры даже не осознавали или же не понимали, что произошло: чай потерял прежний приятный вкус (щепотка соли в сахарнице, стружка мыла в чайнике); утреннее повидло стало немножко противным (чуток молотого карри); а лекарства мистера Динозавра продолжали убывать с поразительной скоростью (утопали в унитазе).

И чем больше дом приходил в упадок, тем сильнее Динозавры зависели от Эндрю, тем упорнее видели в нем своего защитника. Если бы не он, думали Динозавры, как бы они теперь справлялись.

Они до такой степени полюбили Эндрю, что именно его одного попросили отправиться вместе с ними покупать Солнышко. (Миранда заявила, что волнистый попугайчик — идея совершенно дурацкая, топнула ногой, надулась и отказалась участвовать в этой затее.) Зоомагазин находился в Мидфорде, на Замковом шоссе. В витрине был выставлен аквариум со змеей. Еще в магазине имелся огромный выбор тарантулов. Когда Динозавры не смогли выбрать будущего любимца из двух в равной степени расчудесных желтых пичужек, на помощь призвали Эндрю. (В конце концов, это ведь он предложил купить попугайчика.) И именно Эндрю во время поездки обратно в Эмплвик сидел на заднем сиденье и держал на коленях тяжелую клетку с Солнышком.

Во время поездки миссис Динозавр вела себя куда взбалмошнее, чем Солнышко. Она беспрестанно спрашивала Эндрю, точно ли с малюткой все в порядке. И Эндрю заверял, что Солнышко просто млеет от удовольствия. А миссис Динозавр тут же говорила, что всегда знала, что Эндрю замечательно умеет ладить с животными.

Эндрю сидел на заднем сиденье, прижав к себе главное орудие мести. Рядом с ним в сумке лежало все, что могло доставить Солнышку радость в жизни (короткой жизни). Поилка, которая автоматически наполнялась, так что в нее не нужно постоянно подливать воду. Маленькое кругленькое зеркальце, чтобы Солнышку было над чем поломать голову и по чему постучать своим прекрасным клювиком, а под зеркальцем висел колокольчик, который будет звенеть всякий раз, когда Солнышко будет стучать клювиком по своему чудному отражению. Еще там лежали новенькие качели, на которых Солнышко сможет предаться заслуженному отдыху. Имелась даже высшая радость всякой птицы, без которой ни одна уважающая себя клетка не может считаться укомплектованной, — кость каракатицы.

Убедившись, что Солнышко благополучно доставлен на место, Эндрю отправился на условленную встречу с остальными, в ходе которой обсуждался единственный и главный вопрос — смерть Солнышка.

Во время предыдущих встреч уже имели место далеко не мелкие разногласия относительно того, сколько времени должно пройти до прискорбно неминуемой кончины попугайчика. Эндрю, разумеется, считал, что птичка должна откинуться где-то в конце первой недели. Пол вполне предсказуемо не согласился. Он полагал, что необходимо дать Динозаврам достаточно времени, чтобы они привязались к Солнышку всем сердцем. Если смерть птички и должна что-то означать, то в первую очередь — утрату дорогого и верного друга. Солнышко должен стать смыслом жизни Динозавров. Неделя — недостаточный срок, чтобы он успел превратиться в сердечного и верного друга. Пол считал, что минимальный срок — месяц, а может, и шесть недель. Если же Солнышко подохнет раньше, то Динозавры просто решат, что попугайчик не прижился на новом месте.

Эндрю направлялся к Домику Егеря. Пол и Питер уже находились там — наверху, в модной комнате Пола. Узнав о прибытии Солнышка, все обрадовались. Но через несколько мгновений дискуссия о том, когда должно произойти убийство, вспыхнула с новой силой.

Эндрю опять высказал уверенность, что Солнышко следует прибить как можно скорее. Динозавры, утверждал он, крепко-накрепко привязались к Солнышку еще до того, как выползли из зоомагазина. И лучший вариант дальнейших действий — немедленная смерть дурацкого попугая, после чего он уговорит убитых горем Динозавров купить еще одну птицу. Вторая птица, с этим он готов был согласиться, путь живет и процветает месяц или около того — в соответствии с логикой, эмоциональной и прочей, аргументов Пола. Но птице лучше умереть пораньше, чем попозже, чтобы можно было подсунуть третью. Динозавров необходимо долбить этой чередой смертей как можно дольше. С каждой новой птахой они будут становиться все капризнее, будут быстрее к ней привязываться, и кончина очередного любимца будет все болезненней и болезненней. И, переживая горе за горем, Динозавры начнут слабеть, их собственная тяга к жизни станет уменьшаться.

Пол сделал все, что мог, чтобы доказать обратное: что потрясение с каждым разом будет ослабевать. И Динозавры — скорее раньше, чем позже — вовсе поставят крест на волнистых попугайчиках.

Питер занял по этому вопросу промежуточную позицию. В какой-то момент он даже осмелился предложить подождать и посмотреть, а вдруг птица сама скопытится в первый месяц. Нетрудно себе представить раздраженную реакцию Эндрю: естественной кончины Солнышка вовсе не достаточно, он должен быть убит — и убить его должны они. Тот же аргумент, который он выдвинул в отношении вымирания Динозавров, сохранил свою силу и в приложении к убийству волнистых попугайчиков.

— Если мы их не убьем, — настаивал Эндрю, — тогда в них нет никакого смысла.

Выждав момент, Пол решил перехватить инициативу. Когда Эндрю вышел в туалет, он повернулся к Питеру и сказал:

— Мы должны его остановить, я хочу, чтобы ты согласился со мной. Я Совожак Команды. Если ты не скажешь ему «нет», я расскажу о твоем эксперименте с Мэтью.

И он подкрепил свой аргумент парочкой слюнных брызг.

Голова у Питера поникла. Он понимал, что должен сделать, как велит Пол, иначе Эндрю узнает, что случилось и навсегда возненавидит его.

Когда Эндрю вернулся из туалета, Пол предложил поставить вопрос на голосование.

Результат для всех, кроме Эндрю, был совершенно предсказуем. Два против одного.

Уже много лет Питер не решался открыто не соглашаться с Эндрю. По незначительным вопросам он иногда позволял себе неявный бунт в виде колебания. Но в конечном счете он всегда играл в игру «следуй за вожаком».

После голосования Эндрю понял, что баланс сил изменился. Его это озадачило, но поделать он ничего не мог. И поэтому он решил уступить, по крайней мере пока. Если остальные двое против него, другого варианта у него нет.

— Что ж, подождем несколько недель, — сказал он, решив втайне считать, что несколько недель — это три.

У Пола хватило ума довольствоваться одержанной победой. Ни на чем другом он настаивать не стал.

Некоторое время они обсуждали что-то еще, но, по сути, встреча завершилась.

Расстались они разобщенными как никогда.

Отныне вражда Эндрю с Полом стала открытой. Измена Питера означала только одно: Войну. Но настоящие сражения были впереди. Сегодня состоялась лишь первая перестрелка.

На следующий день Эндрю явился в дом Динозавров с отчетливым намерением убить Солнышко, как только представится такая возможность. С этой целью он стащил из отцовского сарая горсть гранул крысиного яда. Если их размолоть, то они станут точь-в-точь как серая труха, которая составляла значительную часть рациона Солнышка. Всю ночь Эндрю размышлял над своим планом. Убийство Солнышка представлялось ему единственным способом вновь завладеть контролем над ситуацией, а значит, и контролем над Командой. Его сила — в его готовности сделать больше, сделать хуже, сделать то, о чем остальные даже помыслить боятся. Питер наверняка испугается и вновь станет подчиняться, а Пол, потеряв Питера, будет вынужден отступить. Шагая тем дождливым утром, Эндрю знал, что у его плана нет явных изъянов.

Поэтому он не поверил своим глазам, когда, придя к Динозаврам, обнаружил, что дом уже объят горем. Солнышко нашли мертвым за пять минут до того, как он позвонил в дверь. И хотя мистер Динозавр массировал крошечное сердце птицы большим пальцем, хотя он прижимался губами к маленьким дырочкам в клюве Солнышка, вдувая воздух в миниатюрные легкие, реанимационные меры не помогли. Скрючившаяся птичка, лапками кверху, лежала на хлебной доске, на которой была нарисована кукурузина.

Эндрю огорчился вдвойне: во-первых, ему не дали самому убить Солнышко, а потому смерть птицы, как он позднее выразился, не имела никакого значения; а во-вторых, остальные ему не поверили, когда он сообщил, что к смерти дурацкой птицы он не имеет отношения. То, что он всего несколько мгновений назад сам замышлял смерть Солнышка и что теперь не нужно подвергать себя риску быть пойманным с поличным во время убийства, ничуть не уменьшило его досады. Хоть какое-то утешение он нашел лишь в уговорах, чтобы мистер и миссис Динозавр поскорее приобрели замену Солнышку. Возможно, он немного перестарался, внушая эту мысль. Возможно, не стоило требовать прямо сейчас поехать в зоомагазин. Вместо этого лучше бы он сосредоточился на похоронах Солнышка. Если бы Эндрю не упустил этот момент, то он мог бы поздравить себя с уроном, который смерть птицы нанесла моральному состоянию вражеского лагеря.

— Все, к чему я прикасаюсь, — плакала миссис Динозавр. — Все, к чему я прикасаюсь, умирает. Все, что я люблю…

Подразумевалось, что окончание последнего предложение содержится в первом.

Эндрю хватило глупости вторично предложить поскорее купить другую птицу — и тем самым он обеспечил бессмертие Солнышку.

Миссис Динозавр заплакала сильнее, а мистер Динозавр сказал, что Эндрю лучше всего прийти завтра днем.

Во время этой трогательной сцены Миранда стояла в дверях кухни. С ее возвращением из Германии в дом, пусть и охваченный горем, вернулось и относительное спокойствие. Столь бурное проявление чувств, хотя в каком-то смысле и носило лечебный характер, изрядно раздражало Миранду. За все время после смерти ее брата бабушка с дедушкой позволили себе слезы на публике в единственном случае, допустимом в английском обществе, — на похоронах. Наедине они проявляли почти такую же сдержанность.

«Почему ты так не плакала по моему брату? — хотелось спросить Миранде. — Почему ты плачешь по этой дурацкой птице?»

Но после ухода Эндрю печаль по брату выплеснулась у Миранды печалью по пернатому созданию — и рыдающий дуэт, который они образовали с бабушкой, оказался эмоционально полезен обеим, пусть в полной мере никто из них этого и не понимал. Мистер Динозавр проявил больший стоицизм, но тревога грызла и его — тревога, как жена примет известие о рецидиве.

Дождь на улице усилился. Домой Эндрю не пошел, а забрался на высокую живую изгородь из остролиста — прекрасное место для наблюдения за садом Динозавров. С этого безопасного наблюдательного пункта, надежно затерявшегося среди оливковых теней и приятно жестких листьев, он наблюдал за похоронами Солнышка — за приготовлениями, за самой церемонией и за всем, что было потом.

Сначала в сад вышел мистер Динозавр, принес из сарая лопату, срезал в дальнем конце лужайки кусок дерна и выкопал неглубокую ямку. Затем он стряхнул землю с нижней части вытащенного куска дерна, чтобы, когда дерн положат на место, под ним образовалась небольшая полость — размером с волнистого попугайчика. Поставив лопату обратно в сарай, он вернулся в дом. Вышла миссис Динозавр. Она несла коробку, в которой Эндрю тотчас опознал упаковку из-под инжирного рулета. Коробку прикрывал вышитый носовой платок. Следом шла Миранда. Не обнаружив мистера Динозавра, они какое-то время бродили по лужайке, разыскивая могилу. (Эндрю захотелось окликнуть их и показать.)

— Как ты думаешь, он уже выкопал? — спросила миссис Динозавр.

— Сказал, что выкопал, — ответила Миранда. Они все еще искали, когда из дома появился мистер Динозавр. Сама церемония прошла столь торжественно, что даже Эндрю, будь он в другом настроении, растрогался бы. Если бы, например, хоронили преданного, но получившего смертельные раны солдата. Но Эндрю все еще злился на Солнышко за то, что тот умер без предупреждения, так что он нисколечко не растрогался. Миссис Динозавр бережно опустила коробку в ямку. Носовой платок она, правда, сняла. Эндрю все ждал, что она забудется и высморкается в него, но не дождался. Вместо этого миссис Динозавр наклонилась, заглянула в могилу и сказала: «Прощай». Миранда приволокла откуда-то цветок — хризантему в малиновую крапинку, которую положила поверх Солнышка. Мистер Динозавр ограничил свое участие в церемонии тем, что торжественно пришлепнул сверху кусок дерна. Начался град. Послав Солнышку последний прощальный поцелуй и помахав платком куску дерна, который очень скоро превратится в болотце, миссис Динозавр позволила мужу и внучке отвести себя в дом. Она выглядела гораздо старше и немощнее, чем прежде, и Эндрю ощутил невыразимое удовольствие.

Спустившись с остролиста, Эндрю отловил пару местных кошек и зашвырнул их за забор, в сад Динозавров, — в надежде, что они учуют запах дохлого Солнышка и разроют могилу. После изгнания из штаба врага ему нечем было заполнить вторую половину дня. Идти домой и подвергать себя риску встречи с отцом совсем не хотелось. Впервые после смерти Мэтью он желал очутиться с остальными — в школе. Но едва эта мысль посетила его, как он тотчас устыдился ее.

Эндрю не сомневался, что остальные как раз в этот миг отчаянно жалеют, что заперты в четырех стенах (Здесь Эндрю ошибался: Питер с Полом увлеченно делали лабораторную работу по химии, стремясь овладеть основами хроматографии.)

Он решил спрятаться в одном из сухих тайников, в Ведьмином лесу. Там он сможет как следует поразмыслить о том, как идут дела.

Эндрю крутил педали велосипеда и думал о главном препятствии, мешающем операции «Вымирание». О мистере Динозавре.

Хотя вся Команда знала, что у мистера Динозавра Большое Ры и он скоро умрет, Эндрю никак не мог разглядеть в нем никаких признаков близящейся смерти. И очень расстраивался. По всем внешним признакам мистер Динозавр был до идиотизма здоровым стариканом. Он с неукротимым рвением ковырялся в саду. Один раз — Эндрю вспоминал об этом со стыдом — они в шутку начали бороться и мистер Динозавр сжал ему запястья столь крепкой хваткой, что Эндрю понял, что не может вырваться, сколько бы ни извивался. Мэтью никогда не говорил, где именно у мистера Динозавра Большое Ры. Но все знали, что Большое Ры захватило какое-то недоступное или жизненно важное место, а потому операция невозможна. В ванной комнате мистер Динозавр держал аптечку, забитую лекарствами; он постоянно тревожился, что недостаточно ест для поддержания веса; всякий раз, когда он зажигал трубку, в адрес всех докторов сыпались ритуальные проклятия.

— Человек должен иметь в жизни удовольствия, — говорил он Эндрю сквозь дым, вонявший торфом. — А что еще ему остается?

Эндрю все надеялся увидеть какое-нибудь явное проявление близкой смерти мистера Динозавра. Каждый день он ждал, что кожа мистера Динозавра покроется коростой и почернеет. Он знал, что Большое Ры связано с опухолями, и он бы с радостью полюбовался парочкой таких шишаков на лбу мистера Динозавра. Эндрю часто представлял себе, как окажется единственным свидетелем, когда мистер Динозавр схватится за горло и упадет на землю, булькая в агонии. Тогда Эндрю сможет кое-что прошептать ему на ухо, чтобы смерть старика стала совсем уж мучительной.

Эндрю доехал до Ведьминого леса, поставил велосипед за пропахшим мочой сараем и расположился в более или менее сухом уголке. Он неподвижно просидел там следующие три часа, несмотря на то что его временами пробирала дрожь.

Эндрю собирался сказать остальным двоим, что он, и только он, несет ответственность за смерть Солнышка. Имелся небольшой риск, что они узнают (например, от Миранды), что птица сдохла раньше, до его прихода в дом Динозавров. Но Эндрю не сомневался, что если у них возникнут подозрения, он легко их развеет. (Скажет, например, что пробрался в дом, когда Динозавры еще спали, и щедро сыпанул отравы в завтрак Солнышка.) Но с Питером, и уж точно с Полом, скорее всего, возникнут сложности — разные сложности, хотя и проистекающие из одного источника. Эндрю решил встретиться с ними по очереди: сначала с Питером, затем с Полом. С этой целью ровно в три часа дня он спрятался за деревом у поворота в Тупик

Засада получилась удачной: Питер очутился на земле прежде, чем успел понять, что на него напали. Разумеется, как только Питер оказался унижен, сомнений, кто именно его унизил, у него не осталось.

— Ой, — сказал он. — Слезь!

Эндрю слез. Ему не хотелось снова провоцировать у Питера негодование и страх.

— Солнышко мертв, — сообщил он.

Питер не сразу осознал услышанное. После кислотных испарений на сдвоенном уроке химии голова работала не очень хорошо.

— Хочешь сказать, ты его убил? — спросил он, поднимаясь.

— А ты как считаешь? — Правды Эндрю не сказал, но и не соврал.

— Но ты же говорил, что не будешь, — заскулил Питер.

В глубине души он обрадовался и одновременно перепугался. Обрадовался, потому что противостояние Эндрю и Пола теперь наверняка достигнет такого накала, что о нем просто забудут. Перепугался, потому что ради мести Эндрю готов на совершенно фантастическую беспечность.

— Случай подвернулся, — объяснил Эндрю. — Вот я им и воспользовался.

Питер поплелся за ним, буквально осязая ужасность их замысла. Он думал о Миранде. Ему было больно оттого, что она расстроилась.

— Пойду поищу Пола, — сказал Эндрю.

— Мне с тобой? — спросил Питер.

— Нет, — уверенно ответил Эндрю.

Питер смотрел вслед убегающему Эндрю. Он думал о Миранде.

Когда Эндрю добрался до дома Пола, тот уже был у себя и даже успел переодеться. Обменявшись парой слов с матерью Пола, они поднялись наверх. Пола уже снедали подозрения, поскольку одежда на Эндрю вымокла насквозь. Не успели они сесть, как Эндрю выложил ему все, без обиняков, как Питеру.

— Но мы же договорились, — пробормотал Пол. — Ты нарушил соглашение.

— Тактические соображения, — сказал Эндрю. — Питер уже знает. Он согласился, что в сложившихся обстоятельствах это было единственно верное решение.

Пол тяжело опустился на краешек кровати. Он прикидывал, чем обернется беспечность Эндрю.

— Команде конец, — сказал он. — Если ты будешь действовать в одиночку, словно какой-то наемник, тогда нам лучше все прекратить.

— Ты бы их видел, — ухмыльнулся Эндрю. — Они дико расстроились.

— Мы не можем доверять ни одному твоему слову, — прошептал Пол. — Ситуация выходит из-под контроля.

Тут Эндрю захотелось признать правду — что он никогда не управлял ситуацией, а потому теперь она не может выйти из-под его контроля.

— Ничего не изменилось, — сказал он. — Все будет идти как обычно. Команда остается Командой. Ты остаешься вторым главарем. Но сегодня мне нужно было принять решение, и посоветоваться с тобой я не мог.

— В этом случае ты не должен был ничего делать, — прошипел Пол.

Эндрю понимал, что лишь время примирит Пола со случившимся.

— До завтра, — сказал он.

Пол не ответил. Последнее слово осталось за Эндрю.

— Ты точно не хочешь остаться? — спросил отец Пола, как всегда спешащий со своим показным дружелюбием.

— Нет, — ответил Эндрю. — Мне пора.

Выйдя на улицу, Эндрю прошел по дорожке ярдов двадцать, а затем быстро нырнул в мокрый подлесок и замаскировался в зарослях лавра. Дорожка — это тот маршрут, по которому должен пройти Пол, если соберется к Питеру. Эндрю почти не сомневался, что, несмотря на дождь, Пол поедет на велосипеде. Вооружившись двумя ветками, одной побольше и другой поменьше, Эндрю сел на корточки и стал ждать.

Вечер сгущался зимним серо-стальным цветом. Вокруг Эндрю все было разбухшим от воды. Листья обвисли и роняли капли, которые падали на них с других обвисше-капающих листьев. Ветви прогибались под тяжестью влаги, почти равной тяжести снега.

Минут через пять хлопнула дверь в доме Пола. Еще пару минут Пол снимал с велосипеда секретный замок, стирал капли с сиденья, выкатывал велосипед на садовую дорожку и закрывал калитку. Эндрю продирался сквозь густые заросли лавра, пока не подобрался вплотную к дорожке. Пол вряд ли заметил бы его в темноте, но Эндрю не хотел без нужды рисковать. Прежде чем сесть в седло, Пол включил передний (белый) и задний (красный) фонари. Поэтому Эндрю легко заметил его приближение и рассчитал время нападения с точностью до секунды. Он метнул большую ветку, она легла точно поперек дорожки. Пол увидел препятствие, в панике нажал на тормоза и потерял равновесие. Тогда Эндрю выскочил из зарослей лавра, во все стороны полетели брызги. Пол остановился, и Эндрю сунул вторую ветку между спицами заднего колеса. Пол потерял возможность двигаться. Одним ударом Эндрю сбил Пола. Пол упал в лужу, велосипед рухнул ему на ногу. Эндрю наступил на руль, прижав Пола к земле велосипедной рамой.

— Иди домой, — сказал он. — Сегодня вечером ты не будешь вступать в контакт с Питером.

Пол понял, что вырваться не удастся. Эндрю еще раз надавил, затем отступил. Пол, мокрый с ног до головы, вылез из-под велосипеда. Сознавая, что потерпел поражение, он поднял велосипед, вытащил палку из спиц, развернулся и, не произнеся ни слова, побрел обратно. Эндрю убрал с дорожки большую ветку. Вторая засада за день оказалась еще удачнее первой.

В сером вечернем сумраке Эндрю повернул к дому. Дорожка превратилась в тропку между огородными угодьями. Вокруг не было ни души. Ни один огородник, даже самый фанатичный, не станет копаться в земле в такой вечер. Эндрю чихнул. Под курткой было жарко и мокро. Он прочистил носовые пазухи и харкнул соплями на капустные кочерыжки.

Дома он залез в ванну, затем влез в теплую одежду. Но все равно понял, что заболевает. Весь ужин он чихал. Мать измерила температуру. 38,3. Без лишних разговоров его отправили в постель.

Взвинченная листовками, которые вручили ей медсестры в мидфордской больнице, мать Эндрю настояла на вызове доктора. Он прибыл около девяти вечера. Пощупав лоб Эндрю, измерив температуру и заглянув в рот, доктор заверил, что у мальчика самый обычный грипп. Эндрю должен лежать, пить много горячего и не выходить на улицу до полного выздоровления. Пока мать провожала доктора, отец подмигнул Эндрю:

— Вот увидишь, в пять минут будешь как огурчик

Мать опять поднялась наверх, уложила Эндрю и выключила свет.

Сначала ему снились птицы, затем снилось, будто он сам птица. Эндрю наслаждался обретенным даром полета, но одновременно горевал об утерянном даре речи. Более всего раздражало, что он не может отдавать приказы. Сначала он кружил над Эмплвиком (пейзаж подозрительно напоминал черно-белый снимок аэрофотосъемки, который висел над креслом в кабинете зубного врача). Но потом Эндрю решил заключить сделку со своей мечтой: он готов обменять наслаждение от полета на куда более сладкое удовольствие от собственных приказов.

Наутро Эндрю проснулся с носом, под завязку забитым замечательными белесыми соплями, и с головой, под завязку забитой тупой болью. Суставы ломило. Эндрю не мог ни на чем сосредоточиться, сколько ни напрягал волю. Он знал, что должен отдать несколько приказов. Но он также знал, что их некому отдавать. Коммуникации оборваны. И Питер, и Пол вряд ли зайдут к нему по пути в школу. Оставалось лишь надеяться, что они ничего не предпримут без его согласия.

Так получилось, что надеждам Эндрю не суждено было сбыться, — хотя он узнал об этом лишь на следующий день.

Пол не удивился, когда на следующий день Эндрю не пришел в школу. Да и тому, что Миранда не появилась, он тоже не удивился. На утренней линейке им с Питером сделали замечание за разговоры. Лишь на первой перемене они смогли укрыться в уборной и как следует все обсудить. Говорили они на условном языке, чтобы ни один вражеский шпион, околачивающийся рядом с кабинкой, не смог ничего понять.

Первым заговорил Пол:

— Второй вожак сообщил мне, что вчера беседовал с тобой.

— Он сообщил, что первая часть текущей Операции выполнена досрочно.

— Да, — сказал Пол, — я получил от него такие же сведения.

Полу отчаянно хотелось, чтобы Питер никогда не узнал, какому унижению подверг его Эндрю. Всю ночь он ворочался от ярости и злости на себя, что не сообразил насчет засады.

Питер, напротив, изо всех сил желал дать понять Полу, что Эндрю в который раз унизил его.

— Он мне хорошенько вмазал, — сказал он не без удовольствия, — и велел ничего тебе не говорить.

Шанс солгать Пол не упустил:

— После того как он мне сообщил, я решил, что лучше подождать, пока мы все не обсудим.

Питер взглянул на него, словно спрашивая: «Ну и?»

Пол хорошенько обдумал этот вопрос.

— Сегодня вечером я проникну в дом Динозавров. Посмотрю, что произошло. Ты пойдешь домой и будешь ждать распоряжений. Завтра я обо всем сообщу, если, конечно, не потребуются незамедлительные действия. Больше ничего сделать мы не можем. Не можем, пока мы здесь.

Питер оторвал пару листов туалетной бумаги и теперь рвал их и рвал в мелкие клочки. Из соседней кабинки сочился сигаретный дымок

— Ну что ты думаешь? — прошептал Питер.

Отвечать Полу не хотелось, но пришлось.

— Я думаю, это плохо, — сказал он. — Очень плохо.

Прозвенел звонок ко второму уроку, как всегда заставив их вздрогнуть.

Хотя большую часть дня они провели вместе, операция «Вымирание» больше не упоминалась.

Когда после школы Пол направлялся к дому Динозавров, он с полным основанием ожидал встретить там Эндрю. Но едва он переступил порог, как мистер Динозавр спросил, как чувствует себя Эндрю.

— В каком смысле? — удивился Пол.

— Просто мы его весь день не видели, — объяснил мистер Динозавр.

Они прошли в гостиную, и Пол, поздоровавшись с миссис Динозавр, попытался выяснить, какой урон нанесло операции слишком поспешное убийство попугайчика.

— Так жалко Солнышко, — сказал он.

Динозавры переглянулись с печальным видом. И миссис Динозавр поведала горестную историю с непомерным количеством нелепых и никчемных подробностей. Она пустилась в рассуждения о возможной причине гибели птички: быть может, потрясение от переезда или внезапное изменение температуры (в зоомагазине было нестерпимо холодно), а быть может, всему виной крошки от пирога, которые она насыпала в кормушку, чтобы малыш полакомился. Мимоходом она упомянула, что никто не видел, как умер Солнышко. Сама она была на кухне, мистер Динозавр (хотя она назвала его не так) — в саду, а Миранда — у себя в комнате.

Пол постарался сформулировать следующий вопрос как можно тоньше.

— А я думал, что Эндрю уже пришел, когда…

— Нет-нет, — ответила миссис Динозавр. — Он появился позже. Солнышко был еще теплый, но бедняжка уже умер.

Казалось, она получает от этих подробностей какое-то извращенное удовольствие.

Тут из своей комнаты спустилась Миранда. В гостиную она входить не стала, но заняла свой излюбленный пост в дверях.

Пол слышал не весь рассказ миссис Динозавр о похоронах, так как его голова была занята размышлениями. Итак, Эндрю наврал, что убил Солнышко. У этого открытия имелись две стороны: хорошая и плохая. Прежде всего Пол злился на Эндрю, который нарушил первейшую заповедь: не лгать. (Правила Команды, пункт семь: «Всегда говорить членам Команды всю правду и ничего кроме правды».) Если они будут врать друг другу, как это делают взрослые, тогда нельзя считать себя выше их А еще Пол злился на себя за то, что с таким доверием проглотил вранье Эндрю, хотя, с другой стороны, ничто ведь не указывало на то, что его друг способен на такую подлую ложь. В нем стремительно крепло убеждение: Эндрю, что бы они ни думали о нем прежде, более не достоин быть Вожаком и даже вторым Совожаком Команды. Он должен быть разжалован. Он должен стать подчиненным.

Приняв это решение, Пол переключил внимание на Динозавров.

Хотя Пол и побывал на похоронах Мэтью, он, как и прежде, чувствовал себя не в своей тарелке в компании скорбящих и горюющих. Ему отчаянно хотелось поговорить о чем-нибудь другом, но он знал, что с тактической точки зрения необходимо, чтобы мысли Динозавров как можно дольше были погружены в омут печали.

Птичьей клетки он в комнате так и не обнаружил. Судя по всему, не было никого смысла советовать им приобрести замену Солнышку.

— А куда вы дели клетку? — спросил Пол.

— Я отнесла ее наверх, — ответила Миранда от двери. — Она не очень тяжелая.

Даже не глянув на нее, Пол спросил у миссис Динозавр:

— У вас когда-нибудь были другие животные?

Последовал долгий рассказ о птицах, об их маленьких жизнях и смертях А еще у них когда-то, очень-очень давно, жила собачка. Пол спросил, что это была за собака, сочтя такое любопытство полезным для дела.

— Ее звали Леди, — ответил мистер Динозавр. — Замечательная собака с замечательным характером.

— Черная колли, девочка, — добавила миссис Динозавр.

— Я ее не помню, — вставила Миранда.

— Это было еще до твоего рождения, — объяснила миссис Динозавр. — По-моему, у нас где-то есть фотография?

Мистер Динозавр подошел к серванту и вытащил альбом.

Пол отпрянул. Он знал, что достаточно открыть фотоальбом, и всякий, кому не повезло очутиться поблизости, угодит в ловушку на несколько часов.

Мистер Динозавр передал альбом миссис Динозавр, и та с натренированной легкостью нашла нужную страницу.

Замечательная собака Леди оказалась черно-белым пятнышком в нижнем левом углу семейного портрета. Там были все: Динозавры, их дочь (мать Мэтью и Миранды) и ее муж (их отец).

Миранда подошла ближе и склонилась над Полом, чтобы взглянуть на снимок Он сидел на диване, а она стояла сзади. Ее длинные волосы ласкали ему ухо, ноздри щекотал сладковатый запах Пол чуть не задохнулся от отвращения. С шеи у нее свисал крестик на золотой цепочке, холодя ему лопатку.

— Она была такой замечательной собакой, — повторил мистер Динозавр.

— Вы всегда можете завести другую, — предложил Пол.

У него в голове уже лихорадочно мелькали идеи. Если он сможет их реализовать, волнистый попугайчик Эндрю покажется мелочью.

— Мы для этого слишком стары, — возразил мистер Динозавр. — Я больше не в силах выгуливать собаку.

— Так мы будем гулять с ней, — сказал Пол. — Каждый день.

— И я тоже могу гулять, — поддержала его Миранда, которую приятно согрела мысль о прогулках наедине с Полом (псина, конечно, не в счет).

— Да, но… — Мистер Динозавр на мгновение умолк — Нам собака вообще не по силам, весь день будет тявкать, да и все остальное. Эти щенки такие проворные. Не уверен, что мне хочется, чтобы подобный сорванец то и дело кидался мне под ноги.

Миссис Динозавр все еще разглядывала снимок, хотя трудно было сказать, что было объектом ее грез: умерший ребенок, умершая собака или смерть вообще.

— Можно завести сразу взрослую собаку, — сказала Миранда.

Пол с неохотой признал, что претворить в жизнь собачий план можно только в союзе с Мирандой. Главное, чтобы все шло по нарастающей. Если с птицей не получилось, может получиться с собакой, собака покажется им слишком обременительной, тогда нужно убедить их завести кошку. Казалось, Миранда с готовностью играет свою роль.

— Я могу поспрашивать, — предложил Пол. — Если хотите.

— Да, — сказала миссис Динозавр, выныривая из воспоминаний. — Почему бы тебе так и не сделать.

Мистер Динозавр, подозревавший, что его жена не вполне осознает суть разговора, счел необходимым снова возразить:

— Мне кажется, это несколько преждевременно. В конце концов, собаку надо кормить, она требует много внимания.

— И любви, — добавила миссис Динозавр, подумав о материнстве.

У ее мужа был сад. У нее был альбом с фотографиями. Его суррогаты росли. Ее прибавлялись теперь, лишь когда Миранда нехотя приносила очередное школьное фото.

— Я могла бы дать много… — Миранда смутилась и замолкла. — Этого, — завершила она после паузы.

Пол знал, что девчонки — асы по части выклянчивания. Он вложил в Миранду желание завести собаку, и теперь ему лучше всего удалиться, предоставив ей уговаривать, ныть и клянчить.

Он попрощался.

Миранда его проводила.

Ближе к вечеру Пол вернулся в дом Динозавров. Он позвонил, но на дзиньканье никто не ответил. Уже стемнело, но ни в гостиной, ни наверху свет не горел. Он решил, что Динозавры неожиданно уползли в магазин, хотя и странно, куда подевалась Миранда — из школы ей пора бы вернуться. И тут он заметил, что машины Динозавров на месте нет. Пол прочесал глазами сад, выискивая, какую бы диверсию учинить. По улице прошел человек с собакой. Пол с радостью бы выкорчевал пару-тройку растений в огороде, но рисковать было нельзя. А раз диверсия откладывалась, он отправился домой.

В тот же вечер Пол встретился с Питером. У обоих имелись предположения о том, что могло случиться. Питер считал, что Динозавры прознали правду и в ужасе бежали куда подальше, прихватив с собой Миранду. (Эта потеря заботила его больше, чем потеря возможности отомстить.) Пол же считал, что Динозавры занимаются какой-нибудь ерундой. Например, умер один из их древних знакомых и они потащились на похороны. А может, отправились в Мидфорд за собакой, да и задержались там, решив отметить это событие. Еще одно предположение заключалось в том, что Динозавры перебрались в квартиру, так как дом стал для них слишком велик

На следующий день Пол по дороге в школу опять завернул к дому Динозавров. С невыразимым облегчением он увидел, что машина на месте, а свет горит. Но продолжить исследование причин вчерашнего исчезновения Динозавров он мог, лишь вытерпев еще один день государственного образования.

Питера известие о том, что Динозавры никуда не пропали, взволновало не столь сильно. Втайне он почти надеялся, что Динозавры улизнули в какое-нибудь безопасное укрытие. Грядущая месть давила на него тяжким грузом.

Миранда в школе не появилась.

Но именно она открыла дверь, когда Пол вечером позвонил в дверь Динозавров.

— Привет, — сказала она почти весело.

— Пол хмыкнул и попытался проскочить мимо.

Миранда отступила, испугавшись, что он коснется ее — об этом прикосновении она грезила в мечтах, но в реальной жизни была еще не совсем готова к нему.

Пол вошел в гостиную и обнаружил, что Динозавры не одни. На диване сидела незнакомая женщина и пила чай.

— А это кто такой у нас? — спросила она фальшивым голосом, каким взрослые женщины обращаются к маленьким детишкам.

Впрочем, интонация была вполне доброжелательной, и кто-нибудь, Пол или мистер Динозавр, непременно ответил бы на вопрос. Но вперед зачем-то вылезла Миранда:

— Это Пол.

— Он нам очень помогает, — сказала миссис Динозавр.

— Они все нам очень помогают, — добавил мистер Динозавр.

Пол сделал несколько шагов вперед в тщетной надежде оказаться подальше от Миранды, которая настойчиво напирала на него сзади. В доме Динозавров появился новый запах, тяжелый и сладковатый.

Пол уже выбрал тактику — милая детская непосредственность.

— А вы кто? — наивно спросил он.

— Альма, — представилась женщина. Подобная фамильярность означала одно — агрессивное дружелюбие.

Лишь сейчас Пол обратил внимание на левую руку миссис Динозавр, замотанную бинтом.

— Альма — социальный работник, — громко прошипела Миранда прямо ему в ухо.

Не в силах больше терпеть заспинную докучливость Миранды, Пол быстро пересек комнату и встал в дальнем углу.

— Так, давайте повторим еще раз. — Альма повернулась к Динозаврам. — Не стесняйтесь, звоните мне на работу в любое время. И помните — помощь всегда рядом. Мы вас не бросим. Кстати, в вашей ситуации может очень пригодиться служба доставки готовых обедов.

Пол задействовал все имеющиеся в его распоряжении средства наблюдения. Совершенно очевидно, Альма представляла огромную опасность. По оценке Пола, ее коэффициент одряхления равнялся сорока пяти. На голове у Альмы вихрилась целая копна волос, иссиня-черных, если не считать одной белой пряди. Белая отметина начиналась точно над левой бровью и уходила за правое ухо. Издали эта белая прядь напоминала размазанную птичью какашку. Лицо Альмы было густо размалевано, под глазами просто черным-черно. Пол установил источник нового запаха в комнате — вонючие духи Альмы. Пол уловил также запах сигаретного дыма, как свежего, так и уже слегка прокисшего. Он увидел, что на кофейном столике перед Альмой стоит пепельница. Там же лежала небольшая стопка брошюрок.

— С электрическими приборами у вас больше проблем не будет, — сказала Альма. — Мы проверили все вилки и розетки. — Она повернулась к мистеру Динозавру: — Пожалуйста, не забывайте о предохранителях. Нельзя допустить, чтобы такое опять повторилось. И эта ковровая дорожка на лестнице — ума не приложу, что с ней сталось. Она прямо-таки опасна для жизни.

Пол начал понимать, что происходит. О социальных работниках он знал немного, только то, что говорил отец мол, «это тяжелый труд, но в невыносимо трудных условиях они делают все, что в их силах». (Отец Пола нередко сталкивался с социальными работниками по работе — в местной средней школе. И за обедом в доме часто шли разговоры о «взаимодействии» и «поведении», о «пропуске занятий» и «неуспеваемости».) Пол, правда, не знал, что отец однажды пожаловался в социальную службу на отца Эндрю. (Он заметил, что ноги у Эндрю вечно в синяках.) Но как бы то ни было, Пол знал достаточно, чтобы распознать в Альме нового и крайне опасного врага. Он понял, что вместе с помощником, который успел уйти, она снизу доверху прочесала дом Динозавров и их нора вновь стала безопасным и надежным логовом.

— Большое спасибо, но, думаю, помощь нам больше не понадобится, — сказал мистер Динозавр.

— Да-да, с плитой я как-нибудь управлюсь, — подхватила миссис Динозавр и помахала здоровой рукой.

— И я буду помогать, — добавила Миранда. — А еще есть Пол с друзьями.

— Мальчики так стараются. — Миссис Динозавр не ведала, что говорит. — Каждый день заходят и всегда находят чем помочь.

— Что там стряслось с Эндрю? — спросил мистер Динозавр.

— Заболел, — ответил Пол. Он лишь сегодня узнал об этом от мисс Эмили Уиттл, классной руководительницы. — Грипп. Ерунда, скоро поправится.

Но Динозавры больше не верили в мелкие и неопасные хвори.

— Надеюсь, — вздохнула миссис Динозавр, и больше она ничего не добавила.

Пол чувствовал, как Альма сверлит его взглядом, словно опытный шпион, кем она, по сути, и являлась.

— Значит, вы дружили с Мэтью?

Пол кивнул. Он не доверял своему голосу. В голосе столько предательских регистров — писк беспокойства, крик замешательства.

— Очень печальная история, я очень сожалею. Наверное, вам его ужасно недостает.

Эту тактику Пол знал прекрасно: Альма проверяла, можно ли заставить его заплакать.

— Он был наш лучший друг, — сказал Пол.

Несколько мгновений Альма пристально смотрела на него. Миранда тоже во все глаза глядела на Пола, но совсем по иным причинам.

— Какое горе, — наконец сказала Альма.

И она повернулась к Динозаврам, хотя часть ее внимания осталась висеть над Полом, точно облачко кислого сигаретного дыма.

— Через три дня вам нужно сходить к врачу. Повязку меняйте каждые двенадцать часов. Старые бинты выбрасывайте, стирать их и использовать повторно не надо. Я вас знаю. Там, где их выдают, этого добра полно.

И взрослые рассмеялись, все трое.

— С нами все будет в порядке, — сказала миссис Динозавр. — Миранда поможет нам справиться.

Альма обернулась к Полу:

— Полагаю, ты тоже поможешь?

Он не знал, что ответить. Ему чудилось, Альма что-то подозревает. Стоит ли выказывать свой энтузиазм?

— Мы заходим после школы, — осторожно сказал Пол. И зачем-то добавил, допустив тактическую ошибку: — Мэтью ведь был нашим другом.

Альма еще раз оглядела его с ног до головы.

— Ладно, станем присматриваться к вам чуток пристальнее. — И она перевела взгляд на миссис Динозавр, притворившись, будто сказанное относится к ней. — Пожалуй, мы были не слишком внимательны. Но, знаете, когда урезают бюджет…

— Мы понимаем, — сказала миссис Динозавр. Мистер Динозавр проводил Альму до двери.

— Не тратьте на нас шибко много времени. У вас и других дел хватает. Мы справимся, поверьте.

На пороге Альма обернулась:

— Тогда до следующей недели.

— Пока, милочка, — ответила миссис Динозавр, не вставая.

Пол, Миранда и миссис Динозавр слушали, как Альма выходит на крыльцо. Они чувствовали в точности то же самое, что чувствуют школьники, когда директриса выходит из класса и те остаются наедине с учительницей. Миссис Динозавр, не желая слишком уж явно демонстрировать облегчение, повернулась к Миранде:

— Правда, она замечательная помощница?

И она указала на небольшую стопку брошюр на кофейном столике.

— Правда, — ответила Миранда, — но духи у нее противные.

На лице миссис Динозавр нарисовалось шаловливое удовлетворение.

— Ну нельзя же быть идеальной во всем.

— И волосы у нее противные, — добавила Миранда.

Миссис Динозавр неодобрительно нахмурилась — неодобрение относилось к Миранде, а не к волосам Альмы.

— Что у вас с рукой? — спросил Пол.

— Да так, глупость какая-то, — ответила миссис Динозавр. — Чайник

Тут вернулся мистер Динозавр. Он кивнул, мигом уловив, о чем разговор.

— Я его просто включила в розетку, а он вдруг и ударил током. Я прямо почувствовала, как ток течет через меня.

Мистеру Динозавру явно не нравилась эта тема. Он сел рядом с женой, точно надеясь укрыть ее своим телом.

— Предохранитель оказался то ли слишком мощный, то ли слишком слабый. Никогда не могла запомнить, как правильно. Я включила чайник, и он вдруг — бах! Я едва не умерла. Доктор сказал, что я могла бы умереть, честное слово.

На мгновение, всего лишь на краткое мгновение Пол ощутил облегчение. Если бы миссис Динозавр и в самом деле умерла, это означало бы, что они действительно ее убили.

— Ужас, — сказал он.

— Милая Альма объяснила, что у нас все предохранители не такие, как надо, — миссис Динозавр вздохнула. — Она сказала, что нам еще повезло, что не стряслось чего похуже.

Мистер Динозавр взял жену за руку.

— Нам в последнее время не очень везет, правда? — сказал он. — Но ничего. Уверен, что худшее позади.

Миранда, так и продолжавшая оставаться на ногах, пробормотала двусмысленно:

— Надеюсь.

Пола пронзила надежда, что она тоже желает смерти Динозаврам.

— Отныне тебе придется заниматься и уборкой, — сказала миссис Динозавр, касаясь Пола холодной рукой.

У Пола тотчас появилось гадливое ощущение, что его замарали, и он поднялся наверх умыться. (То обстоятельство, что он воспользовался тем же мылом, что и миссис Динозавр, не уменьшило энергичности, с какой он стирал мерзкую отметину.)

Пол быстро осмотрел пузырьки с лекарствами и увидел, что они снова заполнены доверху.

Спускаясь по лестнице, он уловил конец разговора шепотком.

— Нет, ты сама ему скажи, — прошипела Миранда.

— Ну хорошо, — согласилась миссис Динозавр. — Но, по-моему, ты хотела сама…

— Я передумала, — тихо сказала Миранда.

Пол выждал десять секунд, затем спустился. В полной тишине он занял свое место на диване. Даже если бы он не подслушал их шептаний, он бы все равно понял, что ему хотят объявить о чем-то важном.

— Мы все-таки решили завести собаку, — сказала миссис Динозавр.

— По-моему, это очень хорошее решение, — ответил Пол с непроницаемым видом.

— Вот только совсем не обязательно сидеть индюк индюком! — воскликнул мистер Динозавр. — Мы-то думали, ты обрадуешься!

— Я рад, — сказал Пол. — Очень рад.

Он перехватил взгляд Миранды. В ее глазах мерцала многозначительная искра — искра, которую Пол счел предвкушением того, как они будут по утрам прогуливаться вместе в парке, у их ног будет тявкать мерзкая псина, а на их губах — играть улыбки. Не было никакого смысла и дальше притворяться, будто он не замечает, почему это Миранде так захотелось завести собаку. Эта дура в него втюрилась. Пол был достаточно умен и тактически подкован, чтобы не понимать, сколь мощный рычаг оказался в его распоряжении. Без помощи Миранды ему никогда бы не удалось убедить Динозавров завести собаку. И Эндрю тоже не удалось бы. И можно выудить гораздо больше выгоды из этих отношений, точнее, из желания Миранды обзавестись такими отношениями. Но Пол уже загодя чувствовал отвращение от липких девчачьих взглядов. Да ему наверняка даже придется болтать с ней в школе.

Миранда рассматривала что-то у себя под ногами, затем вновь подняла глаза на Пола. И увидела такое притягательное презрение.

— Когда вы собираетесь ее завести? — спросил он.

— В выходные хотим съездить в собачий приют, — сказала Миранда. — Поедешь с нами?

Пол пробормотал, что не уверен, как у него со временем.

Когда Полу наконец удалось вырваться из дома Динозавров, он прямиком поспешил к Питеру и вкратце пересказал ему последние события. Радость Питера оказалась куда умереннее, чем следовало ожидать.

— Чайник? — переспросил он. — Миранда ведь тоже пользуется чайником?

— Наверное, — пожал плечами Пол. — И что с того?

— Мы же не хотим, чтобы она вымерла, — сказал Питер. — Мы стараемся в том числе и ради нее. Поэтому она должна быть в безопасности.

— Это ведь ты предложил взять курс на вымирание, — напомнил Пол.

— Да, но я не знал… — Питер то ли не пожелал закончить фразу, то ли не смог.

Они сидели в комнате Питера, вдалеке от родителей.

— В любом случае, — сказал Пол, — эта стратегия уже не годится. У Динозавров появился новый союзник Ее зовут Альма. Она социальный работник И я уверен, что отныне Альма будет следить за каждым шагом Динозавров. Если мы снова поменяем предохранители, нас заловят. Надо действовать по-другому. Собака — хорошая идея. Но мы должны позаботиться о том, чтобы Эндрю не укокошил ее слишком быстро.

— Именно, — подтвердил Питер.

— Если мы предоставим ему свободу действий собака умрет, как только он в первый раз пойдет ее выгуливать. Нам нужно убедиться, что они к ней привязались. Эндрю нельзя позволять убить ее просто ради убийства. Если ему просто хочется убивать, то пусть займется утками, как обычно.

Питер с умным видом кивнул. И Полу стало ясно, что теперь всем рулит он. Сейчас, когда Эндрю выбыл из строя, пусть и временно, тактическое руководство операцией перешло к нему.

— У меня есть и другие мысли, — сказал он.

И принялся подробно расписывать их Питеру, который согласился, что это очень хорошие мысли.

Динозавры сдержали слово и в выходные отправились в приют для кошек и собак Пол с Питером, как и договаривались, пришли к дому Динозавров в десять. Миранда, вне себя от волнения, дожидалась их на крыльце.

— Пришли! — крикнула она в глубину дома. — Поехали!

Через пятнадцать минут, когда Динозавры закончили суетиться, все набились в «Моррис Трэвеллер». Миранда забралась первой, сев слева. Питер с Полом сразу же заспорили о том, кому сесть в середине. Питер проиграл, и его запихнули следом. Пол оказался на безопасном расстоянии от Миранды.

— Готовы? — спросил мистер Динозавр.

Машина уже тронулась с места, когда Миранда вдруг вспомнила, что забыла взять из дома крайне важную вещь: расческу.

— Неужели ты не можешь обойтись без нее? — удивилась бабушка.

— Нет, — ответила Миранда, которая в эти дни не отказывала себе ни в чем.

Мистер Динозавр вытащил ключи из замка зажигания и передал их Миранде.

Когда Миранда вернулась с расческой, она села справа, хотя Питер не закрывал противоположную дверь.

— Подвинься, — сказала она Полу.

Ему пришлось сдвинуться в середину. Хитроумный замысел удался Миранде на славу.

Наконец они тронулись в путь. За последние несколько дней погода резко изменилась. Ветровое стекло стегал дождь пополам со снегом. По днищу машины барабанил летящий из-под колес гравий.

Пол попытался наказать Миранду за подлое хитроумие, вонзив локоть ей в ребра. Пока машина кружилась на дорожной развязке, ему удалось несколько раз хорошенько пихнуть ее. Но вскоре стало ясно, что Миранда счастлива любому физическому контакту. Осознав это, Пол тотчас отодвинулся от нее как можно дальше. Вполне довольная одержанной победой, Миранда не стала форсировать вторую. В запасе у нее имелась обратная дорога (хотя Пол твердо решил не попадаться дважды на одну уловку).

Приют для кошек и собак находился милях в пяти к югу от Эмплвика. Одно из преимуществ поездки заключалось в том, что Питер с Полом смогли почти вблизи разглядеть станцию прослушивания радиоэфира, что высилась над окружающим пейзажем. Станция представляла собой круг из тонких стальных опор и распорок футов восемьдесят в высоту и с полмили в диаметре. Именно отсюда мы (Англия) подслушивали русских, чтобы проникнуть в их замыслы. Было достоверно известно, что советские ядерные боеголовки нацелены прямо на эту точку на карте.

Приют располагался в пределах видимости от этого важнейшего военного объекта.

«Моррис Трэвеллер» остановился на гравийной площадке. Пол с Питером вылезли из машины, и их оглушил собачий лай, несущийся со всех сторон, полный тоски и надежды. Мистер Динозавр скрылся в конторе и через пару минут вышел оттуда с улыбчивой девушкой в зеленых резиновых сапогах Девушка сказала, что на выбор есть около двадцати собак Она повела их в длинный барак из гофрированного железа.

Они шли по мокрому коридору, заглядывая в клетки по обе стороны от него. Пол тщательно следил, чтобы Динозавры все время находились между ним и Мирандой.

Особое сострадание у Динозавров вызвала гончая с трагическим выражением на морде, по кличке Уинстон. Жизнерадостная девушка в зеленых сапогах рассказала, что бедняжка Уинстон ждет нового хозяина уже девять месяцев. Динозавры уставились на Уинстона и сочувственно застонали. Они почти решили его взять. Но девушка в сапогах, хотя ей не хотелось лишать Уинстона шанса обрести наконец родной дом, сочла необходимым уведомить этих милых людей, сколь велики расходы на питание и содержание гончих. Динозавры грустно покачали головами, еще раз застонали и переместились к следующей клетке.

В конце концов им пришлось выбирать между нервическим песочно-пегим кокер-спаниелем Сэнди, непоседливым далматинцем по кличке Прыгун и застенчивой колли-полукровкой, которая откликалась на имя Лиззи.

После бесконечных колебаний Динозавры решили, что хотели бы познакомиться с Лиззи. Она показалась им самой послушной — не последний по значимости фактор в стоящей перед ними задаче.

Они прошли в маленькое помещение, пока девушка в сапогах цепляла Лиззи к поводку.

Когда черную колли привели в комнатку, она столь эффектно продемонстрировала любовь и робость, что Динозавры оказались сражены наповал. Лиззи рвалась к ним, натягивая поводок, но когда Динозавры пытались погладить ее, испуганно шарахалась назад.

— Ax! — снова и снова вскрикивали Динозавры, Миранда и девушка в сапогах.

Дабы не слишком выделяться, пару раз вскрикнули и Пол с Питером.

Наконец девушка в сапогах сказала:

— По-моему, вы ей понравились.

Этот вердикт решил дело. Поводок передали Миранде, а мистер и миссис Динозавр отправились заполнять документы.

Собака тут же натянула поводок, стремясь на волю. Она сообразила, что ее забирают.

Пол остался очень доволен выбором Динозавров. Лиззи явно была из любящих, доверчивых и глупых собак Окажись выбор Динозавров разумнее — например, выбери они сторожевого пса, то Пол наверняка бы терзался угрызениями совести при мысли о неминуемой кончине полезного животного. А собаку, за смертью которой он понаблюдал бы с великим удовольствием — изнеженного пуделя или апатичную болонку, — они все равно никогда не взяли бы.

Миранда дала Лиззи утянуть себя и наткнулась на Пола. Он посторонился, в очередной раз испоганенный ее прикосновением.

Пол спрашивал себя, заметил ли Питер, как Миранда его изводит. А Питер спрашивал себя, сможет ли Пол и дальше выдерживать домогательства Миранды. Он расстроился из-за того, что Миранда выбрала не его, а Пола в качестве человека, которому она больше всего хочет надоедать. Питеру все сильнее хотелось привлечь ее внимание. Лучше всего, думал он, это причинить ей несильную, но ощутимую боль. Может, толкнуть ее так, чтобы она шлепнулась в грязную лужу и вся мокрая возмущенно уставилась бы на него? Да, то что надо.

Мистер Динозавр вышел из конторы с коробкой, набитой собачьим хозяйством: миска, резиновая игрушка, порошок от блох, искусственная косточка. Они сели в машину и покатили обратно. С невыразимым облегчением Пол отметил, что Миранда вместе с Лиззи устроилась позади сидений, но очень скоро осознал все недостатки такой диспозиции. Миранда могла таращиться на него, когда хотела (то есть беспрерывно). Кроме того, Лиззи она усадила непосредственно за его спиной, и собака то и дело влажным языком облизывала ему шею. А Миранда оттаскивала ее и шутливо отчитывала — но лишь после того, как Пол, по ее мнению, получил достаточную порцию собачьей слюны. В промежутках Миранда позволяла Лиззи облизывать ей лицо. Шея Питера осталась нетронута, хотя он и норовил незаметно подставить ее собаке.

В качестве компенсации за унижение Пол обдумывал планы убийства собаки. Придется каким-то образом отделить Лиззи от Динозавров и Миранды. По тому, как разворачивались события, представлялось вполне вероятным, что Миранда ни на шаг не отпустит от себя Пола, если он вздумает выгулять собаку. На Эндрю полагаться нельзя. Остается Питер. И что бы ни произошло, смерть Лиззи должна выглядеть случайностью. Эндрю наверняка при первой же возможности лопатой отрубит ей голову, заставив остальных держать Лиззи. Эндрю — специалист по убийствам, и, как у всех специалистов, у него имелись свои предпочтения. Вообще Эндрю считал, что выбор способа убийства каждого животного определяется логикой: хлюпающих животных (лягушек, жаб) надо давить; горючих животных (белок, уток) — поджигать; от злобных животных (крыс, кошек) следует избавляться с особой жестокостью; обыкновенных животных (кроликов, голубей) нужно уничтожать почти мимоходом, без какой-либо серьезной подготовки. Небольших зверюшек (мышей, полевок, сонь) надо швырять о кирпичные стены. Это самый эффективный способ. В Ведьмином лесу есть одна стена, где по традиции происходили эти расстрелы. Разумеется, существовали и исключения из этой логики. Хотя топить Эндрю любил не так сильно, как убивать, нанося увечья (быть может, потому, что при этом нельзя наблюдать за процессом), он видел иронию в убийстве уток посредством засовывания их под воду. Но больше всего ему нравились тритоны. В жаркие дни Эндрю выкладывал их на раскаленную грифельную доску, где они мигом поджаривались. Зимой, когда тритоны попадались гораздо реже, он подкладывал их под гладильный валик — и мы слушали, как трещат хребты тритонов, позвонок за позвонком, и смотрели, как вылезают у них из пасти кишки. Питер с Полом тоже участвовали в этом, хотя и с разными побудительными мотивами. Питер был экспериментатором и ставил опыты на живых организмах, а Пол бунтовал таким способом против вегетарианства родителей. Но Эндрю считал своим долгом убивать все и вся, что только попадало к нему в руки. Отсюда правило номер три: «Живи, чтобы убивать, убивай, чтобы жить».

К тому времени, когда машина остановилась у дома Динозавров, шея Пола была обработана собачьей слюной пять или шесть раз. Миранда с ходу предложила погулять; Лиззи (которая явно усвоила свою кличку) поддержала ее предложение восторженным мельтешением, прыжками, энергичной работой хвоста и общим возбуждением. Мистер и миссис Динозавр разрешили. Мысль о том, что в их дом ворвется столько собачьей энергии, их откровенно пугала. Пока Лиззи будут утомлять на прогулке, можно убрать со столиков и тумбочек все безделушки и расставить их на полках повыше, приготовить уголок в гостиной с подстилкой и миской и обменяться несколькими нервными взглядами: «Правильно ли мы поступили?» — «Не знаю».

Молодежь повела Лиззи в Утесник Они прошли в непосредственной близости от Базового лагеря № 1, затем пересекли дорогу и углубились в Парк Здесь Пол наконец уговорил Миранду спустить собаку с поводка. Лиззи тотчас начала носиться кругами вокруг них

Миранда изо всех сил старалась держаться поближе к Полу, а Пол изо всех сил старался держаться подальше от Миранды. Питер оказывался то рядом с одним, то рядом с другой. Если смотреть сверху, то их траектория представляла собой плетенку.

В Парке им встретилась другая собака — ирландский сеттер, который с интересом обнюхал тылы Лиззи, но та, проявив поразительную скромность, прижала свой зад к земле. После потрясения от этой малоприятной встречи Лиззи присмирела и бежала более или менее рядом.

Питер, хотя его несколько смущало присутствие Пола, попытался вовлечь Миранду в разговор.

— Правда, она очень быстро бегает? — сказал он, когда Лиззи совершала один из своих рывков.

Но Миранда лишь рассеянно ответила:

— Да, правда.

Ее внимание сосредоточилось на другом. Больше всего ей хотелось, чтобы Пол посмотрел на нее, увидел ее, понял ее.

Приблизительно того же Питеру хотелось от Миранды, но он хотел и другого — чтобы его наружность произвела на нее впечатление. Питер в точности не знал, какого рода впечатление он желает произвести, но одно он знал точно: она должна быть впечатлена.

К этому времени они почти дошли до Домика Егеря. Миранда надеялась, что их пригласят выпить чаю. Но, судя по всему, с Пола было довольно. Он сказал, что ему пора. Так что пусть Питер с Мирандой отведут Лиззи домой сами.

— До свидания, — проникновенно сказала Миранда.

Пол повернулся и поспешил прочь, даже не подумав ответить.

Лишь после того как миновала целая и абсолютно безмолвная минута, Питер наконец придумал, что сказать, и даже набрался смелости.

Они шли по детской игровой площадке мимо качелей и горок

— Я рад, что пострадала твоя бабушка, а не ты.

— Как ты можешь так говорить? — вскрикнула Миранда. — Это ужасно!

— Почему? — спросил Питер, искренне обескураженный ее ответом. — На ее месте вполне могла оказаться ты. Ты ведь тоже пользуешься чайником?

— Но этого не должно было случиться ни с ней, ни со мной. Ни с кем. Этого вообще не должно было случиться.

На скамейке в парке сидела молодая мать, одной рукой она качала коляску, а в другой держала сигарету.

— Эндрю рассказал мне про предохранители. Они все были не те, да? Что-то должно было случиться. Я просто говорю, что рад, что это была не ты. Лучше, что это случилось с твоей бабушкой, которой все равно не так много осталось.

— Она совершенно здорова, — сказала Миранда.

— Вы что, читать не умеете?! — заорала мамаша с сигаретой. — Здесь запрещено выгуливать псин!

Миранда, Питер и Лиззи поспешно ретировались.

— Ну да, — сказал Питер. — Было бы лучше, если бы это был твой дедушка. Он ведь скоро все равно умрет.

— Врачи говорят, что он очень хорошо реагирует на лечение. Возможно, он проживет еще много-много лет. Я вообще не понимаю, что это за дурацкий разговор. Мне он не нравится. Питер попытался восстановить взаимопонимание.

— А мне иногда хочется, чтобы мои родители умерли.

— Правда? — Глаза Миранды успели наполниться слезами. — Ты бы так не говорил, если бы они на самом деле умерли!

Она рванулась вперед и выскочила на игровую площадку, так хлопнув калиткой, что едва не пришибла Питера с Лиззи.

— Я хочу с тобой дружить! — прокричал ей вслед Питер.

Лиззи, все еще бегавшая сама по себе, пребывала в смятении. Она думала, это игра. Она думала, что ее роль — носиться туда-сюда между двумя новыми хозяевами. Ей было странно, что ее ни разу не позвали, но, возможно, она просто не знает этого варианта игры «Два хозяина». А кроме того, новым хозяевам всегда нужно делать скидку.

На самом деле Лиззи, конечно, ничего такого не думала, но все ее поведение позволяло предположить обратное.

Питер распахнул калитку, догнал Миранду и следующие пять минут на все лады повторял одну фразу

— Ну прости меня, Миранда.

Наконец ее терпение лопнуло.

— Ладно, — рявкнула она. — Если ты и вправду раскаиваешься, то просто оставь меня одну. Я сама могу добраться до дома. Твоя помощь мне не нужна. Я же не дура.

— Я знаю, что не дура.

— Тогда уходи. Дома я скажу, что ты остался с Полом.

К этому времени Лиззи успокоилась и трусила рядом — рядом с Мирандой.

— Но мы же собирались погулять все вместе, — сказал Питер. — Они рассердятся.

— Тогда я скажу, что ты проводил меня до дома, но торопился и поэтому сразу ушел.

Питер не знал, что придумать. Мысль о том, что Миранде придется лгать из-за него, вызывала у него смутное волнение даже в столь трудных обстоятельствах.

— Они могут увидеть, что ты одна, — сказал он.

— Не увидят, — ответила Миранда. — Они и телевизора не видят, а дальний конец сада и подавно.

— Ну, не знаю, — с сомнением сказал Питер.

— Если ты действительно раскаиваешься, — угрожающе повторила Миранда.

Лиззи, прижав уши и поджав хвост, кралась рядом. Она, естественно, решила, что они кричат из-за нее.

Питер сказал:

— Ну ладно.

Миранда резко свернула и зашагала вниз по склону холма, в сторону футбольного поля.

— До свидания, — крикнул Питер.

Миранда не оглянулась.

Какое-то время Лиззи еще пыталась поиграть в игру «Два хозяина», но в конце концов решила выбрать Миранду. С ней было интереснее: Миранда почти бежала, а Питер топтался на месте.

Впрочем, топтался он недолго. Как только Миранда скрылась из виду, Питер опрометью бросился в гущу деревьев.

Миранда шла по тропинке; он, выбрав более трудный путь, украдкой следовал за ней, петляя меж деревьев и кустов.

Вконец расстроенная Миранда не оглядывалась.

Питер проводил ее до самого дома Динозавров. Он был недоволен тем, что не может сказать то, что так хочет сказать. Почему-то он считал своим долгом оберегать Миранду. Ему хотелось ее предупредить. Ему хотелось поведать ей о грядущих бедах и о том, что в конечном счете все эти беды к лучшему. Питер не сомневался, что если Миранда его выслушает, то она поймет. Но как только желание подняться на крыльцо и постучать в дверь стало нестерпимым, он ощутил у себя на горле чью-то цепкую хватку, а еще через миг раздался голос Пола:

— Что ты ей сказал?

— Ничего, — ответил Питер.

Пол оттащил его от изгороди Динозавров.

— Тогда почему вы так орали в Парке?

— Ты за мной следил? — спросил Питер.

— Что ты ей сказал?

— Говорю тебе, ничего такого я ей не сказал.

И Питер передал Полу свою версию событий, которая привела Пола в такое раздражение, что он не усомнился — Питер говорит правду.

— Ты только один раз сказал про предохранители?

— Только один.

— Больше ничего не говорил?

— Я сказал, что я сказал.

Пол прижал Питера к стволу остролиста.

— Больше ты никогда об этом с ней говорить не будешь. Иначе мы все окажемся в тюрьме. В тюрьме. Понял?

— Да, — сказал Питер.

Внутри у него все будто окаменело. Отчасти потому, что никогда прежде Пол так не угрожал, а отчасти потому, что интонации Пола очень напомнили интонации Эндрю. Питер не знал, сможет ли он выдержать двух таких друзей.

Пол отпустил Питера, и они зашагали прочь от дома Динозавров.

— Пока мы выгуливаем собаку так, как будто мы просто выгуливаем собаку, — сказал Пол.

Питер молчал.

— Понятно?

— Да, — ответил Питер. — Просто я думаю, что Миранда не захочет гулять вместе со мной.

— Если мы с самого начала приучим собаку к себе, то все пойдет как надо. Нам нужно лишь позаботиться о том, чтобы собаку выгуливали ты или я, но только не Эндрю.

Пол едва не сказал: «Ему больше нельзя доверять». Но он знал, что подобный удар по преданности Вожаку может привести к исключительно разрушительным результатам. Пусть Питер верит себе, что внешние разногласия не подорвали внутреннего единства.

— Ты очень хорошо вел себя сегодня в приюте для животных, — сказал он. — И в машине на обратном пути. Миранда дико раздражала, правда?

— Ага, была просто невыносима, — сказал Питер.

Не доходя до военного Мемориала, они повернули направо. Начался дождь, который сдерживал себя весь день. Пол не прибавил шагу, и Питер тоже не стал ускоряться.

— Меня тревожит, что Миранда пострадает, — сказал он.

— Не пострадает, — ответил Пол. — Она в полной безопасности.

Они продолжали идти, и Пол не мог не подумать о том, насколько кардинально изменился с начала лета характер проводимых операций. Тогда все происходило на улице, под солнцем, громко и смело. Тогда Команда, состоящая из четырех человек, обладала необходимым личным составом. Теперь же все казалось неустойчивым, зыбким, готовым в любую минуту опрокинуться. Они обречены на гибель. Впереди урон и потери. Окончательная и бесповоротная Победа будет омрачена средствами, которые они применяют для ее достижения. Полу хотелось поговорить о Мэтью. Ему хотелось, чтобы они с Питером, вдвоем, вспомнили о Мэтью то, что каждый из них по отдельности забыл навсегда. Но даже эта забывчивость стала тактическим ходом.

К тому времени, когда Пол с Питером благополучно расположились в спальне Пола, они достигли беспрецедентного уровня молчания. Оба теребили модели автомобилей и поездов, делая вид, что исправляют несуществующие поломки, откручивая и прикручивая детали.

Наконец Питер сказал:

— До встречи.

Внизу лестницы мать Пола попыталась расспросить их о собаке. Что за порода? Где ее взяли? Довольны ли они? Питер, помнивший о смерти кота Пола и знавший, какая судьба ожидает собаку, промямлил что-то про черно-белый окрас и выскочил на улицу.

Он бежал почти всю дорогу до дома. Хотя была только суббота, он со стыдом поймал себя на том, что с нетерпением ждет понедельника — школы, где уютно и безопасно.

Проснувшись, Питер понял, что накануне вечером они с Полом расстались, так и не договорившись, кто из них пойдет к Динозаврам. Он сильно подозревал, что Пол хочет видеть его в роли сопровождающего. Собственное желание помириться с Мирандой окончательно убедило Питера предпринять дальнейшие шаги в этом направлении. И вскоре после завтрака и обновления Архивов он запрыгнул на велосипед.

В это утро мир окутал туман, сквозь который деревья — точнее, их сглаженные очертания — казались точно вырезанными из жести. Если бы Питер остановился и вгляделся в силуэты, они, возможно, и восстановили бы свою сложную структуру. Но серая морось не позволяла отрывать взгляд от мокрой дороги.

Первым, что Питер по-настоящему заметил в окружающем мире, был велосипед Эндрю, прислоненный к кремовой двери гаража Динозавров.

Питер позвонил. Как он и боялся, дверь на «бим-бом» открыла вовсе не Миранда.

— О, — сказала миссис Динозавр, — ты с ними разминулся. Они ушли десять минут назад.

— С Полом?

— Нет, сегодня зашел Эндрю.

— Вы знаете, куда они пошли?

Миссис Динозавр обернулась и крикнула в направлении гостиной:

— Ты не знаешь, куда они пошли?

— Думаю, в Парк, — донесся ответ мистера Динозавра.

Питер бросился бежать еще до того, как миссис Динозавр успела повторить слова мужа.

Миссис Динозавр смотрела, как велосипед Питера медленно валится на мягкую лужайку. Ей пришлось подавить инстинктивное стремление его поднять. Но она не могла позволить себе промокнуть и заболеть. Последние два дня муж не очень хорошо себя чувствовал. Поездка в собачий приют, похоже, отняла у него больше сил, чем следовало. Ночь выдалась дурная. После ужина его вырвало. На краю унитаза до сих пор сохли кусочки бобов в белом соусе. Ей было стыдно, что она не успела их убрать. Но муж требовал того, что ей так претило называть «уходом». «Ему просто требуется чуть больше заботы» — вот как выражалась миссис Динозавр. Словно это еще одно дело — такое же, как кормить, одевать, убирать и соглашаться, в чем и заключались ее радости сорокалетней супружеской жизни.

Миссис Динозавр закрыла дверь.

— Не разберешь их, — пробормотала она, возвращаясь в гостиную.

Питеру не терпелось догнать Эндрю. (До того терпелось, что он не подумал, насколько бы быстрее он его догнал, если бы вернулся за велосипедом.) Он представлял себе ужасные вещи, которые его друг мог совершать в этот самый момент.

Волосы намокли, и отяжелевшая светлая челка хлестала по глазам.

Эндрю он увидел, когда пробежал половину ей. Силуэт друга мелькнул и скрылся за верхушкой Утесника. Более хрупкий силуэт Миранды он тоже успел заметить. Очертаний Лиззи различить не удалось.

Питер понял, куда они направляются, и помчался через спортплощадку, срезая угол.

Огибая подножие холма, Питер слышал лай Лиззи. Эти звуки немного успокоили. Раз лает, значит, ничего непоправимого еще не случилось.

Питер выскочил на развилку, когда Эндрю с Мирандой и Лиззи — да-да, с Лиззи — поворачивали к Парку.

— Эй! — позвал Питер.

Никто не обернулся.

Первой из компании его заметила Лиззи. Она оглянулась, но продолжала бежать рысцой у ноги — у ноги Эндрю.

Питер подскочил к Эндрю и ткнул его в плечо. Эндрю вздрогнул, словно от боли.

— Мне сказали, что вы пошли гулять, — сказал Питер, переводя дух. — И я вот… догнал.

Эндрю гневно взглянул на Питера, затем сказал:

— Милая собачка, правда?

Питер никогда не мог понять, почему животные так любят Эндрю, даже те, кого через минуту он затерзает до смерти. Всю долгую дорогу до поляны кошка отца Пола довольно мурлыкала на руках Эндрю. Лиззи выглядела столь же одурманенной своим предполагаемым будущим убийцей. Все штаны Эндрю были в отпечатках ее грязных лап.

— Это мы помогли ее выбрать, — сказал Питер.

— Вообще-то выбрала ее я, — поправила Миранда. — Лиззи — моя собака.

Питер потянул Эндрю за рукав, пытаясь незаметно оттащить его от Миранды.

— Что такое? — сказал Эндрю.

Миранда оглянулась. Питер побоялся говорить что-то тайком от нее. Уже несколько недель одного взгляда Миранды было достаточно, чтобы выбить его из колеи.

— Ты видел сегодня Пола? — спросила Миранда.

После неловкой паузы Питер ответил:

— Нет.

Больше ей от него ничего не требовалось. Миранда повернулась и быстро начала удаляться.

Зато Эндрю смотрел на Питера еще добрых пару секунд. Наконец, как только Миранда отошла достаточно далеко, он спросил:

— Она ведь тебе нравится?

Питер был настолько подавлен тем, что Эндрю каким-то непостижимым образом разгадал его тайну, что даже не смог отрицать.

— Нравится, — сказал Эндрю и помчался догонять Миранду.

Питер бросился за ним.

Взяв Лиззи на поводок, они пересекли оживленную дорогу, отделявшую Утесник от Парка.

Остальная часть пути прошла без происшествий.

Но когда они вернулись к дому Динозавров, беспокойство Питера опять усилилось. Во время их отсутствия появился Пол. Он сидел на диване рядом с миссис Динозавр. Мистер Динозавр, как обычно, сидел в кресле, но Питер обратил внимание, что на этот раз его ноги укутаны коричневым клетчатым пледом.

Ситуация складывалась кошмарная: Эндрю с Полом сверлили друг друга удивленными и враждебными взглядами в самом центре поля битвы. Пол, расположившийся на диване, находился в явно более выгодной позиции. Эндрю предпринял тактическое отступление и занял свободное кресло. Миранда, как обычно, встала в дверях. Питер неловко топтался у камина, демонстрируя свою лояльность, но не подчеркивая объект этой лояльности.

— Хорошо прогулялись? — спросил мистер Динозавр.

Лиззи лежала у его ног, хвостом выбивая дикий ритм на ножке журнального столика.

Поскольку ответ могли дать три человека и каждый из них предпочитал, чтобы первым заговорил не он, ответа мистер Динозавр не получил.

Верх взяла воля Пола.

— Очень резвая собака, — сказал он.

— Очень трезвая, говоришь? — переспросил мистер Динозавр, чуть подавшись вперед.

Он не отличался глухотой, просто ухватился за удачную возможность смутить молодого человека.

— Нет, — ответил Пол, подозревая подвох, но не в силах его раскусить, — я сказал — очень резвая.

Мистер Динозавр притворился, будто отступил.

— А мне послышалось «трезвая».

Тут вмешался Эндрю, решивший, что и ему пора принять бой:

— Да-да, она очень резвая.

Ничего не понимающая миссис Динозавр глубокомысленно вставила:

— Очень резвая и очень трезвая Лиззи.

Но мистер Динозавр не собирался сдаваться. Он замечательно умел доводить до белого каления.

— Надеюсь, все-таки не очень резвая, — усмехнулся он.

— Нет-нет, — сказал Эндрю, опережая Пола, — в меру резвая.

Пол, в первый момент ощутивший раздражение от нахальства Эндрю, в следующий даже обрадовался — после того, как мистер Динозавр задал новый вопрос:

— И насколько в меру резвая?

Из-под журнального столика доносился монотонный стук — это Лиззи хвостом отсчитывала томительные секунды, пока Эндрю обдумывал ответ.

— Настолько, что не дает заскучать.

И тут же Эндрю понял, что ответ его прозвучал не особо убедительно.

Мистер Динозавр был истинным докой в таких вещах — например, в умении казаться тупым.

— О нет, — сказал победитель. — Она не даст заскучать. Правда, шалунишка?

С каким наслаждением Эндрю прямо сейчас вышиб бы старикашке все его зубы. Пол с Питером уловили его яростное нетерпение. Наблюдать за этим обменом репликами было все равно что смотреть, как кто-то щекочет нос пантеры очень пушистым, но не очень длинным пером. Следовало немедленно удалить Эндрю из дома. Если он пробудет здесь еще хоть немного, то непременно себя выдаст. Пол перевел взгляд на Питера, собираясь кивнуть в сторону двери. Но Питер завороженно пялился на то, как Эндрю чешет подставленное брюхо Лиззи, усыпанное маленькими сосочками.

Пол понял, что придется в одиночку обеспечивать отступление.

— Простите, — сказал он, — но нам пора. И в упор взглянул на Питера: — Так ведь?

Тот очумело уставился на него.

— Ну… да, — пробормотал он и пустился в фальшивые объяснения: — Нам нужно…

Предвосхищая недееспособность Питера, Пол поспешно подхватил:

— …успеть кое-куда.

Мистер Динозавр мигом распознал интонацию всякой молодежи: уклончивость.

— Важные дела, я так понимаю?

Пол встретил свирепый взгляд Эндрю и ответил не менее свирепым.

— Вам действительно нужно идти? — неожиданно вмешалась Миранда.

В полном ужасе Пол оглянулся на нее. Вот из-за таких выкрутасов, из-за такой вот наглости он и не выносил девчонок.

Миранда посмотрела на дедушку:

— Тебе ведь нужно помочь в саду, правда?

Мгновение казалось, будто мистер Динозавр на сегодня уже вдоволь порезвился, изводя мальчишек Но через секунду он, очевидно, решил, что лучше выжать из ситуации максимум, пока их еще можно заставить работать бесплатно.

— Ну что ж, — сказал он, — кое-что вскопать не помешает. И кое-что прополоть.

— А Пол мог бы помочь в доме, правда? — спросила Миранда.

— Всегда найдется что пропылесосить, — согласилась миссис Динозавр.

Эндрю посмотрел на Пола:

— Мы все сделаем. Правда?

Пол понял, что уйти не удастся.

— Тогда ты пылесось, а я в сад.

Миранда было расстроилась, но тут же утешилась мыслью, что может всласть понаблюдать за Полом из окна спальни бабушки и дедушки.

— Пошли, Питер, — позвал Пол. — Поможешь. Думаю, Эндрю управится один.

Они вышли из дома и примерно с час старательно превращали клумбы в грязное месиво.

Какое-то время из гостиной доносился гул пылесоса. Затем он внезапно прекратился.

Пол очень быстро догадался, что Миранда за ним подсматривает. Когда он сообщил об этом Питеру, тот принялся работать с удвоенной энергией.

Когда труды их были в самом разгаре, миссис Динозавр, сопровождаемая Мирандой, принесла им апельсиновый сок и печенье.

— Замечательно, — похвалила миссис Динозавр, оглядывая разрушения. — Уверена, он порадуется, когда снова выйдет из дома. В последнее время он не очень хорошо себя чувствует.

— Дедушка заснул, — добавила Миранда, многозначительно глядя на Питера. — Но очень скоро он почувствует себя лучше.

Питер догадался, что она намекает на его давешние слова в Парке о том, что мистер Динозавр умрет раньше всех.

Помолчав, миссис Динозавр добавила:

— Конечно, почувствует.

Когда они вернулись в дом, Эндрю прятал пылесос в кладовку под лестницей.

— А теперь нам и в самом деле пора, — сказал Пол.

— Ладно уж, идите, — согласилась миссис Динозавр.

Миранда шепотом попрощалась с Полом. Громкое и неловкое «до свидания» Питера предназначалось миссис Динозавр, но в душе он прощался исключительно с Мирандой.

Она закрыла дверь, когда они садились на велосипеды.

Эндрю выехал за ворота и устремился по дорожке прежде, чем остальные двое успели что-нибудь ему сказать. Им оставалось только броситься в погоню. Это был примитивный прием. Пол ненавидел Эндрю за такие штучки. В подобные мгновения Эндрю если и не возглавлял Команду, то определенно был в ее голове.

Через пять минут они поняли, что Эндрю, который уже обогнал их на добрых две сотни ярдов, не просто удирает, но стремится в определенное место. Он делал крюк, но не возвращаясь к дому Динозавров, а уходя в западном направлении. Скоро стало ясно, что он ведет их к Форту Деревá.

Пол догнал Эндрю, когда они проехали примерно половину пути. Некоторое время он крутил педали рядом с ним, оценивая ситуацию. На лице Эндрю гуляла ухмылка, ухмылка, которая появлялась всегда, когда он знал что-то, чего не знал ты, — и он знал, что ты хочешь узнать это что-то.

— Куда мы едем? — отдуваясь, спросил Пол.

— Ты знаешь куда, — ответил Эндрю и энергичнее закрутил педали.

Но Пол не собирался отпускать его далеко. На протяжении примерно полумили они гнали изо всех сил, оставив Питера далеко позади.

Эндрю сдался, когда понял, что напрягается до последнего, чтобы оторваться, тогда как Пол просто старается не отстать.

Они покатили под небольшой уклон, и Эндрю снова позволил Полу держаться рядом. Но разговорчивее он не стал.

— Зачем мы едем в Форт Деревá? — выдохнул Пол.

— Увидишь, — прохрипел Эндрю.

Они ехали еще минут пятнадцать, постепенно снижая скорость, чтобы их мог догнать Питер.

Доехав до поля, они открыли калитку, вкатили в нее велосипеды и закрыли калитку. Прислонив велосипеды к Двери, вошли в большой дубовый круг.

Пол предоставил право задавать вопросы Питеру.

— Зачем мы сюда приехали? Мы ведь приезжаем сюда только в очень важных случаях.

Эндрю, все так же ухмыляясь своим тайным знаниям, сунул руку под свитер и принялся что-то вытаскивать из-под брючного ремня.

— А это разве не важный случай? — сказал он, торжествующе выдернув фотоальбом Динозавров.

— О нет, — сказал Пол.

— Что? — Питер изумленно смотрел на альбом.

— Стырил! — хвастливо объявил Эндрю. — Когда мистер Динозавр пошел наверх, а миссис Динозавр с Мирандой понесли вам кормежку.

Питер, по-прежнему не зная, как реагировать, вопросительно оглянулся на Пола.

Пол оцепенел. Придя наконец в себя, он крикнул:

— Ты просто идиот!

Эндрю проигнорировал его вопль.

— Мы можем его сжечь, — сказал он. — В ночь Гая Фокса. Засунем в середку чучела Гая и подожжем — никто ни о чем не узнает. Мы можем даже попросить у Динозавров денег на чучело.

И он рассмеялся столь замечательной иронии.

Питер уже заразился энтузиазмом Эндрю. Но у Пола потрясение сменилось холодным расчетом.

— Они очень скоро хватятся его, — сказал он. — Они всегда кладут его в одно и то же место. Они вызовут полицию.

— Нет, не вызовут, — возразил Эндрю, слегка удивленный тем, что Пол не скачет от радости.

— Ты все испортил. Теперь они поймут, что это мы. Кто еще бывает у них дома?

— Не знаю. Да мало ли кто.

— Если полиция решит, что это мы украли, они не позволят нам и на милю приблизиться к Динозаврам. И мы не сможем довести их до вымирания.

Эндрю на мгновение задумался.

— Если мы его спалим, то они станут по-настоящему несчастными. И нашей цели мы достигнем быстрее. Они больше не захотят жить.

Пол с Эндрю медленно сближались. Они кричали уже лицо в лицо. Питер маялся в сторонке, готовясь их разнять, если начнется драка.

— Нам нужно его вернуть, — выкрикнул Пол.

— Нет, — ответил Эндрю. — Это отличная идея.

— Это самая тупая идея в мире!

— А ты бы что вместо этого сделал? Ни-че-го. Помог мистеру Динозавру вскопать землю под овощи.

— Наш план заключался в том, чтобы убить собаку. В самый критичный момент!

От нетерпения Эндрю чуть подпрыгивал, точно боксер на ринге. Он подумал, не вмазать ли Полу, но ограничился словами:

— Все слишком медленно. Если мы пойдем твоим путем, они не умрут никогда. Они должны вымереть к Рождеству. Мы поклялись Мэтью.

— Мы ничего не сможем сделать, если окажемся в тюрьме.

— А как полиция докажет, что альбом взяли мы? Как, если мы спалим улику? А мы ее спалим, прямо сейчас. Они ничего не докажут. У меня есть спички.

— Мы должны вернуть его, пока они не хватились. Мы должны вернуть его немедленно.

— Я Вожак, — сказал Эндрю. — И я за все отвечаю. Я отдаю приказы.

— Нет, ты не Вожак! Мы с Питером решили, что единственный Вожак — это я.

— Когда?

— Несколько дней назад.

Глаза Эндрю скользнули по предателю. Его отец только одним способом отреагировал бы на столь откровенный и неприкрытый бунт: насилием. Альбом полетел на землю, а Эндрю, растопырив пальцы, кинулся на Пола, целя в горло. Но Пол слишком хорошо знал Эндрю, чтобы тот застиг его врасплох. За время службы в Команде он успел досконально изучить синусоиды гнева своего Вожака. К настоящему времени Пол был похож на обладателя зажигалки со стершимся кремнем — он всегда мог сказать, когда выбьется искра, за мгновение до ее появления. Упавший альбом предупредил его, подарив лишнюю секунду. И он сполна воспользовался этим преимуществом. Пол отступил и очень быстро ударил надвигающегося Эндрю точно в нос. Руки Эндрю дернулись вверх, в запоздалой попытке прикрыть лицо. И тут же сжались в кулаки. Пол, понимая, что он либо действует, либо теряет, быть может навсегда, завоеванный плацдарм, нагнулся и головой ударил Эндрю в живот. Словно нападающий в регбийной схватке, он давил и толкал, тогда как Эндрю колошматил его по заду, нанося удар за ударом, не причинявшие ни малейшего вреда.

Как только началась драка, Питер тотчас решил не вмешиваться. Будет лучше, подумал он, если Вожаки разрешат свои разногласия в бою. Когда Пол отбросил Эндрю в сторону, Питер бочком придвинулся к альбому и подобрал.

Отступать до бесконечности Эндрю не мог, поскольку рано или поздно уперся бы в один из могучих дубов Форта. А потому он согнул ноги и чуть наклонился, рассчитывая, что Пол продолжит напирать. Тогда он сможет поднырнуть под руку противника и напасть на него сзади. Но Пол, понимая, что его шансы на победу гораздо выше в схватке в партере, чем в позиционном поединке на выносливость, всем весом навалился на Эндрю. Оба упали. Далее последовала обычная лихорадочная возня, когда противники пытаются ухватить друг друга за запястья. Пол поймал левую руку Пола, а Пол — левую руку Эндрю. На взгляд Эндрю, драка превратилась в испытание на терпение. Чья хватка ослабнет первой? Вот в чем вопрос. Он не сомневался, что выиграет в этом состязании. Упорство было его главной доблестью. Но находившийся сверху Пол не собирался расслабляться. Выпустив руку Эндрю, он ударил его в лицо — раз и другой. Вконец рассвирепевший Эндрю выпустил левую руку Пола и попытался нанести контрудар. Пол увернулся от этого слишком предсказуемого движения, выдержал секундную паузу, дождавшись, когда Эндрю после удара откинется на землю, и ухватил его за оба запястья. Руки прижаты к земле, запястья надежно схвачены, и в одно мгновение Пол оказался победителем. Как бы Эндрю ни вырывался и ни дергался, освободиться он не мог.

Прижимая к груди альбом, к ним приблизился Питер.

— Помоги! — крикнул Эндрю. Глаза у него побелели, точно у загнанного быка. — Это приказ!

Но Питер прекрасно видел, кто победил. Эндрю оказался в такой ловушке, что Полу оставалось только ждать. Рано или поздно Эндрю придется принять условия своего освобождения.

— Я отдам вас под трибунал! — орал Эндрю.

— И кто будет председателем? — спросил Пол со спокойствием триумфатора.

Эндрю попытался плюнуть в Пола, но плевок не получился, шлепнувшись ему же на шею. Туда, где кротовой горкой топорщился кадык. Казалось, горло раздулось от боли и униженной гордости. Эндрю начал задыхаться. Пол счел это старым трюком, под названием «притворная слабость», — эта хитрость настолько напрашивалась, что Пол даже удивился, что Эндрю к ней прибегнул.

— Слезь, — прохрипел Эндрю.

Пол ждал и ждал, пока лицо Эндрю не покраснело и не сморщилось, как у новорожденного младенца. В полной мере убедившись, что Эндрю не притворяется, он внутренне приготовился его отпустить. Пол встал на колени, прижав кисти Эндрю к земле. Верхняя часть туловища Эндрю выгнулась, как у паралитика. Затем Пол сделал полустойку на руках, перекинув ноги так, чтобы они оказались по одну сторону от Эндрю. Тот взревел от боли, когда его запястья пригвоздило к земле дополнительным весом. Пол распрямился и отступил на шаг от поверженного противника. Во рту чувствовался железистый вкус победы. Он уже почти собрался пару раз пнуть Эндрю, но остановился, глядя, как тот заходится во вполне натуральном кашле. Пол протянул руку и вырвал альбом у Питера.

— Мы отнесем его назад, — сказал он. — И ты не подойдешь к Динозаврам, пока я не отдам тебе прямой приказ. Ясно?

— Да, сэр, — прокашлял Эндрю, зная, что любой другой ответ будет воспринят как неподчинение и за ним последует удар в живот.

— Вожак — я! — объявил Пол. — Вы оба подчиняетесь моим приказам.

— Да, сэр. — Эндрю выплюнул эти два слова. Он знал, что позже, в каком-нибудь укромном месте между Фортом Деревá и собственным домом, он заплачет. Отец много, много раз заставлял его опускаться на четвереньки. Иногда и при матери. А иногда он стоял рядом с отцом и смотрел на мать — сверху вниз. Но, проиграв в схватке, Эндрю утратил возможность переносить на других боль, которая перепадала им с матерью. Теперь ему оставалось лишь надеяться на месть, на реванш. Но он прекрасно знал, что вновь завоеванная власть куда как слабее, чем та, что не ведала поражений.

Пол сунул фотоальбом под свитер, как до этого сделал Эндрю.

— Надо вернуться, — сказал он Питеру.

Тот покорно кивнул, но затем его глаза предательски дернулись в сторону Эндрю.

— С ним все будет нормально, — сказал Пол. — Ничего серьезного я ему не сделал.

Но Питер знал, что Пол сделал очень серьезную вещь. Он отнял у Эндрю власть. И теперь Эндрю может стать отступником. Утратив власть над Командой, он может утратить власть над собой, а это гораздо, гораздо опаснее.

Пол направился к велосипедам, Питер держался позади.

Эндрю сумел подняться, но догонять остальных не стал — какой смысл.

На обратной дороге в Эмплвик пропитанный туманом воздух водяной пылью бил в лицо, напоминая влажный морской ветер.

Пол благоразумно велел Питеру подождать за углом, в стороне от дома Динозавров. Минут пять они выравнивали дыхание, чтобы не вызвать ненужных подозрений.

Плана у него не было, одна лишь всепоглощающая потребность вернуть альбом на место.

— Что мы им скажем? — спросил Питер.

— Не знаю, — ответил Пол. — Я думаю.

Из-за угла дома неожиданно вышла Миранда, толкая перед собой бабушкину тележку.

Приняв их за обычных мальчишек, на которых не стоит тратить внимания, она быстро прошла мимо.

Питер хотел было сказать «Привет», но у него вышло лишь «Э-э-э».

— Что вы здесь делаете? — спросила слегка потрясенная Миранда.

Пол не сразу нашелся с ответом.

— Мы вернулись, — сказал Питер.

— Нам стало скучно, — поспешил перехватить инициативу Пол. — Наверняка у вас есть дела, которыми мы могли бы заняться.

Он чувствовал, как сползает прижатый к животу альбом: глянцевая обложка стала скользкой от пота.

— А чего тогда здесь стоите? — спросила Миранда. — Почему сразу не зашли?

— Мы обсуждали, — ответил Пол, стремясь вывести разговор на уровень, недоступный девчонкам.

— Что обсуждали? — не унималась Миранда.

Она наслаждалась разговором, несмотря на страх показаться дурочкой. Впервые за долгое время она беседовала с Полом. Как замечательно. Вот бы еще Питер куда-нибудь провалился.

— Личные вопросы, — ответил Пол.

— Дома все в истерике, — сообщила Миранда. — Не могут найти альбом с фотками.

Судя по тону, она ни в чем их не обвиняла, но Питер все равно встревожился.

— А куда он мог подеваться? — спросил он, демонстрируя участие.

— Вот именно — куда? Если бы мы знали, то это означало бы, что альбом не пропал.

Пол бросил на Питера яростный взгляд — заткнись.

— А они часто что-нибудь теряют? — спросил Пол.

— Да нет. А такие важные вещи вообще никогда не теряли.

— Уверен, что альбом найдется, — сказал Пол.

Миранду восхитило, как спокойно и по-взрослому он это сказал.

— Да, — согласилась она.

— Ты в магазин? — спросил Пол.

— Молоко закончилось и еще всякая мелочь, — ответила Миранда.

— Давай мы с тобой, — предложил Пол.

Миранда и не подумала отнекиваться.

После быстрого набега на магазин они вскоре снова стояли у дома Динозавров.

— Скажи им, что случайно наткнулась на нас, — проговорил Пол, когда они шли по садовой дорожке.

Миранда не стала выяснять зачем. Тем не менее мысль о том, что она соврет ради Пола, возбудила ее до крайности.

Мальчики поставили велосипеды и вошли в дом.

— Уже вернулась? — удивился мистер Динозавр, который все так же сидел в кресле.

— Мы случайно встретились, — сказала Миранда и оглянулась на Пола, рассчитывая на одобрение.

— Наверху его точно нет, — нервно сообщила миссис Динозавр, входя в комнату. Она нелепо взмахивала руками. — Я вообще не понимаю, с какой стати ты решил, будто он может оказаться там. — Лишь затем она заметила Пола и Питера. — Вы опять здесь?

— Да, — ответил Пол, лихорадочно соображая. — Давайте мы тоже поищем.

— Значит, вы знаете?

Питер неправильно понял ее вопрос и тотчас покрылся испариной.

— Миранда нам сказала, — объяснил Пол.

Не получив достаточного вознаграждения за первое вранье, Миранда предприняла вторую попытку:

— Я случайно с ними встретилась.

На этот раз Пол хотя бы посмотрел на нее, впрочем, вовсе не с благодарностью, как она рассчитывала. На самом деле он посмотрел так, словно она полная дура. И Миранда не замешкалась с местью:

— Да, они с подозрительным видом болтались у дорожки.

— Ничего не болтались, — возразил Питер, — а просто стояли.

— Я точно помню, что оставила его вот здесь, на журнальном столике. Именно тут я его видела в последний раз. А теперь он бесследно исчез. — Миссис Динозавр тяжело опустилась на диван, похлопала ладонями по журнальному столику. — Вот здесь.

Пол не сомневался, что если кто-нибудь из них приглядится к его свитеру, то мгновенно все поймет. Особенно его тревожила Миранда, которая в последнее время только и делала, что пялилась на него, так что запросто могла заметить альбом.

— Господи, я такая глупая, — вздохнула миссис Динозавр. — Наверное, куда-то сунула его, когда убиралась.

— Найдется, — сказал ее муж — Вещи всегда находятся.

— Я хорошо помню, что он лежал вот здесь. Несмотря на тревогу, Пол наслаждался их растерянностью.

— Где Лиззи? — спросил Питер.

— О господи, — снова вздохнула миссис Динозавр. — Нам пришлось запереть ее в подвале, чтобы она успокоилась. Когда Лиззи увидела, что я плачу, она совершенно ополоумела.

Она обхватила голову руками.

— Думаю, вам лучше зайти попозже, — твердо сказал мистер Динозавр. — Сейчас не самое подходящее время.

Пол готов был закричать от того, что все его планы рушатся. Но после столь недвусмысленного предложения мистера Динозавра убраться подобру-поздорову выбора не оставалось. Сейчас он не мог вернуть альбом, даже если бы от этого зависела его жизнь, — а, возможно, так оно и обстояло.

Выйдя на улицу, Пол с Питером оседлали велосипеды и вяло покатили прочь. Оказавшись на безопасном расстоянии от дома Динозавров, они остановились. Пол достал из-под свитера фотоальбом и протянул Питеру:

— Береги его. Храни так же, как хранишь Архивы. Я не хочу знать, где именно. Это «совершенно секретно».

Питер не спешил брать альбом.

— Что мы скажем Эндрю?

— А разве мы увидимся с Эндрю? — спросил в ответ Пол. — Разве мы собираемся с ним разговаривать? Разве он наш друг?

— Я очень на это надеюсь, — сказал Питер.

— Из-за него нам грозит разоблачение, — сурово сказал Пол. — А этого нельзя допустить. В конце концов, возможно, все пройдет нормально, но он поступил слишком опрометчиво, стибрив альбом. Пусть не воображает, будто ему это сойдет с рук. Его надо держать под строгим контролем.

Питер нехотя взял альбом. Обложка была влажной от пота Пола. Питер аккуратно засунул альбом между майкой и рубашкой, затем заправил рубашку в брюки.

— Смотри, чтобы родители не заловили, — велел Пол.

— Не беспокойся, — ответил Питер. — В этом деле я спец.

— Увидимся завтра в школе.

— Да, сэр, — сказал Питер, попытавшись скрыть тревогу.

Они расстались.

Питер крутил педали велосипеда и чувствовал, как альбом под рубашкой наливается тяжестью.

Он с радостью бы рванул сейчас к Эндрю, как посланец мира, но его останавливала мысль о Поле. Несколько продуманных слов, и Пол запросто и навсегда превратит Эндрю в его злейшего врага.

Дома Питер благополучно укрыл альбом в тайнике. После чего сделал запись в Архивах.

На школьной линейке Эндрю видно не было. Зато очень хорошо была видна Миранда. Первым ее заметил Питер, она стояла впереди, через несколько рядов. Он шепотом сообщил Полу о ее появлении в школе.

— Помолимся, — сказала учительница математики.

Пол склонил голову, но глаз от Миранды не отвел. Она стояла в группе девчонок, ни с одной из которых он никогда не разговаривал, разве что на уроках, по необходимости. Имена некоторых он знал. Подружки. (Миранда пользовалась популярностью.) Одна из них, по имени Триша, беспрестанно, пока читали «Отче наш», озиралась вокруг, явно норовя встретиться с кем-то взглядом. Вот она повернулась в сторону Пола, он опустил глаза, но недостаточно быстро. Триша перегнулась через спину еще одной девчонки, толкнула Миранду, что-то шепнула ей, а затем показала на него. Это было одно из самых поганых мгновений в жизни Пола.

— Аминь, — сказала учительница математики.

Вероятно, в эту самую минуту Динозавры находились наедине с Эндрю. Он мог сотворить все, что заблагорассудится — с ними или с Лиззи. (Пол не сомневался, что начнет он с собаки. Так сказать, для разминки.)

Нужно поговорить с Мирандой. Нужно выяснить, что происходит у них в доме.

Шаркая, ученики потащились вон из актового зала. Пол легко лавировал в плотной толпе медленно двигающихся тел. К тому времени, когда первые ряды дошли лишь до середины коридора, он уже находился рядом с Мирандой. Его маневры удостоились пристального наблюдения и громких комментариев со стороны Триши и неотличимых от нее товарок. Миранда упорно отказывалась повернуть голову и взглянуть в сторону Пола: отчасти из страха, что его рядом не обнаружится, отчасти из еще большего страха, что он рядом обнаружится.

— Привет, — сказал Пол, не в силах больше тянуть.

Триша громко фыркнула.

— Привет, — ответила Миранда.

— Почему ты в школе? — спросил Пол.

— Потому что бабушка с дедушкой считают, что мне так будет лучше.

— А кто будет выгуливать Лиззи?

— Миранда говорит, что она милая, — встряла Триша.

— Отойди, — прошипела Миранда. — Это личный разговор.

Триша и ее приспешницы позволили Полу с Мирандой удалиться на пару шагов. (Про себя Триша уже обвела два имени жирным сердечком, вставив между ними плюс и навеки пронзив сердечко кособокой стрелой.)

Миранде отчаянно хотелось подтолкнуть Пола вперед, чтобы подружки не смогли подслушать. Но она понимала, что этим только все испортит.

— Думаю, попозже зайдет Эндрю, — прошептала она почти неслышно. — Но если не зайдет, с Лиззи погуляю я после школы.

Триша наугад фыркнула, и ее маневр оказался столь же действенным, сколь и своевременным.

— Как дедушка? — поспешно спросил Пол.

— Сегодня утром он встал. Но, думаю, только для того, чтобы показать мне, что с ним все в порядке. Он не очень хорошо себя чувствует. Я всю ночь слышала, как он стонал.

Пол едва не забыл сказать:

— Мне очень жаль.

Они уже почти дошли до класса.

Миранда знала, что будет, если она задержится в коридоре с Полом. Уж тогда Триша наверняка разболтает всему классу, будто он пригласил ее на свидание. И, когда она войдет в класс, все дружно уставятся на нее.

— Пока, — быстро сказала она.

Опустив голову и сгорбившись, Миранда, не оглядываясь, скрылась в кабинете 3D.

Сзади на Пола наткнулась Триша.

— Извини, — пропела она и воспользовалась возможностью еще раз хорошенько фыркнуть. (Надо заметить, не в последний раз: день Триши был наполнен фырканьем от рассвета до заката.)

Пол испил чашу унижения до самого дна. До сих пор ему удавалось избегать бесед на извечную тему «Она тебе нравится, ты ей нравишься». Такого успеха он добился незамысловатой тактикой: абсолютно и безжалостно не замечал девчонок Его ухо не слышало их высоких, резких голосов; его взгляд, вечно упертый в пол, проворно уходил в сторону при малейшем намеке на белые носки. Но отныне ему придется терпеть ядовитые насмешки. Отныне девчонки будут подскакивать к нему в коридоре с таким видом, будто знают страшный секрет. Они станут нашептывать ему на ухо, что он может все-все им рассказать, если ему хочется кому-то довериться. А вдоволь нашептавшись, они с мерзким хихиканьем ускачут прочь.

Несколько секунд Пол подумывал, а не прогулять ли школу и не отправиться ли к дому Динозавров. Можно выскользнуть через пожарный выход у кабинета рисования. Пола переполняло странное желание — ему хотелось убедиться, что с Динозаврами все в порядке.

Прозвенел звонок к первому уроку.

Пол уже собирался направиться к кабинету рисования, когда в дальнем конце коридора показалась припозднившаяся училка.

Он бросился в противоположном напраатении, пока она не успела опознать его.

Питер уже сидел за их партой. Они обменялись отчаянными взглядами. Прежде чем они сумеют выяснить, что Эндрю сотворил с Динозаврами, придется вытерпеть долгий и бессмысленный день.

После уроков Пол и Питер сорвались точно пара спущенных гончих. Они изо всех сил жали на педали, преодолевая длиннющий подъем до дома Динозавров.

Велосипед Эндрю спокойно стоял прислоненным к двери гаража. В доме светилось только одно окно — в гостиной.

На этот раз Пол с Питером даже не пытались скрыть, что запыхались.

На их звонок дверь открыл Эндрю. Он улыбался. Даже не поздоровавшись, он крикнул в глубь дома:

— Вы были правы. Это они.

Пол с облегчением выдохнул. Из комнаты донесся слабый возглас:

— Так веди их сюда. Не выпускай тепло.

Послышался радостный лай, и в холл вылетела Лиззи. Эндрю по-хозяйски погладил ее. Питера пробрала дрожь.

Они прошли за Эндрю в гостиную. Там все было как прежде, за исключением серванта, который на пару футов был отодвинут от стены.

— Здравствуйте, мальчики, — сказал мистер Динозавр от дальнего конца серванта.

Миссис Динозавр улыбнулась и что-то неслышно пробормотала.

— Его там явно нет, — обратился мистер Динозавр к Эндрю. — Но мысль удачная.

Эндрю взялся за ближний конец серванта, они вдвоем приподняли его и поставили на место. Усилие далось мистеру Динозавру непросто, что не укрылось от его жены.

— А теперь сядь, — велела она. — Мы не хотим, чтобы ты утомлялся понапрасну.

Мистер Динозавр посмотрел на нее, затем на Пола и Питера, пожал плечами.

— Нигде нет, — сказал он.

— Фотоальбом, — добавил Эндрю с таким видом, будто остальные об этом не знают.

— Он исчез.

— Прямо-таки загадка, — вздохнула миссис Динозавр. — А теперь посиди.

На этот раз муж послушался. Ему пришлось опереться на спинку дивана, когда он, пошатываясь, брел к креслу.

— Непонятно, куда он мог деться, — сказал Эндрю, многозначительно глядя на Пола.

— Полдня ищем, — вздохнул мистер Динозавр. — Уже в третий раз смотрим за сервантом. Бог знает зачем.

Эндрю повернулся спиной к Динозаврам и подмигнул. Пол с Питером прекрасно поняли — почему.

— Если его там не оказалось в первый раз, то откуда ему взяться там потом, — продолжал мистер Динозавр.

— Я просто подумал, что он мог завалиться под ковер, — сказал Эндрю через плечо.

— Наверное, стоило попытаться, — согласилась миссис Динозавр. — Не знаю, что делать, если мы его не найдем.

— Не волнуйтесь, — ответил Эндрю. — Мы найдем.

С какой радостью Пол вмазал бы сейчас ему.

Питер почти принял решение никогда больше не встречаться со старыми друзьями за пределами школы. Он больше не мог выносить недомолвки и фразочки с подтекстом. Все это почему-то выглядело ужасно негероическим. Это была холодная война, а никакая не мировая война. Они выкрали у противника один из документов, стратегического значения пусть не имевший, зато очень важный для морального состояния врага. Но у Питера никак не получалось назвать эту кражу победой.

Миссис Динозавр спросила про школу, и Пол принялся лгать самым естественным образом.

Через пять минут явилась Миранда, смешалась оттого, что объект ее мечтаний пребывает в их гостиной, и умчалась наверх.

Лиззи вилась вокруг Эндрю, с обожанием заглядывая ему в глаза.

— Ты ей нравишься, — заметила миссис Динозавр.

Пол почувствовал, что густо краснеет, хотя он прекрасно знал, кого она имеет в виду.

— Нам пора, — сказал он.

От прилива адреналина у него закружилась голова. К его большому облегчению, Эндрю не стал упорствовать.

— Да, — поддержал он.

— Уроки, полагаю, готовить? — поинтересовался мистер Динозавр.

— Миранда выгуляет Лиззи завтра перед школой, — сказала миссис Динозавр. — Рано или поздно, но ей нужно привыкать.

— Может быть, я пойду в школу, — неожиданно сказал Эндрю. Лиззи упоенно терлась о его колено. — Я не могу все время проводить здесь.

Пол был поражен — вот так запросто взять и отдать все преимущество! Возможно, ему тоже стоит пойти на уступки? Может, удастся вернуть Эндрю в Команду и не потерять при этом лица.

Когда они удалились от дома на безопасное расстояние, Пол сказал:

— Я хочу помириться.

Эндрю с подозрением оглянулся на него, но промолчал. Они катили к Неустойчивой улице.

— Раньше, — продолжал Пол, — я считал затею с кражей не очень правильной. Я и сейчас считаю, что это был слишком поспешный шаг. Но вроде бы нам ничего не грозит. Динозавры винят во всем себя, а это, разумеется, ускорит их вымирание. Поэтому я предлагаю действовать согласно твоему первоначальному плану.

Эндрю на мгновение погрузился в мысленные расчеты.

— Ты имеешь в виду, — медленно сказал он, — что мы смастерим чучело Гая Фокса и сожжем альбом?

Пол чувствовал себя вполне уверенно, в немалой степени его уверенности способствовало то, что Эндрю с самого начала не развернулся и не уехал.

— Нет, — сказал он, осмелев. — Слишком рискованно.

Эндрю проглотил это и опять не уехал.

— Мы его сожжем. Но сначала неделю выждем. Чтобы убедиться, что Динозавры потеряли надежду. А потом запалим большой костер.

Эндрю не собирался пока делиться своими мыслями.

— Когда? — спросил он.

Пол уже вовсю импровизировал:

— Не в учебный день. В следующее воскресенье.

Тут прорвало Питера:

— А ты правда пойдешь завтра в школу? Эндрю кивнул. Казалось, он думал о чем-то, что не имело никакого отношения к теме разговора.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Мы устроим костер в воскресенье.

— А до тех пор мы ничего не сделаем ни Динозаврам, ни их собаке.

— Ты хочешь сказать, что мы не станем ее выгуливать? — удивился Эндрю.

— Я хочу сказать, — отчеканил Пол, — что мы не будет их сжигать, закалывать, душить или причинять какой-либо иной вред.

Эндрю едва не расхохотался. Он пристально посмотрел на Пола, словно принимая окончательное решение.

— Хорошо. Но только при одном условии.

— Каком? — спросил Пол, позволив нетерпению вкрасться в его голос.

— Условие такое. Ничто из того, что может случиться между сейчас и тогда, не изменит твоего решения.

Пол внимательно изучал лицо Эндрю, пытаясь отыскать намек

— Ты ничего не сделаешь Динозаврам, — повторил он.

— Нет, — ответил Эндрю.

— И Миранде не сделаешь, — счел нужным добавить Питер.

— Нет, — повторил Эндрю таким тоном, словно подобная мысль даже не приходила ему в голову.

— Хорошо. — И Пол протянул руку.

— Что бы ни случилось, — ухмыльнулся Эндрю. Они пожали друг другу руки.

И в тот миг, когда Эндрю сжал его ладонь, Пол ощутил, как в груди у него трепыхнулось от ужаса. А потом еще. И еще. Словно сердце потеряло равновесие и теперь прыгало со ступеньки на ступеньку по длинной темной лестнице.

Пол понятия не имел, на что он сейчас согласился.

Эндрю прекрасно знал, когда следует исчезнуть, чтобы закрепить полученное преимущество. Он перекинул ногу через кожаное седло своего синего гоночного велика.

— До встречи в школе.

— До встречи, — отозвался Питер.

Пол сказал:

— Да.

Он проводил взглядом Эндрю, который свернул на Неустойчивую улицу, и оглянулся на Питера:

— Как ты думаешь, что за игру он ведет?

— Понятия не имею, — пожал плечами Питер.

Довольно скоро Пол получил ответ. Мать сидела на кухне за столом и плакала. Отец, хоть и был в бешенстве, пытался успокоить ее.

— Что случилось? — спросил Пол.

На столе лежала коробка из-под обуви.

Отец Пола молча указал на нее.

Пол открыл крышку и увидел расчлененный, полуразложившийся труп их кошки.

— Я нашла ее в саду, — прорыдала мать. — Всю целиком. Только что. Все это висело на бельевой веревке.

Отец Пола наконец-то нашел на кого излить гнев.

— Ты что-нибудь об этом знаешь? — спросил он яростно.

— Но я же был в школе, — ответил Пол.

— Я не это имею в виду! — взревел отец.

— Я об этом ничего не знаю! — заорал в ответ Пол. — Почему вы никогда мне не верите?

И рванул к лестнице, от души наслаждаясь драматическим эффектом. Ложные обвинения всегда забавляли Пола.

— Потому что ты никогда не говоришь правду, ерт побери, вот почему! — крикнул ему вслед отец.

Последнее, что услышал Пол, были миролюбивые слова матери:

— Оставь его в покое.

Оказавшись в своей комнате, Пол осознал, что голос смеется. Теперь-то он понял, почему Эндрю выдвинул свое условие. Он испытал несказанное облегчение. Пол боялся гораздо худшего. Наверное, Эндрю перед обедом ушел от Динозавров и подготовил месть: нашел могилу Табиты, раскопал ее, а потом наблюдал за их домом, выбирая подходящий момент, чтобы подвесить мокрый скелет к бельевой веревке. Затем он, должно быть, вернулся в дом Динозавров. Все разыграно как по нотам. Пол искренне восхищался действиями друга и радовался тому, что за такой поступок он может легко его простить.

Питера тоже ждал дома сюрприз. В почтовом ящике он нашел девчачьи голубенькие трусики. Когда он их вытащил, на коврик упали три мертвых, сильно обгоревших воробья. Метка, аккуратно пришитая к резинке, подтвердила, что трусики принадлежат Миранде. По счастью, отец еще не пришел с работы, а мать отправилась за покупками в Мидфорд. Питер поспешил наверх и быстро спрятал трусики в потайное место вместе с Архивами и фотоальбомом. Воробьев он закопал в дальнем конце сада. Затем он прошел наверх, чтобы еще раз взглянуть на трусики.

На следующее утро Питер проснулся со страхом перед школой. Он представлял, как на него посмотрит Эндрю, в глазах которого наверняка будет светиться издевательское знание. И поэтому он вышел очень рано — в надежде избежать до уроков встречи с Эндрю. Но Эндрю поджидал его у школьных ворот. И свет знания сиял в его глазах.

— Ты их принес, чтобы ей отдать? — спросил Эндрю.

— Нет, — возмущенно сказал Питер.

— Значит, оставил их у себя?

— Я их выкинул.

Эндрю очень медленно сказал:

— Лжец, лжец, трусики воняют.

Эндрю смеялся громко и безудержно. Две девчонки, которые входили в ворота, взглянули на него, а затем мотнули головой, как бы говоря: «Да он псих». Питеру хотелось, чтобы его друг лежал сейчас на больничной койке со связанными руками и ногами.

— Не говори ему, — взмолился Питер. — Пожалуйста, не говори ему, когда он придет.

Эндрю не стал церемониться.

— Кому не говорить? Что не говорить?

— О том, что ты сделал.

Наклонившись к Питеру, Эндрю сказал:

— Я много что сделал, и я не знаю, о чем ты просишь.

Питер оставил попытки уговорить Эндрю. Он прекрасно знал: чем настойчивей он будет, тем меньше преуспеет.

Вскоре подошел и Пол. И тоже раньше обычного. Но он, напротив, надеялся подловить Эндрю у ворот. Пол хотел дать ему понять, что случай с Табитой никак не повлиял на их соглашение.

— Привет, — сказал Эндрю.

— Привет, — ответил Пол.

Эндрю глянул на Питера.

— Питер не хочет, чтобы я тебе говорил…

Питер выскочил за ворота.

— …что когда он вчера пришел домой…

Эндрю договорил, и они захохотали. Странно, но Полу было приятно, что Эндрю что-то украл у Миранды.

Вволю насмеявшись, Пол сказал:

— До воскресенья ничего не делаем.

Эндрю кивнул:

— Да, сэр.

Пол встревоженно покосился на него. В голосе друга слышалось что-то странное. Несколько месяцев назад голос у Эндрю начал ломаться, но теперь опять звучал дискантом.

Они вошли в школу. И до конца недели ничего не делали.

Конечно, не совсем ничего, но, по существу, ничего. Они выгуливали Лиззи, помогали Динозаврам по дому, оплакивали утрату альбома и при любой возможности оставляли Питера наедине с Мирандой. Его стеснение безмерно забавляло их. И поскольку мало что могло объединить Эндрю и Пола, они сосредоточились на том, чтобы раз за разом заставлять Питера краснеть от смущения.

К воскресенью стало ясно, что Динозавры оставили надежду найти фотоальбом. Его исчезновение они объясняли (если это можно назвать объяснением) так: неким непостижимым образом альбом затерялся среди старых газет мистера Динозавра и журналов с разгаданными кроссвордами миссис Динозавр (вина равномерно распределялась между обоими). И его выкинули вместе с бумажной кипой. (Эндрю, когда они доходили до этого места в своем навязчиво повторяющемся рассказе, всегда с деланной радостью предлагал совершить набег на местную свалку.) Что касается Команды, то она таки достигла своей цели: Динозавры с удвоенной силой принялись горевать о внуке. От него теперь осталось только одно изображение — школьная фотография на серванте. Мистер Динозавр уже семь дней не выходил в сад. Большую часть времени он дремал перед телевизором. Эндрю сообщил, что в аптечке в ванной появился новый большой пузырек с красно-синими таблетками.

Учитывая все эти обстоятельства, затее с костром был дан зеленый свет.

Все трое встретились у дома Эндрю. На велосипедах. Альбом лежал в велосипедном багажнике Питера.

Был пятый час, почти стемнело. Они ехали к Форту Деревá — три маленьких вишневых огонька, вытянувшихся цепочкой.

Идя через поле в сумерках, они спотыкались больше обычного. Дорогу они знали, но не настолько хорошо. То и дело ноги натыкались на кротовины и куски вывернутого дерна.

Пол рискнул включить фонарь, чтобы отыскать Дверь в Форт.

Проникнув внутрь, они почувствовали себя в безопасности. К северу от Форта желтым размазанным пятном сиял Мидфорд

Они замерли и прислушались, очень внимательно.

— Все спокойно, — сказал Пол.

Все необходимое для разведения костра они принесли с собой: каминные спички, свечные огарки, парафиновые кубики, газету для растопки. Им понадобилось минут десять, чтобы собрать хворост посуше, пару веток потолще и одно бревно поосновательней.

Казалось, что в тихом сумраке их дыхание можно почти увидеть.

Питер до последней минуты не доставал альбом из багажника. По непонятной ему самому причине он очень трепетно обращался с альбомом с той самой минуты, как тот попал к нему в руки. Субботним вечером, когда его родители ушли в «Альбион», он осмелился достать альбом из тайника и просмотреть Он даже подумывал о том, чтобы вынуть пару фотокарточек Миранды и перепрятать в другой тайник, новый и еще более секретный.

Вскоре на иссиня-черном и бархатисто-зеленом фоне сиял золотистый костер.

— Ладно, Питер, — сказал» Пол… — Думаю, теперь мы готовы.

Питер отступил от круга света. Это был его последний шанс спасти Мэтью и Миранду от пламени.

Он им не воспользовался.

Он чувствовал себя гадом, поскольку знал, что поступает неправильно.

— Дай мне, — велел Пол.

Питер с неохотой протянул альбом, вместе с ним отдавая половину своей гордости. Эндрю тоже протянул руку, и мгновение все трое касались альбома, стоя плечом к плечу, глядя на огонь.

Со стороны этот момент выглядел кульминацией их единства, которое дало трещину после смерти Мэтью. Но уже в следующий миг благие чувства разлетелись прочь, точно у них были крылья или ими пульнули из рогатки.

Питер отпустил альбом первым. С этого мгновения он знал, что отныне находится в полной власти остальных Если захотят, они могут и его самого швырнуть в костер — в качестве наказания за давний позорный проступок

Пол с Эндрю держали альбом, не желая уступать друг другу чести отправить Динозавров в огонь.

Эндрю нетерпеливо потянул.

Пол не отпустил.

Эндрю дернул сильнее.

Пол вцепился обеими руками.

До сих пор все происходило в полной тишине. Но стоило начаться этой нелепой борьбе, как они услышали шум.

Кто-то забавно пыхтел, чуть почихивал, смешно и как-то механически, все громче и все ближе.

Питер первым понял, что это.

— Трактор, — сказал он.

Они всегда знали, что Форт Деревá принадлежит какому-то фермеру. Они неоднократно ускользали прямо из-под его носа.

Они повернулись и увидели слепящее пятно фар. Эндрю с Полом по-прежнему цеплялись за альбом.

Трактор взревел. Фары нырнули в сторону, в каких-то пятидесяти футах от них. Свет лизнул корни дубов, короной вызолотил листву.

Трактор двигался прямо на них.

— Бросай, — потребовал Эндрю.

— Нет, — сказал Пол.

У него не было времени объяснять, его не хватило бы, даже если бы он все выходные писал на эту тему сочинение. Но Пол знал, что это ритуал, а ритуал должен быть совершен так, как подобает ритуалу.

А вот Эндрю, как теперь стало предельно ясно, было плевать на такие тонкости. Ему просто хотелось вырвать альбом из рук Пола и швырнуть в огонь.

Трактор определенно направлялся к Форту.

И вряд ли фермер настолько слеп, что не заметил костра, а если заметил, то не станет выяснять, в чем там дело.

Почихивание мотора уже не казалось забавным, нет, в нем теперь отчетливо звучала угроза.

— Спрячемся? — спросил Питер.

Пол с силой дернул альбом.

Эндрю не отпустил.

— Он увидит велики! — крикнул Питер, чувствуя облегчение от того, что на этот раз может без особого стыда предаться панике.

В следующий рывок Эндрю вложил всю силу и с удивлением обнаружил, что альбом выскользнул из рук Пола.

И тут же Эндрю пришлось заплатить за свою победу.

Он потерял равновесие.

Он падал прямо в костер.

Жар, что прежде подогревал его возбуждение, его гнев, внезапно и стремительно надвинулся на Эндрю.

А костер был славный. Развели его умелые руки. В самом центре пламя сияло раскаленной белизной, лишь чуточку отдававшей желтым.

Фары надвигающегося трактора уже превратили Форт в собор: сплошь стрелы, устремленные в небеса.

Эндрю упал на спину. Взметнулись искры.

Пламя обволокло его.

Точно вода, когда ныряешь в бассейн.

Питер потрясенно смотрел.

Эндрю дернул руками.

Он дернул ногами.

Он затылком ощущал жар — словно отцовская рука схватила его за волосы.

Рывок и поворот, и он перекатился на бок.

Пол с Питером завороженно наблюдали за Эндрю. Краешком сознания они понимали, что трактор все урчит и пыхтит.

Эндрю раздосадовало, что Пол сумел схватить его за ноги и попытался еще раз крутануть вокруг оси — прочь от костра. Удивительно, но альбом Эндрю из рук не выпустил. (В каком-то смысле это выглядело так, словно он героически прыгнул в костер, спасая альбом от языков пламени.)

Устремленные вверх ветви Форта медленно тускнели, вот они уже не белые, а желтые, красные. Трактор, все так же почихивая, удалялся, направляясь к полю, расположенному дальше.

Наверное, их спасло яркое сияние фар, с которыми их маленький, воровской костер соперничать не мог.

С Эндрю все было в порядке. Эндрю не пылал. Чуть обгорела его военная куртка. Волосы на макушке чуточку закудрявились. В воздухе слегка потянуло паленым.

(Эндрю нравилось жечь волосы — один волосок за другим. Наблюдать, как на кончике волоска набухает шарик и ползет все ближе и ближе к пальцам, и пахнет все сильнее, так что ужасно хочется сморщиться и отвернуться.)

Прежде чем Эндрю успел подняться, Пол наступил ему на горло.

— Брось, — приказал он.

То ли от шока после падения в огонь, то ли из-за беспомощности своего положения, но Эндрю мгновенно подчинился.

Пол подобрал альбом.

— Мы должны все сделать, как положено, — сказал он, пока Эндрю поднимался на ноги.

Они снова стояли бок о бок перед костром, снова Команда. Эндрю кипел возмущением, Пол бурлил торжеством, Питер давился дурным предчувствием. И все же на миг к ним вновь вернулось прежнее единство. Пол стоял посредине. Он открыл первую страницу альбома. Старые фотографии прабабушки и прадедушки Мэтью. Пол выдрал снимки, уголки выщелкнулись из прорезей черного листа. Он швырнул фотографии в огонь, где они, усиливая драматизм, секунду помедлили, нетронутые огнем, но обреченные, глядя из костра, будто еретики, будто протестанты, будто католики, прежде чем запылать, запузыриться, заспиралиться, затвердеть. Чистый, естественный дым костра смешался с более плотным и серым химическим дымом. Теперь, когда Пол показал, каков положенный ритуал, остальные смогли к нему присоединиться. Питер уронил миссис Динозавр в образе гордой молодой мадонны, качающей на руках мать Мэтью. Эндрю бросил Динозавров-молодоженов в луна-парке, поедающих засахаренные яблоки. Образы прошлого падали в огонь один за другим. Мать Мэтью — еще девочка, одетая индианкой, рядом с неизвестным мальчиком-ковбоем. Родители Мэтью, разрезающие свадебный торт. Динозавры с внуками: он держит ее, она держит его. Команда смотрела, словно в мерцающем свете кинопроектора, как растет их друг, как становится узнаваемым, превращается в такого, как в самом конце, как исчезает в огне. Команда бросала образы в огонь размеренно, методично. И лишь когда дошли до двух последних карточек, их охватило опустошение. Похороны Мэтью не принесли им удовлетворения, не проняли их. Но эта кремация выдавила из них слезы. Питер медленно кинул в огонь поляроидный снимок пухлощекой Миранды в бумажной короне, с блюдом рождественского печенья в руках. Последним стал Мэтью — в школьной форме, хохочущий на фоне сепиевых облаков.

— Вот теперь он действительно умер, — сказал Пол.

— И они тоже, — добавил Эндрю.

Пол бросил альбом поверх хрустящих останков его недавних жильцов.

— Аминь, — сказал Питер, сам не понимая зачем.

Пол с Эндрю переглянулись, жалея, что в голову не лезет ничего столь же весомого. Осознав, что ничего толкового не придумывается, они хором сказали

— Аминь.

В огонь все трое смотрели до тех пор, пока страницы альбома не сгорели дотла. Пока от альбома не осталась одна лишь металлическая спиралька.

Пол выпихнул железку хворостиной.

Подождав, когда спиралька остынет, они закопали ее в дальнем конце Форта.

Они разбросали костер, дав ему скончаться от голода.

Действовали они в полном молчании.

Питер с новой силой ощутил свою близость к остальным, но эту близость он с удовольствием променял бы на то, чтобы повернуть все вспять.

Теперь они были повязаны этим.

Оставалось лишь посмотреть, чем этим.

Мне нужно вернуть контроль над Командой.

Пока мы благополучно катим себе обратно в Эмплвик, где Пол не сможет начать настоящую схватку, я пересказываю ему свою идею.

Пол ничего не говорит. Он едет, не держась за руль, и велик виляет из стороны в сторону. А классно было бы сейчас его сбить. Он просто искушает меня своей наглостью. Пол считает, что костер — это его идея. Поэтому и подлизывается ко мне.

Питер держится рядом со мной — боится.

Я говорю: Мы должны предложить Миранде вступить в Команду.

На выбоинах велик Пола виляет совсем уж сильно. Сейчас грохнется. Но Пол отлично держится в седле, и проскакивает опасное место.

Питер задумчиво тянет: Но зачем? Я думал, мы не принимаем девчонок.

Раньше не принимали, — говорю я. — Но теперь я считаю, она должна занять место Мэтью. Таким образом мы сохраним над ней контроль.

Пол впереди — по крайней мере, в велосипедной гонке.

Я вынужден кричать, чтобы знать наверняка — он меня слышит.

Он так ничего и не сказал, а мне нужно хоть что-то от него услышать. Может, напрямую спросить? Питер делает это за меня.

Что ты думаешь? — спрашивает он Пола.

Я знаю, что Пол хочет сказать. «Дурацкая идея». Ему позарез надо, чтобы я чувствовал себя пустым местом.

Пол говорит: Думаю, нам надо встретиться и обсудить. А пока мы делаем все как обычно. Ведем выжидательную игру с Динозаврами. Мне кажется, мистер Динозавр скоро откинет копыта. Не думаю, что миссис Динозавр протянет после этого больше нескольких месяцев.

Я говорю: Но ведь Миранде придется пройти полную подготовку.

Нет, — отвечает Пол, — пока мы ничего не предпринимаем.

Мы расстаемся и в темноте несемся по домам, где нас ждет вечерняя пища.

Дорога тиха, машин почти нет. От Форта Деревá мы добрались незамеченными. Операция «Костер» завершилась полным успехом.

Меня немного тревожат обгоревшие волосы. Если отец спросит, скажу, что мы учились разжигать огонь на скорость. Ему это понравится.

Я испортил куртку. Какой же я глупый и безответственный, даже не понимаю, как мне повезло в жизни, я немедленно отправлюсь в кровать, не получив замечательного ужина, который приготовила мать, ты только посмотри, нет, ты постой, как это получилось, а? (Я отвечаю. Объясняю про костер на скорость.) Я что, пытаюсь покончить с собой? Я ведь не стану большой потерей для общества, правда? Если я буду продолжать в том же духе, отец сбросит на меня тонну кирпичей так быстро, что я даже не пойму, что случилось. Ступай.

Я ступаю.

Я ступаю не медля ни секунды.

Слышу, как отец орет на мать. Все громче и громче. Он колотит кулаком по стенам и дверям. Я чувствую, как сотрясается весь дом, словно готовясь обрушиться на нас. Все равно что сидеть на клетке с тигром, а тигриная ярость вырвалась за пределы клетки.

Я знаю, что отец сейчас поднимается. Я знаю, что он сделает. Но я не знаю, как именно он это сделает. И потому это так ужасно.

А пока суд да дело, я готовлюсь ложиться спать. Раздеваюсь, как паинька, надеваю пижаму. Залезаю в постель и натягиваю на себя одеяло, набитое гусиным пухом.

Отцовское наказание вот-вот поднимется по лестнице и войдет в мою спальню.

Я не выключаю свет, так как знаю, что отец сейчас все равно его включит.

Я даже не помышляю о том, чтобы спрятаться, как раньше. Есть шкаф, есть буфет, спрятаться можно или там, или там.

Мать, наверное, стоит в дверях кухни.

Я лежу и слушаю. Это похоже на сон, когда ты знаешь, что ты спишь, и еще знаешь, что если бы захотел пошевелиться, то запросто мог бы пошевелиться, но, оттого что ты так боишься во сне, пошевелиться ты не можешь.

Я знаю, так не бывает, чтобы он простил меня до того, как войдет в мою комнату. Неважно, что кричит ему мать. Он бы не стал так грохотать и орать, если бы шел простить меня.

Мой отец ужасен. Он похож на лавину, несущуюся с горы.

Когда я думаю о нем, он такой большой. Он стоит между мной и миром, и я не вижу, что за ним, потому что он такой большой и закрывает мне весь обзор.

Ну вот, я слышу, как хлопнула дверь.

Звук шагов. Громких. Быстрых.

Наваливается на меня, будто тонна кирпичей, так быстро, что я не понимаю, что случилось.

Моему отцу можно доверять. Он всегда держит свое обещание.

(Я сейчас буду погребен под тонной кирпичей.)

Я что-то знаю? Мать в эту минуту сидит внизу на кухне и горько плачет, потому что она как проклятая весь день стряпала мне замечательный ужин, а теперь все пойдет в отбросы, и что я об этом думаю?

(Прости.)

Что я сказал? Отец меня не слышит.

(Я сказал — прости, — говорю я.)

Прости, да? Прости? Прости — и все? Этого мало. Отец намерен преподать мне урок Он использует тот единственный язык, который способен понять такой кусок говна, как я.

Мне сейчас дадут хороший урок Настанет день, и я буду благодарить отца за него. Я буду так, блядь, благодарить за все, что он для меня сделал.

Сейчас он мне задаст хорошую трепку. Ну вот, пора и спать, и я писаю в унитаз, а он писает рядом со мной, смотрит, как я писаю, и я чувствую, как по моим ногам плещет горячая жидкость, и вот я чищу зубы зубной щеткой, которая побывала в желтоватой унитазной воде, и вот я полощу рот с мылом, и вот я дочиста слизываю пену с раковины языком, и отец вытягивает мой язык как можно дальше, и вот я намазываю лицо и руки кремом для бритья, и вот отец учит меня бриться и доверять ему брить меня.

Полпути позади, думаю я. Бывало и гораздо хуже. Сегодня так себе вариант, средний. Такое я могу перенести с легкостью. Втайне отец наверняка ужасно гордится мною за то, что я учился разжигать костер на скорость. Он лишь делает вид, будто жестоко наказывает меня, чтобы не выглядеть слабаком перед матерью. Она ведь знает, что он Лучший отец.

Мне снится Мэтью. Он здесь, в комнате, которую я построил у себя в голове. Это очень надежное место, здесь страшно уютно. Здесь есть подушки, и одеяла, и простыни, и шатер из простыней. Мэтью здесь дома. Он говорит, что это его любимое место и он бы всегда жил здесь, если бы мог. Я отвечаю, что это наше с ним логовище, — если он, конечно, хочет, а он смеется и говорит, что для того-то логовища и существуют, разве нет?

Я спрашиваю Мэтью, видел ли он костер. Он смеется и говорит — да, видел. Я спрашиваю, что он думает об этом. Он говорит, что ничего лучшего он не видел. Я спрашиваю его, следовало ли разорвать альбом на мелкие клочки, как мне хотелось. Мэтью отвечает, что предпочел бы такой способ, но нельзя всего иметь в жизни… или в смерти. Затем он садится и заводит разговор про Миранду. Говорит, что я придумал классную идею и нам надо поскорее принять ее в Команду. Я спрашиваю, должны ли мы посвятить ее во все наши планы. Он отвечает, что сначала мы должны выяснить, что она думает. Если покажется, что она на нашей стороне, тогда следует рассказать ей все без утайки. А если она пригрозит, что скажет Динозаврам, тогда нужно ее убить. Я рад, что Мэтью это сказал, потому что я и сам уже давно подумываю об этом. Ты не против, если мы ее убьем? — спрашиваю я. И он отвечает: Нет, если при этом Динозавры умрут до Рождества. И я говорю: Но скорее всего так и случится. И он отвечает: Но мы же хотим, чтобы это случилось наверняка.

А потом он начинает таять, как это бывает во сне. Я знаю, что через мгновение он перестанет меня слышать, а я перестану его видеть. Я кричу, но только мысленно, только во сне: «Ведь это я должен быть Вожаком?» А Мэтью кричит в ответ: «Ты и есть Вожак! Ты всегда будешь Вожаком!» На этом сон заканчивается.

Учительница биологии мисс Энглхарт объясняет, что если поместить лягушку под стеклянный колпак с двумя трубками, а в отводящую колбу насыпать белых кристалликов, то мы сможем воочию наблюдать образование окиси углерода. Или что-то вроде этого.

Я спрашиваю: Когда мы будет препарировать лягушек?

Она мне говорит: В следующем триместре.

Я спрашиваю: Это будет та же самая лягушка?

Все смеются, включая мисс Энглхарт. Она еврейка, у нее волосы башней и толстые ноги.

Мне опять снится Мэтью. На этот раз он сердится на меня, спрашивает, почему я ничего для него не делаю.

Он говорит: Ты хочешь забыть меня.

И я говорю: Нет, никогда, нет.

И он говорит: Ну ты выбрал правильный путь, чтобы меня не забыть.

И тут же вмиг улетучивается. Я пытаюсь вызвать его обратно, но ничего не получается.

Он не вернется, пока не убедится, что я делаю для него что-то.

Я сделаю.

Мы идем по садовой дорожке дома Динозавров, все трое — вместе. Мы с удивлением видим в саду мистера Динозавра.

Пол спрашивает: Что вы здесь делаете?

Он смеется и говорит: А я как огурчик

Дождь поливает жухлую огуречную ботву.

Пол смотрит на меня, зеленый от злости и разочарования.

Не понимаю, как наши планы могли так нарушиться.

Мы заходим в дом, и миссис Динозавр радостно сообщает: Он прямо ожил.

Входит Миранда и говорит: Привет.

И тут сразу, без предупреждения, Пол спрашивает, не хочет ли она прийти к нему домой в воскресенье.

Я потрясен. Пол следует моему плану. Он собирается предложить Миранде вступить в Команду.

Да, — отвечает она и улыбается как дебилка.

Мэтью вернулся.

Но мы стоим так далеко друг от друга, что я его только вижу, но не слышу.

Но он улыбается, я это точно знаю. Хотя и не вижу улыбки, но знаю — он улыбается. Во сне я знаю, что очень скоро Мэтью вновь будет счастлив.

И тогда снова поговорит со мной.

Он поворачивается и идет прочь по пляжу в Корнуолле, где, как я вдруг понимаю, мы теперь находимся.

Я хочу броситься следом, догнать его, но ноги вязнут в песке, и я едва двигаюсь.

Да и все равно он уже нырнул в волну и уплыл.

В Базовом лагере № 1 (Ведьмин лес) мы показываем Миранде несколько совершенно несекретных вещей, но она прыгает от дикого восторга.

Иногда, когда она не говорит, точнее, не пищит, Миранда напоминает мне Мэтью. Мертвого Мэтью из моих снов, а не живого — до того, как он умер. У нее такие длинные волосы. Они ей совсем не идут.

Мы разожгли костер, и Пол начал расспрашивать Миранду про Динозавров. Я понимаю, что он пытается выяснить, как быстро они могут вымереть, если все будет продолжаться как сейчас. Пол рассчитывает форсировать операцию «Вымирание».

Миранда отвечает ему: Они чувствуют себя очень хорошо, спасибо.

Когда мы больше уже не можем ее выносить, то приказываем ей возвращаться домой. Она расстраивается, но подчиняется.

Мы поручаем Питеру тайно проследить за ней, чтобы убедиться, что она действительно ушла.

Когда Питер возвращается, я сообщаю, что, по моему мнению, нам следует сделать.

Пол отвечает: Нет.

Он отвечает: Сейчас только ноябрь. У нас еще много времени.

Я говорю: Нам нужно предпринять действия — и побыстрее.

Затем я начинаю пересказывать все, что говорил мне Мэтью, когда приходил ко мне во сне. Они в недоумении. Они не знают, как воспринимать мои слова. Я вижу, что Питер впечатлен. А Пол боится, что мой рассказ может оказаться правдой.

Заканчиваю я словами: Лучший способ убить Динозавров — убить Миранду.

Тогда Пол говорит: Ты что, дурак? Мы же все это делаем, чтобы защитить ее от них

Он говорит это так, словно объясняет глупенькому младенцу.

Я говорю: Да все, что мы делаем, все без толку. Мистер Динозавр выглядит так, словно будет жить вечность.

Питер хнычет: Но мы не можем убить Миранду. Она не сделала ничего плохого. И это же будет убийство.

А я говорю: Убийство Динозавров — тоже убийство. Какая разница.

А он все ноет Но она же не сделала ничего плохого.

Пол говорит: Я считаю, нам нужно убить собаку и посмотреть, что получится.

Неожиданный ход. Я-то думал, он твердо решил не допустить убийства псины. На мгновение он сбил меня с толку. Я сам чувствую себя собакой, которой кинули кость.

Я соглашаюсь: Ладно. Давайте сделаем это поскорее, нам это сойдет с рук.

Питер все еще думает о том, что я сказал про Миранду. У него ошибочные приоритеты. Думаю, он втюрился, — а это очень неудачная диспозиция.

Пол решает нас объединить и говорит: Мы не станем ничего делать Миранде.

И он смотрит мне прямо в глаза.

Я отвечаю: Да.

Я имею в виду — не станем.

Мэтью не снится. Совсем не снится.

Миранда заколебала нас в школе. Мы выглядим как последние дураки. Она то и дело подскакивает к Полу на перемене и трещит о каких-то пустяках. Я даже подслушал, как она упомянула в болтовне с одной из девчонок про Ведьмин лес. Это нам нужно меньше всего. Она ведь совсем недавно поклялась хранить тайну — и уже про все забыла.

Женщинам нельзя доверять. Они всегда тебя подведут. Рано или поздно. В укрытии они вечно принимаются плакать и вообще производят столько шума, что штурмовые отряды врага вас легко обнаруживают. А когда ты бежишь через лес и счет идет на секунды, женщины обязательно спотыкаются о торчащую на самом виду ветку, так что фрицы вас догоняют и хватают. А если сзади тащится ребенок, женщины непременно начинают требовать, чтобы ты вернулся и спас его, — и тебя, разумеется, убивают.

Питер дурак, что втюрился в Миранду. Общение с ней превратило Питера в слабака. Поделом ему будет, если она умрет. Тогда он увидит, кто ему настоящий друг.

В эти выходные Пол опять позвал Миранду в Базовый лагерь № 1. Боюсь, он скоро захочет показать ей Базовый лагерь № 2. Нет в нем твердости, чтобы делать то, что нужно делать.

Большинство вечеров на этой неделе мы провели у Динозавров, но на самом деле мы лишь помогаем им жить дольше. Я по-прежнему, когда есть возможность, подменяю таблетки мистера Динозавра. Но мне хотелось бы заниматься тем, чем я занимался прежде. Но Пол говорит «Нет». Он говорит, что Альма, та, что из социальной службы, внимательно присматривает за ними. Якобы она часто заскакивает к ним среди дня. Меня сдерживают все и во всем. На прогулках с Лиззи я никогда не бываю один. Вечно следом увязывается Миранда, чтобы побыть с Полом. И Питер, чтобы побыть с ней. Иногда, когда они все отстают и мне удается свернуть за угол, где меня никто не видит, я успеваю несколько раз наподдать Лиззи под ребра. Но и только. Собачина по-прежнему до идиотизма любит меня. Я учу ее приносить палку. Мистер Динозавр все еще работает в саду. Миссис Динозавр сняла бинты с руки. Рука неприятно розоватая, но вполне здоровая с виду. Я очень надеялся, что начнется гангрена и ей отпилят руку. А потом миссис Динозавр обольется кипятком, когда будет одной рукой заваривать чай, и умрет.

В Ведьмином лесу мы с Мирандой лазаем по деревьям. Деревья мокрые и скользкие, но Миранда цепкая. Все-таки девчонка есть девчонка — она жалуется, что испачкала руки.

Через какое-то время мы все забираемся на стену. Мы шли к ней наискось и оказались у середины стены, она здесь слишком высокая, чтобы Миранда могла спрыгнуть. Пол сел слева от нее, Питер — справа, а я справа от Питера. Миранда между нами в ловушке.

Если мы захотим, то можем легко ее столкнуть. Возможно, она и не умрет, но если оставить ее мокрой и холодной и почихать как следует ей в лицо, то она может подхватить воспаление легких. Было бы роскошно.

Над Озером стоит дымка, и лошадиное поле за ним тоже в густой дымке. Там запросто могут прятаться враги.

Пол спрашивает у Миранды: Ты знаешь, что случилось с Мэтью?

Она отвечает: Бабушка с дедушкой мне все рассказали.

С меня довольно, и я уже не пытаюсь скрыть гнев.

Я говорю: Ты знаешь, что это они во всем виноваты?

Пол шикает на меня.

Миранда смотрит на меня и говорит: Это неправда. Доктор сказал, они сделали все, как надо.

Пол с ней соглашается, хотя я знаю, что он лжет. Я очень надеюсь, что он лжет.

Все правильно, — говорит Пол. — Но… — И замолкает.

Миранда дергается: Что? Ну что?

Он говорит: Они опоздали.

Миранда чихает. Обнадеживающий знак

Они всегда опаздывают, — соглашается Миранда. — Это потому, что они старые. Они ничего не могут сделать. Но они стараются.

Питер говорит: Это трагедия.

Он такой торжественный, ну прямо викарий на похоронах Мэтью. Ненавижу его. Мы ведь все постановили, что никакая это не трагедия. А он говорит прямо как взрослые. Мэтью — это потеря. Боевая потеря. В войне между Молодыми и Старыми. Миранда молодая и должна быть на нашей стороне.

Пол говорит: Доктор сказал мне, что если бы Мэтью привезли в больницу на несколько часов раньше, он бы не умер.

Миранда бьет пятками по мокрой кирпичной стене, от нее откалываются куски и летят в крапиву.

Ну и что, — говорит она.

Чтобы поддержать Пола, я говорю: Разве ты не сердишься из-за этого?

Всякий раз, как я начинаю говорить, плечи у Пола напрягаются. Но когда я замолкаю, он опять расслабляется.

Конечно, я сержусь, что он умер, — говорит Миранда. — А мы не можем поговорить о чем-нибудь другом?

Пол говорит: Эндрю имел в виду, сердита на них, а не просто вообще сердита.

Дыхание с пыхтением вырывается у нас изо рта, на мгновение зависает под подбородком, увлажняя ворот свитера.

Миранда говорит: Вообще-то я особо над этим не думала. На самом деле я изо всех сил стараюсь об этом не думать. Но это трудно, бабушка вечно его вспоминает.

Пол спрашивает: Ты считаешь, они чувствуют вину?

Миранда ноет: Мне холодно. Нельзя ли пойти куда-нибудь под крышу?

Пол слабак, и потому говорит: Хорошо.

Он встает, делает несколько шагов по стене и случайно-намеренно натыкается на Миранду. Она двигает Питера, который пытается освободить себе больше места, толкнув меня. Я не двигаюсь с места. Я крепко-крепко держусь за стену.

Ну же, — говорит Пол. Он перегибается и гневно смотрит на меня. — Подвинься.

Я очень медленно говорю: Мы считаем, что Динозавры убили Мэтью. Они видели, что он умирает, и ничего не предприняли. А это все равно что убить его своими руками. Все равно что положить ему на лицо подушку и прижать.

Пол с Питерам кричат, чтобы я заглох. Миранда затыкает уши пальцами и принимается издавать очень громкие звуки.

Я перегибаюсь через Питера и дергаю ее за ногу, чтобы она слушала.

Миранда морщит нос, и я понимаю, что ей хочется высунуть язык Но язык она не высовывает.

Она кричит: Оставь меня в покое!

Я кричу: Они его убили!

Она кричит в ответ: Они не динозавры!

Питер все пихает и пихает. Меня это раздражает. Ладно, я подвинусь, но только когда сам захочу. Левым кулаком я несильно бью его в зубы. Он закрывает лицо руками и теряет равновесие. Он задирает ноги и выбрасывает вперед руки. Миранда хватает его за бедро. Но точка равновесия пройдена. Мгновение Питер качается, а затем падает. Вверх тормашками. Левая нога Питера бьет по щеке Миранды, и девчонка тоже начинает шататься. Питер падает — плюх! — в заросли крапивы.

Он приземляется без особого шума, ничего даже не стукнуло. Миранда оглушительно воет, ну покачалась, не упала же, и не упадет, если не выкинет какую-нибудь глупость, например вцепится в Пола. Питер внизу смеется. Я более-менее рад, что он не мертвый.

Пол успокаивается, Миранда тоже.

Пол спрашивает: Зачем ты это сделал?

Случайность, — говорю я. — Он меня толкнул. Я просто толкнул его немного сильнее.

Миранда спрашивает: С ним все в порядке?

Питер кувырком выкатывается из крапивы на дорожку. Он шевелится, а это хороший знак

Пол приказывает мне убраться с дороги.

Я мгновение выжидаю, только чтобы показать ему, что я не обязан выполнять все его дурацкие пожелания.

Затем двигаюсь вбок до тех пор, пока не добираюсь до ветвей берез. По березе я неторопливо спускаюсь на землю — заставляя Пола раздраженно ждать.

Миранда сползает с дерева и тут же принимается реветь.

Мы с Полом наперегонки бежим к выходу из Ведьминого леса и выскакиваем на дорожку, где возится Питер.

Все в порядке, — говорит он.

Мы и спросить ничего не успели.

Пол смотрит на меня и говорит: За это ты предстанешь перед Трибуналом.

Подходит Миранда, спрашивает: С ним все нормально?

Питер хочет показать нам, и себе, что с ним действительно все нормально. Он очень медленно и осторожно встает.

Я говорю: Ты не можешь отдать меня под Трибунал.

Миранда спрашивает: О чем это вы?

Питер хлопает себя по жопе.

Пол отвечает: Ни о чем.

Миранда говорит: Вы все такие дураки. Я домой пошла.

Питер пытается ее удержать, но она все равно уходит.

Я исключен из Команды, официально. За то, что скинул Питера со стены. Они будут разговаривать со мной только в школе. Когда я пытаюсь поговорить с ними после уроков, они просто отходят в сторону. Если я спрашиваю о дате Трибунала, они отвечают: очень скоро. Но они не могут помешать мне ходить к Динозаврам. Пару раз я застал там шпионку Альму. Миранда тоже не разговаривает со мной. Она смотрит на меня так, словно я чиканутый или кто-то в этом роде. Динозавры ничего не замечают. Они по-прежнему разрешают мне выгуливать Лиззи. Первые два раза со мной ходила Миранда. Пол пытается меня удержать, но он не хочет спорить при Динозаврах. Я просто прихожу к ним с утра пораньше. Ставлю себе будильник.

Приснился Мэтью.

Будильник

Сегодня утром Миранда решила не идти со мной на прогулку. Сегодня холодно и туман. Она не разговаривает со мной, даже когда я в доме.

Поэтому я один. Сам по себе. Играю с Лиззи в «апорт». Ей нравится игра. Я обучаю Лиззи этой игре с тех пор, как она появилась у Динозавров. Это выглядит так я швыряю палку как можно дальше. Лиззи бежит за ней и приносит назад. Я кидаю еще несколько раз, так что глупая собака втягивается в игру. Затем я бросаю палку, держа Лиззи за ошейник Палку при этом я кидаю как минимум раза в два ближе, но это не имеет значения. Лиззи следит, куда падает палка. С каждым днем я постепенно учу ее ждать все дольше и дольше. Но как только я отпускаю ошейник, она мчится к тому месту, куда упала палка. В точности к тому самому. Лиззи очень послушная собака.

Поэтому, чтобы ее убить, я просто веду ее к дороге, что тянется между Утесником и Парком. (На этом участке Миранда всегда требует, чтобы мы взяли Лиззи на поводок.) На дороге очень много машин, в которых люди едут на работу.

Я жду, когда дорога опустеет, затем бросаю палку через дорогу. Пальцы левой руки крепко сжимают кожаный ошейник Лиззи. С шеи свисает жетон с ее именем. Она тяжело дышит, с высунутого языка капают слюни. Я тяну ее назад, пока мы не скрываемся за деревом, так что нас не видно с дороги. Затем я жду, когда появится машина.

Я жду и повторяю: Палка! Где палка!Она ведь там. Палка!

Лиззи такая тупая, что рвется со всей мочи.

Наконец появляется машина. Большая машина, судя по низкому гулу мотора.

И в самый нужный момент я отпускаю Лиззи.

Она выскакивает на дорогу прямо перед машиной, которая пытается уйти в сторону. Не получается. От головы до хвоста ее переезжают левые колеса. Лиззи не маленькая собака. Раздается стук, это ее череп ударяет о бензобак Надеюсь, он при этом вправду раскалывается.

Машина тормозит, останавливаясь чуть дальше, посередине дороги.

Лиззи лежит. Я вижу, что теперь она — мертвая куча мокрого мяса и шерсти, которую ерошит ветер.

Я выбегаю из-за дерева, всем своим видом демонстрируя страдание. Из машины вылезает женщина. Я несусь к Лиззи, которая дергается. Она еще не совсем мертва, но скоро будет. Женщина подбегает ко мне и смотрит на мертвую Лиззи.

Она умерла, — шепчу я. — Вы ее убили.

На женщине длинный бледный плащ и замшевые сапожки, отделанные мехом.

Она выбежала на дорогу, — говорит она. — Я не виновата. Я не могла ничего сделать.

Она умерла, — шепчу я. — Ее зовут Лиззи.

Она говорит: Мне очень жаль.

Я говорю: Это даже не моя собака. Меня за это убьют.

О нет. Она протягивает руку и дотрагивается до Лиззи.

Ты уверен, что она мертва? — спрашивает женщина. — Она еще теплая.

От женщины воняет сладкими духами.

Мимо медленно проезжает еще одна машина. Из нее выглядывает мужчина и видит меня, женщину и мертвую собаку.

Я говорю: У нее сломана шея.

Женщина говорит: Ты должен был гулять подальше от дороги. Ты должен был держать ее на поводке.

Я поднимаю взгляд на женщину и говорю: Вы ехали слишком быстро. Вы должны были затормозить.

Женщина знает, что это правда. А еще она знает, что дальше по дороге расположен полицейский участок. Это все знают.

Мимо проезжает еще одна машина.

Тебе лучше убрать ее с дороги, — говорит женщина. — Мы же не хотим, чтобы задавили еще и тебя.

Я поднимаю Лиззи на руки, втихую пережимаю ей под шерстью трахею, чтобы уж наверняка.

Я собираюсь положить ее на обочину, когда женщина говорит: Я отвезу тебя домой. Где ты живешь?

И я говорю: Я уже сказал, это не моя собака. Я просто выгуливал ее.

Женщина злобно смотрит на меня.

Она говорит: Ну так я отвезу тебя туда.

Я переношу Лиззи в машину и сажусь на переднее сиденье. Голова Лиззи чуточку липкая в том месте, откуда вытекают мозги. Мои школьные брюки пачкаются слизью.

Женщина заводит двигатель.

Я говорю: У Аллеи поверните направо.

Она понимает, что я имею в виду. Она из местных.

О господи, — говорит она. — Что за утро.

Я показываю ей, что нужно свернуть к Коровьему проулку. Она ставит машину возле дома Динозавров, дергая ручной тормоз, но кнопки на нем не нажав. Отец говорит, что так никогда нельзя делать, потому что тогда ручник слишком быстро износится и придется платить кучу денег за новый. Все идет даже лучше, чем предполагалось. Я иду по бетонной дорожке к входной двери, женщина тащится за мной. Я пытаюсь дотянуться до звонка, держа на руках Лиззи, но женщина успевает первой и со всей силы давит на кнопку.

Она говорит: Ты молчи. Я сама все объясню.

Дверь открывает Миранда.

Женщина спрашивает: Мама дома?

Миранда смотрит на мертвую собаку, затем на меня с таким видом, словно вот-вот разревется.

Она кричит: Ты ее убил! Ты ее убил!

Женщина пытается что-то сказать, но Миранда просто поворачивается и бежит наверх.

Я несу Лиззи в гостиную. Там мистер Динозавр полупривстал из кресла.

О нет, — говорит он, когда видит болтающуюся голову Лиззи. — О господи.

Я кладу собаку на журнальный столик, прямо поверх журналов с кроссвордами. Наверху хлопает дверь в комнату Миранды.

Женщина говорит: Это моя вина. Мне очень жаль. Просто я была невнимательна. Она выбежала прямо передо мной.

У меня на руках, да и на коленях мозги Лиззи.

О господи, — шепчет миссис Динозавр. — Этого не может быть.

Я слышу, как наверху снова отворяется дверь, топот на лестничной площадке. Сверху несется голос Миранды.

Она вопит: Разве ты не видишь? Он ее убил! Он псих!

Женщина подходит к Динозаврам, бормочет извинения. Мистер Динозавр протягивает руку и гладит Лиззи по голове. У него плохо с глазами, поэтому липкую слизь он не видит. Но чувствует ее, как только касается склизкой шерсти. Он слегка морщится, находит на шерсти место посуше и вытирает пальцы.

Поскольку на ее вопли наверху никто не обращает внимания, Миранда слетает вниз и врывается в гостиную.

Почему вы меня не слушаете? Он ее убил! — Она тычет в меня пальцем. — Он специально это сделал! Когда мы были в Ведьмином лесу, он столкнул Питера с высоченной стены.

Я ничего не говорю, потому что мне не надо ничего говорить.

Миссис Динозавр вскрикивает: Неужели!

Мистер Динозавр говорит: Следи за своим языком, юная леди.

Женщина говорит: Собака выбежала на середину дороги. Мальчика, прошу прощения, я не знаю, как его зовут, я не видела.

В комнате внезапно становится тихо. Мы все вместе смотрим на труп Лиззи.

Женщина говорит: Красивая собака.

Миранда зло смотрит на меня.

Их ты, может, и одурачишь, — шипит она, — но меня нет!

С этими словами она поворачивается и выскакивает из дома.

Мистер Динозавр пытается остановить ее.

Немедленно вернись и извинись, — кричит он.

В ответ — грохот захлопнувшейся двери.

Опять скучная тишина.

Наконец женщина прерывает жалкое молчание словами: Я лучше поеду на работу. Я запишу свой телефон. Ой, нет, я даже могу оставить визитную карточку. Я только что их получила. Не успела забыть прежние глупые привычки.

Миссис Динозавр говорит: О господи.

И женщина грустно говорит: Машину мне дали на работе.

Миссис Динозавр говорит: Не нужно. Мы сожалеем о случившемся, но теперь никто ничего не изменит.

Женщина идет к двери.

Я очень сожалею, — говорит она.

Снова смотрит на Лиззи.

Но она не должна была оказаться на дороге, — говорит женщина.

Миссис Динозавр провожает ее.

Я не двигаюсь с места.

Мистер Динозавр смотрит на Лиззи, а не на меня.

Милая девочка, — говорит он ей, но не осмеливается еще раз погладить по липкой шерсти.

Возвращается миссис Динозавр и спрашивает: Она была милой собакой, правда?

Да, — отвечает мистер Динозавр.

Миссис Динозавр говорит: Мы не предложили ей чаю.

Она ехала на работу, — отвечает мистер Динозавр.

Да, — соглашается миссис Динозавр, — но предложить надо было.

Я ее не убивал, — говорю я. — Она просто рванулась вперед, а я не успел схватить ее за ошейник

Мы знаем, что не убивал, — говорит мистер Динозавр.

Миссис Динозавр кладет мне на макушку свою морщинистую старческую руку. Пальцы у нее холодные и твердые, похожи на пианинные клавиши. Меня тошнит.

Ну, ну, — говорит миссис Динозавр. — Бывает. Никакого нет ни смысла, ни причины.

Внезапно мне хочется сказать ей, в чем именно заключается причина. Я хочу сказать: я причина, и вы причина, вы и мистер Динозавр, и смерть Мэтью — причина, и Пол с Питером и Мирандой — тоже причина, и все мы вместе, все мы — причина.

Тебе лучше пойти в школу, — говорит мистер Динозавр.

Да, — подхватывает миссис Динозавр. — Не хочу, чтобы ты еще больше опоздал.

Меня переполняет такая ненависть, такая нелепая и дикая ненависть, что мне до смерти хочется что-то сделать, что-то сказать.

До свидания, Лиззи, — говорю я дрожащим голосом, словно мне не насрать на эту тупую скотину.

Мы похороним ее не раньше вечера, — говорит мистер Динозавр. — Миранда придет. Нужно время, чтобы она успокоилась.

Миссис Динозавр говорит: Прости за то, что она сказала.

Я говорю: Увидимся после школы.

Иду к двери. Слышу за спиной слова миссис Динозавр: А куда мы ее положим?

Я с глубоким удовлетворением закрываю дверь после одной из величайших моих побед. Мне не терпится побыстрее прийти в школу и рассказать остальным о своей виктории.

Они ждут меня перед воротами.

Угадайте, — говорю я.

Но они уже заталкивают меня за один из лавровых кустов, где мы можем поговорить незамеченными.

Утоптанная земля усеяна раздавленными бычками.

Идиот, — шепчет Пол. — Миранда сказала, что ты натворил.

Ты же говорил, что ничего такого не будешь делать, — бубнит Питер. — Ты же обещал.

Миранда знает, — шипит Пол. — Она знает

Неважно, — отвечаю я.

Важно! — орет Пол.

Я хочу еще что-то добавить, но мне не дают. Они прижимают меня к стене, вдвоем. Они тупо бьют меня, не слушая, словно старые неумелые педики.

Как после этого мы можем разрешить тебе вернуться в Команду? — пыхтит Пол.

А Питер хнычет: Теперь нас схватит полиция. Они сразу догадаются, что мы хотели сделать.

Я говорю: Я и есть Команда. Это вы вне Команды. Только у меня достаточно храбрости, чтобы быть в Команде.

Сначала Пол с Питером прижимают меня к стене вдвоем. Но потом Питер отваливается, и я решаю вырваться. Руки Пола вцепились мне в предплечья. Он не ждет прямой атаки, что очень тупо с его стороны. Я вмазываю ему коленом по яйцам, один раз, два раза. Он отпускает мои руки. Он сгибается пополам.

Эндрю, — пугается Питер. — Что ты делаешь?

Я что было сил толкаю Пола. Он спотыкается и летит прямо на лавровый куст. Ветки замедляют, но не останавливают падения. Я с размаху пинаю Пола по лодыжкам.

Я — Команда, — говорю я. — Вы — ничто.

Питер стоит и смотрит, он знает, что если попробует на меня напасть, то я его тоже изобью. Я чувствую себя очень сильным, я контролирую ситуацию.

Я еще пару раз пинаю Пола в живот, но уже не со всей силы. Я хочу, чтобы он пошел в школу. Я не хочу, чтобы он побежал в медпункт.

Мы все попадем в тюрьму, — хнычет за спиной Питер.

За что? — спрашиваю я. — За убийство тупой дворняжки и несколько сожженных старых фоток? И никто даже не знает, что мы это сделали.

Внезапно из-за лаврового куста выныривает Миранда. Похоже, она там пряталась.

Я знаю, — говорит она. — Я знаю, что ты сделал.

О нет, — стонет Питер.

Он делает знак Миранде: мол, мы все покойники.

Оказывается, я вовсе не против того, чтобы Миранда знала. Я даже не против, чтобы вообще все знали. Даже Динозавры. Чтобы они почувствовали ужас, оттого что я собираюсь их убить. Этого вполне может хватить, чтобы они вымерли. Они и так едва живут.

Миранда опускается на колени рядом с Полом.

Ты в порядке? — спрашивает она.

Он кивает и сплевывает, без кровянки.

У нас неприятности, — говорит Питер.

Заткнись, — говорю я.

Миранда встает, подходит ко мне и тычет мне пальцем в грудь.

Это у тебя неприятности, — говорит она. — Если еще раз подойдешь к моим родным, я вызову полицию и тебя арестуют.

Звучит последний звонок на урок Линейка закончилась. Спортплощадка опустела. Я опоздал в школу.

Я хватаю выставленный палец Миранды и выкручиваю его. Она вопит и падает передо мной на колени, чтобы было не так больно, чтобы я не сломал ей палец

Пол все еще недееспособен, но Питер вполне готов действовать.

Отпусти ее, — говорит он.

Миранда колотит меня кулачком по ноге, но я еще немножко выворачиваю ей палец.

Питер с максимальной для него скоростью и силой бьет меня в лицо. Его кулак довольно слабо втыкается чуть ниже глаза. Слезы по сравнению с тем, что я получаю дома. Но от удара я немного теряю равновесие. Отшатываюсь назад на несколько дюймов, и этого движения достаточно, чтобы рвануть палец Миранды. Я чувствую, как что-то маленькое, мягенькое и неприятное внутри него сдвигается с места, и Миранда визжит точно свинья. Я отпускаю палец, потому что держаться практически не за что. Палец странно изогнут. И в этом виноват Питер, а не я.

Я жду, что Питер нападет, и он нападает. Он машет кулаками часто и мимо, как придурок. Мгновение я позволяю ему думать, будто он побеждает, затем бью ему точно в кадык. Он хрипит и пятится. Пару секунд мы стоим, не двигаясь.

Внезапно оживает Пол.

Держи его, — кричит он

Миранда хватает меня за ноги. Питер прыгает вперед и бьет меня в живот. Полу достается мое лицо. Я наношу несколько приличных ударов, но втроем они сильнее меня. Среди всякой мелкой боли от ударов я чувствую резь — это Миранда кусает за колено. Затем Пол сбивает меня на землю, и они колошматят меня ногами. Пол с Питером раньше не били меня ногами по голове. Правда, они раньше и боли не хотели мне причинить. Питер целится в лицо, которое я закрываю руками. Очередной удар попадает точно между пальцами. Я слышу, как в носу что-то трещит. Мне совершенно не больно. Даже приятно — во рту резкий вкус крови. Миранда здоровой рукой снова и снова ударяет мне между ног. А Пол наносит серию резких и точных пинков. Трескается ребро. Еще одно. Так хорошо слышно. Я смеюсь. Они так смешно бьют меня. Тратят столько сил, столько всего ломают, а не причиняют и половины той боли, которой отец добивается с помощью простой кнопки или даже зубной щетки.

Хватит, — говорит Пол. — Хватит, а не то мы его убьем.

Мой рот наполнен густой кровянкой.

Я говорю: Убейте, потому что только так вы сможете мне помешать.

Миранда еще разок ударяет.

Теперь, когда я могу сосредоточиться на ней и только на ней, она оказывается легкой добычей. Я сгибаю колени и с силой бью ее ногами. Попадаю по заднице. Получается вроде как шутка. Миранда отлетает в сторону, всем весом приземляется на руки, на свой сломанный палец, дико орет, скрючивается и тихо воет.

Пол с Питером опять принимаются колошматить меня ногами. Я считаю число ударов. Ощущения нормальные. Досчитываю до двадцати семи, когда они снова останавливаются. Я не уверен, но, кажется, сломано еще одно ребро.

Ладно, — говорит Пол.

Он тяжело дышит.

Он говорит: Оставим его здесь.

Я не могу пошевелиться.

Пол с Питером помогают Миранде подняться. Потом подбирают валяющиеся в грязи учебники.

Я наблюдаю за ними. Наблюдаю за миром, опрокинувшимся на девяносто градусов.

Как больно, — ноет Миранда.

Мы отведем тебя к медсестре, — говорит Пол. — Она вправит палец.

Миранда подскакивает ко мне и харкает.

Ненавижу, — кричит она. — Ненавижу тебя!

Ой-ой-ой, — говорю я.

Оставь нас в покое! — кричит она. — Оставь нас в покое!

И слабенько пинает меня по яйцам, как девчонка пинает.

Пойдем, — говорит Пол.

Они уводят ее — побежденные. Видели бы они себя со стороны.

Какое-то время я лежу на земле, наслаждаясь своим триумфом. Теперь я один остался на стороне Мэтью. Остальные дезертировали. Остальные — трусы. Они бы такого ни за что не выдержали, даже ради самого главного.

Я прислушиваюсь к шуму машин, въезжающих на школьную стоянку и выезжающих с нее. Мимо идут поварихи, которые пришли варить обед.

Сегодня я не пойду в школу. Сегодня я вернусь домой.

С большим трудом я поднимаюсь на ноги. Я раненый герой посреди поля битвы. Мне нужно добраться до зеленой палатки с красным крестом, которая стоит в центре белого круга. Там меня залатает прекрасная медсестра. Она будем умолять меня не возвращаться на передовую, а я улыбнусь, закурю сигарету и скажу: «Конечно, не вернусь». Но пальцы у меня за спиной будут скрещены, и, когда она отвернется, я мигом кинусь обратно на поле битвы.

Меня слегка шатает, и я прислоняюсь к стене. Хороший штришок. Надо повторить еще разок для пущего эффекта.

Опираясь о стену, я подбираюсь к краю лавровых зарослей и осторожно выглядываю. Никого. Только машины. Регулировщица, которая следит, чтобы дети перед школой без проблем переходили дорогу, уже ушла.

Я бреду прочь от школы. Если не встречу приставучих бабок, до дома доберусь без проблем.

Какие тихие улицы.

Нос болит, а руками я стараюсь не размахивать, иначе ребра тоже болят.

Обычно дорога от школы занимает двадцать минут. Но этот героический путь домой потребует в два раза больше времени.

Я размышляю, что теперь свободно могу напасть на Динозавров. Мне больше не надо ждать, когда Пол дотумкает до моих идей. И трусость Питера больше не будет меня сдерживать.

Я еще раз обещаю Мэтью, что Динозавры вымрут к Рождеству.

Наконец я добираюсь до дома.

Отец в саду. Я слышу, как он у сарая стучит молотком.

Пригнувшись, я крадусь вдоль стены. На случай, если мать в столовой и глядит в окно. Хотя скорее всего она на кухне или в постели.

Я заворачиваю за угол и оказываюсь на мощеной дорожке. Теперь я почти в безопасности. Жизненно важно, чтобы отец увидел меня раньше матери. Если я доберусь до отца, то получу ту реакцию, какая мне нужна. Ярость, а не заботу. И тогда ситуация будет у меня под контролем.

Я приседаю за машиной, когда из дома внезапно выходит мать. Похоже, она торопится. Она проскакивает мимо, зовет отца по имени. Она почти никогда не называет его по имени. Я давно взял этот факт на заметку.

Я жду. Я не шевелюсь. Я догадываюсь, что происходит.

Мать останавливается у сарая и что-то тихо говорит отцу, который внутри.

Что? — спрашивает отец громко.

Он выходит из сарая.

Нам пора, — говорит мать.

Я возьму машину, — отвечает он.

Я тоже иду, — говорит она.

Они быстро идут в мою сторону. Спасения нет.

Маленькая скотина, — рычит отец. — Только бы добраться до него. Этот сучонок даже не знает, что я с ним сделаю.

Мать искоса смотрит на него, словно говоря: знает.

Отец — очень внушительный человек, особенно когда несется на тебя в таком отвратительном настроении. Укрыться мне негде. Сейчас мать обогнет машину.

Я уже готов распрямиться, когда они оба вдруг разворачиваются и скрываются в доме. Отец, наверное, пошел за ключами от машины. А мать, если она в своем обычном состоянии, помчалась в уборную.

Я не верю своей удаче. Если не попадаться им на глаза до вечера, у них будет время взглянуть на дело в перспективе. Сейчас они ведут себя так, как, по их мнению, они должны себя вести.

Я едва успеваю выбраться из-за машины, когда отец пинком распахивает дверь дома и орет: Черт бы всех побрал!

Искать укрытие времени нет. Отцовские ноги несут его в сторону сарая, но глаза уже вцепились в мое окровавленное лицо.

Ты что натворил? — говорит он. — Нам только что позвонили из школы. Говорят, что какая-то девчонка из-за тебя вывихнула палец.

Я говорю: Я…

Но отец обрывает меня: И что с тобой такое?

Мать бочком пробирается по периметру отцовского гнева. Он кричит.

Он кричит: Тебя же не девчонка избила?

Несмотря на предательство Пола и Питера, я уже решил, что не выдам их.

Мать трогает меня за щеки, заглядывает мне в лицо.

У тебя нос сломан, — шепчет она. — Маленький мой.

Тебе девчонка сломала нос? — спрашивает отец.

Мать прижимает меня к себе, и боль в ребрах такая сильная, что я невольно вскрикиваю.

Где больно, где? — спрашивает мать.

Отец шагает ко мне, чтобы внимательнее на меня посмотреть.

Я из тебя душу вытрясу, — говорит он. — Ты мне все расскажешь. Но сейчас мы отвезем тебя в школу.

Нет, — возражает мать. — Мы отвезем его в больницу.

Они хотят расспросить мальчишку, — говорит отец.

Мать встает между нами. Руки ее за спиной вцепились в мои руки.

Отец отодвигает ее, кладет ладонь мне на голову и поворачивает так, чтобы я смотрел ему прямо в глаза. Я не хочу смотреть ему в глаза. Обычно после этого у меня всегда неприятности.

Больно? — спрашивает он.

Я не хочу идти в школу. Там меня наверняка подкарауливает полиция.

Немного, — отвечаю я. — Чуть-чуть. Ребра.

Где? — Мать уже тут как тут.

Я показываю.

Она умоляюще смотрит на отца.

Ну хорошо, хорошо, хорошо, — говорит он. Мы отвезем этот навозный шмат в больницу.

Как все же здорово, что у меня такой замечательный и благородный отец.

Мы едем в Мидфорд. По дороге отец пытается выяснить, что со мной случилось.

Я говорю: Это старшие ребята.

Отец мне не верит, но я знаю, что он уважает мою ложь.

В больнице нам велят ждать в маленькой серой комнате, где уже сидят какие-то дети. Потом меня ведут к доктору, он меня осматривает. Доктор обматывает мне руку черным резиновым бинтом и надувает его. Потом берет стетоскоп, и я понимаю, что я не псих в отличие от Миранды. Доктор светит мне в глаза фонариком. Потом мне делают рентген головы и туловища. Теперь я особенный.

Я спрашиваю: Можно будет оставить фотоснимок на память?

Мне говорят: Конечно, можно.

Нам всем велят вернуться в маленькую серую комнату и ждать, когда проявят рентгеновские снимки.

В коридоре я встречаю Миранду. Она идет мне навстречу, а за нею шаркают Динозавры.

Я спрашиваю себя, опознают ли родители в Динозаврах тех стариков с похорон Мэтью.

Голова у Миранды обмотана белым бинтом. Палец, который я сломал, зажат между двумя дощечками и тоже обмотан бинтами. Напоминает большое эскимо.

Миранда видит меня и останавливается как вкопанная. Все происходит просто замечательно. Динозавры наталкиваются на нее и подслеповато щурятся, пытаясь разглядеть меня.

Что такое? — спрашивают они.

Миранда говорит: Это он.

Мы с родителями спокойно идем себе.

Кто? — говорит миссис Динозавр. — Эндрю?

Потом наконец видит меня. Прямо перед собой. Медсестра протерла мне лицо тампоном. От меня теперь воняет школьной уборной.

Миссис Динозавр смотрит на меня испуганно и сердито.

Тут меня замечает и мистер Динозавр. Он делает несколько шагов в мою сторону.

Что ты с ней сделал? — спрашивает он.

Родители одновременно все понимают. Я хочу пройти вперед, но отец хватает меня за руку.

Это она? — спрашивает он. — Это она тебя избила?

Мать улыбается миссис Динозавр и говорит: Ой, здравствуйте.

Миссис Динозавр не отвечает ей.

Отец трясет меня.

Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю, — говорит он.

Я через плечо оглядываюсь на Миранду и показываю ей язык

Повернись ко мне, когда я с тобой разговариваю, — говорит отец.

Я смотрю ему в глаза.

Мать говорит Динозаврам: Надеюсь, с ней все будет в порядке.

Это не она, — отвечаю я отцу. — Это старшие ребята.

Внезапно мистер Динозавр бросается ко мне.

Ты убил нашу собаку? — спрашивает он. — Ты убил ее, как утверждает Миранда?

Я слегка удивлен, но встревожиться себе не позволяю.

Нет, конечно, — отвечаю я. — Зачем мне это делать? Она была просто глупой собакой.

Миранда кричит: Он врет!

Мать поворачивается ко мне и спрашивает: Что здесь происходит?

Динозавры уже схватили Миранду и теперь торопливо волокут ее дальше по коридору.

До свидания, — кричит мать через плечо.

И тогда начинаются вопросы. А после вопросов другие вопросы. Сначала спрашивают отец с матерью. Потом доктора. Потом доктора занимаются моим носом и ребрами. А потом снова вопросы. Затем мы едем в школу, где я иду у всех на глазах через спортивную площадку, точно военнопленный под конвоем. И директриса задает мне вопросы. И Альма, та, что социальный работник, тоже задает мне вопросы, те же самые. И когда меня отпускают, родители начинают по новой. Но теперь вопросы немного другие. В основном спрашивает мать.

Раньше она спрашивала: Что ты натворил?

Теперь: Зачем ты это натворил?

Питера и Пола я в школе не вижу. Думаю, они вышли сухими из воды. Странно, что меня не вызвали к полицейскому. Думаю, меня скоро отведут к судье, и тот приговорит к смертной казни через повешенье. Или просто посадит в тюрьму, надолго.

Через некоторое время родители одни идут в кабинет к директрисе. Я остаюсь сидеть за дверью — на одном из Стульев для Обреченных Вдогонку я пытаюсь рассказать родителям о смешном вонизме в кабинете директрисы. Но они меня не слушают. Я советую им не особенно там дышать, а то задохнутся. Они велят мне перестать грубить. Когда они выходят обратно, то смотрят на меня ужасно серьезно.

Тебя временно исключили, — говорит мать.

Я силюсь не улыбнуться. Теперь у меня будет навалом времени на проведение операции «Вымирание».

После ужасного случая с мирандиным пальцем и грандиозной драки Эндрю исчез.

В школе он не появлялся, так как его временно исключили. Во всяком случае, так мы слышали.

Кроме того, до нас дошли слухи, что к нему домой наведывается Альма.

Мы знали, что отец Эндрю ненавидит социальных работников, как и всех прочих коммуняк, сующих свои носы не в свое дело. Отец был на стороне Эндрю и изо всех сил старался его защитить.

Мы с Питером втайне подумывали о том, чтобы навестить Эндрю. Но даже если бы мы так и сделали, это ничего бы не изменило.

Чтобы Команда вновь стала единой, нужно было, чтобы один из нас сдался и признал свою полную неправоту.

Я был слишком осторожен, Питер слишком пуглив, а Эндрю слишком горд, поэтому сделать это было некому.

Если бы все зависело от Эндрю, мы бы наверняка начали операцию «Вымирание» с самого начала.

Возможно даже, с его первой идеи: сжечь бабушку и дедушку Мэтью в их доме.

После сломанного пальца мы с Питером решили перестать звать их Динозаврами. Главная причина заключалась в том, что мы больше не желали им смерти.

Точнее, желали, в каком-то смысле. Но мы не хотели, чтобы нас забрали в полицию.

Вот если бы они погибли в автомобильной аварии, то было бы просто здорово.

Правда, тогда Миранду отдадут в приют, и мы никогда ее больше не увидим.

Теперь Миранда официальная подружка Питера, после того как она увидела, как храбро он защищал ее от Эндрю.

Весь следующий день он ходил по школе рядом с ней и повторял, что защитит ее от всего на свете.

Миранда очень боится Эндрю, она встретила его в больничном коридоре, и он чиркнул пальцем по горлу, а затем показал на ее бабушку с дедушкой. А теперь он на свободе.

Все в школе знают, что это мы побили Эндрю. Кроме учителей и директрисы.

Миранда не хочет, чтобы у нас были неприятности, поэтому она рассказала лишь о том, как Эндрю сломал ей палец.

Ей пришлось рассказать про палец, потому что школьная медсестра задавала ей слишком много вопросов, а школьная медсестра — это дракониха, и от нее воняет дезинфекцией.

Мы с Питером не виним Миранду за то, что она разболтала про Эндрю. В остальном она ведет себя сносно — ни словом не проговорилась о самом главном, о нас.

Школьная медсестра все рассказала директрисе.

Они блокировали Миранду в медкабинете, но она сообщила только про Эндрю. Хотя директриса буквально сжигала ее взглядом.

— Пожалуй, позвоню его родителям, — сказала директриса. — Он еще не появился. Что не удивительно.

Медсестра перевязала Миранде палец, но сказала, что нужно сделать рентген, чтобы проверить, есть ли перелом или это просто вывих.

Кто-то позвонил бабушке и дедушке Миранды, и они приехали за ней и повезли ее в мидфордскую больницу, где она и встретила Эндрю и где он чиркнул пальцем по горлу.

С тех пор установилось жутковатое спокойствие.

Каждый день перед школой мы заходим к Миранде, чтобы вместе идти в школу. После уроков мы отводим ее домой и остаемся там как можно дольше.

Мы точно знаем, что Эндрю рыщет вокруг дома, когда мы внутри.

Иногда даже нам кажется, что мы слышим его шаги.

Когда пойдет снег, мы сумеем выследить его: как он перебегал от куста к кусту, как перепрыгивал через клумбу.

Он повсюду оставляет кучи горелых спичек.

Он обстреливает дом из рогатки.

В комнате Мэтью разбито окно, в стекле аккуратная круглая дырочка.

Телеантенна на крыше то и дело свернута набок. И по экрану бегут помехи, а иногда и звук пропадает, как правило, на самом интересном месте: перед ответом на решающий вопрос, за правильный ответ на который можно выиграть путешествие или машину.

Мы стараемся изо всех сил, но пока не смогли его поймать.

Когда нам пора уходить, мы всегда опрометью выскакиваем на улицу.

Но Эндрю ни разу не застукали.

Словно он теперь обладает сверхъестественным чутьем, которое подсказывает, когда нужно сматываться.

Разумеется, если бы не бабушка и дедушка Миранды, мы бы выскакивали на улицу почаще.

И тогда бы наверняка поймали Эндрю.

Но мы старались. Правда, совсем уж сильно пугать бабушку с дедушкой Миранды было опасно, потому что они могли вызвать полицию.

Они понимали, что творится что-то странное, но мы тщательно скрывали от них, в чем именно заключается это «что-то странное».

Миранда, разумеется, все знала.

В конце концов мы поняли, что пусть мы и находимся рядом с ними и защищаем их, но, по сути, это ничего не меняет.

Эндрю просто дождется, когда нас рядом с ними не окажется, и тогда нападет.

А поскольку мы каждый день ходим в школу, то он мог напасть в любую минуту, когда нас нет.

С другой стороны, особой надобности в том у него не было. Операция «Вымирание» близилась к успешному завершению: дедушка Миранды слабел с каждым днем.

В понедельник он сидел внизу в своем кресле. Во вторник он лежал наверху в кровати.

Бабушка Миранды сказала, что он «неважно чувствует себя в такую погоду».

А еще она сказала, что он «совсем скоро встанет на ноги и будет здоров как бык, вот увидите».

Мы пили чай и слушали, как он кашляет. Его кашель напоминал всполохи молнии во время сильной грозы, так часто он кашлял.

А потом он перестал кашлять, но, возможно, ничего хорошего это не означало.

Бабушка Миранды (ее имя Эстель) подошла к лестнице и крикнула:

— С тобой все в порядке, дорогой?

Дедушка Миранды (его имя Берт) крикнул в ответ:

— Не беспокойся. Просто отхаркнул мокроту. Лучше вне, чем внутрь!

Он храбрый и стойкий — как мы. И как Эндрю.

В четверг вечером мы выскочили из дома и Эндрю, как всегда, не поймали. Но мы нашли следы его присутствия.

Своей финкой он изрезал в мелкие лохмотья шины на наших велосипедах. А на седла насыпал снега, чтобы они намокли.

Мы поняли, что это означает — что мы трусы и предали Команду.

Меняя в тот вечер шины, мы чувствовали себя виноватыми.

В пятницу вечером мы, как обычно, зашли к Миранде.

Но на этот раз ее дома не оказалось. Она отправилась в гости к Трише вместе с другими девчонками, чтобы есть хрустящий картофель и пить лимонад.

Мы не забеспокоились, ведь и туда и обратно ее должны были отвезти на машине.

Мы с Питером сели на диван и примерно с час разговаривали с Эстель.

В какой-то момент Берт наверху затих и не кашлял долго-долго, так что мы уже решили, что он умер.

— Поднимись, пожалуйста, наверх, — попросила меня Эстель, — посмотри, все ли с ним в порядке.

Запах я почувствовал еще до того, как добрался до верха лестницы. Он был таким гадким, что я решил, что воняет из уборной.

Я заглянул в ванную, но там пахло лишь химическими сосновыми иголками.

Пузырьков с лекарствами в аптечке не было, и без них она выглядела очень пустой и какой-то другой.

Я толкнул дверь в спальню Берта и Эстель, и завоняло сильнее.

Тяжелые шторы с зелеными и желтыми цветами были задернуты. Один из ночников давал тусклый, красноватый свет.

Обогреватель справа от двери пылал жаром, отчего воздух был спертый.

На кровати под одеялами лежал Берт, на спине, сложив руки на груди.

Думаю, он спал, хотя было всего без четверти пять.

Я подошел ближе и услышал булькающее дыхание. Запах становился все противнее, и я понял, что он исходит откуда-то из-под одеял.

Лицо у Берта было красным. Нос казался тоньше и заостреннее, чем раньше. На носу отчетливо проступала вена, похожая на красную молнию, только зигзаг был направлен не вниз, а вверх. Седые волосы, обычно прилизанные и напомаженные, торчали в разные стороны.

— Как вы себя чувствуете? — спросил я тихо-тихо. Чтобы он не проснулся.

Голова его дернулась из стороны в сторону. В полутьме раздавалось хрюканье и причмокиванье.

Я отступил к двери, мне хотелось убраться отсюда поскорее.

От двери я снова едва слышно спросил:

— Как вы себя чувствуете?

Но Берт все-таки услыхал. Он открыл глаза и с огромным усилием приподнял голову.

— Мэтью? — спросил он. — Это ты, Мэтью?

Я молчал. Я слишком растерялся.

Берт сошел с ума и решил, что я — Мэтью.

— Мэтью? — снова спросил Берт.

Я все так же едва мог пошевелиться от страха, но в голове уже скреблась мысль.

— Мэтью, — сказал Берт, — ты вернулся.

Я пытался вспомнить, как разговаривал Мэтью. После паузы я заговорил, подделываясь под голос Мэтью:

— Да. Да, я вернулся.

— Ты вернулся, — сказал Берт, и в голосе его слышались слезы.

Я сказал:

— Я же сказал, что вернулся.

И он сказал:

— Ты всегда был нетерпелив, правда?

Я стоял в дверном проеме. Берт силился получше меня разглядеть поверх деревянной спинки кровати.

— Подойди, — сказал он и протянул руку.

Меньше всего на свете мне хотелось прикасаться к нему. Я боялся, что его умирание прилипнет мне, словно заразная болезнь.

Его рука тянулась и тянулась ко мне, затем упала в изнеможении.

Берт сказал:

— Я хочу тебя видеть.

И я сказал:

— Прости, я не могу подойти ближе.

— Понятно, — ответил он, словно я все ясно и логично объяснил.

Он опять превращался в глупого старика, которого мы знали и ненавидели.

— Но ты вернулся, — сказал он. — Это хорошо.

Я почувствовал, что начинаю вести себя, как Эндрю. Прикинув, как бы он поступил в такой ситуации, я сосредоточился на собственной задумке.

Я сказал:

— Я вернулся, чтобы кое-что тебе сказать.

Берт выглядел изможденным. Возможно, в глубине сознания он понимал, что на самом деле разговаривает не с Мэтью.

— Да? — спросил он. — Что же?

Я прекрасно знал, что мой поступок — это совсем не то же самое, что убить Лиззи или сломать палец Миранды.

— Я вернулся сказать, как сильно я тебя ненавижу.

Мне чудилось, что мой голос неотличим от голоса Мэтью. Словно в меня влез его призрак, как ныряльщик в гидрокостюм.

Берт хрюкнул. Голова его дернулась набок, будто он желал заглушить хотя бы половину моих слов, прижав одно ухо к подушке.

— Я был молод, — сказал я, — а вы меня убили, потому что вы часть Войны.

— Ну что? С ним все в порядке? — донесся снизу голос Эстель, испугав меня, заставив подпрыгнуть.

Я попятился на лестничную площадку.

— Здесь все нормально, — сказал я. — Через минуту спущусь.

— Чудесно, — ответила Эстель и исчезла в гостиной.

Когда я вернулся в спальню, Берт бормотал:

— Мэтью? Ты здесь, Мэтью?

— Здесь, — ответил я.

— Где ты был? — спросил он.

— Я призрак, — сказал я. — Я мертвый призрак, и я буду вечно бродить, совсем одинокий и несчастный, потому что я умер молодым.

— Умер, — повторил Берт. — Умер.

Странное ощущение, будто я наполовину Мэтью, постепенно проходило. Теперь я полностью был Мэтью, Пол лишь дал мне взаймы свое тело, чтобы я мог выговориться, — так один портативный передатчик использует другой.

— И все потому, что ты такой старый и такое дубье. Ты мало любил меня и поэтому не смог спасти.

— Не говори так! — слабо вскрикнул Берт. — Это неправда.

— Мои друзья приходили, а ты прогнал их прочь. Они спрашивали, приходил ли доктор.

— Нам казалось, что у тебя просто грипп, вот и все.

— Я никогда тебя не прощу, — сказал Мэтью. — Я не успокоюсь, пока ты тоже не умрешь. И на том свете ты меня не увидишь. Я буду от тебя прятаться, я буду убегать от тебя, ты никогда меня не увидишь. А когда умрет Миранда, я заберу ее с собой и ты не сможешь до нее добраться.

Берт застонал так громко, что Мэтью испугался, как бы внизу не услышали. Я же чувствовал совсем другое — мне до смерти хотелось поскорее вырваться из этой призрачности. Мэтью говорил то, на что я сам никогда бы не осмелился, хотя мысли у меня были очень похожие.

— Ты всегда будешь страдать, — сказал Мэтью. — И ты отправишься в ад.

— А ты не считаешь, что я уже в аду? — спросил Берт неожиданно ясным голосом. Густая мокрота, перекрывавшая ему горло, внезапно куда-то делась, в точности как в театре, когда поднимается занавес, чтобы актеры вышли на бис. — Мы оба в аду, я и твоя бабушка. Мы так тебя любили. Мы никогда не простим себе того, что с тобой случилось.

— Здóрово, — сказал Мэтью. — Вы и не должны прощать.

Берт закрыл лицо руками.

— О боже, — прошептал он.

Мэтью — я никогда не решился бы на такую дерзость — подошел ближе.

Он встал в изножье, положив руку на бронзовый шар, венчавший столбик кровати.

— Только одна вещь, — сказал он, — может сделать мою ненависть не такой сильной.

Берт опустил руки.

Я испугался, что он увидит, что никакой это не Мэтью, а я.

А Мэтью знал, что старческие слезящиеся глаза Берта видят только пятно светлых волос.

— Что я должен сделать? — спросил Берт. — Скажи, что я должен сделать.

Мэтью приблизился к нему на шаг. Затем еще на шаг.

Берт вытянул руки, готовый заключить Мэтью в объятия, — он так ждал этого, он столько молился об этом.

— Ты должен умереть, — прошептал Мэтью. Умереть как можно скорее. С каждым твоим прожитым днем я буду ненавидеть тебя все сильнее.

Руки Берта упали на одеяло, словно сбитые машинами воробьи.

Он зарыдал.

— Младенец, — думал Мэтью, — глупый слабый большой младенец.

Выходя из спальни, я чувствовал, как Мэтью выскальзывает из меня. Он остался в спальне, чтобы еще помучить дедушку.

Я знал, что если обернуться и заглянуть в комнату, то я его увижу — светловолосое размытое пятно, висящее в воздухе. Черно-белое смазанное фото.

Именно так видел его Берт. И будет видеть его до тех пор, пока не умрет.

Спускаясь по лестнице, я чувствовал себя ужасно счастливым. Мой поступок был гораздо умнее, чем все поступки Эндрю.

— Как он? — спросила Эстель.

Я решил рискнуть и предположить, что она не слышала разговора наверху.

— Крепко спит, — ответил я. — Но бормочет во сне.

— Иногда с ним такое бывает, — согласилась она. — Что он говорил?

Я помялся, притворяясь, будто мне неохота отвечать, а потом сказал:

— По-моему, он разговаривал с Мэтью.

— Господи, — вздохнула Эстель. — Это плохо.

Питер с любопытством смотрел на меня. Уж он-то наверняка слышал плач и стоны.

— Почему плохо? — спросил он.

Эстер потерла о губы обручальным кольцом — она часто так делала, когда расстраивалась.

— Несколько недель назад эти кошмары прекратились, — сказала она. — Я-то надеялась, что навсегда.

Я сделал все, чтобы Эстель как можно дольше не поднималась наверх. Еще раз повторил, что Берт крепко спит и его, наверное, не стоит сейчас будить.

Мой поступок казался мне теперь дико опасным. Я не понимал, что на меня нашло.

Хотя нет, я все-таки понимал, что на меня нашло: Мэтью и через Мэтью дух Команды.

Ведь так странно, что мы разлетелись далеко-далеко, словно листья, которые ветер разнес по разным странам.

Когда мы благополучно удалились от дома, я рассказал Питеру, что провернул наверху. Он был потрясен и даже не пытался это скрыть.

— Что ты сделал?

— Если мы будем продолжать в том же духе, мистер Динозавр умрет через неделю-другую.

— Ты так думаешь?

— Но цыплят по осени считают, — сказал я. — Он крепкий старый хрыч.

По-моему, Питер выглядел слишком задумчивым. А я пребывал в эйфории.

Наш метод ускорения вымирания был хорош тем, что мы ничем не рисковали. Пока мы будем продолжать в том же духе, поймать нас за руку невозможно.

Главная опасность заключалась в том, что Берта могли отправить в дом престарелых, где его оградят от нашего ненавязчивого давления.

Нужно было позаботиться, чтобы его никуда не увезли, тогда он сможет максимально утомить Эстель.

Суббота и воскресенье прошли без происшествий.

Мы с Питером договорились встретиться в понедельник у дома Мэтью.

В первую очередь нам предстояло убедиться, что Берту и Эстель ничто не угрожает со стороны Эндрю. Затем мы собирались проводить Миранду до школы.

Накануне ночью ударил сильный мороз. По небу плыли серые, даже черные тучи. Шел снег. И не таял на промерзшей земле.

К дому Мэтью мы подошли почти одновременно. Эстель сообщила, что Миранда уже ушла в школу.

Мы с раздражением поняли, что Миранда пренебрегла нашей защитой. Но в тот момент мы больше беспокоились о Берте с Эстель. Стараясь их не спугнуть, мы выспросили, собираются ли они куда-нибудь сегодня или проведут весь день дома.

— Нет-нет, — ответила Эстель, стоя на крыльце, — Берт еще ужасно слаб. Прошлой ночью ему приснился ужасный кошмар. Такой ужасный, что я даже не хочу вам рассказывать.

Мы удалились, решив, что они будут в безопасности, насколько можно быть в безопасности без нас.

На школьной линейке мы встревожились еще больше: Миранды там не было.

— Ты ее нигде не видишь? — спросил я.

Питер шарил глазами по хихикающим подружкам. В гуще девчонок стояла Триша, вела она себя странно тихо.

— Нет, — ответил Питер.

Вышла директриса. Все замолчали.

После линейки наши подозрения подтвердились: Миранда в школу не пришла.

Мы поняли это после разговора с Тришей.

— Где она? — агрессивно спросила Триша.

За ее спиной толпились остальные подружки Миранды.

— А ты что, не знаешь? — спросил я вместо ответа, притворившись, будто сам прекрасно все знаю.

— Только тронь ее, — прошипела Триша, — ты или твой дружок

Я повернулся и пошел прочь. Питер следовал за мной.

— Я серьезно! — крикнула Триша.

Обосновавшись за последней партой, мы устроили совещание. Почему Миранда прогуляла школу? Чем она занимается в такой холодный и ненастный день, на улице ведь нет сейчас ничего интересного.

— Как по-твоему, с ней все в порядке? — спросил Питер.

— Прекратить разговорчики! — приказал мистер Бутчер.

Первый урок — сдвоенная география — проходил в нашем классе. Единственный способ выйти — это отпроситься в туалет. Но географ мистер Бутчер ни за что не отпустит сразу двоих. В этом смысле он был самым гнусным учителем. (И во всех других смыслах тоже.) Словом, мы угодили в западню.

Глядя в запотевшее окно, мы наблюдали, как сыплет снег.

Ерзая от беспокойства, мы едва высидели нудный рассказ мистера Бутчера про аллювиальные дельты, старицы, терминальные морены и остальное.

Я смотрел примерно в направлении Базового лагеря № 2, когда меня осенило.

Я понял.

Я понял и испугался.

Один взгляд на Питера, и стало ясно, что ему ничего говорить нельзя. Если скажу, он наверняка не удержится и вскрикнет, а тогда мистер Бутчер наверняка прицепится, в чем дело. И хотя Питер обычно не болтал лишнего, рисковать я не хотел.

Еще восемьдесят восемь бесконечных минут я глазел в окно на Утесник

Стволы серебристых берез были белыми, но не такими белыми, как только что выпавший снег. Они белели как светлое серебро на голубом фоне.

Наконец прозвенел звонок

Когда все зашумели, вылезая из-за парт, я шепнул Питеру:

— Мы должны бежать.

— Куда? — спросил он.

— Я знаю, где она.

— Что? — сказал Питер.

— И где Эндрю, — добавил я. — Пошли.

Из эмплвикской средней школы можно бежать только одним способом.

Мы с Питером были спецами по части прогуливания, а потому способ этот освоили в совершенстве.

Во время перемены мы сбегали в раздевалку за пальто, прошмыгнули в уборную и спрятались в свободной кабинке.

Из кабинета рисования прямо на улицу вела пожарная лестница, она находилась точно напротив Утесника.

Мы знали, что кабинет рисования пуст, так как миссис Босворт приходила только во второй половине дня. (Миссис Босворт учила рукоделию.)

Если бы нам удалось незаметно преодолеть узкую полосу открытого пространства между школой и Утесником, мы оказались бы в безопасности.

Сидя на корточках на противоположных краях унитаза, мы с Питером ждали, когда захлопнется дверь последней кабинки и стихнут последние шаги.

Когда мы высунули голову из уборной, коридор был восхитительно пуст.

Мы знали, что достаточно хоть одному учителю показаться на горизонте, и нас заловят.

Коридор был ужасно длинный и темный, и спрятаться в нем было негде. Если, конечно, не подскочить к вешалкам и не притвориться, будто ты пальто. Но большинство учителей почему-то всегда замечают ноги и ботинки.

Мы прислушивались несколько минут, а затем отправились в путь.

Хитроумие нашего плана заключалось в том, что сначала мы направились в сторону кабинета, где проходил наш следующий урок Если бы нас поймали на этом этапе, то было бы плохо, но не безнадежно. Нас могли бы просто отчитать за опоздание и загнать в класс.

До кабинета рисования мы добрались лишь под звук собственных шагов и шушуканья.

По счастью, кабинет оказался не заперт.

Мы тихо скользнули внутрь и почти бесшумно притворили за собой дверь.

Первое препятствие мы преодолели и потому расслабились; возможно, даже слишком расслабились.

Питер показал на какие-то дурацкие картинки, которые нарисовал кто-то из нашего класса, — астронавты в космосе и взлетающие ракеты.

Мы как раз смеялись над ними, когда послышались шаги.

Мы быстро спрятались под ближайшим столом. Им оказался стол учителя.

В каком-то смысле это был хороший ход — стол был самым большим, и мы под ним поместились без проблем. Но с другой стороны, это был губительный ход, так как шаги приближались именно к нему.

Мы прижались к мощным деревянным ножкам. Если учитель или кто-то другой сядет за стол, то нас точно заловят.

— Сплошное блядство, — услышали мы слова — Да пошли они в жопу.

Ноги вплотную приблизились к столу.

Их обладателя легко было опознать по зеленым вельветовым брюкам и дырявым коричневым башмакам: мистер Сэкер — хуже нет, если тебя заловит именно он.

Прямо у нас над головой мистер Сэкер принялся барабанить по столу миссис Босворт. Его башмаки и зеленые штаны находились всего в нескольких дюймах от наших ног.

От мистера Сэкера воняло тухлыми подмышками. Если он тебя поймал на чем-то запрещенном, то прямиком тащил к директрисе и следил за тем, чтобы она назначила самое суровое наказание, какое только можно придумать.

При других учителях директриса вела себя не так сурово. Но она, как и все, страшно боялась мистера Сэкера.

— Вот говно, — сказал мистер Сэкер.

Я закрыл глаза и принялся дышать так, как учат дышать десантников. Нужно замедлить пульс и сохранять полное спокойствие. Питер проделал то же самое.

Всю информацию о происходящем вокруг мы получали через уши. Глаза у нас были закрыты, но так информации поступало даже больше. Давала себя знать наша подготовка.

Мистер Сэкер явно собирался заглянуть под стол и заловить нас.

Он сказал:

— Ага, вот ты где, маленький долбоеб.

Мы с Питером изо всех сил старались не рассмеяться, сроду не слышали от учителя столько грязных слов.

Найдя то, что искал (вероятно, мел), мистер Сэкер попугал нас еще немножко, барабаня по столу.

— Ни хера тут нет, — сказал он. — Даже хера завалящего.

Мы понятия не имели, что он там ищет.

Но он вдруг резко повернулся и отошел от стола.

Мы слушали, как он напевает, выходя из кабинета. Он пел «Быть паломником» — гимн, который мы поем на утренней линейке.

Мы с Питером страшно обрадовались, что нас не заловили, и несколько секунд еще посидели под столом, наслаждаясь своим оглушительным пыхтением.

— Куда мы идем? — спросил Питер.

— Если я тебе скажу, ты обещаешь больше не задавать вопросов?

— Обещаю, — ответил Питер.

— В Базовый лагерь № 2, — сказал я.

— Зачем? — тут же спросил Питер, хотя знал, что это вопрос, как ни посмотри, выставляет его придурком.

— Больше вопросов не задавать, — сказал я.

Мы вылезли из-под стола. Я быстро огляделся, чтобы понять, что же искал мистер Сэкер. Глухо.

Питер подошел к окну рядом с пожарной лестницей и посмотрел на снежный пятачок открытого пространства, отделявший нас от свободы и Утесника.

— Все чисто, — сообщил он.

Я подошел к нему.

— Отлично, — сказал я, наслаждаясь ролью безоговорочного Вожака. — Чтобы нас не заметили из окон, следуем диагональным курсом. Видишь то дерево, то, что повыше остальных?

Питер кивнул.

— Бежим прямо на него с интервалом в тридцать секунд.

Питер явно забеспокоился.

— Я иду первым. Если меня схватят, ты действуешь один. Попытайся добраться до кабинета труда. Удачи!

Мы пожали друг другу руки.

— И пригнись, — велел я напоследок.

Толкнув задвижку пожарной двери, я посмотрел налево и направо.

Всегда имелась опасность наткнуться на сторожа. Если кто-то и мог сравниться с мистером Сэкером, так это сторож, мистер Китсон.

Все чисто.

Дыхание вырвалось паром и повисло перед лицом. Снег, лежавший между школой и Утесником, классно липнул, в самый раз для снежков. Наши следы останутся на нем и будут выдавать нас еще долго после того, как мы уйдем. Но выбора у нас не было.

Не оглядываясь, я промчался через двадцать ярдов открытого пространства.

На каждом шагу я ждал, что распахнется окно кабинета и раздастся лающий голос: «Эй! Ты! А ну сюда!»

Но я ничего не услышал — ничего, кроме шуршания своих ног по снегу.

И лишь нырнув за ствол высокого дерева и обернувшись, я понял, как мне повезло, как фантастически мне повезло.

У окна соседнего кабинета стоял мистер Сэкер и что-то писал на доске.

Если бы он повернул голову чуть левее, то непременно заметил бы меня.

Малейшее движение за окном могло привлечь его внимание. А школьник в черной куртке, опрометью несущийся по белому снегу, — это не такое уж малейшее движение.

Мне до смерти хотелось подать Питеру сигнал. Задержать его.

Пока мистер Сэкер не отвернется или не отойдет от окна, риск был огромен.

Но Питер получил приказ, и он исполнит его до последней буквы. Он бросится вперед ровно через тридцать секунд после меня.

В сильном волнении я смотрел, как открывается пожарная дверь.

Мистер Сэкер не отвернулся и не отошел.

Питер бочком вышел на улицу.

А мистер Сэкер смотрел прямо в окно.

Питер осторожно закрыл за собой дверь. Я услышал щелчок. Захлопнулась. Заперлась. Пути назад нет.

Хуже того, мистер Сэкер возил пальцем по запотевшему стеклу.

Я видел, как Питер смотрит на часы, следит за секундной стрелкой.

На мгновение мне показалось, что мистер Сэкер заметил меня — хотя я и прятался за стволом самого высокого дерева.

Питер пригнулся, готовый броситься вперед.

Возможно, мистер Сэкер увидел мои следы на снегу. Возможно, он решал, не стоит ли выяснить, в чем дело.

Питера и мистера Сэкера разделяли всего десять футов.

Еще секунда, и Питер рванет в мою сторону.

Игра окончена. Мистер Сэкер увидит его еще до того, как он добежит до середины открытого пространства.

(Тогда останется единственный вопрос: должен ли и я выдать себя или продолжить выполнять задание?)

Питер бежал, пригибаясь, как я ему приказал.

Мистер Сэкер смотрел в окно.

И в тот момент, когда Питер выскочил на открытое пространство, я увидел, как в кабинете мистера Сэкера поднялась рука.

Мистер Сэкер повернулся к классу за миллисекунду до того, как Питер оказался на виду.

Я в тревоге следил за окном.

Питер пробежал уже две трети.

В соседнем окне повернулась чья-то голова, за стеклом маячило лицо. Девчонка. Мне показалось, что это Миранда, которая просто опоздала в школу.

Питер находился уже в десяти футах от меня. Но это не имело значения. Не имело, если какая-то мерзкая девчонка наябедничает учителю.

Палец протер на запотевшем окне маленькую дугу.

Питер, задыхаясь, подскочил ко мне.

— Удалось…

— Тихо, — сказал я, хотя от тишины сейчас не было никакого проку. — Тебя заметили.

Питер оглянулся на школу.

Я показал на девчонку у окна.

— Кто это? — спросил Питер.

— Не знаю, — сказал я.

Девчонка продолжала рисовать на стекле. Круг. А внутри дуга. Улыбка. Две точки. Глаза.

— Думаю, все нормально, — сказал я.

Мы еще немного подождали, но никаких действий со стороны мистера Сэкера не последовало.

Если девчонка хотела на нас наябедничать, она бы давно это сделала.

— Пошли, — сказал я.

Утесник был укрыт снегом, замерзшим, оттаявшим, снова замерзшим. Снег превратился в ломкую ледяную корку, накрывшую вереск Местами снег растаял и сверкающими бриллиантовыми капельками висел на ветках. Только ты их хочешь потрогать, и они срываются вниз длинными нитями. Все вокруг было мерзлым, а потому вполне сухим. Даже земля промерзла, несмотря на солнце.

Мы запросто могли что-нибудь обморозить себе. Такого я допустить не мог. Нужно было все время двигаться. Я повел Питера к Базовому лагерю № 2.

— Эндрю там? — спросил он.

— Возможно, он уже ушел, — ответил я.

— Миранда ведь с ним?

— Заглохни, Питер, — приказал я.

Если не считать снега, подход к Базовому лагерю № 2 выглядел как обычно.

При температурах ниже нуля по Цельсию лагерь терял свое оперативное значение. Разводить костер было слишком рискованно, так как дым мог выдать его месторасположение.

Уже у самого лагеря я увидел первые признаки, что в лагере что-то произошло.

Рядом с Аварийным выходом № 1 на снегу отпечатались следы.

Два человека, подумал я, глядя на них, — и одного из них тащили.

От паники у меня в животе все закрутилось, словно там мучили какого-то мелкого зверька.

— Контролируем оба выхода, — сказал я.

Тут мне в голову пришла мысль.

— Подожди минутку.

Я обошел Лагерь по периметру, внимательно вглядываясь в снег.

Снег рядом с Аварийным выходом № 2 также разворошили чьи-то ноги. Но опытный следопыт сразу понял, что следы оставил только один человек, и было нетрудно догадаться, кто именно.

Интереснее было другое — несколько свежих кровавых пятен.

Я продолжил обход и вернулся к Выходу № 1.

Проверил еще раз и убедился в своей правоте: следы оставили двое.

Питер проследил за моим взглядом. Он тоже увидел два набора следов: одни волочащиеся, другие нормальные.

— Хорошо, — сказал я. — Я иду через другой Выход. Ты через этот.

Мне не хотелось, чтобы Питер раньше времени увидел кровь.

Я бросился к Аварийному выходу № 2 и упал на четвереньки. Земля была ужасно холодной, почти обжигала.

Я нырнул в туннель, проложенный в зарослях утесника. Здесь уже ползли — кто-то разворошил песок, то и дело попадались кровавые пятнышки. Несколько капелек крови замерзали на колючках утесника. На песке кровь была еще мокрой.

Я не хотел, чтобы на брюках остались кровавые следы, потому двигался очень осторожно.

Питер, осторожность не соблюдавший, добрался первым.

Я был лишь на середине Аварийного выхода № 2, когда услышал, как он громко, слишком громко зовет меня по имени.

В его голосе было что-то жуткое. Таким голосом он, наверное, кричал, когда ему было лет пять, после того как двенадцать часов просидел в темном чулане.

Я выполз на центральную поляну. Питер стоял посередке, вытянув руки по швам.

Здесь кровь была повсюду. Замерзшая лужица на ржавом листе железа, сгустки у края самой ямы.

Вокруг железного листа вился едва заметный парок, словно дымок вокруг закрытой печной трубы.

Питер со своего места видел, что там, в яме.

— Гляди.

Он ткнул негнущимся пальцем.

Я шагнул к нему.

Перед тем как заглянуть в яму, я пристально посмотрел на лицо Питера. Мне хотелось точно угадать, испугаюсь я или обрадуюсь.

Ноздри у Питера расширились, он дышал животным дыханием, так бывает с людьми, когда они думают, что их вот-вот стошнит.

Я посмотрел туда, куда смотрел Питер.

Там была Миранда, это я мог сказать точно. Там была Миранда и много-много мирандиной крови. Но с ней было что-то непонятное. Я все не мог понять, с какой стороны на нее надо смотреть, головы ни с одного конца не было. Обуви на ней тоже не было, а гольфы съехали на щиколотки. И коленки были какими-то очень тонкими. Зато руки очень толстыми, словно их надули. А под юбкой что-то выпирало. Там, где должна была быть голова, лохматились лишь светлые волосы. Еще немного волос утопло в луже крови. Кожа была синеватой, вся в прожилках. Питер что-то бормотал, но я не слушал. Я все искал голову. Руки у нее торчали под странными углами, словно суставы согнулись в неправильные стороны. Я вдруг понял, что ее белая кофточка утопает в густой кровавой луже, кофточка уже намокла, но еще не пропиталась кровью целиком. Может, это была кровь из сердца, слишком густая, и материал поэтому пропитывался медленно. А левая нога, теперь я ясно это увидел, была согнута в колене и выглядела так, словно у нее внутри нет ни одной твердой косточки.

Питер первым сумел произнести что-то осмысленное. Возможно, дар речи вернулся к нему быстрее, потому что до этого он уже выкрикивал мое имя.

Но за секунду до того, как он заговорил, я наконец сумел разобраться, что к чему.

— Она вверх ногами, — сказал Питер.

Одежда была надета на Миранду вверх тормашками и задом наперед. То, что я считал руками, было на самом деле ногами, а ноги были руками.

Белые гольфы были надеты на руки, а не на ноги. Выпуклость под синей юбкой была, наверное, головой. Оставалось объяснить волосы, торчащие из воротника белой кофточки. Они были в точности как волосы на голове. Я повнимательней присмотрелся к волосам, плавающим в луже крови, и понял, что это такое.

Пол все еще что-то бормотал.

Я зажал ему рот. Если нас ищут учителя, столь опрометчивое поведение могло нас выдать.

И как только я заткнул ему рот, я услышал кое-что еще. Звук Человеческий звук Из ямы.

Правая рука Миранда — нет, ее правая нога — задергалась.

Звук напоминал хныканье ребенка, который несется к вам, пытаясь что-то бессвязно объяснить. Питер вырвался и шагнул вперед.

— Миранда? — сказал он.

Хныканье не изменилось, не стало громче или настойчивее.

Питер повернулся ко мне.

— Она жива, — сказал он.

Я уже прикидывал, что мы должны сделать и чего не должны.

— Нет, — сказал я. — Посмотри, сколько крови.

Питер дернул головой, словно малиновка на ветке. Он слушал.

Завывание продолжалось.

— Она шевелится, — сказал он.

Он показал на дергающуюся ногу.

— Вижу, — сказал я. — Но она мертвая. Когда мы ее нашли, она была мертвая.

— Нужно вызвать «скорую», — сказал Питер. — Если мы вызовем «скорую», то ее отвезут в больницу, а если ее отвезут в больницу, то ее спасут.

— Как они могут ее спасти, если она была мертвая, когда мы сюда пришли?

— Она не мертвая.

— Ты ошибаешься. Питер отвернулся от ямы.

— Возвращайся в школу и расскажи там, — проговорил он. — Я останусь здесь и будут следить, чтобы с ней все было в порядке.

— Ты не понимаешь, — сказал я. — Ты не понимаешь, что я говорю тебе.

— Она не мертвая, — сказал Питер.

Похоже, мне сейчас придется врезать ему, изо всех сил, в зубы.

Он превратился в девчонку. Его надо привести в чувство.

— Если мы ее спасем, все будет нормально, — сказал Питер.

— Мы вот что сейчас сделаем.

И я ему рассказал. Подробно.

Питер был в таком состоянии, что почти обрадовался, что ему приказывают.

Лучший отец именно так отзывался о низших чинах: дай им дело, и они станут землю рыть, но заставь этих козлов думать — и ты пропал.

Я выломал из утесника пару сухих веток Затем показал Питеру, каким приемом мы воспользуемся.

Мы вернемся теми же выходами, что и пришли, и подметем за собой землю, чтобы уничтожить наши следы.

Миранда в яме продолжала хныкать. Через минуту-другую стало довольно легко не обращать на это внимания — так всегда бывает с нудными звуками.

Я протянул Питеру ветку-метлу и начал заметать следы. Он копировал меня, доверчивый, как идиот.

Я жалел о том, что у меня нет времени, чтобы проверить Выход № 1, посмотреть, хорошо ли он выполнил задание.

Через минуту-другую подметания мы встретились за пределами Утесника.

— Дай мне, — сказал я и вынул ветку из его безжизненной руки.

Я энергично промел кровавые пятна вокруг входа, хотя полностью избавиться от красноты было трудно. Хотя я усердно пытался загнать кровь под землю, она все равно пробивалась наружу.

Когда я закончил, мы тихо двинулись по тропинке.

— Прыгай в сторону, — приказал я. Питер подчинился.

Мы беспорядочно скакали, оставляя путаные следы.

Окровавленные ветки я зашвырнул в разные стороны.

Мы были в безопасности. Точнее, в той степени, какой можно было добиться, следуя «Руководству бойскаута».

— К дому Динозавров, — велел я.

Питер лишь кивнул. Он понял, что они вновь стали Динозаврами.

— Вперед, — сказал я.

Мы рванули сквозь заросли Утесника.

По счастью, уроков физкультуры в это время не было и спортплощадка оказалась безлюдна.

Большое открытое пространство, с припорошенной снегом травой, было совершенно пусто, если не считать призрачной рамы крикетных ворот, которыми никогда не пользовались.

Нам удалось незамеченными обогнуть школу вдоль дальней ограды. Как я и предвидел, Эндрю избрал именно этот маршрут. Я понял это по размашистым следам, которые бежали перед нами всюду, куда бы мы ни сворачивали, а также по пятнам черной запекшейся крови на снегу. Эндрю сделал дело с помощью ножа. Своей верной финки, как я догадывался. И этот нож был по-прежнему при нем.

Я старательно волочил ноги и приказал Питеру делать то же самое. Надо было попытаться затереть следы Эндрю.

С нашими собственными следами мы сделать ничего не могли. Они останутся уликами, пока не растают или пока их не затопчут.

Мы добрались до спортзала. Сейчас наша задача могла осложниться.

Здесь можно было наткнуться на физрука, тайком курящего на автостоянке.

Многие из тех, кто сбегал с уроков, добирались до этого места, теряли бдительность, и тут-то их и хватали.

Питер, прихрамывая, тащился за мной. Прижавшись к стене, я выглянул за угол и никого не увидел.

Перебегая от машины к машине, от укрытия к укрытию, мы пробрались мимо последней спортплощадки.

С каждым углом, за который мы поворачивали, с каждым шагом дорога к дому Динозавров становилась все опаснее.

До Аллеи оставалось около восьмидесяти ярдов. В худшем случае мы могли встретить здесь чересчур любопытного собачника, выгуливающего своего пса. Правда, рядом находился и полицейский участок.

Я решил, что этот отрезок лучше пробежать. Чтобы Питер был при деле, я отправил его первым.

Он перескакивал от дерева к дереву, останавливаясь, чтобы осмотреться.

Я следовал за ним на два дерева позади.

Пульс лихорадочно бился.

Лежащая впереди территория была заселена более плотно. Мы вступали в пригородные улицы. Встретить здесь врага было раз плюнуть.

Я велел Питеру притвориться больным. (Это было запросто. Его лицо уже и так стало зеленоватого цвета.) Если кто-нибудь спросит, я скажу, что веду его домой, потому что его тошнит.

Двигались мы с приличной скоростью, но в меру — чтобы не вызывать подозрений. Мы свернули в Коровий проулок, вот-вот должен был показаться дом Динозавров.

Приближаться к нему следовало с крайней осторожностью. Кто (кроме Эндрю, конечно, да и он не на все сто процентов) знает, что мы там обнаружим?

Лучший способ незаметно приблизиться — это пробраться вдоль кустов остролиста, растущих у ограды. Правда, в этом случае нас могли увидеть из домов на противоположной стороне улицы. Но я решил, что стоит рискнуть.

Приятно было сидеть на корточках за остролистами и сознавать, что по крайней мере досюда мы сумели добраться.

Питер пихнул меня и громко спросил:

— Как ты думаешь, что он сделал?

Я опять зажал Питеру рот рукой — не хватало, чтобы он нас так по-дурацки выдал.

Он попытался вырваться, поскольку не мог дышать.

— Я тебя отпущу, — прошептал я, — но только если ты будешь вести себя очень тихо.

Он еще повырывался, а затем кивнул.

Когда я его отпустил, он сказал:

— Я же не громко говорил.

— Ты не представляешь, как громко.

— Я точно знаю, что не громко, — сказал он.

— Тогда зачем ты кричишь? — вполне обоснованно спросил я.

— Вовсе не кричу, — прошептал он.

— У нас нет времени на споры, — сказал я. — Давай двигать.

Наконец дом Динозавров оказался перед нами как на ладони, и мы увидели лишь один необычный признак: входная дверь была приоткрыта.

С крайней осторожностью мы с Питером подобрались ближе.

Снега на садовой дорожке не было, поэтому я не сумел определить, сколько человек приходило сюда утром.

— Думаешь, он все еще там? — спросил Питер.

— Нет, — ответил я. — Он нас сильно опередил.

Питер, разумеется, не понял до конца моих слов.

— Значит, он дома?

Я в бешенстве развернулся к нему.

— Я не знаю, где он, ясно?

Питер зажевал внутреннюю сторону щеки, он всегда так делает, когда очень волнуется.

Лицо его было цвета белой майки, которую мать по ошибке постирала вместе с темным бельем.

Я помнил, что он повел себя храбро, когда спасал Архивы от огня. Но перед настоящим испытанием он явно пасовал.

— Думай о Мэтью, — посоветовал я. — Разве не этого он хотел бы?

— Миранда, — сказал Питер. — Она может быть еще жива.

— Она мертва, — ответил я. — Входим.

Пригнувшись, мы проскочили по садовой дорожке, чтобы не оставлять следов на заснеженной лужайке. Бетон был усеян каплями крови. По брызгам, которые тянулись в направлении от дома, я догадался, что это не мирандина кровь.

На белой стене рядом со звонком краснело овальное пятно. Более идеального отпечатка пальца я в жизни не видел.

Я распрямился со странным ощущением, будто падаю назад. Я смотрел, как моя рука толкает входную дверь.

Матовое стекло с рисунком в виде переплетенных листьев с заостренными краешками медленно качнулось в сторону.

В доме было очень тихо. Почему-то я почти ожидал услышать предсмертный стон Миранды, доносящийся откуда-то из глубины. Глупая мысль, в самый раз для Питера.

Крови на ковре не было.

Обои в цветочек на одной стороне холла были испорчены длинными волнистыми линиями красного цвета.

Питер посмотрел на телефон, стоящий на столике, затем на меня. Я понял, что он думает о номере 999.

— Пошли, — велел я.

Миссис Динозавр была в гостиной, она наполовину лежала на диване, наполовину свисала на пол. Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы осознать увиденное. Из ее лица торчали самолеты, они словно врезались в мясистую луну из крови. Самый большой из них, «Авро Ланкастер B.III Дамбастер», вонзился ей глубоко в рот. Вся передняя часть самолета, кабина и передняя турель находились где-то у нее в горле. Несколько пулеметных стволов оторвались и лежали на шее, точно пластмассовые бусы-веточки. Но больше всего меня впечатлили «Супермарин Спитфайр Мк I» и «Хокер Харрикейн Мк IIВ» — по одному в каждом глазу. Их хвостовое оперение Мэтью раскрасил очень-очень тщательно — пожалуй, он был лучшим из нас авиамоделистом.

— Пол, — сказал Питер, останавливаясь рядом со мной, но все-таки чуточку за спиной. — Ты видишь, что он натворил?

Я прошел на середину комнаты, хотелось поточнее разглядеть мертвое тело миссис Динозавр. Лишь тогда я увидел ящик для игрушек, принадлежавший Мэтью, его содержимое было рассыпано по ковру рядом с диваном. Еще два самолета торчали из, точнее, вонзились в миссис Динозавр — в зависимости от точки зрения. «Штука» спикировала ей прямо в живот, в район пупка. На винт самолета накрутилась какая-то серятина — я решил, что это кишки. Самолет почти полностью висел наружу и держался лишь на сломанном пропеллере. Гордость Мэтью, модель «Мессершмита» Bf-109 G.6 в масштабе 1:72, вонзилась миссис Динозавр в попу. Платье прикрывало только грудь и шею миссис Динозавр Крылья Bf-109 G.6 выгнулись назад, иначе они бы не пролезли. Ковер пропитался кровью, которая вытекала из спины миссис Динозавр. Оторвав от нее взгляд, я осмотрел комнату в поисках других деталей — я почему-то знал, что Эндрю наверняка их оставил.

Внезапно произошло странное. Я вдруг начал понимать, что именно сделал Эндрю — еще до того, как мой взгляд находил очередной след его деятельности. Словно я одновременно находился в двух местах и временах — там, где я был теперь, и рядом с Эндрю в момент убийства.

Я взглянул на школьную фотографию Мэтью, уже зная, что увижу: Эндрю пририсовал нашему мертвому другу кровавую улыбку.

Просто мистика какая-то.

Я переступил через птичью клетку (наверное, Эндрю притащил ее с чердака) и увидел, что так и есть — именно в клетку Эндрю положил глаза миссис Динозавр. Там же лежал и Солнышко.

Существовал только один способ проверить мой мистический дар: я должен вспомнить, что мы вместе с Эндрю сделали с мистером Динозавром. А потом нужно подняться наверх и посмотреть, правильно ли я вспомнил.

Питер сказал, что не пойдет со мной. Его тошнило.

— Ты мне рассказывай, что видишь, — крикнул он, стоя у подножия лестницы. — А я здесь постою, буду твоими глазами внизу, послежу за полицией.

Я не стал говорить ему, что кое-чьи глаза и так уже в самом низу.

Да и следить за полицией не было особой необходимости. Эндрю, судя по всему, оказался настолько умелым убийцей, что никаких криков не было.

Мистер Динозавр, как я уже знал, лежал на кровати. Его тело было укрыто одной лишь простыней. Все покрывала и одеяло валялись на полу. Его лицо — это было нечто. Никаких самолетов. Просто Эндрю отрезал мистеру Динозавру пальцы. Сквозь простыню проступали пятна, темно-красные пятна. На человеческом теле десять отверстий: два глаза, две ноздри, два уха, один рот, один пупок, один мочеиспускательный канал, один задний проход. Еще у человека есть десять пальцев. Эндрю сопоставил два этих факта, просто идеально сопоставил. Создавалось впечатление, что Эндрю не нанес ножом мистеру Динозавру ни одного удара. Я знал, что Эндрю просто накрыл его лицо подушкой и ждал, ждал, ждал. По ободку глаз (указательные пальцы) торчали пучки светлых волос. Наверное, Эндрю принес их из Утесника. Он все продумал. Убить Миранду. Затем убить Динозавров. Но сначала сказать им, что Миранда мертва. Предъявить доказательство. Я почти слышал его голос, гулко раздающийся в комнате «Вы убили нашего друга, а теперь мы убьем вас».

В комнате остались и другие следы, так же как и внизу, в гостиной. Эндрю не торопился. Он сделал все, что хотел, и в точности, как хотел. Весь пол в спальне был усыпал таблетками мистера Динозавра. Я обратил внимание, что ни одна из таблеток не раздавлена. Я понял, что Эндрю рассыпал их под конец, перед тем как выйти из комнаты. На зеркале над журнальным столиком кровью были выведены печатные буквы: ВЫМИРАНИЕ.

Я вышел из комнаты и с помощью своей мистики понял, что для Эндрю остался лишь один вариант, как поступить дальше. А еще я точно знал, где он это сделает.

Нам нужно было поскорее добраться до Форта Деревá. На велосипедах.

Я оглянулся, еще раз посмотрел на лицо мистера Динозавра с торчащими из него пальцами.

Пора уходить. Питер был прав — в какой-то момент полиция нас настигнет. И мы должны позаботиться о том, чтобы этого не случилось до тех пор, пока мы не встретимся с Эндрю.

Питер последовал за мной.

— Что там?

— Ты никогда не узнаешь, — ответил я.

Питер оглянулся на окно второго этажа. Ему хотелось, чтобы я решил, будто он хочет вернуться в дом, взлететь но лестнице и ворваться в спальню. Но меня не проведешь. Питер — трус. Он никогда не узнает. Не узнает того, что знаю я.

Собрать полный комплект. Этого Питеру никогда-никогда не удастся. Даже когда мы играли в лото у Динозавров, он ни разу не смог собрать полный комплект фишек.

Без предупреждения я ударил его по горлу.

Он закашлялся, захрипел.

Я пару раз двинул его коленом в бедро, чтобы у него онемела нога.

Питер покачнулся, потерял равновесие и изобразил на заснеженной лужайке перед домом небольшой танец из следов.

Когда к нему вернулась способность говорить, он спросил:

— Зачем ты это сделал?

— Потому что ты этого заслужил, — сказал я. — Почему ты всегда такой полный Пидер?

— Прости, — пробормотал он.

Он понял, что я хочу сказать.

— Не извиняйся, — отрезал я. — Вот приказ. Беги домой и возьми велосипед, но так, чтобы тебя не застукали. Встречаемся в Базовом лагере № 1, в сарае, как можно скорее. Никто не должен тебя задержать. Ты понял? Никто. Иначе пеняй на себя. Я найду Эндрю и расскажу ему о твоем эксперименте с Мэтью. Мы вместе придем и тебя уделаем.

Теперь Питер знал, что значит быть «уделанным» Эндрю.

Он со всей мочи рванул по Неустойчивой улице. Но я знал, что он притормозит, как только скроется из виду.

К своему дому я пробрался через кусты и с облегчением увидел, что матери в саду нет. Иначе мне вряд ли удалось бы забрать велосипед.

(Тогда бы осталось прибегнуть к единственному способу — рискнуть и выманить ее из сада, помяукав раненой кошкой.)

Но накануне ночью ведь был сильный мороз. Что маме делать в саду?

Больше всего меня волновало, как бесшумно протащить велосипед через скрипучую калитку.

И если мать выйдет, чтобы выбросить очистки на компостную кучу, то она заметит, что велосипед исчез. Она решит, что его украли, и вызовет полицию. Но это больше не имело значения.

Я крался к дальнему концу сада с таким расчетом, чтобы перебраться через ограду там, где меня не увидят из кухонного окна.

Я незаметно пробрался вдоль живой изгороди позади дома.

Я хорошо понимал, что оставляю следы.

Пригибаясь, я бочком протиснулся вдоль стены гаража.

Быстрый взгляд за угол.

Это был самый опасный момент. В течение целых двух секунд или около того я буду хорошо виден с наблюдательного пункта, который могла сейчас занимать моя мать.

Но ничего не оставалось, как мужественно решиться на риск На счет «три» я рванул.

Слегка запыхавшись, я ударился о боковую стену дома и прислушался, не крикнет ли мать, не заскрипит ли входная дверь или гравий под ногами.

Но я слышал лишь жалобную песню одинокой малиновки. Я представил себе ее перья, напоминающие кровь раненого: ярко-алые на фоне заснеженной ветки остролиста.

Медленно, применяя все навыки бесшумного передвижения, я добрался до велосипеда.

Он стоял, прикованный к металлической трубе, по которой вода из кухонной раковины стекала в сточную канаву.

Прикосновение к кожаному седлу велосипеда само по себе казалось победой. Я смог этого достичь!

Пальцы тронули металл кодового замка. Я набрал комбинацию: 9–4—7—7.

(Этот код состоял из первых букв наших имен: Э—М—П—П, считалось, что А = 1, Б = 2, В = 3 и т. д. Для букв больше И = 9 я просто складывал две цифры вместе. Например, П для Питера (и Пола) = 16, а 1 + 6 = 7.)

Я чувствовал себя отважным диверсантом, который подкладывает бомбу в нескольких футах от фашистского патруля.

Внезапно мать запела. Она часто так делала. Особенно она любила петь куски из месс Баха.

Я ничего не имею против Баха, но мать, по-моему, никогда не допевала до конца. Думаю, она не знает больше двух строчек подряд. Я обычно чуть с ума не сходил.

Пальцы соскользнули с замка, он звякнул о велосипедную раму.

Мать все пела.

Я набрал последнюю цифру и услышал бульканье: в трубу, а из нее в сточную канаву потекла теплая вода.

Я быстро прижался к стене, выжидая, когда поток иссякнет.

Мать мыла посуду сразу после завтрака и обеда.

Вода была серой, вся в черных чаинках.

Немного воды перелилось через край канавки и растеклось вокруг подошв моих ботинок

Если мать действует по плану, то сейчас она понесет объедки на компостную кучу.

У меня есть около минуты, пока она будет надевать пальто.

Замок щелкнул. Я быстро снял его и повесил себе на шею.

Пригнув голову ниже руля, я покатил велосипед к калитке.

Если мать заметит меня за воротами, не стану обращать внимания на ее крики, а хорошенько поднажму.

Гравий хрустел громче, чем хотелось бы, но, к сожалению, избежать этого шума я не мог.

Сейчас мать должна была всовывать руки в рукава своего пальто из бобрика.

Я был почти у ворот. Ни единого звука сзади так и не раздалось.

Поднимая щеколду, я услышал, словно эхо, щелчок замка входной двери.

Я оглянулся.

Входная дверь начала открываться. Меня поймают. Меня поймают.

Но тут зазвонил телефон.

Я отчетливо услышал, как мама сказала: «Черт!» Входная дверь закрылась.

Необходимость в осторожности отпала, я распахнул калитку и захлопнул за собой.

Вскочив на левую педаль, я покатился вниз с холма, пока не достиг края Парка.

Выехав на Мидфорд-стрит, я услышал вой сирены. Мгновение я гадал, что это — полиция, пожарные или «скорая помощь».

На случай, если это полиция, я свернул в сторону и затаился.

Мимо промчалась «скорая», она неслась в сторону Мидфордской больницы.

Интересно, слышал ли сирену Питер, который сейчас пробирается по Тупику.

День стоял безветренный. Питер находился не так уж далеко, он должен был слышать сирену, если, конечно, не пыхтел так, что дыхание заглушало все другие звуки.

Вид несущейся «скорой помощи» навел меня на подозрение, что Миранда еще жива. (Что за крепкая девчонка! Брат гордился бы ею.)

Но Миранда почти наверняка нас не видела. Она ничего не могла сказать полиции. Ничего.

Не тратя больше времени на раздумья, я поднял велосипед и вылез из-за куста.

Движения на Мидфорд-стрит почти не было, и я удивился, зачем «скорая» включила сирену. Свернув на Святую тропу, я тут же запрыгнул в седло и, переключив на низкую передачу, поехал по короткой, но с постоянными горками и скатами, дороге в сторону Ведьминого леса.

У пропахшего мочой сарая обнаружился велосипед Питера, но не сам Питер.

Однако я более-менее представлял себе, где он находится, — и через несколько мгновений Питер доказал мою правоту, выбравшись из-под лязгнувших досок

— Его здесь нет, — сказал Питер, имея в виду Ведьмин лес. — Я все осмотрел, пока ждал.

— Знаю, что его здесь нет, — ответил я.

— Ты слышал полицейскую сирену?

— Это была «скорая».

— Куда она ехала?

— В сторону Мидфорда.

На мгновение Питер задумался, и я читал его мысль, как кровь и следы на снегу.

— Если бы она была мертвая, они не включили бы сирену. Они просто увезли бы ее, как труп.

— Пошли, — сказал я.

— На этот раз ты должен мне сказать, куда мы идем.

По его позе и хмурому виду я понял, что по крайней мере в этом Питер решил упорствовать до конца.

— В Форт Деревá, — ответил я.

— Зачем?

— Там Эндрю.

— Откуда ты знаешь? Он оставил сообщение?

— Я знаю, потому что просто знаю.

Он посмотрел на свои башмаки.

— Следуй за мной, — приказал я.

На этом этапе Операции значение имела скорость, а не скрытность.

Я рванул по Гравийной дороге мимо кладбища. Питер держался сзади.

Когда мы свернули на Костыльную улицу, я увидел, что Лучший отец выезжает задом из двора Стриженцов в своем белом «Ровере-2000».

Я инстинктивно пригнулся.

— Нет! — вскрикнул Питер.

Отец Эндрю нас заметил.

Мы уже проскочили мимо и на всех парах летели вниз с холма, когда «Ровер» засигналил нам вслед.

Питер послушно замедлил ход.

— Гони! — приказал я. — У нас нет времени.

Вильнув велосипедом, я оглянулся и увидел, что Питер тоже оглядывается и тоже виляет.

Имелась реальная опасность, что Питер, не зная, что предпринять, потеряет равновесие и полетит вверх тормашками в сточную канаву.

Отец Эндрю опять просигналил. Гудок был длинный и сердитый.

Я глянул вперед, выправил курс, потом снова обернулся.

Интонация второго сигнала пошла на пользу. Питер запаниковал, а когда он паникует, то начинает удирать еще быстрее.

Я видел, что за его спиной творится неладное: Лучший отец круто разворачивал свой «Ровер-2000».

Если мы не предпримем уклоняющего маневра, он догонит нас в считанные секунды.

Питер так ускорился, что уже мчался вровень со мной.

— Сворачивай в Газовый переулок, — крикнул я. — Если мы пойдем по маршруту на Холм, он не сможет преследовать нас.

Еще один взгляд назад. Машина Лучшего отца настигала нас.

Мы уже почти свернули в Газовый переулок, когда с гребня холма навстречу вылетели две полицейские машины.

У них не были включены ни сирены, ни мигалки, но мчались они на дикой скорости.

Передо мной мелькнуло белое лицо человека на пассажирском сиденье.

Нас засекли.

Лучший отец замигал фарами, сигналя патрульным. Вторая из полицейских машин затормозила.

Я услышал, как Лучший отец кричит:

— Поезжайте за мной!

Едва не упав на вираже, я влетел в Газовый переулок Здесь покрытие было хуже, чем гладкий асфальт дороги. Этот путь вел мимо старого Газового завода.

В конце переулок превращался в узкую тропку, вившуюся между заснеженными живыми изгородями.

Только бы добраться дотуда, тогда мы точно оторвемся и от Лучшего отца, и от полиции.

На машинах они нас преследовать не смогут, а на своих двоих не догонят.

Питер заложил вираж покруче моего, ему еще очень повезло, что он не свалился в канаву.

После снегопада по Газовому переулку кое-кто уже проезжал, судя по всему — трактор.

Дорога была не такой, какой полагается быть нормальной дороге. С каждой стороны шли две глубокие колеи. К тому моменту, когда Лучший отец свернул за нами, мы уже проехали около пятидесяти ярдов по этим колдобинам. Теперь у него наверняка не осталось сомнений относительно нашей тактики. «Ровер-2000» настигал нас с каждой секундой.

Питер старался не отставать. Хуже всего, если Лучший отец схватит именно его. Питер тогда выболтает все.

— Давай! — крикнул я и с радостью увидел, что Питер закрутил педали быстрее.

Нам оставалось всего пятьдесят, сорок, тридцать ярдов до тропинки. Но «Ровер» догонял нас со скоростью в целую кучу узлов.

Самая большая опасность заключалась в том, что нас могут обогнать.

Если Лучший отец окажется впереди, он легко перегородит дорогу и заставит нас остановиться.

Я бросил велосипед с правой колеи на левую и замедлил ход, чтобы оказаться рядом с Питером.

Он было решил, что я сдался. Но тут же сообразил, что я задумал.

Если теперь Лучший отец захочет нас обогнать, ему останется только одно — сбить нас.

Если бы Лучший отец сознавал всю серьезность положения, он бы наверняка так и поступил.

Но он не сознавал, а потому, приблизившись к нам на пять футов, эту дистанцию и держал.

Свободной рукой он опустил боковое стекло и высунулся из него.

— Стойте! — закричал он. — Я приказываю вам немедленно остановиться!

Питер посмотрел на меня, он явно испугался, что нам надо ослушаться прямого приказа старшего по званию.

— Ну же, мальчики! — крикнул Лучший отец.

Я понял по этому нелепому слову «мальчики», что Лучший отец превратился в предателя.

И вот я уже почти уверился, что мы в безопасности, как переднее колесо моего велосипеда угодило в глубокую выбоину.

С трудом удержавшись в седле, я увидел, что меня несет прямо на Питера.

Он инстинктивно затормозил, чтобы избежать столкновения со мной.

Лучший отец у нас за спиной тоже затормозил.

Как только колеса оказались в правой колее, я сумел выправить велик.

Но Лучший отец затормозил недостаточно быстро.

Хромированный бампер «Ровера» ударил заднее колесо велосипеда Питера.

Лучший отец уже вовсю применял экстренное торможение, но машину занесло.

От удара Питер закрутил педали еще быстрее.

«Ровер» швыряло из стороны в сторону. Лучший отец пытался уберечь его от аварии.

Дорога впереди, перед старым Газовым заводом, резко сворачивала влево. Но если ехать по прямой, то можно было выскочить на ту самую узкую тропинку.

Питер обогнал меня как раз в тот момент, когда две колеи ушли влево. Колеса давили свежий снег.

Последний взгляд назад позволил узнать, что «Ровер» Лучшего отца благополучно остановился.

Полицейская машина тоже затормозила.

Взрослые повылезали из машин.

Мы крутили педали, медленно взбираясь по долгому подъему, а сзади нам что-то сердито кричали.

8

Добравшись до верха гребня Грейсэнд, мы свернули направо. Преследователи прекрасно нас видели, но ничего поделать не могли.

Я приказал Питеру остановиться, чтобы проверить переднее колесо на моем велике.

Несколько спиц немного погнулось, но серьезных повреждений не было.

Велосипед находился в более чем достаточно рабочем состоянии, чтобы доставить меня, куда я хочу.

Поля вокруг нас напоминали шкуру далматинца.

— У нас теперь будут неприятности, — сказал Питер.

— У нас уже давно неприятности, — ответил я. — Хуже не будет.

— Ты уверен? — спросил Питер.

Я молча толкнул велосипед мимо него и начал взбираться на вершину холма.

Форт Деревá был хорошо виден даже с расстояния в полторы мили. Но я не вглядывался в него, я ехал, опустив голову, полностью сосредоточившись на том, чтобы побыстрее крутить педали.

Изо рта вырывался пар и улетал назад, словно дым от локомотива.

Форт выглядел уныло, точь-в-точь терновый венец на макушке холма.

Увидев Эндрю, я поначалу принял его за побег омелы. На холме омела росла повсюду, предпочитая обвивать деревья повыше. Но, подъехав ближе, я разглядел человеческую фигуру, напоминавшую вилку. Висящую вверх ногами.

Рядом раздался пронзительный вопль Питера, и я понял, что он тоже разглядел фигуру среди ветвей.

Мы помчались еще быстрее.

Небо над нами было того же тускло-белесого цвета, что и поля вокруг. На тропинке отпечатались следы каких-то любителей прогуляться по сугробам. День был тихим, но вой сирены разрушал все представления о расстояниях. Казалось, что полицейская машина находится в каких-то ста ярдах, а Форт Деревá — далеко-далеко, за горизонтом. И хотя полиция поехала кружным путем, непонятно, кто доберется до Эндрю первым: Мы или Они.

Вид нашего друга сказался на Питере не лучшим образом. Он замедлил ход.

Разумеется, ведь Питер не знал, чего ждать. Его связь с Эндрю была слабее моей.

Я больше не мог возиться с ним.

Если Эндрю мертв, Команда тоже мертва. Если Команда мертва, Питер станет меньше чем друг, он станет обузой.

В самом конце тропинку пересекала узкая асфальтовая дорога. Въезд на поле, посредине которого находился Форт Деревá, был чуть левее, ярдах в пятидесяти.

Сворачивая на ровный асфальт, я понятия не имел, насколько отстала от нас полиция.

Я быстро оглянулся через плечо. Питер опять догонял меня. Он преодолел минутное сомнение.

Я резко, так что меня занесло, затормозил перед воротами из пяти перекладин и мгновенно соскочил с велосипеда.

— Бросаем, — приказал я, тяжело дыша.

Питер повторял за мной все движения.

Я перепрыгнул через ворота — это я умел делать особенно хорошо.

Полицейская машина мчалась впереди машины Лучшего отца.

Питер неловко приземлился в замерзшую тракторную колею, вскрикнул, и я решил, что он подвернул ногу.

Мне совсем не хотелось последние несколько ярдов тащить его на спине.

— Все в порядке, — сказал он, заставив себя встать.

Я скачками устремился к Форту. Только теперь я позволил себе поднять взгляд.

Эндрю висел у дальних деревьев, на северной стороне. Он был очень высоко: еще чуть повыше — и ветки не выдержали бы его веса.

Выглядел Эндрю необычно: лицо почти черное, а волосы почему-то темные.

Питер уже пришел в себя. Расстояние между нами составляло около тридцати футов.

Полицейские и Лучший отец повылазили из машин. Они бежали к воротам из пяти перекладин.

Входя в Форт, я неизбежно выдал бы местонахождение Двери. Но иного варианта не оставалось.

Я прямиком устремился к тайному лазу и раздвинул ветви.

На меня посыпался снег, совсем немножко — Эндрю уже пролезал здесь и стряхнул остальной снег.

За спиной раздавались крики. Я оглянулся и посмотрел между стволами деревьев.

Лучший отец, который был чемпионом в колясочной гонке, уже обогнал обоих полицейских.

Пошатываясь, я вышел на поляну.

Под Эндрю образовался почти идеальный круг крови.

Остановившись у границы этого круга, я поднял глаза на обмякшее тело.

Светлые волосы были выкрашены кровью в багровый цвет. Я все еще не мог разглядеть его лица.

Отступив на несколько шагов в сторону, я понял, что он сделал.

У него было перерезано горло. Кровь залила ему лицо, потекла по носу, вокруг глаз.

Питер опередил Лучшего отца футов на десять. Тяжело дыша, он подбежал ко мне. Он вполне мог успеть хорошенько разглядеть Эндрю.

Но вместо этого он вскрикнул, а затем издал такой звук, будто его рвет. Он увидел кровавый круг.

Эндрю привязал себя за ноги к одной из веток, чтобы не упасть, когда потеряет сознание.

Я узнал узел, которым Эндрю связал себе ноги.

В самом центре кровавого круга в землю была воткнута его финка.

Со свисающей руки капала кровь, точно попадая на рукоять ножа.

Все было сделано с тщательностью, свойственной скорее мне, чем Эндрю.

Через Дверь продрался Лучший отец.

— О боже, — сказал он, поднимая взгляд на мертвого сына. — О черт, что это?

Через несколько секунд появились полицейские.

Испугавшись, что его прямо сейчас уволокут в тюрьму, Питер все-таки посмотрел вверх.

Второй полицейский увидел висящее тело Эндрю, отошел в сторону, и его как-то обыденно стало рвать у соседнего дерева.

Питер, который до сих пор сдерживался, последовал его примеру.

Пятно его тошнотины перекрыло краешек кровавого круга. Картинка ужасно напоминала математическую задачу на перекрывающиеся множества.

Я представил себе, как выглядит эта сцена с того места, где находился Эндрю: круг, круг, круг.

Лучший отец прижал правую руку ко рту, словно — хотя я точно знал, что причина не в этом — тоже пытался сдержать рвоту.

Я знал, что в глубине души его переполняет просто громадная гордость.

Ведь это он в роли генерал-майора учил нас никогда не даваться в руки врага живыми.

И вот враг здесь, бок о бок с нами, — а там был Эндрю, не схваченный, так и не схваченный.

Полицейские схватили нас. Но, вопреки моим ожиданиям, вовсе не грубо. Они взяли нас за плечи и потащили назад, прочь от кровавого круга.

Лучший отец отвел взгляд от Эндрю и сказал полицейским:

— Делайте с ним что положено. Только побыстрее снимите его. Пока никто его не видел.

Схвативший меня полицейский показал на нашего славного Вожака и спросил:

— Так что вы об этом знаете?

Я предостерегающе посмотрел на Питера, которого держал другой полицейский.

Начинался допрос.

Я сделал долгий, глубокий, холодный вдох и сообщил им единственные сведения, которые они могли получить от меня: имя, звание, номер.

Второй полицейский крепче сжал руки Питера.

— Что? — спросил он. — Вы думаете, это игра?

На этот раз я испытал гордость за Питера: имя, звание, номер.

Наша уверенность ни на чем не основывалась. Эта островная нация доказала, что ее действительно чрезвычайно трудно одолеть, как и предрекали многие наши адмиралы и генералы. Но ее все-таки одолели. И на мне, изгнанном, но не сломленном, лежит обязанность описать это великое поражение.

Вы, все вы, наверняка знаете эту душераздирающую историю до мельчайших подробностей. Мне очень тяжело рассказывать ее, и все же это мой долг. Не для вас, мои несчастные современники, но для будущего поколения, для свободного поколения, не столь ослепленного светом извращенной логики, которую использует фюрер. Для молодого племени, которое, оставаясь английским до мозга костей, сможет, когда придет наконец его благословенное время, выработать промеж себя честное и чистое соглашение. И потому прошу простить мне, что начинаю я с утомительных и всем известных подробностей. Эти беззакония во веки веков не должны быть забыты, им суждено остаться в нашей памяти и в наших мыслях. Ибо из этого ада поражения, последствия коего столь ужасающи, а результаты простираются столь далеко, мы однажды выкуем закаленную и крепкую сталь. И тогда мы предадим мечу того, кто некогда стал победителем. И милосердие, какое мы повсюду проповедовали, придется, увы, на время отставить в сторону — ибо нужно исполнить долг, пусть и кровавый долг, и довести дело до самого конца.

Три месяца над нашими головами бушевала битва за Британию. Длинные белые полосы, которыми истребители расчерчивали небо, свидетельствовали о непрекращающейся войне. Часто мы видели, как наши отважные летчики падают с облаков, похожие под своими шелковыми спасительными шатрами на отцветающие одуванчики. Как гордились наши английские женщины, в равной степени простолюдинки и аристократки, тем, что их нижнее белье более не является баловством, но в этот самый миг решает вопрос жизни и смерти. Лишив себя шелков и неги, наши дамы заплатили не самую высокую цену за молодые и отважные жизни, которые их жертва помогла спасти.

Люди тайком и в открытую говорили, что не следовало так уж сильно удивляться. Возможно, в те первые месяцы нам действительно следовало понять, что враг пытается завоевать наше небо, дабы наземные войска смогли осуществить быструю высадку. Быть может, нам следовало быть внимательнее и точнее интерпретировать зловещие призраки предстоящего вторжения. Нам казалось, что невозможно сосредоточить на английской земле столь большие силы вермахта, чтобы они представляли серьезную угрозу нашему национальному суверенитету и целостности. Но это запоздалые сожаления, бесплодные сожаления, ибо все сожаления таковы. При всем том, учитывая все случившиеся и те ужасающие последствия, которые оно имело, мы не вправе забывать о тех, первоначальных, надеждах. В те блаженные дни казалось, что мы столь же близки к полной победе, сколь близок к ней фюрер сейчас. Но ныне, в эти черные дни нашего упадка, мы не будем забывать об одном простом факте: нас предали.

Немецкий флот двинулся на нас под покровом ночи, вытянувшись в длинную линию, вдоль всего юго-восточного побережья от Дувра до Лайм-Реджиса. Против такой могучей силы не мог устоять даже Ла-Манш, наш верный защитник. В наступлении принимали участие корабли общим водоизмещением в два миллиона тонн, это было самое грандиозное морское наступление за всю историю войны. Немцы дали операции кодовое название «Морская собака». День вторжения должен был войти в историю под названием М-день.

На самом западе вдоль корнуоллского побережья ночи напролет наблюдатели, напрягая зрение, вглядывались во тьму. Нужно сказать, что сигнальная система костров на вершинах холмов работала идеально. В Нортумберленде костры предупредили о нападении всего через двадцать минут после того, как в Брайтоне был замечен противник. Зенитные орудия, получив предупреждение, зазвучали по всему кентскому и южному побережью. На холмах над Дувром и Портсмутом была сосредоточена тяжелая артиллерия. К этому времени ясное утреннее небо закрыли самолеты люфтваффе, взлетевшие с аэродромов оккупированной Франции. Ястребами пикировали из облаков бомбардировщики, повторяя тактику блицкрига, которая принесла такие опустошения в Европе. «Мессершмиты» обстреливали наши аэродромы смертоносным пулеметным огнем.

К половине пятого того горестного дня первая волна кораблей приблизилась к побережью и первые группы немецких войск высадились на берег. Одни лишь моторные катера переправили три дивизии. Кровавую компанию им составили четыре батальона танков-амфибий. Сначала образовались небольшие пятачки, а затем целые плацдармы, которые все расширялись и расширялись. Впервые нацистские кованые сапоги оставили ненавистные следы на британской земле. Мы не хотели отдавать ни единой пяди этой земли, но нас неумолимо теснили все дальше и дальше.

Уже на этой первой стадии мы понесли тяжелые и до сих пор невосполнимые потери. Был отрезан Гастингс, место действия не одного исторического поражения. В наших войсках царило смятение. Сигнал тревоги «Вторжение неминуемо» так и не прозвучал. Условный код «Уинстон Черчилль» так и не дошел до наших войск. А потому береговые оборонительные порядки, вопреки ожиданиям, не смогли доблестно исполнить свой долг.

К полудню на берег высадилось тринадцать дивизий. В Хайт, Рай и Истбурн вторглась Шестнадцатая армия, отплывшая из портов Роттердама и Булони. Пляжи буквально кишели захватчиками в серой форме и касках, похожих на ведерки для угля; враг набегал на берег, точно волна за волной, и скоро на суше его солдат стало едва ли не больше, чем на море. Увы, к нашему несчастью, сражение за Брайтон агрессор выигрывал. Над Уортингом уже реяла свастика. Девятая армия накрыла Хоув плотным артиллерийским огнем. Несколько небольших участков на самом побережье и в прилегающих к нему районах оказали упорнейшее сопротивление и какое-то время держались. Сколь же велики были наши потери, сколь много доблестных солдат пало за правое дело — в Ист-Уиттеринге и Ху-Коммон, в Писмарше и Гестлинг-Грине, в Криппс-Корнере и Аппер-Диккере. Но пришло время оторвать взгляд от этой картины, какой бы чудовищно завораживающей она ни была. Обратим взоры к населенному пункту, который может кому-то показаться небольшой и не особо значимой деревушкой: к Эмплвику.

Пройдет две недели, прежде чем силы вермахта выиграют сражение за Мейдстоун, обогнут Лондон, Сент-Олбанс, Ньютон и продвинутся на север вплоть до самого Мидфордшира.

Но благодаря разветвленной шпионской сети немецкое верховное Командование узнало о стратегическом значении Эмплвика. В этом населенном пункте служили три самых храбрых английских парня — точнее, так тогда считалось. (Дальнейшие события показали, что лишь двое доказали свою доблесть и не уронили честь. Третий же, пусть его имя будет вовеки проклято, предал нас всех.)

Нацисты знали: как бы стремительно они ни продвигались вперед, если Эмплвик не покорится им, то их господство в других местах не имеет никакого смысла.

Именно здесь Англия должна была выстоять или пасть; здесь, где, как считалось, бьются самые верные и отважные сердца.

Поэтому враг предпринял внезапную атаку, с парашютистами и планерами. Первоначально силы вермахта развернулись вокруг маленького дома, в котором проживал я с родителями. В донесениях нацистской разведки говорилось, что из всех троих именно Восток был самым слабым звеном, именно его легче всего подкупить или запугать. В М-день, вскоре после рассвета, парашютисты 7-й дивизии приземлились рядом с домом и блокировали оба конца Тупика. Слабое сопротивление местных сил самообороны оказалось сломлено прискорбно быстро. Противник потерь не понес.

Когда началось вторжение, я спал, а потому не смог организовать полноценную оборону. Одного из моих родителей-предателей, моего отца, послали разбудить меня. У меня тотчас возникли подозрения, что здесь что-то не так Ведь обычно меня будила мать. Но обстоятельства складывались так, что я не мог действовать, основываясь лишь на своих подозрениях.

Под дулом пистолета меня отвели вниз, на кухню. Понадобилось совсем немного времени, чтобы понять, от кого нацисты получали сведения. За кухонным столом сидела Альма, эта женщина с немецким именем. Рядом с ней сидел командир 241-й Команды СС и что-то доверительно нашептывал в ее предательское ухо. Они привязали меня к пластиковому стулу. Затем мать отослали, не позволив сказать ни слова. Я остался один в заботливых руках гестапо. Свет на кухне был нестерпимо ярок. Шпионка Альма, не теряя времени, приступила к допросу.

— Мы знаем, чем вы занимаетесь, — сказала она.

Что это было — мое смятение или в ее голосе действительно звучал отчетливый нацистский лай?

— И мы знаем, что вы собираетесь сделать, — продолжала она.

Я молчал.

— Мы также знаем, что ты вовсе не плохой мальчик Судя по тому, что я слышала, ты вовсе не хотел, чтобы случилось такое.

— Я не знаю, о чем вы говорите, — ответил я.

Ну что ж, начал я достаточно храбро, но смогу ли продолжать в том же духе?

— Питер, — сказал командующий Команды СС, — понимаешь, все это очень-очень серьезно.

Разумеется, я понимал, что это очень-очень серьезно. Произошло вторжение. Что может быть серьезнее. На мгновение меня захлестнула беспомощность. Конечно, Сопротивление будет действовать и без меня, по крайней мере пока. Но хорошо бы передать весточку остальным.

— После того как мы закончим здесь, — сказала шпионка Альма, — мы отправимся к Эндрю, а затем к Полу. Если ты расскажешь нам, чем вы занимаетесь, нам будет проще принять верное решение.

Очевидно, изменница имела в виду их планы оборонительных действий. Я обязан был сохранить их в тайне — Совершенно Секретно. Я подумал об Архивах, тщательно спрятанных наверху. Я вспомнил о пожаре, из которого я их спас. Немыслимо, невозможно, чтобы теперь я с такой легкостью, с такой скоростью поддался на обман и предал своих соратников и наше общее дело.

— Я не знаю, о чем вы говорите, — сказал я.

Шпионка Альма и Бригадир СС в отчаянии переглянулись.

Меня обласкал слабый прилив надежды. Первая контратака проведена успешно.

Шпионка Альма встала. Мне стало ясно, что она в бешенстве, но ей не хотелось, чтобы я понял, что она в бешенстве. Именно такой мне и хотелось ее видеть: более слабого положения для взрослого человека не существует. Если бы я еще чуть-чуть постарался, она бы пришла в такую ярость, что вообще потеряла бы способность говорить.

Бригадир СС жестом приказал шпионке Альме выйти вместе с ним из кухни. На страже остался один офицер СС, звания его я не знал.

Почти сразу же в кухню впустили мать с отцом.

— Ты должен им сказать, — сказала мать. — Что бы ты ни сделал, мы все равно тебя любим и мы простим тебя за это, обещаю, но ты должен им сказать.

— Слушай хорошенько, что мама говорит, — добавил отец.

Подослать родителей — давняя тактика допроса, но отнюдь не та, что может сломить столь опытного солдата, как я. Молчание. Я просто сидел, скрестив на груди руки, опустив глаза.

Вернулся Бригадир СС. Приказал подчиненному:

— Отведи его в школу. Девчонка с бабкой и дедом уже там. А мы приведем остальных двоих.

Я упал духом: они схватили Миранду. И, судя по тому, о чем проговорился Бригадир, вполне возможно, что их уже принудили к сотрудничеству. От Берта и Эстель я ничего особенного не ждал. Они всего лишь гражданское население.

Эсэсовец отвел меня наверх и стоял у дверей, пока я снимал пижаму и одевался.

Я размышлял, сколько у меня шансов на успешное бегство. Имелась лишь одна возможность: прыжок из окна второго этажа, а затем бросок в заросли крапивы. Даже в самом худшем случае это может стать отвлекающим маневром: у лейтенанта Юга и сержанта Севера появится время на то, чтобы осуществить побег и начать действовать. Но поскольку они ничего не узнают, то вряд ли воспользуются выигранным временем.

Я оставил эту мысль и принялся надевать форму Команды. Одеваясь, я постарался спрятать на себе как можно больше снаряжения и оружия. В сапог сунул швейцарский армейский перочинный нож В нагрудный карман положил металлическую пилку для ногтей и кусок веревки. В носки запихнул пару спичек и полоску наждачной бумаги. Я чувствовал, как она царапает мне лодыжку.

— Что ты там копаешься? — спросил эсэсовец.

Напоследок в передний карман брюк я положил финку. Это была приманка — если меня обыщут, ее найдут первой и, возможно, дальше искать не станут.

Экипировавшись таким образом и собравшись с духом, я вышел из спальни, позволил отвести себя вниз, запихнуть в гестаповскую машину и отправить в лагерь для интернированных.

Шпионка Альма и Бригадир СС продвигались к дому сержанта Севера. Там все лежали в постелях. Именно это обстоятельство пошло на пользу сержанту Северу, когда он, как и мать с отцом, проснулся от стука фашистов. (Ни единый дружеский кулак никогда не колотил по этой двери: все посвященные и близкие знали, что в этом доме пользуются лишь боковым входом.)

Отец сержанта Севера, генерал-майор Север, спустился в халате и шлепанцах. Север подкрался к лестничной площадке. Он услышал вражьи голоса. Они требовали пустить в дом, к нему в спальню. Как и следовало ожидать, среагировал Север мгновенно. Он бросился к себе в Орлиное гнездо, схватил форму и швырнул ее в окно. Затем тихо и осторожно он двинулся тем самым путем, какой использовал его отец, после того как сделал с крыши несколько снайперских выстрелов. Никогда прежде Север не опробовал этот опасный спуск. Будь у него выбор, он не пошел бы этим путем босиком, в сырое и промозглое утро в разгар зимы. Но время значило слишком много.

Он слышал, как отец внизу кричит

— Убирайтесь! Вон из моего дома!

Сколь желанной ни была эта задержка, сержант Север не мог позволить, чтобы его схватили.

Поскользнулся ли он? Пролетел ли фут или полфута, а потом замер, затаив дыхание? Болели ли у него пальцы, когда он цеплялся за ледяную водосточную трубу? Этого мы, наверное, никогда не узнаем. Но Север добрался до земли, и добрался в целости и сохранности, в этом сомнений быть не может. Подняв одежду, он кинулся к отцовскому сараю из гофрированного железа. Там он натянул форму. Затем, как и лейтенант Юг, он вооружился. В просторные карманы брюк и куртки он сунул долото, несколько гвоздей, нож и зажигалку. Не теряя времени, он выбрался из временного убежища. Он знал, что если фашисты примутся прочесывать окрестности, то первым делом осмотрят сарай. Он не мог подвергать себя риску и пробираться по подъездной дорожке или через боковую калитку, поскольку там наверняка выставлена охрана. Вместо этого он перелез через забор позади дома и пересек соседскую лужайку. Затем он сумел протиснуться через просвет в кустах бирючины и выйти на дорогу.

За спиной сержанта, в доме его родителей, Бригадир СС арестовал генерал-майора. Шпионка Альма наконец уговорила мать сержанта Севера отвести ее наверх. Но, как мы уже знаем, в спальне никого не оказалось. Пташка упорхнула. Шпионка Альма заметила открытое окно и догадалась до всего остального. Мать сержанта Севера ужаснулась при мысли, какому риску подверг себя ее сын, чтобы спастись. Но я уверен, ее душу в то же время переполняла гордость.

Выбравшись из соседского сада, сержант Север продвигался вдоль ограды, пока не оказался перед боковой калиткой, ведущей в сад Стриженцов. У калитки стоял гестаповский автомобиль. Машина смотрела в сторону Костыльной улицы, словно выехала прямо из Тупика. Даже в возбужденном состоянии сержант Север не упустил эту деталь. Судя по всему, часовых перед домом не выставили. Быстро и предельно скрытно сержант Север пересек Костыльную улицу. Через несколько секунд он укрылся в кусте рододендрона на островке безопасности перед Эмплвикской церковью. Отсюда он мог наблюдать как за домом, так и за машиной эсэсовцев. Кроме того, укрытие выглядело достаточно безопасным, чтобы наконец избавиться от свернутой в узел пижамы. Здесь ее найдут не скоро. Через несколько мгновений, потребовавшихся на восстановление дыхания, сержант Север принялся разрабатывать план действий. Он был без велосипеда, поэтому лишен той свободы маневра, какая требовалась. Он мог пойти либо ко мне, либо к лейтенанту Югу. Но сержант Север подозревал, что нас обоих уже схватили.

Времени на раздумья оказалось совсем мало, так как калитка на той стороне улицы отворилась, и вывели генерал-майора в наручниках. Бригадир СС толкал его всю дорогу до гестаповского автомобиля, затем распахнул дверцу машины и грубо впихнул генерал-майора на заднее сиденье. После чего развернулся и решительно зашагал обратно к дому.

Хотя здравый смысл подсказывал, что это большой риск, но сержанту Северу хотелось показаться отцу, дать понять, что с ним все в порядке. Он выскользнул из куста рододендрона и двинулся вдоль Костыльной улицы. Он помахал руками, но отец неотрывно смотрел на Стриженцы. Разочарование оказалось сильным. Кроме всего прочего, оно означало, что Северу придется подвергнуть себя еще большему риску. Пригнувшись, сержант Север пересек Костыльную улицу. Он подобрался к дверце с правой стороны, чтобы машина загораживала его от взглядов со стороны дома. Он тихонько постучал в окно, привлекая внимание отца. А далее последовал обмен взглядами. И какими! Сколь бесконечно много ценных сведений было передано в условиях, когда они не могли произнести ни единого слова! Сержант Север глазами показал на дорогу, ведущую мимо церкви. «Прочь, — говорил его взгляд. — Я убираюсь отсюда!» Отец кивнул и улыбнулся. «Сообщение принято и понято».

И тут боковая калитка распахнулась и на улицу вышел Бригадир СС. Сержант Север услышал, как хлопнула калитка; генерал-майор — нет. Через окна машины Север видел, как надменный фашист быстрым шагом направляется к машине. Отец, заметив тревогу на лице Севера, повернулся. Он мгновенно сообразил, что нужно делать — смотреть прямо перед собой, ни малейшим намеком не давая понять, что сержант Север совсем рядом. Эсэсовец преодолел уже больше половины пути до машины. Спасение казалось невозможным. Спрятаться сержанту Северу было некуда — разве что под машиной. Это был очень рискованный прием, но когда, как не сейчас, опробовать его. Север быстро опустился на асфальт и заполз между осей автомобиля. Блестящие черные сапоги эсэсовца остановились подле машины. Задняя дверца отворилась.

— Вы будете рады услышать, что вашего сына нигде не обнаружили, — сказал Бригадир СС.

— Я рад, — громко сказал генерал-майор Север. — Ему не стоит встречаться с вашим братом.

Сержант Север услышал и обрадовался: отец знал, где он. Генерал-майор одновременно отдавал ему приказ и благословлял на уже предпринятые и будущие действия.

— Но мы его поймаем, — сказал Бригадир СС. — И, когда поймаем, он ответит за все.

— Посмотрим, — сказал отец сержанта.

Снова хлопнула калитка. На улице показалась шпионка Альма.

— Его нигде нет, — крикнула она.

— Он не мог далеко уйти, — ответил Бригадир СС. — Я подключу еще пару человек А вы продолжайте поиски.

Шпионка Альма вернулась в сад, притворив за собой калитку.

Лежа под эсэсовской машиной, сержант Север слушал, как Бригадир СС отдает приказ по рации. Смысл его был весьма прост «Немедленно пришлите подкрепление». После чего Бригадир СС вышел из машины. Дверцу со стороны водителя он оставил открытой. Его блестящие сапоги находились всего в нескольких дюймах от лица сержанта Севера. Судя по всему, эсэсовец оглядывал местность и растерянно чесал затылок Коварный противник провел его. Запахло серой, на обледеневший асфальт упала спичка и запрыгала в направлении сержанта Севера. Теперь запахло и табаком. Одно ужасное мгновение сержант Север думал, что Бригадир встанет на колени и заглянет под машину. Но вместо этого эсэсовец снова заговорил с генерал-майором:

— Полагаю, нет смысла спрашивать вас, куда, по вашему мнению, он мог уйти?

Сержант Север с гордостью выслушал ответ вышестоящего офицера:

— Нет.

— Я так и думал, — сказал Бригадир.

Из калитки опять вышла шпионка Альма.

— По-моему, искать больше негде, — крикнула она.

— Сарай проверили? — крикнул Бригадир.

— Конечно, проверила, — крикнула она в ответ.

Шпионка Альма направилась к машине. Поскольку вероятность, что его заметят, была невелика, сержант Север не двинулся с места. Бригадир СС бросил сигарету, раздавил ее каблуком и сел в машину. Шпионка Альма обогнула машину, открыла дверцу и села на переднее сиденье со стороны пассажира. Двигатель заработал. Север заерзал, сдвигаясь назад, пока его голова не высунулась из-под заднего бампера. Он почти не сомневался, что Бригадир СС поедет вперед. Но имелась и вероятность, что он выполнит разворот в три приема. В этом случае с сержантом Севером будет покончено. Выхлопная труба выбрасывала ядовитые газы в нескольких дюймах над головой сержанта. Он услышал скрип ручника. Отец в машине ничем не выдал своего волнения. Получилось. Машина плавно тронулась прямо в направлении Костыльной улицы. Сержант Север почувствовал, как она прошла над ним, словно грозовое облако, за которым скрывалось солнце. Он откатился в кювет. На перекрестке гестаповский автомобиль включил сигнал левого поворота, свернул, набрал скорость и скрылся. Сержант Север встал и отряхнулся.

— Эндрю! — раздался изумленный возглас. Это была мать Севера. Она вышла из дома, чтобы посмотреть вслед машине, увозящей ее мужа, которого, быть может, она никогда больше не увидит. Сержант Север пришел в смятение. Мать подбежала к нему.

— Ты был под машиной, — сказала она.

— Я должен бежать, — ответил сержант Север.

— Никогда больше так не делай, — сказала мать. — И ты ведь вылез из окна?

— Я ухожу, — сказал сержант Север. — Ты никому не должна говорить, что видела меня.

— Нет, ты не уходишь, — возразила мать. — Ты немедленно возвращаешься в дом.

И тогда сержант Север поступил так, как поступил бы всякий преданный и послушный сын, — он повернулся и побежал со всех ног. Я должен уточнить, что имею в виду преданного и послушного сына Королевского Британского Содружества и империи. Ибо часто наш долг перед родителями, сколь бы священным он ни был, бывает отодвинут в сторону долгом перед землей, взрастившей нас, перед нацией, воспитавшей нас, перед цивилизацией, давшей нам знание и народом, который сформировал нашу душу. Пренебрежение этим святым долгом является вдвойне предательством по сравнению с неисполнением сыновнего долга.

— Вернись! — крикнула мать, не понимая, что высшее послушание требует от ее сына этого видимого непослушания. Но крикнула она не очень громко, и ее зов — ее призыв, — раз вымолвленный, больше не повторился. Она почувствовала себя покинутой, как и многие добрые матери, что глядели вслед своим сыновьям, уходившим на Войну, уходившим, быть может, на смерть или, в лучшем случае, навстречу самой большой неизвестности, какая когда-либо открывалась перед ними.

И быть может, сержант Север потому не оглянулся, что хотел скрыть от этой женщины слезы, которые стояли в его собственных глазах?

Она сделала единственный шаг в направлении, куда устремился ее сын, — шаг отчаяния и тоски по младенцу, который не умел ходить, по малышу, который не мог никуда убежать. Затем она повернулась и ушла в опустевший дом, где постыдно протянула руку к телефону. Ее слезы, пусть и искренние, не должны ослабить силу нашего проклятия. Матери французских партизан редко проявляли такое рвение к сотрудничеству с врагом. Да и женщины Сталинграда были созданы из более крепкого материала.

Сержант Север бежал по Гравийной дороге мимо церковного кладбища. На бегу он думал. Если он ускорится, то сумеет опередить эсэсовцев и первым окажется у дома младшего лейтенанта Юга. И тогда он сможет помешать схватить соратника. Сержант Север немного сбавил темп, дабы не выдохнуться до Домика Егеря.

Тем временем я сидел в комнате ожидания Главной камеры пыток Эмплвикского лагеря для интернированных. Меня охраняли люди из гестапо. Мы молчали. Неопытный эсэсовец оставил слабые попытки вытянуть из меня информацию. Один раз я уже использовал стандартный прием и попросился в уборную. Но конвой был такой неусыпный, что бегство через пожарную дверь в кабинете рисования оказалось невозможным. Но офицер СС почему-то не обыскал меня, и потому вооружение по-прежнему находилось при мне — в том числе и финка. Когда меня вели из уборной в камеру ожидания, я подумывал о том, чтобы запрыгнуть сзади на эсэсовца и перерезать ему горло. Но я благоразумно решил подождать благоприятного момента. Это, однако, не означает, что в будущем, если того потребуют обстоятельства, я не убью с удовольствием одного или всех своих охранников.

Двигая только глазами, я осмотрелся. Я выискивал возможности, слабости. Дверь в одном конце длинной, завешенной коричневыми коврами комнате вела в Главную камеру пыток, а дверь в другом конце выходила в коридор. В комнате имелось семь стульев: три вдоль одной стены, четыре вдоль другой. Место четвертого стула у первой стены занимал низкий столик, на котором аккуратными стопками лежали классные журналы. На среднем из трех стульев сидел офицер СС. Я расположился на последнем из четырех стульев — на стуле, ближайшем к двери в Камеру пыток. Я слышал сквозь дверь, как Главная Мучительница звонит по телефону и отвечает на звонки. К сожалению, она редко повышала голос и мне не удавалось разобрать что-нибудь ценное. Но один раз она почти завопила, и я отчетливо расслышал: «Так где же он тогда?» Этот выкрик позволял предположить, что вражеская операция протекала неидеально, что вселило в меня немалую надежду. Я выпрямился на стуле и стал ждать развития событий.

И вот эту стабильную ситуацию нарушил новый фактор, точнее, группа факторов: Миранда. От меня не укрылась преднамеренная хитрость данного хода, пусть то была хитрость презренно низкого порядка. Лицо, или лица, впихнувшие Миранду в комнату в сопровождении лишь сонной мелкой сошки (капрал Восток подозревал здесь руку шпионки Альмы), явно надеялись вывести меня из равновесия. Но я так просто не поддаюсь. Горестный и не лишенный меланхолии взгляд — вот и все, чем я поначалу позволил себе обменяться с Мирандой. Миранда села на первый из четырех стульев, на самый дальний от меня стул. Долгое молчание продолжалось.

— Ты ведь понимаешь, — наконец сказала Миранда. (Она надеялась, что я заговорю первым. Вполне даже возможно, что ей приказали ждать, когда я заговорю.) — Я должна была им сказать. Если бы я не сказала, случилось бы что-нибудь ужасное.

Известие о том, что моя возлюбленная стала осведомителем, едва не разбило мое сердце. Но несмотря на это, несмотря на раздирающие меня противоречия, внешне я ничем не выдал душевной сумятицы. Мелкий эсэсовский чин потягивал чай из кружки, предпринимая жалкие попытки сделать вид, будто он не слушает, будто его вообще нет в комнате.

— Ты только и сделала, — сказал я, включаясь в двойную игру, — что наговорила кучу никому не нужной лжи.

Миранда взглянула на эсэсовца. В ее взгляде я прочел, что она почему-то боится меня, боится, что я рассвирепею и наброшусь на нее. Восток это заметил и поразился тому, сколь ошибочным было мое мнение об этой девчонке. Любовь к ней была самой большой моей глупостью, хотя только в тот миг расставания с иллюзиями я понял, сколь катастрофически разрушительной могла оказаться эта глупость. Пять минут мы сидели в полной тишине, и за это время, когда мы пребывали в показном бездействии, сержант Север преодолел почти весь путь до Домика Егеря, где ничего не подозревающий лейтенант Юг все еще находился в постели. Наконец мелкий эсэсовский чин, признав, что последняя из уловок гестапо провалилась, перешел к следующему этапу. Он высунул голову в коридор и позвал:

— Можете войти.

Через несколько секунд вошли Берт и Эстель.

Понятное дело, единственная свободная пара стульев находилась между Мирандой и мной. Естественно, Берт с Эстель побоялись сесть рядом со мной. Они стояли и нервно болтали о какой-то ерунде, пока эсэсовец, который уже занял прежнее место, не обратил внимание на их смущение и не попытался облегчить его.

Сержант Север приближался к Домику Егеря с крайней осторожностью. Он бесшумно двигался по густому подлеску. Представлялось вероятным, что Бригадир СС, предвидя его следующий ход, радирует о нем подчиненным и отдаст приказ перекрыть все подступы. Когда впереди показался Домик Егеря, сержант Север обнаружил, что у входной двери действительно выставили часового из гестапо. Северу ничего не оставалось, как сесть, набраться терпения и довольствоваться ролью наблюдателя в слабой надежде на то, что ему представится шанс предупредить товарища. Он спрятался в кустах у тропинки ближе к домику, чем в тот, теперь кажущийся таким далеким, день, когда он напал на лейтенанта Юга.

Ждать Северу пришлось недолго: не прошло и пяти минут, как на большой скорости подъехали Бригадир СС и шпионка Альма. Он смотрел, как они прошелестели мимо, их сапоги находились на уровне его глаз. Обнаружить его было невозможно. Это была его территория. Он находился в своей стихии. Вражеская парочка скрылась в доме, часовой остался снаружи.

Мать лейтенанта Юга провела шпионку Альму и Бригадира СС прямо в гостиную. Она была единственной, кто уже встал, и поэтому именно она открыла дверь. Ее муж еще крепко спал и видел сны, какие только могут сниться виновным. После нескольких волнительных минут мать лейтенанта Юга покорно провела наверх представителей оккупационных сил.

Как бы мне хотелось пропустить эту сцену, как бы хотелось сказать простыми, скупыми словами, что младший лейтенант Юг вел себя, как и полагается вести верному воину вооруженных сил Ее величества. Но к несчастью для меня, к несчастью для нас, к несчастью для самой Англии, этого не произошло, нет. Вид входящего в комнату Бригадира СС напугал лейтенанта Юга. Нет сомнений, что его страшили ужасы пыток и лишения тюремного заключения. У другого человека, стойкого, с верным сердцем и крепкого духом, эта мимолетная слабость быстро бы миновала. Необходимость хранить молчание немедленно возобладала бы над всем остальным. Предстоящие трудности превратились бы лишь в многочисленные бастионы, препятствующие капитуляции. Решение держаться, и держаться до самого конца, было бы выработано, принято, упрочено и возведено на пьедестал — твердое, как гранит, ковкое, как медь. Но лейтенант Пол Юг забыл все, к чему готовился, он не стал слушать голос своей совести, он опозорил друзей, и, хуже всего, он предал свою страну, империю, королеву.

— Это все Эндрю, — сказал он. — Это он заставлял нас.

О несправедливость! В этот самый момент пала наша страна. В это самое мгновение рок обрушился на нас. Возможно, в будущем, когда прекратится эта гнусная оккупация, когда миролюбивые страны всего света объединятся, чтобы изгнать фашистских гадов с нашей земли, когда Англия поднимется с колен и воспрянет, и вернет себе свободу и гордость, и снова станет старшим и уважаемым братом в семье наций, — возможно, тогда тот страшный миг превратится просто в историю, в случай, изучая который школьник будет качать головой и думать: «Я так никогда бы не поступил». Но в нашем нынешнем положении мысль о том предательстве, а другого слова не подберешь, — это не просто факт прошлого, это та самая шпора, которой мы подстегиваем наши силы-жеребцы на новые атаки и нападения. Этот случай ни больше ни меньше, чем воплощение нашего позора, нашего гнева, нашей жажды самоискупления.

А в лагере для интернированных Берт пытался вывести меня из себя, дабы я в гневе проговорился.

— Мы знаем, ты считаешь нас виновными в смерти Мэтью, считаешь, что мы не все сделали для того, чтобы он остался в живых.

— Если бы мы раньше предприняли меры, — прочирикала Эстель.

— Но какой смысл в убийстве невинной собаки?

Я скрестил руки и уставился в стену у них над головой, словно там было что-то невероятно интересное — например, редчайшая бабочка. На самом деле я смотрел сквозь стену и видел воображаемый вариант событий, которые происходят сейчас в других местах, — вариант, надо сказать, во всем, кроме незначительных деталей, оказавшийся необыкновенно точным.

— А теперь мы слышим, что ты замышляешь против нас что-то вроде плохо разработанного заговора.

— Если он все еще у тебя, — сказала Эстель, — мы были бы благодарны, если бы ты вернул нам альбом с фотографиями. Кража — очень дурной поступок, очень дурной, говорю тебе.

Я впервые дернулся. Я помнил свои сомнения по поводу уничтожения того, что осталось в этом мире от нашего друга.

Мое движение не осталось незамеченным. В разговор вступил эсэсовец.

— Что вам известно о фотоальбоме? — спросил он.

Но, несмотря на то что это потеряло всякий смысл (лейтенант Юг уже вовсю излагал фашистам все, что они хотели узнать), я хранил молчание.

Через двадцать минут после того, как шпионка Альма и Бригадир СС вошли в Домик Егеря, сержант Север увидел, как они выходят. За ними следовал лейтенант Юг, облаченный в форму гитлерюгенда: черная куртка, черные брюки, белая рубашка, школьный галстук, сверкающие черные ботинки. Последними вышли родители Юга, одетые в парадное, словно для митинга или казни. С первого же взгляда сержант Север понял, что младший лейтенант сломлен. Он шел, понурив голову, а руки, хотя и свободные, держал так, словно на них надеты наручники.

— Будь ты проклят, — прошептал Север. — Будь ты навеки проклят.

Они, все эти взрослые, разговаривали вокруг него, над ним, но изредка и с ним. Он угрюмо, но вполне послушно отвечал. Когда они ступили на дорожку, идущую мимо сержанта Севера, он смог разобрать слова.

— …Примерно в течение часа, — сказала шпионка Альма.

— И что тогда? — спросил отец лейтенанта, отчаянно желая продемонстрировать свое раболепие перед оккупантами. — Вы точно знаете, что его не арестуют?

Какой разительный контраст. Сержант Север не мог не сравнить предательский коллаборационизм отца Юга с патриотическим сопротивлением его собственного отца.

— Ну, — сказал Бригадир СС, — это зависит от многих обстоятельств.

— От каких? — выпалила взволнованная мать Юга, но тут же пролепетала: — Прошу прощения. Я хотела спросить, вам известно, от каких?

— Меня ведь не посадят в тюрьму, правда? — вставил лейтенант Юг, и голос его более чем когда-либо походил на девчоночий.

— Пол, — сказал отец. — У тебя еще будет время поговорить. И ты будешь говорить. — Он льстиво повернулся к Бригадиру — Прошу прощения. Продолжайте.

— Мы должны дойти… — ответил Бригадир СС.

Больше их слышно не было. Сержант подозревал, что фраза заканчивалась словами «до самого конца», но у него не было других доказательств, кроме общей склонности взрослых к штампам. Поскольку тратить больше секунды на рассуждения на эту тему не было никакой нужды, сержант Север направился через лес в сторону Эмплвикского лагеря для интернированных. Пешком он двигался кратчайшим маршрутом. Но остальные, воспользовавшись машиной, имели преимущество в скорости, а потому добраться им предстояло первыми.

Так оно и получилось. Сержант Север, пройдя через Утесник, вышел к низкому зданию Лагеря для интернированных как раз в тот момент, когда младший лейтенант Юг и его сопровождение вылезали из гестаповской машины. Сержант Север находился вне пределов слышимости, но он видел, как четверо взрослых, все так же окружавшие Юга со всех сторон, повели малодушного лейтенанта в камеру пыток. На автостоянке он заметил «Моррис Трэвеллер», принадлежащий коллаборационистам Берту и Эстель. Сержант подкрался ближе, с каждым футом повышая вероятность пленения. Положение казалось безнадежным, и поскольку вы, люди будущего, близкого иль далекого, уже знаете его итог, я не стану продлевать ваши мучения излишним многословием. У сержанта Эндрю Севера остался лишь один возможный вариант действий, и он мужественно избрал его. Обойдя на безопасном расстоянии Лагерь для интернированных, он направился к дому коллаборационистов Берта и Эстель.

В комнате ожидания перед Главной камерой пыток (откуда исходил очень странных запах) я неожиданно увидел лейтенанта Юга и сопровождающих его лиц. Поначалу его появление меня огорчило, ведь я узнал, что схватили моего товарища. Но потом я обрадовался, так как это означало, что сержант Север пока не попал в лапы гестапо. Потом я огорчился вторично, так как посмотрел в лицо лейтенанту Югу и обнаружил, что смотрю в глаза незнакомца, жалкого и загнанного. Очевидно, моего бывшего друга удалось заставить перейти на сторону врага.

Увидев мое смятение, а затем презрение, младший лейтенант счел необходимым объясниться.

— Я не хотел попасть в тюрьму, — прошептал он. — Они все равно знают. Им почти все рассказала Миранда. А ей рассказал ты. Я не хуже тебя. Я не раскрывал секретов.

Граждане Великой Британской империи и Содружества Ее величества, я чувствую ваше смятение, я разделяю ваш гнев, я сознаю ваше презрение. Быть преданным — само по себе неприятно, но быть преданным столь умным, крепким, здоровым молодым человеком, на чью силу мы всегда полагались! Понимать, что этот оплот наших отважных мыслей и имперского могущества — что этот человек, как я сказал, исполненный всего возможного величия, сдался столь безвольно и столь быстро! Эта мысль едва выносима.

Эмплвик кишел людьми СС. Сержанту Северу потребовалось более часа, чтобы добраться до дома коллаборационистов Берта и Эстель. Он избрал самый длинный и самый безопасный маршрут. Но все равно несколько раз чуть не попался.

Он тщательно проверил, что гестапо не выставило у дома охрану. Затем, не теряя времени, он пробрался в сарай, что находится в саду и нашел канистру с бензином.

Разбив стекло в двери черного хода, он просунул руку внутрь и повернул в замке ключ.

Мгновение он прислушивался. Дом казался тихим и пустынным.

Но едва Север ступил в гостиную, как кто-то схватил его сзади. Он боролся, точно дикий зверь, угодивший в западню, но в конце концов понял, что сопротивление бесполезно. Кто-то, черт бы его побрал, прятался за дверью.

Сначала сержант подумал, что это мистер Динозавр, сколь бы нелепой ни выглядела эта мысль. Но затем он услышал голос, который ни с чьим другим не спутаешь.

— Поставь канистру, сынок

Это был Бригадир СС.

Поначалу сержант Север не подчинился. Хватка на его горле стала крепче. Он начал задыхаться.

— Брось, — прошипел Бригадир.

Выбора у Севера не было. Канистра выпала из его рук.

В этот момент все, кто собрался или кого собрали в комнате ожидания, перешли в Главную камеру пыток Стульев не хватило, и большинству пришлось стоять. Лейтенант Пол Юг мялся перед Главной Мучительницей, шмыгая носом. Я же, наоборот, стоял по стойке смирно. Глаза Мучительницы сверлили нас, глядя поверх ее длинного носа.

— Ну? — сказала она. — Что вы двое можете сказать в свое оправдание?

Нас окружали взрослые. Так было и раньше, но несколько кратких мгновений и лишь несколько еще более кратких мгновений, теперь же так будет во веки веков.

Грусть охватила нас, когда мы увидели, как в Камеру пыток вводят сержанта Севера, закованного в наручники.

Бригадир СС дал краткий отчет о попытке нашего Вожака напасть на дом коллаборационистов.

— Я знал, что он туда вернется, — сказал Бригадир с ликованием. — Я так и знал.

— Вы были правы, — подтвердила Главная Мучительница.

Я увидел, что Север смотрит на меня, и кивнул в сторону понурого Юга. Лейтенант разглядывал свои ботинки, ему было стыдно взглянуть Вожаку в глаза.

— Предатель, — прошептал сержант Север.

Лейтенант Юг вздрогнул.

После этого Север никогда не обращался напрямую к Югу.

Я понял, что время пришло.

Опустив руку в передний карман брюк, я быстро достал финку. Одновременно я шагнул к столу, где сидела Главная Мучительница.

Все в комнате застыли в типичных позах: сержант Север в вызывающей; лейтенант Юг в подавленной; Бригадир СС в надменной; Главная Мучительница в испуганной; отец и мать Пола в подобострастной; Миранда в боязливой.

Еще шаг — и я у стола. Только сейчас Бригадир пришел в движение. Но к тому времени я уже воткнул, воткнул, воткнул, воткнул нож в столешницу.

Бригадир схватил меня сзади, а я наблюдал, как звенит и дрожит лезвие.

Первым, кто заговорил до того, как поднялся гул, гул, который, чудилось, не прекратится никогда, — первым заговорил наш Вожак, сержант Эндрю Север.

Он красноречивым жестом указал на нож и проговорил:

— Это Мэтью.

Это был наш последний открыто вызывающий поступок Во всяком случае, пока.

Я пишу, как вы, конечно, знаете, из временной ссылки во все еще свободную землю Канады. Но при этом я бросаю взгляд через могучий Атлантический океан: о, Англия, я стремлюсь к тебе всем сердцем, всей своей душой. Что касается моей собственной судьбы, то я понятия не имею, что со мной станется. Если минуло уже достаточно времени, вы, вероятно, уже знаете то, чего не знаю я. И все же у меня есть сильное предчувствие — можно сказать, почти видение — того, что произойдет. Видение о вновь свободном крае, изобильном и прекрасном крае. И в этом видении я стою на английской земле. Я наверху, на холме в Эмплвике, холме, что зовется Оборонным холмом. И там я стою лицом на север и гляжу на широкие поля, освещенные скользящими лучами низкого золотистого солнца. Живые изгороди бросают благословенные узорчатые тени на поле, полное не ссыпанной в амбар пшеницы. Над этим полем, где мыши так редки, парит орел, будто рука ребенка, зависшая над рождественским подарком, откуда ей дозволено взять лишь одну конфету. По соседству, на изумрудном лугу, овцы повторяют зигзаги, что выписывают шотландские овчарки, послушные свисту добрых и скромных пастухов. А дальше, на другом лугу, терпеливые коровы набивают желудки сочной, густой травой матушки Англии. И всюду, вокруг меня, порхают птахи, полня воздух чудесной и многозвучной песней. Миксоматозный кролик, напрягая последние силы, падает в темень родной норы. Пчелы неустанно снуют меж цветами-дачами, спеша на рандеву с тычинками, окунаются в пыльцу и торопятся к еще более лакомым радостям. Барсук зевает, дожидаясь мрака и своего неуклюжего выхода в ночь ради поиска провианта. Совы блаженны в глубоком сне, пребывая в безопасности своих дупел. В соседнем пруду мягкие брюшки тритонов ласкают пузырьки, вырывающиеся из лениво-беззвучных ртов карпов. Кошка припрыжку бежит к дому, тень в пять раз длиннее ее самой. И все перекрывает синева, подобная глазам, и белизна, подобная цветам. Легко несутся облака, осеняя землю бесконечным разнообразием теней. Верхушки облаков фантастичны и филигранны, но их низ — линия, обрезанная строго параллельно горизонту. Таково мое видение будущего — будущего, которое восхитительно близко и огорчительно далеко. Хотите верьте, хотите нет Весна придет, и Англия вновь станет свободной. Мне же лишь остается надеяться, что сам я обрету посмертное удовлетворение в том, что внес свою скромную лепту претворяя утопию в действительность.

Регистрационный № ▒▒▒▒▒▒

ПРОСМОТРЕНО ЦЕНЗУРОЙ