От Инклера, отсканировавшего эту книгу:
Олег Сидельников «Нокаут» — советский ностальгический детектив. Всё по правилам: американский шпион, стиляга, усталый полковник, энергичный капитан. Прекрасные иллюстрации в духе времени (Художники Д.Синицкий и П.Леушин.). Ну и юмор, ведь книга посвящена Ильфу и Петрову, и Бендер там присутствует. Во сне, правда.
Светлой памяти Ильи Ильфа и Евгения Петрова
Вениамин Леонидович Нарзанов считал бога своим личным врагом. Вот уже три года — с тех пор как Вениамин Леонидович стал аспирантом кафедры философии — он вел с этим дряхлым, но живучим и коварным противником изнурительную воину: разоблачал его с университетской кафедры, предавал анафеме с трибуны Общества по распространению политических и научных знании. Лекции Нарзанов заканчивал необычайно эффектно и выразительно. «Итак, товарищи! — восклицал воинствующий атеист, сверкая очками. — В последний раз повторяю: бога нет! Я это вам сегодня доказал. В заключение же добавлю: вы все в той или иной мере являетесь родителями. Оберегайте же детей от христианства, буддизма, исламизма, методизма, адвентизма седьмого дня, баптизма, хлыстизма и прочих разновидностей духовной сивухи. Вопросы есть?»
Вопросы обычно не задавали. Слушатели почему-то особенно страшились адвентизма седьмого дня и спешили домой — спасать детей.
Молодой философ и в быту продолжал свою антибожественную линию. Он открыто выражал неприязнь служителям культа, вступал в диспуты с кладбищенскими старухами и даже крупно поскандалил однажды с соседом-баптистом, мешавшим своими псалмопениями готовиться Нарзанову к сдаче кандидатского минимума.
— Вот вы не верите ни во что, молодой человек, — съехидничал мстительный баптист, — это и заметно. Вам всего двадцать четыре года, а уже при очках, плешь преждевременная пробилась. Не пройдут даром кощунственные ваши речи… Геморрой скоро начнет мучить.
— Вырежу! — отпарировал Вениамин Леонидович, столь энергично вытолкнув это страшное слово, что псалмопевец даже вздрогнул, — А что касается плеши, то она всегда преждевременна. И вашу, между прочим, тоже своевременной не назовешь, гражданин баптист.
Противник, опозоренный, ретировался.
Читатель, должно быть, убедился, что в лице Вениамина Леонидовича Нарзанова он познакомился с убежденным атеистом, абсолютно лишенным каких-либо религиозных предрассудков. Однако нынче, блуждая по палубе, Нарзанов вел себя по меньшей мере странно и вовсе неподобающе воинствующему безбожнику.
Всякий раз, как теплоход, взревев могучим протодьяконским басом, разворачивался против течения, у Вениамина Леонидовича екало сердце, начинало сосать под ложечкой, и он, вперив затуманившийся от волнения взор в растущую будто на дрожжах, пристань, мысленно призывал: «Пронеси! Пронеси! Пронеси!..»
Все это сильно смахивало на молитву. Молодой философ был противен самому себе. Ему было стыдно, хотя он и не адресовался со своими «Пронеси!» к конкретному верховному существу, многократно развенчанному Нарзановым в пламенных лекциях. Но и это уже попахивало идеализмом.
Что же случилось с Нарзановым?
Он был влюблен. Влюблен в свою молодую жену — смешливую, подвижную и чуточку легкомысленную блондинку с невероятно большими, стреляющими во все стороны глазами.
Молодожены совершали свадебное путешествие. Сейчас они плыли по Волге. Затем намеревались пересечь Каспий и из Красноводска добраться до Бахкента, имея своей конечной целью нанести визит далекому дяде Феде. Он давно звал племянника погостить, «обозреть Бахкент — город-сад глазами диалектика».
Как всякий влюбленный, Вениамин Леонидович был чуточку идолопоклонником, готовым во имя своего кумира на всяческие безумства. А кумир требовал безумств.
Вот, собственно, почему новоиспеченный супруг и кандидат философских наук блуждал теперь по палубе и взывал к сверхъестественной силе. Дело в том, что в четырехместной каюте молодоженов пустовали две койки, и Лапочка (по паспорту — Анастасия) страшно переживала, как бы не явились «противные дядьки».
Лапочке почему-то казалось, что в их дивный, пахнущий клеенкой уголок должны вломиться именно дядьки, хотя не было никакой гарантии и от теток.
Вениамин Леонидович опасался грядущих гуннов-разрушителей медовой идиллии, пожалуй, больше, чем сама Лапочка-Настенька.
«Надо принять действенные меры! — думал Марзанов. — Давно пора».
«Действенные меры» состояли лишь в уже известных «Пронеси!»
Правда, Вениамин Леонидович, собравшись с духом, поинтересовался у капитана, почему в их каюте пустуют два места, но тут же раскаялся. Капитан удивленно вскинул брови и воскликнул:
— Как!? У вас свободные койки? Спасибо за предупреждение. Обязательно подкинем вам попутчиков.
Вениамин Леонидович окончательно расстался с душевным покоем. Ему мерещились во сне всклокоченные и потные верзилы, гнавшиеся по берегу за теплоходом, как гончие за зайцем.
Нарзанов, поправляя то и дело сползающие на кончик носа роговые очки, сидел на диванчике в своей обитой дермантином каюте, рассеянно листал томик Джона Локка и наслаждался восхитительным зрелищем: Лапочка расправлялась с ломтем соленого арбуза. Ее золотистые волосы лохматил теплый ветерок.
Вдруг в каюту ворвался протяжный пароходный рев. Нарзановы отшатнулись друг от друга, сердце Вениамина Леонидовича екнуло, под ложечкой защекотало.
«Ах, почему мы не поехали в двухместном люксе? Не понимаю!» — с раздражением подумал философ.
И тут же в его ушах раздался шипящий голос тещи, как бы отвечающий на вопрос: «Дети, вы должны ехать вторым классом. Не забывайте, дети, что ВАК еще не утвердила Венину диссертацию!..»
— К Саратову подплываем, — крикнул кто-то за окном.
— Слышишь, Веничек? Уже Саратов, — вздохнула Настенька и принялась опять за арбуз.
— Нет, это ужасно!.. Даже в самом слове «теща» есть нечто змеиное! — всердцах воскликнул Вениамин Леонидович.
Настенька удивленно вскинула на мужа свою обрамленную густыми ресницами ляпис-лазурь:
— Тебе плохо, Веничек? Идем на свежий воздух. Тебе необходим свежий воздух!.. Моя мама — не теща. Ты сам теща… Ах, мне необходим свежий воздух!..
Они вышли на палубу. Теплоход описывал громадную дугу, как бы расшаркиваясь перед городом, сбегающим с крутого яра к могучей реке.
Стоял неумолчный гомон. Пассажиры кричали, махали платками и шляпами, что-то доказывали друг другу, протягивая руки чуть ли не до самого берега. Казалось, помедли матрос минуту-другую бросить чалку — и вся эта бурлящая толпа ринется через борт и вплавь доберется до желанной пристани, за которой таятся бледные, вареные куры и другие дорожные деликатесы.
Особенно неистовствовали иностранные туристы. Они вихрем носились в своих спортивно-рекламных одеяниях от кормы к носу и от носа к корме, без конца щелкали фотокамерами и говорили что-то очень быстрое и непонятное. Впрочем, рослый англичанин, с льняными волосами, объяснялся более ясно. Он хватал первого встречного за пуговицу и выразительно кричал:
— О!
Это его «О!» было лучше всякого эсперанто. Все было понятно: красивый вид — «О!», громадный завод — «О!», брошенная на берегу ржавеющая сеялка — то же «О!».
И лишь двое пассажиров уныло поглядывали на пристань. Это были супруги Нарзановы.
— Нашествие двунадесяти языков, — проворчал Вениамин Леонидович, испытывая потребность что-то сказать.
Насчет языков он не ошибся. Тут же к Нарзанову подлетел глазастый итальянец и, сжав ему руку цепкими пальцами, завопил:
— Ви-и-и!! Са’атоу-у-у-у!
Вениамин Леонидович высвободил руку и проговорил не без злорадства:
— Ну, чего тебе? Чего экстазуешь, парлята итальяна!
Пылкий итальянец пришел в восторг. Он молитвенно прижал руки к груди, бросил огненный взор на Настеньку и больно, будто шилом, ткнув Вениамина Леонидовича пальцем в грудь, воскликнул;
— Ти-и!.. У тибе белль ба-ба!
Пока Нарзанов приходил в себя после лихого налета потомка Ромула и Рема, теплоход причалил, и по сходням хлынул человеческий поток, увлекший и окающего англичанина, и темпераментного итальянца.
Время стоянки тянулось для Вениамина Леонидовича невыносимо долго. Лапочка тяжело вздыхала и, часто мигая длинными ресницами, то и дело пугала мужа своими восклицаниями:
— Вот, кажется, идут двое… А вон бегут с чемоданами!
Наконец, трижды издав призывный рев, теплоход отвалил от причала. Супруги, радостные и сияющие, поспешили к своему арбузу. Но едва Вениамин Леонидович открыл дверь каюты, ноги его подкосились: на его диванчике полулежал пожилой человек в тюбетейке и силился оторвать ногу у жилистой курицы.
— Простите… — упавшим голосом пролепетал Нарзанов.
— Заходи, уртак, заходи с женой, гостем будешь! — радушно приветствовал его незнакомец, так и не оторвав, впрочем, ноги.
Вениамин Леонидович смутился.
— Видите ли, — замялся он. — Вы…в некотором роде… лежите на моей постели.
Гражданин в тюбетейке раскрыл рот от удивления и огляделся.
— Простите, дустым, а я, кажется, действительно ошибся… я еду в восемнадцатой каюте.
— А это восьмая, — радостно улыбнулась Настенька.
— Ну да, ну да… немного перепутал. Человек в тюбетейке поспешно вскочил.
— Виноват, извините, — он широко улыбнулся. — А поскольку познакомились, разрешите представиться: Саидов Карим. Колхозный раис — председатель артели «Маяк» под Бахкентом. Если будете в Бахкенте, обязательно приходите, — еще раз повторил он уже в дверях, приветственно помахивая курицей. — Мархамат… прошу!
Едва добродушный куроед удалился, философ воровато огляделся по сторонам и затем нежно привлек к себе Настеньку. Они смотрели друг на друга, холодея от восторга.
Так они и стояли обнявшись. Сколько длилась эта процедура — кто может знать! Минуту, час? Во всяком случае влюбленные и не заметили, как отворилась дверь и в каюту заглянул маленький круглый человечек. Завидев парочку, он выпучил глаза и отпрянул назад. Следом показалась голова в противосолнечных очках. Она вежливо кашлянула и произнесла приятным баритоном, красиво грассируя «р»:
— Пардон… Это отшень жаль, ме… но я винужен обратить ваше внимание на прекрасный погода.
Перед Нарзановыми предстал высокий, плечистый шатен лет тридцати — тридцати двух. Не обращая внимания на смущение молодоженов, новый пассажир завел с ними беседу о красотах природы, вежливо осведомился о свободной койке и с живейшим интересом перелистал «Мысли о воспитании» Джона Локка.
В каюте появился и четвертым пассажир — кругленький, маленький, с шевелюрой цвета кабаньей щетины. Втащив огромный баул, поставил его на нижний диванчик Вениамина Леонидовича и прохрипел разбитым тенорком серьезно и важно:
— Молодой человек, думаю, вы уважаете старость? Лично я ее уважаю. Это я вам сказал.
Нарзанов покорно собрал свои пожитки и перебрался на верхнюю полку.
Когда посадочная суета немного улеглась, шатен погладил свою боксерскую челюсть и, обласкав попутчиков взглядом голубовато-стальных, чуть запавших, выразительных глаз, сказал с чарующей любезностью:
— Я полягаль, господа (при слове «господа» молодожены переглянулись, а кругленький плотный старик крякнул), я полягаль, нам следовало бы… как это… знакомись.
И тут супруги Нарзановы узнали, что их, спортивной наружности попутчик — не кто иной, как «Ситуайен Пьер Коти из Парижа, коммерсант». Настенька ахнула, а Вениамин Леонидович нахмурил жиденькие брови и неодобрительно посмотрел на представители эксплуататорского меньшинства.
Капиталист оказался на редкость общительным и остроумным субъектом. Пьер Коти выразил надежду, что мирное сосуществование в каюте не будет омрачено разногласиями и тут же затеял с Вениамином Леонидовичем спор о Поле Сартре, успевая бросать при этом игривые взгляды на Настеньку. Это последнее обстоятельство окончательно расстроило философа. Когда же Коти преподнес Лапочке микроскопический флакончик с маркой «Лориган де Коти», Вениамин Леонидович окончательно потерял самообладание.
— Мерси! — с чисто парижским шиком проговорил Нарзанов, переходя, однако, тут же на русский язык. — Но мы не можем принимать подарков, добытых ценою, так сказать…
— О ля-ля! — прощебетал жизнерадостный капиталист. — Понимаю. Я тоже узналь политэкономию. Ви ошибайтес. Я есть тшесны маршанд, торговес. Де Коти лишь однофамилес. У меня тшасовой магазин всего лишь. Он парль… время есть деньги. Я не уверен, что это верно, если саглянуть мон карман.
Мсье Коти рассмеялся и дружески хлопнул философа тяжелой ладонью по колену.
В таких вот приятных разговорах путешественники провели время до захода солнца. Четвертый пассажир, по виду нечто среднее между кооператором, заготовителем и цирковым администратором в отставке, хранил угрюмое молчание. Сосредоточенно запихивая в толстогубый рот котлету за котлетой, он обдавал всех чесночным духом, сопел и звучно чавкал. Затем старик с блеклыми, но суетливыми глазками потребовал, чтобы все вышли из каюты, и еще раз напомнил о необходимости уважать старость. Добрых полчаса он держал Нарзановых и мсье Коти за дверью. Наконец он дал команду: «Можете войти — и предстал перед спутниками в полосатой пижаме, похожий на заключенного из тюрьмы Синг-Синг.
Старик бесцеремонно потушил верхний свет, забрался под одеяло и, еще не заснув, душераздирающе захрапел. Остальные обитатели каюты сконфуженно молчали. Лишь неунывающий мсье Коти заметил вполголоса:
— Пошалуй, нам не будут досаштать мухи. Сэ тре бьен.
— Сопако! — неожиданно просипел узник Синг-Синга, закрывая глаза.
Вениамин Леонидович испугался.
— Лев Яковлевич Сопако. Заготовитель. Лев Яковлевич умолк и тут же захрапел ужаснее прежнего.
Коти улыбнулся и, откровенно разглядывая смущающуюся Настеньку, сострил:
— Вам не повезло: один вояжер иностранный, другой — просто странный.
Нарзанов кипел от ревности и возмущения. И все же он покорно выслушал историю ситуайена Коти, опоздавшего на теплоход и догнавшего его в Саратове, прилетев на самолете вместе с малосимпатичным Львом Яковлевичем.
Ночь прошла беспокойно. Сопако храпел возмутительно, с каким-то скрежетом. Вениамин Леонидович смежил очи лишь на рассвете. Но тут же ему привиделся страшный сон: эксплуататор мсье Коти проник в Высшую аттестационную комиссию и изорвал в клочки его, Нарзанова, диссертацию «К вопросу о трудах Диогена, о которых науке ничего не известно и ничего известно быть не может», а затем добился решения ВАКа поселить Вениамина Леонидовича в бочке из-под пива. Француз при этом злорадно ухмылялся, размахивал перед лицом научного работника «Мыслями о воспитании» и напевал «Лучинушку».
Нарзанов проснулся и вздрогнул. Нахальный капиталист действительно держал в руках книжку Локка «Мысли о воспитании», оставленную Вениамином Леонидовичем на столике, и что-то напевал, сияющий и донельзя цветущий. Заметив пробуждение своего попутчика, он тут же поднял невероятный шум своими бесконечными «бон жур», разбудил Настеньку и Сопако, и вскоре все четверо уже сидели в ресторане.
— Сегодня есть день мой ангель! — объявил Коти, не сводя глаз с Настеньки. — Прошу отмешать.
Инициативный и напористый француз велел Льву Яковлевичу отнести назад в каюту котлеты и затеял целый пир. Все было бы хорошо. Но беда в том, что Коти стал одолевать Настеньку любезностями и комплиментами. Он, как видно, совсем потерял голову и говорил об этом откровенно самому Вениамину Леонидовичу.
Нарзанов страдал. Когда француз, подхватив после завтрака Настеньку под руку, повлек ее гулять по палубе, философу захотелось даже стукнуть мсье Коти в боксерскую челюсть.
— Не понимаю, — возмущался Вениамин Леонидович. — Что мешает мне проучить этого проходимца?! А, впрочем, понимаю… Мои решительные действия могли бы привести к дипломатическим осложнениям.
Нарзанова удерживали от решительных действий и другие причины, в частности, тяжелые кулаки, широченные плечи и могучая челюсть волокиты, но философ пытался внушить себе, что эти факторы второстепенные и не имеют существенного значения.
«Впрочем, — уныло убеждал себя оскорбленный муж, — сейчас наша любовь проходит горнило испытаний. Если Лапочка меня действительно любит, она наверняка даст по рукам зарвавшемуся потомку шаромыжников».
Между тем Лапочка вовсе не собиралась давать мсье Коти по рукам. Она шла навстречу ласковому ветерку и весело смеялась. Француз довольно внятно говорил по-русски, сыпал остротами и любезностями.
Настенька понимала, что ведет себя не так, как надо, что ее Веничек захлебывается от ревности и справедливо проклинает жену за легкомыслие и ветреность. Но она ничего не могла с собой поделать. Уж очень веселым и обаятельным был этот Пьер Коти.
«Дойдем до кормы и возвратимся в каюту», — зарекалась Лапочка. Однако они обошли уже десять раз палубу.
— Вы посмотрите на этот шеловек, — изощрялся ее спутник, скашивая глаза на лысого человечка в шезлонге. — Как по-вашему… может этот лысый покраснеть до корней волос?.. Нэ се па?.. Ви, Настази, из Москва?.. У меня есть знакомий. Он ошень любит пить водка… он даже своя жена-московишка называет «особая московская тридцать шесть и шесть десятий градус».
Пьер предложил присесть на плетеный диванчик.
Теплоход плыл по тихой водной глади, с легким урчанием врезаясь в желтоватые пенистые волны, и казалось, будто белый гигант с голубой полосой на трубе стоял на месте, а двигались берега. Справа берег разбегался бескрайним изумрудным лугом, за краем которого четко вырисовывался сиреневый лес. Слева нависал крутояр с прилепившейся к нему деревушкой.
— Настази! — прошептал Коти дрогнувшим голосом, — же вузэм… Понимайт?
Лапочка не изучала французского языка. В стоматологическом институте ее обучали немецкому, которого она также не знала. Но «же вузэм» она поняла и залилась румянцем от смущения и удовольствия.
«Достукалась! — упрекала она себя. — Как же мне выкрутиться? Сказать Веничке… О! Это будет ужасно. Веничек такой нервный, он не перенесет! Что делать?!.»
— Настази… мон шер ами!..— шептал француз.
Неизвестно, чем бы кончилась беседа на плетеном диванчике, если бы из-за поворота не показался англичанин с льняными волосами. Поискав глазами, он обнаружил Коти с Лапочкой, услышал «мон шер ами», обращенные к Настази, и со своим извечным «О!» бросился к диванчику. Видно, ему надоело объясняться с помощью единственного междометия.
— О! — обрушился англичанин на Коти. — Ву заве франсэ, не сэ па? Же парль франсэ…
— Мэ же нэ парль па франсэ, — отрезал Пьер, рассерженный неуместным вторжением бритта. — В России я говорю по-русски.
— О!
Объясниться с Лапочкой мсье Пьеру так и не удалось. Едва англичанин удалился со своим универсальным возгласом «О!», выражавшим на сей раз гнев, как Вениамин Леонидович, метавшийся до сей поры в каюте, решил, наконец, перейти к активным действиям. В развевающемся парусом чесучовом пиджаке, прозрачноглазый и взлохмаченный, он ринулся к плетеному диванчику, как солдат на штурм крепости.
При виде монолитной фигуры молодого эксплуататора разгневанный супруг в последний момент решил отдать предпочтение словесной битве.
— А-а-а! — протянул он суфлерским шепотом, срывающимся на дискантовые нотки. — Мсье Коти любуется природой… Какой мезальянс! А вам известно (тут Нарзанов жестом провинциального трагика величественно указал на дрожащую Настеньку), вам известно, что эта женщина вовсе не ваша жена?! А вам известно, что такое моральное разложение, или же в вашей гасконной-посконной белль Франс не имеют об этом представления! А вам известно…
Вениамин Леонидович запнулся. Он мучительно соображал, что же еще должно было быть известно окаянному французу, однако ничего не придумал и, вздохнув, присел на диванчик.
Ситуайен Коти был явно смущен.
— Пардон, — пробормотал он после минутного молчания.
Лапочка, снедаемая муками совести, умоляющими глазами смотрела на разгневанного супруга.
— Я дурное не думаль. Я хотель развлекать… О, понятно…. ваши колютший… нет острый тшуст я есть должен утшесть.
Мсье Пьер немного помедлил и расстроенной походкой удалился в каюту.
Вряд ли есть необходимость описывать в подробностях объяснение молодых супругов. Были и упреки, и клятвы, и взаимное прощение обид. Когда примирившиеся влюбленные с некоторым смущением и даже легким страхом приоткрыли дверь своей каюты, им предстала трогательная картина: Коти лежал на диванчике, уставившись своими стальными глазами в потолок, а Лев Яковлевич, держа в руках очередную котлету, что-то доказывал ему, выбрасывая изо рта вместе со словами целые фонтаны крошек. Заметив молодых людей, Лев Яковлевич умолк. До ушей Вениамина Леонидовича долетел лишь обрывок фразы: «…да ну их к чертям собачьим, это я вам говорю! Это же очень рискованно. Плюньте вы. Это говорю вам я…»
Философу захотелось обидеться. Но это выглядело бы довольно глупо: сначала требовать прекратить ухаживания за женой, а затем обижаться за невнимание к ней и ее супругу.
Вениамин Леонидович уселся сконфуженный и принялся протирать очки без надежды когда-либо покончить с этим занятием. Настенька уткнулась в «Мысли о воспитании», все еще лежащие на столике.
Тягостное молчание нарушил француз:
— Э бьен! Не надо… как это… надрываться. Давайте мирисься.
Чувствительный Вениамин Леонидович чуть не прослезился: так его растрогало благородство владельца часового магазина. Настенька залилась румянцем и бросила на мужа, протянувшего Коти обе руки, благодарный взгляд.
— Ну вот, — констатировал Лев Яковлевич, ероша свои сивые жесткие как проволока волосы квадратной пятерней. — Дельце в шляпе. Это я вам говорю!
Весь следующий день прошел как нельзя лучше. Француз был крайне любезен и предупредителен. Он даже умудрился расшевелить Льва Яковлевича, и к вечеру тот настолько разошелся, что, поборов свою величайшую скупость, юркнул в буфет и вернулся с бутылкой шампанского. Коти вытащил из чемоданчика тонкогорлую бутылку французского коньяка. Вениамину Леонидовичу ничего не оставалось делать, как пригласить спутников в ресторан.
— О но… нет… лютше посидим каюта. Свежий воздух вредит нашим отношениям, — осклабился мсье Пьер.
На том и порешили. Официант принес в каюту ужин, и вскоре Нарзанов, поминутно роняя очки, хохотал над анекдотами, которые мастерски рассказывал Сопако. Коти, видимо, не всегда улавливал существо острот, смеялся меньше, зато его глаза все чаще и чаще останавливались на разрумянившейся Настеньке, на ее пухлых губах, на золотистом ворохе ее волос.
Наконец Лев Яковлевич выпалил такой фривольный анекдотец, что все оцепенели.
Раньше всех нашелся мсье Пьер.
— Ви есть влюблен? — спросил он серьезно.
— Я? — удивился Лев Яковлевич. — Чего это вам пришло в голову?
— Ви пересолиль свой анекдот, — невесело улыбнулся одними губами Коти и прибавил: — Берегитесь! Русские говорят — пересол на спина!
Эта шутка внесла некоторую разрядку, но не развеяла полностью грозовые тучи. Правда, заготовитель пытался восстановить прежнюю дружескую обстановку, перемежая свои замечания бесконечными «это я вам говорю», но особого успеха не имел.
«Как бы не так! — возмущался в душе Вениамин Леонидович поведением Коти. — Уж я-то вижу, кто из вас влюблен!»
Француз стал задумчив. Он лежал на диванчике, отвернувшись к стене, и лишь изредка поворачивал голову, обжигая Настеньку пламенными взглядами. Почти всю ночь Пьер лежал с открытыми глазами, а потом долго писал какое-то письмо, то и дело разрывая в клочки написанное.
За странными действиями француза исподтишка наблюдал Вениамин Леонидович. В конце концов он решил, что ситуайен Коти сошел с ума.
Теплоход подплывал к Сталинграду. Пассажиры высыпали на палубу, пытаясь разглядеть в темноте гигантскую стройку ГЭС.
Оба берега не спали. Тысячи и тысячи огоньков золотились во мгле и казалось, что небо низверглось на землю, засыпав ее мириадами звезд. Чудились фантастические контуры каких-то длинношеих бронтозавров — это вгрызались в землю экскаваторы; доносился металлический скрежет, вспыхивали бесчисленные звездочки электросварки. Вдали извивалась светлая лента, составленная из бесчисленного числа дрожащих лучиков автомобильных фар.
Притихшие пассажиры, охваченные волнением, зачарованно смотрели на грандиозную схватку человека с природой. Даже иностранцы не носились по палубе со своими фотокамерами. Они, как послушные дети, толпились вокруг доброхотных переводчиков и внимали повести о городе-герое, о людях большой души, людях подвига и неуемных дерзаний.
По черному лаку водной глади шныряли красные и зеленые светляки бортовых огней баркасов и буксиров. Где-то вдалеке, вспарывая ночную мглу, перекликались паровозы…
Огоньки множились. Временами в черное небо взметывалось огненное зарево. На многие километры протянулся вдоль берега завод-гигант, созданный энтузиазмом первой пятилетки.
— Тракторный, — тихо и проникновенно сказал еще не старый, но уже седой человек в сером коломенковом кителе с двумя рядами орденских колодок. — Тракторный, — повторил он дрогнувшим голосом.
И всем, даже окающему англичанину, не понимающему ни слова по-русски, стало ясно, отчего этот седой человек потерял дар речи: это он, молодой парень с дерзкими глазами, в продранных валенках, назло зимней стуже таскал кирпичи и сваривал металл, месил цемент, а потом одним из первых вошел в созданный своими руками цех рядовым солдатом легиона мирного труда. Это он, недосыпая ночей, корпел над учебниками, вырастая в командира производства. Это он, скрежеща зубами от гнева, видел, как с визгом и грохотом терзает его детище взбесившаяся сталь. Это он, в синей спецовке, сжимая в онемелых от злобы руках трехлинейку, рвался навстречу неумолчному реву пулеметов и автоматов и, дорвавшись до горла врага, намертво стиснул его в мозолистом кулаке. А потом, едва залечив свои раны, пришел залечивать раны своему другу, другу, с которым навсегда связал судьбу.
Это он!
— Тракторный, — еще раз сказал седой и провел невзначай по лицу жесткой ладонью.
— Прохладно стало, — поежилась Настенька. — Принеси мне, милый, жакет.
Вениамин Леонидович поспешил к каюте. По дороге его, схватила за рукав ожиревшая красавица с глупыми, как у попугая, глазами,
— Молодой человек! — воскликнула капризным баритоном бывшая красавица. — Я констатирую ужасный факт: мы с мужем не обнаружили прорана! Мы его не видели. А вы… вы видели? А что такое проран? Ах, это невыносимо!.. Да объясните же, молодой человек! Во всяком случае…
Она долго, кокетливо улыбаясь, терзала бедного Вениамина Леонидовича, требуя от него прорана и всячески пытаясь блеснуть своей, как она выразилась, «эрюдицией».
На палубе поредело. Настенька мерзла на корме в своем легком платьице. Супруг не возвращался. Досадливо передернув плечами, она решила вернуться в каюту, обернулась…
Перед ней стоял мсье Коти.
— Не пугайтесь, — тихо вымолвил француз, грустно улыбаясь. Он говорил сейчас особенно чисто, с едва заметным акцентом. Видимо, он тщательно обдумал свои слова. — Не пугайтесь. Я всего несколько слов хотшу сказать… прежде тшем проститься. Слушайте… Я люблю вас… Нет, нет! Не перебивайте меня! Я больше никогда не буду говорить… Вы вернуль меня к жизни. Вы же ее у меня отнимаете. Возможно, я сошел с ума, но в этом виноваты вы. Я хотел бороться за вас… понял, что это безнадежно. И теперь…
Коти схватил Настенькину руку и припал к ней губами.
— Перестаньте!.. Слышите? Сейчас же перестаньте, а то… Я милицию позову… Мама! — беззвучно шевелила губами Настенька.
Мсье Пьер опомнился. Он вынул из кармана голубоватый конверт.
— Возьмите, Настенька, прочитайте это. Вы сами узнаете, когда его надо будет прочитать. — Мсье Пьер уходит в мир иной!.. Прощайте…
Молодая женщина стояла, не в силах сдвинуться с места. Как в тумане она видела: рослая плечистая фигура Коти метнулась к перилам, раздался резкий треск, будто бы переломилась толстая сухая ветка, блеснуло короткое пламя и что-то тяжелое с всплеском исчезло в черной маслянистой воде.
У Настеньки помутилось в голове. Она хотела крикнуть, но горло свела судорога.
— Помогите! — ей казалось, что она кричит на всю вселенную, а ее голоса не было слышно даже в двух шагах. И Вениамин Леонидович, возвратившийся наконец к своей Лапочке, вдруг в испуге выронил жакет: он увидел, как его жена пошатнулась и, цепляясь за палубные перила, опустилась на пол.
— А-а-а-а! — закричал Нарзанов.
Сбежались матросы, пассажиры. Появился заспанный врач.
Обморок продолжался недолго. Глотнув докторских снадобий, Настенька вздохнула, открыла глаза.
— Остановите теплоход, — прошептала она.
Толпа колыхнулась, зашумела и тут же стихла.
На корме, возле водостока, в маленькой черной лужице тускло поблескивал миниатюрный браунинг.
В тихом подмосковном городке, на сонной, оставшейся от купеческого мира улочке с ветхими деревянными домишками, украшенными петушками и прочей затейливой резьбой, незаметно притулилась артель «Идеал».
За две недели до печального события, происшедшего на волжском теплоходе, ранним безоблачным майским утром артель «Идеал», специализирующаяся на изготовлении дамских сумочек, поясов и подвязок, облетела мрачная весть: Мирослава Аркадьевича обокрали!
В середине дня в артель явился и сам М.А.Тихолюбов. Вид его ужаснул сослуживцев. Седые волосы председателя артели стояли дыбом, глаза дико блуждали, лицо покрылось бесчисленными морщинами и невесть откуда взявшейся за ночь, длиннейшей грязновато-рыжей щетиной.
Тихолюбов вихляющей походкой добрел до своего кабинетика и рухнул в кресло.
Сотрудники, столпившись вокруг пострадавшего, пытались утешить Мирослава Аркадьевича. Вспоминали всяческие истории, связанные с квартирными кражами, выражали соболезнования и твердую уверенность в том, что преступники разыщутся, добродетель восторжествует, а порок будет наказан.
Маленький, круглый как шар технорук настолько близко к сердцу принял председательское горе, что не пожалел, святая святых, своей интимной жизни и рассказал, как двадцать лет тому назад некто Похотлюк увел его, технорука, жену и как эта трагическая история все же завершилась в конце концов, торжеством добродетели.
— Поверьте. Все истинная правда. Это говорю вам я, — заключил технорук.
— Это что, — начал было начальник цеха подвязок со странной фамилией Галифе. — Со мной был случай…
— Локк… Джон Локк! — проговорил вдруг Мирослав Аркадьевич с сатанинской усмешкой. — Зачем, зачем ты, о коварный мыслитель, объединившись в шайку с злокозненным Фридрихом Ницше, украл у меня счастье? Ведь у меня было два миллиона талантов!.. Ха-ха-ха!
Работники артели «Идеал» содрогнулись. Между тем Тихолюбов пришел в крайне возбужденное состояние. Быстро скинув пиджак, он задрапировался зеленым сукном с письменного стола и возгласил, блестя глазами:
— Я Аристотель… Я универсальная голова древности и по совместительству, на полставки, римский трибун!
В кабинете началась паника.
— Плебс, плебс! — трагически воскликнула универсальная голова. — Я дам хлеба и зрелищ, добьюсь перевыполнения плана по ассортименту! Разыщи мне только изменников Локка и Ницше!.. Все на форум — даешь кворум!! — завопил вдруг несчастный председатель, размахивая тяжелой чернильницей. — Два миллиона приветов!
Толпа соболезнующих, сопя и вскрикивая, ринулась из кабинета. В дверях образовалась пробка. Одним из первых вырвался на оперативный простор кругленький технорук. Последним отступил с боем хладнокровный начальник подвязочного цеха со странной фамилией.
Пока звонили в скорую помощь, философ и трибун пересчитывал трофеи. С торжествующим видом подобрал он десяток пуговиц, снял с дверной ручки обрывок брюк и плотоядно осмотрел потерянную кем-то вставную челюсть.
— Будете вы помнить Фермопилы! — загремел несчастный, барабаня кулаками в наглухо запертую дверь. — Хомо хомини люпус эст. Доколе вы, о члены ревизионной комиссии, будете злоупотреблять моим терпением?!
Когда два дюжих санитара открыли дверь председательского кабинета, им предстала дивная картинка античного мира. Жертва гнусных происков Локка и Ницше возлежала на диванчике и умащивала свое тощее волосатое тело гуммиарабиком. На универсальной голове красовался венок из образцов продукции подвязочного цеха. Бутылка чернил, видимо, представляла собой амфору с фалернским вином, а дымящаяся кучка пепла — все, что осталось от многочисленных приказов, — курящиеся благовония.
— А! Амикус Плято! — радостно приветствовал «Аристотель» врача. — Привет, старая куртизанка. Возврати мне два миллиона талантов.
Доктор с санитарами и не думали производить валютные операции. Быстро сломив сопротивление больного, они ловко взяли его под руки, и через пять минут «скорая помощь» уже мчалась по улице, увозя буйствующего председателя.
Каких только догадок и предположений не высказали работники «Идеала» по поводу болезни Тихолюбова. Многие и не предполагали у Мирослава Аркадьевича эрудиции, которую он проявил при столь трагических обстоятельствах. Выяснилось однако: бывший председатель учился в гимназии, собирал книги, особенно философские.
Сошлись на том, что Тихолюбов истощил нервную систему чтением Гегеля, Фихте и K°. Кроме того, Мирослав Аркадьевич — старый холостяк, а это, как известно, не проходит безнаказанно (мысль высказана женской половиной коллектива). Ограбление послужило толчком для развития болезни.
— Сколько разов говорила я сердешному, — резюмировала сторожиха тетя Маша. — Плюнь ты на Локова. Чего доброго, глядишь, тронешься. А он все на своем стоит: «В Локове, в мыслях его — смысл жизни моей. Там такая штука полезная! Я уже кое-что придумал!».
Ну, мыслю, не иначе, как сокращение штата порешил председатель затеять. Не доведет этот Локов до добра! Вот ведь и Веньямин Леонидыч — стираю я у него — тоже хвилосовствует. Прихожу намедни за бельем, а он и ляпни: «Мыслишь, бабуся, что в руках держишь?» — «Мыслю, — отвечаю, — исподнее твое». — «Нет, — говорит, — не сознаешь. Это вещь для нас, а в конечном итоге стопстанция, материя бесконечная и вечная». Старушка горестно вздохнула.
— Оно и верно — материя, трикотаж жиденький… Женился бы касатик. Начитался в книжках умных слов.
Мало-помалу жизнь в «Идеале» вошла в свою колею. У кормила правления артели встал бесстрашный Галифе. Сотрудники навестили Тихолюбова. Доктора произнесли заковыристое латинское слово и, печально кивая головами, советовали «не терять надежды».
Вскоре уголовному розыску удалось поймать грабителей. Воры успели продать лишь каракулевую шапку Мирослава Аркадьевича, его зимнее пальто да две-три случайно прихваченные ими книжки. Как объяснили рецидивисты, «один очкарик дал пятерку за какие-то «Мысли» в сером переплете, а узбек или таджик отвалил полсотни за растрепанную книгу с чудным названием: не то «Тот говорил», не то «Так заговорил». Учебник физики еще маханули. Вот и все, гражданин начальник».
Доктора привозили несчастного Тихолюбова в его квартиру, показывали вещи, стеллаж с книгами, на котором висел картонный плакатик, выполненный собственноручно Мирославом Аркадьевичем:
«Книги никому не выдаются, ибо приобретены аналогичным способом».
Тщетно. Умалишенный, впавший теперь в меланхолию глупо улыбался и повторял как попугай устоявшуюся в его поврежденном мозгу бессмысленную фразу:
— Два миллиона талантов. Система рухнула. Отдайте мне мое миросозерцание!
Лишь однажды, когда больного пришел проведать технорук и заявил: «Вы поправитесь. Два миллиона приветов! Это я вам сказал», Мирослав Аркадьевич встрепенулся, посмотрел на сослуживца до жути умными глазами и отчеканил внятно, четко и непонятно:
— Вы сказали: «Два миллиона приветов»?!.. Наконец-то! Джон Локк, «Мысли о воспитании», серый переплет. Санкт-Петербург, 1890 год, на корешке штамп: «Библиотека Бахкентского кадетского корпуса. Отдел номер два. Номер двадцать два. Страницы сорок-сорок один».
Лев Яковлевич Сопако не считал себя жуликом потому, что органически не мог не воровать. Специализировался он на хозяйственных преступлениях и более или менее регулярно попадался. Всякий раз, как следователь клал перед собой бланк протокола допроса обвиняемого, Лев Яковлевич прежде всего заявлял о том, что имеет сообщить нечто, смягчающее его вину.
— Видите ли, — ласкал глазами следователя Сопако. — Я очень люблю своих детей. Они такие смышленные, музыкальные. Это я вам сказал. Кроме того, я страдаю клептоманией крупного масштаба.
«Гранд-клептоман» сидел часто — в соответствии с периодами развития страны. Сидел при военном коммунизме и при нэпе, в периоды индустриализации страны и коллективизации сельского хозяйства, во время Отечественной войны и в годы восстановления народного хозяйства.
Сидел понемногу. Ему везло. То выручала презумпция невиновности: прокуратура не смогла собрать достаточно веских улик; то подоспевали амнистии и актации. В лагерях Сопако чувствовал себя превосходно. Он умудрялся и там, заведуя баней или читальней, проявить свою своеобразную «любовь к детям». Соседи с удивлением, например, наблюдали, как однажды к подъезду Льва Яковлевича подъехала трехтонка и шофер, кликнув «гражданку Сопако» — женщину рыхлую, чуть ли не с пеленок жалующуюся на больное сердце, — сообщил:
— Уголек от мужа. Кланяется. Скоро домой пожалует. Грыженосец он… Да, осторожно. В корзинке сотня яиц. Принимайте гостинец.
Воровал Сопако капитально. Хапнет, обеспечит на время отсидки жену всем необходимым и бодро ожидает удобного случая покинуть места, не столь отдаленные.
Давно уже сын и дочь Льва Яковлевича обзавелись собственными детьми. Долго уговаривали они любвеобильного папашу покончить с «гранд-клептоманией» и под конец даже отреклись от отца. Но Сопако-старший оставался неумолим. «Вот доживу до пенсии, тогда посмотрим, — угрюмо говорил он. — Пусть отреклись от меня неблагодарные дети. Пусть. Но я-то их все равно продолжаю любить. Это я вам говорю!»
Тип профессионального, квалифицированного растратчика ныне окончательно вымирает. Но все же такие субъекты, вроде Сопако, еще существуют, причиняя ущерб народу и множество хлопот следственным органам, ибо запускают лапы в карман государства умело, тонко, не оставляя почти никаких следов.
При всем своем более чем интимном знакомстве с местами заключения технорук Сопако смертельно боялся «всего политического». А такое именно случилось у Сопако в Пятигорске. Приехав во время войны в этот курортный город «по личным делам», Лев Яковлевич замешкался и попал под оккупацию.
Тысячи, сотни тысяч патриотов боролись против оккупантов, саботировали их приказы, предпочитая страдания и даже смерть предательству и унижению. Но Лев Яковлевич принадлежал не к тысячам и сотням тысяч, а к единицам. Он внимательно и вдумчиво заглянул в черный глазок красивого «Вальтера» в руке обер-лейтенанта, проглотил слюну и… взялся за организацию публичного дома для гитлеровских офицеров.
Сопако вовсе не симпатизировал оккупантам и их взглядам. Он по-своему ценил Советскую власть, давшую его детям образование, специальность и прочие блага, привык жить на ее счет, пользоваться правами, предоставленными советским людям, и страшно огорчался, когда в обвинительных речах прокурора называли его «врагом, если не хуже».
Когда гитлеровское воинство, огрызаясь, покинуло Пятигорск, Лев Яковлевич не последовал примеру своего заместителя, бежавшего вместе с оккупантами. Он вышел на улицу, радостными криками встретил усталых, с красными от бессоницы глазами бойцов, быстренько связался по телеграфу с женой и вскоре (от греха подальше) обосновался в Бахкенте, поступив техноруком в небольшую артель. После окончания войны он возвратился в тихий подмосковный городок.
…Сопако сидел на своем огромном бауле, горестно вздыхая. Солнце уже покрывалось багрянцем и заваливалось за поросший леском холмик. Плакали чайки. Им, очевидно, было жаль Льва Яковлевича, ежившегося в легком коломенковом пиджачке. Старику было холодно и страшно. Где-то внизу неумолимо и вечно журчала река, ветер, ворвавшись в заросли кустарника, насвистывал реквием.
Бывшему техноруку «Идеала» захотелось есть. Раскрыв баул, он нашарил узел с неизведанными еще котлетами и стал жевать, не ощущая вкуса. Льву Яковлевичу все время почему-то казалось, что вот-вот раздвинется кустарник, появятся люди, обросшие свирепыми бородами, и начнут бить его, Льва Яковлевича. Бить долго, безмолвно, по почкам, с перерывами на перекур.
Большой рыжий муравей взбежал по штанине на его колено. Сопако встрепенулся, сбросил щелчком пришельца наземь. Однако муравей упрямо продолжал свои восхождения, добираясь до узла со снедью. Льву Яковлевичу надоела эта возня. Он поднял ногу, обутую в тяжелый «свитовский» башмак, прижал нахального муравья к земле и для верности несколько раз повертел каблуком.
Муравья не стало. Лев Яковлевич усмехнулся и неожиданно подумал: чем он сам не муравей? Сколько раз его сбрасывали, а он все лез и лез на сладкое. Настанет время, когда и он будет втоптан в землю тяжелыми рабочими башмаками.
Льва Яковлевича стали грызть муки совести. Зачем он раздавил муравья?
Вдруг захрустели ветки кустарника. Кто-то большой и сильный шел напролом, тяжело дыша. Сопако почувствовал, что ноги у него отнялись, горло сжала невидимая и могучая рука страха.
— А-а-а! — протянул знакомый баритон. — Пятигорский Бахус! Вы так замаскировались в этом кустарнике, как если бы мы договорились играть в прятки. Сутки разыскиваю! Подавайте-ка первым делом ваши котлеты.
— Мсье Коти! — радостно выдохнул Сопако. — Я было совсем голову потерял.
— Это вы еще успеете сделать.
— Боялся. Кровь на палубе обнаружили. Ширина здесь во какая. Как это вы доплыли?
Мсье Коти улыбнулся.
— Мой милый, глупый и старый малыш, — сказал он, присаживаясь на траву и потягиваясь, — вы всего лишь царь растратчиков и немного теоретик сексуальных проблем — не более. Что вы можете знать о людях? Что умеете делать: плавать, фотографировать, давать апперкоты, прыгать с парашютом, управлять автомашиной или вертолетом?.. Может быть, вы умеете убивать людей?
Сопако в ужасе вытаращил глаза.
— Ничего вы не умеете. Вы можете только воровать. Это плохо. Разожгите костер… Тоже не умеете? Придется это сделать самому.
Пьер Коти быстро развел огонь, достал из баула белье и свежий костюм.
— Перевяжите мне руку носовым платком, — потребовал он. — Я, кажется, немного перестарался… Что? Не умеете? Ничего, я научу… Саднит, черт! Впрочем, ранка пустяковая, поверхностная.
Обнаженный, в одних трусах, Пьер производил еще более внушительное впечатление. Он явно был создан для борьбы и приключений: мускулы перекатывались под белой блестящей кожей упругими шарами; тонкая талия, широкая грудь, упрямый подбородок, острый блеск глаз, четкие отработанные движения — все говорило о силе, воле, энергии и ловкости этого человека.
Коти заметил на себе завистливый и трусливый взгляд спутника.
— В здоровом теле — здоровый дух, — пояснил он. И, окинув мельком пышные формы Льва Яковлевича, прибавил: — Гнусная же у вас фигура… Это, должно быть, от сидячей жизни. Много сидите. Какой номер бюстгальтера носите? Ну-ну, не надувайте губок. Пошутить нельзя? Доложите теперь, начальник штаба, коротенько обстановочку.
Начальник штаба начал доклад, перемежаемый одобрительными возгласами жизнерадостного шефа.
— О самоубийстве французского туриста мсье Пьера Коти составлен акт. Это я вам говорю, — сообщил Сопако.
— Отлично! — перебил «погибший». — Но учтите: что бы вы мне ни докладывали впредь, я буду исходить из предположения, что говорите это вы, а не кто-либо другой. Трупа моего не нашли, надеюсь?
— Никак нет, — по-солдатски ответил начштаба, — предсмертное письмо, что вы передали Нарзановой, вручено следственным работникам. Книжку «Очерк истории философии» Ремке, которую вы привезли с собой, и Локка Нарзановых я прихватил. Это говорю…
— Именно. Это вы, а никто иной, мне говорите. Где Ницше?
Начальник штаба потупился.
— Ставлю вам двойку по поведению, — жестко отчеканил «утопленник». — Нерадиво отнеслись к заданию, не смогли стащить маленького потрепанного томика! Удивляюсь, как это вам удавалось хапать машинами и вагонами? Впрочем, вы темный человек, наверное, не любите книгу — источник знаний.
— В каюте председателя колхоза, оказывается, проживает громадный бульдог… — начал было Лев Яковлевич.
— Послушайте, гражданин, вы никогда не видели соловья-разбойника?.. Сейчас вы его, пожалуй, увидите. Не выводите меня из терпения. Причем тут бульдог?!
— Он кусается, — жалобно промолвил Сопако.
Собеседник Льва Яковлевича сделал удивленные глаза:
— Кусается? И правильно делает. Скольких трудов стоило мне установить, кто же приобрел Локка и Ницше у домушников, столь несвоевременно, буквально накануне нашего визита очистивших квартиру уважаемого Мирослава Аркадьевича!.. Нам повезло: философ и раис — председатель колхоза — оба ехали на одном теплоходе — и на тебе! На моем жизненном пути появился какой-то паршивый пес!.. Антонио из «Венецианского купца» за сравнительно незначительную сумму дал согласие вырезать из своего тела фунт мяса. А ведь вам причитается миллион! Бульдог вырвал бы от силы полкило вашего зада. Только во сне может привидеться такая фантастическая цена на старое жесткое мясо — два миллиона за килограмм!
Сопако сидел, подавленный тяжестью этих аргументов. Наконец шеф выговорился до дна и сменил гнев на милость. Плотно перекусив и запив ключевой водой сопаковские котлеты, он согрел в металлическом стаканчике немного воды, побрился и с возгласом «долой излишества!» сбрил тоненький жгутик модных усиков.
Бывший француз сразу же приобрел облик симпатичного аспиранта, увлекающегося баскетболом.
— Разрешите представиться, — церемонно раскланялся он перед опешившим «начальником штаба»: — Сергей Владимирович Винокуров, журналист. И упаси бог называть меня мсье Винокуровым. Язык вырежу!.. С кем имею честь?
— Сопако Лев Яковлевич, — как загипнотизированный, промямлил толстяк.
— Очень приятно, — одобрительно закивал головой журналист. — Артельщик, выехавший в творческую командировку для изучения рекламного дела в братских промысловых кооперациях? Итак, пора, пора, трубят рога. Недалеко Сталинград. Доберемся под видом дачников-натуралистов. Оттуда до Куйбышева — и в Бахкент. Надеюсь, бульдог и впредь будет зорко сторожить старика Ницше…
— Мсье…
— Но, но… без старорежимных церемоний, — с угрозой пробурчал бывший француз. — Я вам не какой-нибудь Лориган де Коти! Гражданин Винокуров не любит глупых шуток.
— Э… мг… кх… Винокуров! Сергей…
— Владимирович.
— Слушаю вас, гражданин Сопако.
— Сергей Владимирович!
— У нас нет… денег. Вы запретили брать что-либо из вашего чемодана. У меня же всего две сотенных…
— Не унывайте, доблестный искатель кладов! — Винокуров хлопнул огорченного Сопако по плечу и улыбнулся. — Председатель артели «Идеал» Мирослав Аркадьевич Тихолюбов поступил весьма разумно, рехнувшись от жадности. Он был великий стяжатель и скряга, как это вам известно еще по совместной работе в артели.
Сергей Владимирович сложил руки на груди:
— Как он ждал «Очерк истории философии» Ремке 1907 года издания! Ему очень хотелось заполучить два миллиона талантов, то бишь рублей. Стоило некоему Сопако сказать «Два миллиона приветов», как сумасшедший тут же отрапортовал отклик… Бедный Мирослав Аркадьевич. Не любите, гражданин Сопако, универсальный эквивалент так нежно, как бывший председатель артели «Идеал»: рискуете рехнуться.
…Странная пара шла вниз по берегу реки навстречу собачьему лаю, возвещавшему о близости жилья, парного молока и душистого сена.
Луна разлила жидкое серебро по бескрайней поверхности великой реки, посеребрила сивую шевелюру Сопако.
— Вы становитесь красивым, — серьезно заметил Сергей Владимирович. — Меня гложет зависть… Кстати, о зависти: умеет начальник штаба делать деньги?
— Сергей Владимирович!
— Ах, да! Я забыл. У вас другой уклон — деньги растрачивать. Виноват. Придется мне самому заняться изготовлением валюты… Не делайте круглых глаз! До миллионов — добрых три тысячи километров.
Винокуров захохотал, и эхо разнесло его хохот на всю округу.
— Шире шаг, мой начштаба и верный Пятница. Чувствуйте себя конквистадором, сверхчеловеком, Гулливером в стране лилипутов. Иначе и вам придется, подобно Тихолюбову, приставать к докторам с дурацкими вопросами и вопить: «Отдайте мне мое миросозерцание!»
Ночь окутала землю бархатным плащом, усыпанным серебряными звездами. Такие плащи носили, кажется, средневековые алхимики.
Спит деревушка, где нашли ночлег «дачники-натуралисты». Ровно дышит, по-детски закинув мускулистые руки, странный гражданин Винокуров, бормочет и улыбается кругленький Лев Яковлевич. Ему снится нечто приятное, должно быть, заветный миллион, ради поисков которого оставил он тепленькое местечко в «Идеале», уютную квартиру с двумя пианино и бесчисленным множеством вечно позвякивающих статуэток; жену — кадровую сердечницу; следователя, дотошно собиравшего данные о новом проявлении любви к детям «гранд клептомана» Сопако.
Но нейдет, видно, вещий сон Льву Яковлевичу. Вотще будет гоняться «начальник штаба» за богатством. Не найти ему двух миллионов. Сопако обманут. Жестоко обманут — точно так же, как и Мирослав Аркадьевич, который лишился рассудка от горя и, сидя сейчас на больничной койке, скорбно ковыряет в носу, оглашая притихшую в ночи палату воплями и требованиями о возврате ему, Тихолюбову, миросозерцания.
Двух миллионов нет и в помине. Они — блеф, выдумка!
…Необъятно чернобархатное звездное покрывало. И все же оно куцевато — не прикрыть им всю нашу страну. Опустится ночь одним краем на Приморье — другого едва хватает до Свердловска; погрузится в сон Поволжье — розовеет небосклон на Дальнем Востоке; смежит очи седое Прикарпатье — закипает тракторный гул на бескрайних полях Алтая и Сибири…
Вечно бодрствует социалистическая отчизна. Прорезают ночную тьму с ревом и грохотом сияющие огоньками поезда, мчатся вперегонки с солнцем стремительные «ТУ-104», величаво плывут по рекам, морям и океанам корабли…
Занимается зарево на темном небосклоне: это не спят заводы-гиганты, созданные героизмом людей, простые фамилии которых навсегда вошли в историю под общим именем — народ!
Много, очень много «ночных» профессий. Трудятся до зари рабочие ночных смен, дежурные врачи, телеграфистки и дворники, печатники и милиционеры, телефонистки и пограничники. Одни заботятся о том, чтобы к утру почувствовала себя наша страна еще сильнее, другие оберегают ее мирный труд.
Ночь.
Очень любопытные люди не спят по ночам. Загляните в освещенные окна. Это не совсем скромно, но бывает иной раз поучительно: студент, «штурмующий» толстенный фолиант накануне экзамена; влюбленный — он страдает, как это и положено влюбленному, если он не пользуется взаимностью; несокрушимый бухгалтер пишет лирические стихи…
А вот совсем странный молодой человек. Он ерошит волосы, окутан папиросным дымом. Уставившись в заглавную строку фотокопии какого-то письма, мучительно думает.
Между тем в строке этой нет никаких сверхъестественных сообщений, написано: «Я пишу вам в последний раз!»
— Почему в последний? Почему? — шепчет молодой человек, отхлебывая холодный чай. — Почерк его… Почему?
Странная личность. Столь же загадочная, как и Сергей Владимирович Винокуров. Впрочем, мы еще встретимся с загадочным молодым человеком.
А сейчас… Не пора ли, кстати говоря, поближе познакомить нас с бывшим Пьером Коти, владельцем часового магазина?
Кто он?
— Кто он?
— Кто он?
— «Викинг».
— Отлично, Энди. Это он сам выдумал?
— Фрэнк — светлая голова. Мы должны с ним обстоятельно побеседовать. Стенли не терпит сухого обращения и официальных напутствий.
— Конечно, старина. Я отлично знаю характер этого потомка викингов. Такими парнями не разбрасываются попусту. Ведь Стенли — не ремесленник. Он художник. Когда он должен приехать?
— Через полчаса.
Разговор этот состоялся тремя неделями ранее того злосчастного дня, когда лишился рассудка Мирослав Аркадьевич Тихолюбов, и происходил он в каких-нибудь десяти-двенадцати тысячах километров от деревушки, где заночевали сейчас «дачники-натуралисты».
Двое пожилых, скромно одетых людей сидели в глубоких плетеных креслах, курили сигареты и любовались чудесным видом, открывавшимся им с просторной террасы.
— Энди, — сказал пожилой в темно-коричневом костюме, — слышали вы что-нибудь о ботанике и селекционере Лютере Бербанке?.. Нет, конечно. А между тем, он жил в этих местах и очень хорошо отзывался о климате. «Все время, — говорил он, — словно стоит весенний день». Удивительно метко сказано. Когда я приезжаю сюда, я испытываю такое чувство, будто бы помолодел на двадцать лет. Ей-богу, я готов отправиться вместо нашего «Викинга».
— Не советую, Дейв, — серьезно заметил одетый в серую пару и поморщился, уронив пепел на брюки. — Там, куда отправляется Стенли, климат таков, что вы почувствуете себя на двадцать лет старше. В нашем возрасте это небезопасно.
— В его — тоже… Вы посмотрите только на эти холмы при свете луны, на сосновую рощу, эвкалипты… И каньоны, горы вдали!.. Сонома.
— Что?
— Лунная долина. По-индейски, Сонома. Где-то неподалеку жил, между прочим, Джек Лондон… Эта фамилия, надеюсь, вам знакома?
Послышалось шуршанье автомобильных покрышек. К коттеджу подкатил длинный открытый «Бьюик», а минуту спустя пожилые люди в скромных костюмах сердечно приветствовали высокого шатена в яркой спортивной куртке с холодными красивыми синими глазами.
— Вы, как всегда, точны, Фрэнк, — начал тот, кого звали Энди, дружески похлопывая шатена по спине. — Наш шеф, мой друг, старик Дейв, как я его называю со школьных времен, едва не лопнул от нетерпения в ожидании «Викинга». Чем только он не забивал мне голову: каким-то Бербанком, Джеком Лондоном…
— Вы ничего не потеряли от этого, Энди, — шатен держался независимо и уверенно. — У нас как-то принято забывать умных людей. Вы знаете, что меня спросил недавно один из политических воротил штата о Лондоне? «А этот парень, Джек Лондон, был не из экстремистов?» Я едва удержался от соблазна нокаутировать остолопа.
— Если бы вы это сделали, дружище, политик надолго забыл бы, пожалуй, даже собственное имя, — улыбнулся старик Дейв. — Однако мне хочется потолковать с вами не только об этом ненавистнике экстремистов… Вы твердо решили отправиться в «свободный полет»?
— Хоть завтра, сэр, — отвечал «Викинг». — И чем скорее, тем лучше.
— Без оружия, без денег, без каких-либо технических средств, не имея явки! Это очень опасно. Люди там недоверчивы, осторожны и бдительны. И потом у них прекрасно работает… как его… Вот ведь привычка менять всякий раз название…
— Кагебе.
— Вот-вот, я имел в виду это бывшее гепеу.
Фрэнк невозмутимо потягивал из высокого бокала минеральную воду.
— Подумайте, — продолжал Дейв. — Я ведь тоже не всегда отсиживался в комфортабельных коттеджах. Мы по-прежнему не собираемся давать вам никаких конкретных заданий. Действуйте по вдохновению, но…
— Послушайте, — перебил «Викинг», глаза его посветлели, стали почти голубыми, — Фрэнк давно уже не девушка. Незачем его уговаривать, — в голосе шатена зазвучали металлические нотки. — Я не случайно отказался от игрушек, в том числе и от агентурного номера. Я потомок викингов, потомок норманнов. Несколько дюжин моих предков захватывали города. Они овладели Италией и Сицилией. Полуостров во Франции и по сей день, как память о моих предках, носит название «Нормандия». Прадеды мои одними из первых штурмовали Новый Свет, основали Новую Англию, в фургонах пересекли материк с Востока на Запад, сражались с индейцами при Литтл Мэдоу, их останки рассеяны от штата Вернон до Калифорнии. Люди эти сделали нашу страну тем, что она ныне собой представляет, — диктатором, повелителем, хозяином…
Стенли, остановив свои голубеющие, как льдинки, глаза на радиокомбайне, указал на него кивком:
— Вы, наверное, полагаете, будто бы эту штучку изготовила электрокомпания? Ошибаетесь, сэры. Радиокомбайн — конечный результат, и к результату безусловно причастна компания. Но возможность создания этого агрегата освятила моя прабабка, вместе с пионерами-переселенцами пробивавшаяся на дальний Запад и похороненная близ Мононгахилы. Это ей вы обязаны тем, что можете смотреть сейчас боксерский матч, происходящий в Чикаго.
Мы пришли три сотни лет назад на этот континент.
Пришли сильные, трезвые, суровые и беспощадные, подчинили себе Новый Свет… Я люблю нашу страну. Жить в ней все равно, что жить в джунглях, и в этом ее великое достоинство. В древней Спарте уничтожали хилых детей. У нас, к счастью, убивают и взрослых. Слабые погибают в борьбе за существование или влачат жизнь земляных червей. Пусть влачат. Нам не нужны слабые. Все, что создано американским гением, сделано руками и мозгом сильных.
Стенли говорил внешне спокойно и даже как бы шутя. Лишь на висках его бились злые жилки. Наконец «Викинг» умолк.
— Все это хорошо, — нарушил молчание старик Дейв. — Нам известны ваши способности. Мы осведомлены о том, что вы в совершенстве владеете языком, изучили в подробностях их литературу, нравы, быт, психологию, идеологические принципы. Вы, кажется, встречались с ними?
— Хорошие ребята, — небрежно бросил Фрэнк. — С пятьюдесятью из ста я без колебаний поплыл бы на утлом челне викингов, и, ручаюсь, захватил бы несколько приличных городов. Но беда в том… Они строят коммунизм, а я его ненавижу. Райские кущи не по мне. Человек — хищное животное, незачем приучать его к траве. Мир расплодится, ожиреет. А нужны мускулы, чтобы рушить ближнему кости — в этом суть прогресса. Недаром мы, американцы, считаем себя наиболее прогрессивными. В нас течет кровь норманнов, кельтов и англосаксов… Я имею в виду настоящих американцев, а не каких-нибудь примазывающихся к нашей нации итальянцев, поляков или там евреев!
— Отлично, Фрэнк, отлично! — воскликнул бодро старик Дейв, хотя ему было немного не по себе. В его жилах имелась изрядная доза итальянской крови. — Итак, вы идете на штурм. Основная задача?
— Изучение моральных сил коммунизма, сильных и слабых сторон жизни страны. Если подвернется парочка интересных чертежей — я тоже не прочь. Особенно интенсивно придется поработать над созданием агентурной сети… Вас это, кажется, крайне интересует?
— Послушайте, — с чувством вымолвил старик Дейв. — Если вы сварганите эту сеть, я лично представлю вас к лику святых! Что касается гонорара…
— Мы не на бирже, сэр, — улыбнулся «Викинг». — К тому же, когда заранее оговаривают сумму — значит, скупятся. Вот относительно выражения оплаты вы хорошо придумали. Я и впрямь получаю гонорар, как свободный художник. Получка — удел ординарного ремесленника. А у меня никогда не являлось желание отличиться, подняв на воздух здание общественной уборной.
— Не пора ли обсудить вопрос о способах перехода границы? — вмешался Энди. — Их много: прыжок с парашютом, обычная перебежка, переход по дну реки в легком водолазном костюме…
— Один осел, как я слышал, пытался даже перелететь границу на воздушном шаре, — не без иронии заметил «Викинг». — Нет, я не полечу даже на дирижабле. Я поеду совершенно официально и на законном основании пересеку границу.
Оба пожилые джентльмена недоверчиво переглянулись.
— Не перегибайте палку, Фрэнк, — укоризненно молвил старик Дейв.
Фрэнк сморщил прямой, чуть коротковатый нос, погладил подбородок и, окинув критическим взглядом своих собеседников, сказал мягко и проникновенно, будто разговаривая с детьми:
— Послушайте, юные джентльмены, интересную сказку
В некотором царстве, демократическом государстве жил-был Фрэнк Д. Стенли — молодой и симпатичный свободный художник без определенных, казалось бы, занятий.
На деле же занятия у него были и весьма определенные. Он объездил много-много стран, сделал много-много полезного и, в частности, недурно доказал, что моральное воздействие на интеллект, если это дело умело организовать, приносит подчас противнику куда больше хлопот, нежели стрельба из-за угла, повреждение водопровода и прочие детские шалости.
Правда, начатое свободным художником дело не удалось довести до конца, но это не его вина. Мавр сделал свое дело, и шуму было довольно много.
Фрэнку Д. Стенли — будем звать его коротко Фрэнк — пришлось под давлением обстоятельств и танков вернуться на родину. Прежде чем приступить к новым проблемам, он решил немного развлечься. Неделю назад он провел вечер в одном ресторане шумного и веселого портового города, что расположен отсюда в каких-нибудь сорока милях.
Фрэнку было весело. Он слушал джаз, пил тонкие вина, танцевал с солидными дамами «рок-н-ролл» и даже пробовал испытать крепость челюсти субъекта, объявившего себя чьим-то мужем.
Увы! Челюсть его не выдержала никакой критики.
Свободному художнику сделалось скучно. Он покинул столик, намереваясь привести в порядок свой туалет, причесаться и перебраться в портовый кабачок — там бывают иногда острые ситуации. Фрэнк вовсе не был пьян, хотя и не мог присягнуть, что абсолютно трезв. Впрочем, коли понадобилось, можно было и присягнуть. Легко понять изумление художника, когда он, подойдя к зеркалу, убедился, что у него двоится в глазах. Причесывалось… два Фрэнка!
«Что за черт! — воскликнули оба свободных художника, — не понимаю!»
Но Фрэнк минуту спустя все-таки понял: в глазах, конечно, может двоиться. Но почему одно отражение во фраке, когда другое — в смокинге? Отчего тот, что во фраке, предпочел выразить свое удивление на французском языке?
Юные джентльмены, вы, наверное, уже догадались? Фрэнк во фраке, удивительно похожий на свободного художника, оказался французом — мсье Пьером Коти, владельцем часового магазина. Он находился ан войяж — путешествовал и уж, конечно, по причине неудачной любви… Ох, уж эти мне галлы!
Долго удивлялись двойники своему внешнему сходству и пили по этому поводу. Мсье расчувствовался, рассказал о своей несчастной любви, о том, что судьба лишила его всех родственников, вплоть до самых дальних, показал письмо к «неблагодарной и легкомысленной Луизе», начинавшееся довольно банально: «Я пишу Вам в последний раз!»
Мог ли свободный художник так быстро расстаться с Пьером Коти? Конечно, нет! Он привез его к себе в коттедж, поселил в лучших комнатах…
Короче, Пьер и Фрэнк стали друзьями.
Абсолютного сходства, как выяснилось, все же не было, но общее не вызывало сомнений.
«Викинг» перевел дух и заключил:
— Вот и сказке конец, дети. Пора спать.
Седовласые слушатели с интересом разглядывали рассказчика.
— И вы намереваетесь теперь… — начал было старик Дейв.
— Дети спят? — строго спросил шатен. — Очень хорошо. Я намереваюсь продолжить сказку… На сей раз для взрослых, очень взрослых людей.
Итак, Пьер и Фрэнк стали друзьями. Сегодня они собирались навестить милых старичков: дядю Дейва и дядю Энди. Обычно выдержанный Фрэнк перед отъездом перегнул палку с выпивкой. И на сей раз везучему свободному художнику не повезло: вместе со своим «Паккардом» он, по пути к милым старичкам, умудрился очутиться на шестьсот футов ниже дороги.
Слушатели привстали с кресел.
— Прошу прощения, джентльмены, — вздохнул шатен. — Но все же придется, к моему великому прискорбию, сообщить вам крайне неприятную весть: Фрэнк Д. Стенли, сотрудник благотворительной организации по оказанию помощи слаборазвитым странам, Стенли, которого вы называете «Викингом», четверть часа назад в состоянии опьянения свалился в пропасть вместе со своим каром.
Надеюсь, вас не затруднит сообщить о случившемся полиции и в газеты? Мне как французскому подданному неудобно и нетактично…
Пожилые, скромно одетые люди сидели в оцепенении. Их, видимо, поразил тот факт, что француз водил их за нос, выдавая себя за Стенли.
— Что же вы молчите, господа?
Старик Дейв изобразил наспех подобие улыбки и сказал с хрипотцой:
— Все это прискорбно, чрезвычайно прискорбно… Но отпечатки пальцев…
— Вы поможете полиции, если она не сумеет управиться сама. Да и о каких пальцах идет речь? Мой друг и двойник мистер Стенли отмечен перстом судьбы! Оревуар, мсье! Не беспокойтесь. Найдутся охотники отправиться в «свободный полет».
Говорят, чужая душа потемки. Это, в общем, правильное утверждение нуждается, однако, в уточнении. Несмотря на значительные трудности, ученые успели изрядно покопаться в том, что в просторечии называют душой, а в ученых кругах — психикой, и написать по этому поводу гору увесистых трактатов. Установлен, например, с неопровержимой достоверностью отрадный факт: души как таковой вовсе не существует; поднята на недосягаемую высоту центральная нервная система; обнаружены и подробно описаны наиболее характерные психологические тенденции. Короче говоря, сделано много полезного, нужного. Все более и более компрометируется отдающий кантианским душком тезис о непознаваемости чужой души рассказчика.
И все же психология далеко не сказала своего последнего слова. Подобно тому как на географических картах древних римлян неисследованные земли помечались коротко и загадочно: «здесь львы», «здесь скифы», в учебниках психологии малоизученные проблемы оговариваются менее коротко, но не менее загадочно: «Однако существуют, безусловно, исключения из правил. Они тем не менее, как нам кажется, лишь подтверждают правила».
И нередко, ознакомившись с исключениями, нетрудно вывести, что именно они, исключения, и составляют некие правила.
К услугам ученого психолога, пожелавшего подарить человечеству открытие, — бесчисленное множество «белых пятен» — хватай любое и клади под микроскоп своего гения. Полный простор для исследователя: хочешь — открывай Америку, хочешь — закрывай ее. Делай только это толково, не торопясь, доказательно.
Взять хотя бы такой сложный вопрос, как влияние мелких деталей окружающей человека действительности на его внутреннее состояние, сказывающееся на сценке наблюдаемых явлений.
Простой факт. Вы снимаете телефонную трубку и слышите робкое: «Позовите, если можно, товарища Адского». Вы хозяин положения, вас просят, уговаривают. Перед вами, если хотите, унижаются. — Однако стоит мембране передать басовито, как рыканье льва «Алеу-у-у!» и категорическое «Кто это?» — и хозяином уже становится неизвестный на другом конце провода. Ему, как правило, отрапортуют словно генералу на смотру, сбегают на седьмой этаж за товарищем Адским, окажут тысячу мелких знаков внимания.
Неофициальная статистика с неопровержимостью доказывает, что очкастые посетители пользуются несравненно большим авторитетом у секретарш, сторожащих солидные двери, обитые дермантином, чем люди, зрение которых находится в пределах нормы. Гражданину в очках живется несравненно вольготнее, нежели нормальному индивиду. Носителя окуляров считают в порядке постулата умным, честным, вдумчивым и руководящим. Если у него к тому же бас или раскатистый баритон плюс напористость и толстый портфель — он, как нож масло, пронизывает плотное карре посетителей, перед ним сама собой распахивается обитая дермантином дверь.
Воздействие очков, портфелей (разновидностей их не счесть), нарукавных повязок, книжечек в ярких переплетах, значков и прочих пустяков на психику необычайно велико. Это любопытное явление несомненно заслуживает глубокого научного исследования и имеет важное практическое значение.
Репродуктор металлическим голосом объявил о посадке на поезд. Вереница увешанных чемоданами, корзинами и узлами пассажиров, звякая чайниками, потекла по узенькому загончику, сооруженному из длинных скамеек с высоченными спинками. Светлые блики трепетали на зеркальных стеклах цельнометаллических вагонов, поблескивали на чемоданных замках, никелированных бляхах носильщиков. У вагонов возникали нестройные толпы. Вздымались вверх узлы, рюкзаки, коробки. Особенно весело и тревожно было возле комбинированного вагона (плацкартные и бесплацкартные места). Посадка в мягкий проходила чинно и уныло.
— Граж-ж-дане! — надсадно кричал проводник комбинированного вагона. — Не собирайтесь в одно место, граж-ж-дане. Стройся в колонну по одному!
Но вот улеглись страсти. Наиболее осмотрительные и осторожные провожающие покинули вагоны и обменивались на расстоянии воздушными поцелуями и загадочными жестами с родственниками, знакомыми, так же делавшими в окнах вагонов разные хитроумные знаки.
В это критическое время, когда пассажиры ощущают некоторый упадок духовных сил и еще что-то, похожее на раскаяние, в мягком вагоне появился рослый мужчина в старомодных, похожих на велосипед очках. Мощный торс мужчины плотно обтягивал коротенький узкоплечий пиджачок из коломенки, на голове красовалась парусиновая фуражка с квадратным козырьком.
Вошедший поправил на рукаве красную повязку с надписью «Дежурный» и, взмахнув стареньким брезентовым портфелем, громко возвестил:
— Товарищи пассажиры! Кто ж-желает отправить телеграмму? Телеграммы принимаются по льготному тарифу, двадцать пять копеек за слово. Очень удобно, граждане. Можете целовать и обнимать родственников не через оскорбляющую достоинство запятую, а с помощью союза «и». Прошу вас, товарищи. Оцените культуру обслуживания!
Общеизвестно: в дороге даже самый бережливый, рассчетливый пассажир — страшный мот и транжира. Он скупает огурцы и печеные яйца, паровых лещей и кустарные шлепанцы, мочалки и неудобные плетеные корзинки. Зуд купли, стремление к растрате командировочных всю дорогу одолевают пассажира.
И стоит ли после этого удивляться, что рослый мужчина в старомодных очках едва успевал раздавать бланки.
— Граждане, соблюдайте спокойствие, — увещевал связист. — Всех обеспечу.
Граждане, однако, покоренные роскошной перспективой поцеловать родственников и знакомых через союз «и», не снижали активности. Сухонький старичок профессорского вида внешне не проявлял интереса к происходящему. Скоро в коридоре появились разведчики из соседних вагонов, невесть как проведавших о чудесном связисте. Они стали приглашать приемщика телеграмм к себе, в жесткий плацкартный.
Это явилось последней каплей. Сухонький старичок с истеричными нотками в голосе потребовал бланк и, пожевав губами, с удовлетворением нацарапал докторскими каракулями:
«В дополнение к первой телеграмме сообщаю: еду тем же поездом, в то же время приеду. Целую и обнимаю и прочая.
Старичок явно расточительствовал в части союзов и предлогов.
Хождение связиста по вагонам превратилось в триумфальное шествие. Тронутые вниманием и льготным тарифом, пассажиры целовали и обнимали даже самых дальних родственников, выражали удовлетворение культурой обслуживания.
— Приятно видеть, что московские порядки начинают, наконец, вводить и на периферии, — заметил пассажир с пухлыми губами гастронома.
— А почему льготный тариф? — полюбопытствовала девушка, стриженная под мальчика.
— У вас претензии, гражданка? — галантно улыбнулся связист. — Книга жалоб и предложений к вашим услугам.
Девушка залилась румянцем.
Лишь один единственный человек заподозрил, а вернее, интуитивно почувствовал подвох — пожилой рабочий, едущий на курорт. Но врожденная порядочность, боязнь «обидеть человека» не позволили ему спросить у очкастого документы. Курортник ограничился лишь тем, что нахмурился и пробурчал:
— Косая сажень в плечах, а телеграммками балуешься. Поработать бы тебе, парень.
— Зачем человека забижаешь? — вступилась за связиста старуха. — Не видишь, в очках касатик. Студент, должно быть. Подрабатывает. Чего студентика коришь?
— Студент, что ли? — спросил смутившийся курортник.
— Заочник, — стыдливо потупился «студент». — Я… я не только телеграммы… я и мешки таскаю.
Пожилой рабочий сосредоточенно заковырял задубелую ладонь. Он всегда жил честно, ценил людей, прошедших, как и он сам, тяжелую, суровую школу жизни. Курортник поерзал на полке и пробормотал примирительно:
— Ладно, брат, не сердись на старика. Дай-ка мне бланок… Вот хорошо. Только, брат, на чаи зря берешь, сдачу утаиваешь. Не рабочее это дело.
«Студент-заочник» помялся, отсчитал мелочь, добавив добродушно:
— На всех не угодишь, папаша. Одному, вам к примеру, подавай пятиалтынный, а иной обижается: чего, мол, фон-барона из себя корчишь! Разные люди, у каждого своя точка зрения, концепция на этот счет.
Когда поезд стал набирать ход, из хвостового вагона выпрыгнул на дебаркадер связист с брезентовым портфелем и заспешил к ближайшему скверу. Там, на скамеечке, беспокойно озираясь, сидел сивоволосый толстяк, у ног его лежал огромный баул. Завидев связиста, толстяк вскочил со скамьи и засуетился.
— Сергей Владимирович! — радостно воскликнул он.
— Вы не лишены наблюдательности, гражданин штабник, — Винокуров помахал пухлым портфелем и, сняв очки, стал стаскивать с себя куцый пиджачишко. — Принимайте все, полученное мною по лэндлизу. Знаете, что мне не нравится в наших взаимоотношениях? Аристократизм некоего Эл Я Сопако. Полководец разрабатывает операцию, сражается на передовых позициях рядовым прапорщиком, ходит за «языком», а начштаба спокойно отсиживается в это время под сенью акаций. Нехорошо, товарищ Пятница! Вы рисковали всего лишь пиджаком, морально устаревшими очками да этой убийственной фуражкой — изобретением почтенного института заготовителей. Придется вам, мой друг, подучиться делать деньги. Я щедр, я не остановлюсь даже перед тем, чтобы открыть академию. Хотите получить высшее образование, Лев Яковлевич?
Сопако оскалил в улыбке фальшивые синеватые зубы.
— Отлично. Подсчитайте выручку. Пришлось потрудиться на совесть. Даже сдачу не давал, дабы придать операции более естественную окраску.
Схватив портфель, толстяк с неожиданной ловкостью стал пересчитывать бумажки. Цепкими короткими пальцами хватал он трешницы, пятерки и десятки, раскладывал их по кучкам. Не успел гражданин Винокуров надеть свой пиджак, как штабник доложил не без удовольствия:
— Семьсот тридцать рублей, ноль-ноль копеек!
— Кольбер! — воскликнул Сергей Владимирович. — Риккардо, Кенэ, Вольф Мессинг. Итак, в кассе, считая ваши девяносто рублей, восемьсот двадцать талантов, как полюбил говорить с некоторых пор председатель артели «Идеал». Этой суммы вполне достаточно, чтобы отправиться в поход. Насколько мне известно, в Пятигорске вам пришлось, пусть поверхностно, но все же изучать немецкий язык. Слушайте мою команду: объявляю поход — дранг нах юго-восток, в страну «белого золота»! Там проживает председатель колхоза Карим Саидов, вывезший из Москвы сочинение господина Ницше, охраняемое сердитым бульдогом. Вперед, мой верный оруженосец, мужественный аргонавт!
Немного спустя Винокуров и Сопако уже покачивались в купе, держа путь на Куйбышев, дабы совершить затем свой «дранг нах юго-восток». За окном мелькали телеграфные столбы, земля у горизонта явственно поворачивалась вокруг оси.
Сопако сосредоточенно, с чувством открывал бутылку с водкой. На столике покачивала ножками жареная курица.
— Нам повезло, сердце мое, — интимным тоном произнес Сергей Владимирович. — Мы вдвоем. Вы не боитесь, что сюда могут войти, в порядке ответного визита, супруги Нарзановы?
Лев Яковлевич чуть не выронил бутылку.
— Ай-яй-яй! Вы, оказывается, трус, гражданин искатель сокровищ. Я бы выкинул эту одуревшую от нежных чувств парочку в окно. А вы? Вы предпочитаете умереть от разрыва сердца? Вы трус и нахал. Боже! До чего безобразно вели вы себя на теплоходе… Как пьяный купец, как независимый лейборист, попавший в окружение твердолобых консерваторов. Знаете, в тот вечер, последний вечер, мне стоило больших усилий не застрелиться по-настоящему. Вспомнил ваш храп.
Толстяк вместо ответа протянул компаньону стакан.
— Выпьем, — предложил он. — За успех предприятия.
Чокнулись. Крякнули. Закусили. Повторили.
Винокуров погладил каштановые, отливающие бронзой волосы и, чуть прищурив заблестевшие глаза, объявил:
— Урок первый. Метод. Мой метод прост, как умывальник. Все дело в том, как пользоваться им… я имею в виду не умывальник, а метод. Нужен талант. Гениальный художник и мазила — оба пишут кистью…
Прежде всего, студент, учитесь изучать людей, находить в их характере все нужное… всякие там пережитки прошлого в сознании, обывательщину и прочее. Чрезмерная доброта, доверчивость, трусость, амбиция, заносчивость — все пригодится. Главное, — незаметно, но прочно уцепиться за больную струнку, помочь человеку… споткнуться — и он ваш. Подопытному… Вот вы, например, Лев Яковлевич… тоже подопытный. Хватит у Сопако силы воли покинуть друга? Нет, конечно. А почему? Я хорошо изучил этого симпатичного старика. Он жаден, труслив, прожигал жизнь в Пятигорске.
Начальник штаба побагровел и промычал нечто невнятное.
— Вот видите, — продолжал Винокуров, жуя куриное крылышко. — Я питаю к вам сыновьи чувства, хочу обеспечить старость, хотя (не скрою), не будь вы мне необходимы, наше совместное путешествие вряд ли бы имело место… Однако мы отвлеклись. На свете немало дураков, мой вечный студиоз, утверждающих, будто в стране социализма люди недоверчивы, подозрительны и скрытны. Чушь это! Люди добрые, общительные, хорошие, деликатные, с широкой, нараспашку душой. Всякие там холеные французы, итальянцы и прочие европейцы с их внешней воспитанностью и в подметки не годится иному грубияну и матерщиннику. Плохо, конечно, что он любит «загнуть многоэтажие». Но, в сущности, человек этот — хороший человек, душу отдаст за друга, товарища, а то и вовсе незнакомого. Это вам не прилизанный субъект с титулом и званьем, который даже яду не может подсыпать без извинения.
Душевные здесь люди. А вы, гражданин студиоз, и пользуйтесь моментом. Зазевался товарищ, ослабил бдительность — лезьте в душу. Глубже, глубже. С одним сорвется дело, с другим. А там, глядишь, появился успех.
Винокуров, чуть захмелевший, стиснул кулак и блеснул, будто ножом полоснул, холодными своими глазами на Льва Яковлевича. По спине Сопако пробежали мурашки. Он провел неверной рукой по загривку, вытирая испарину. Что-то подсказывало ему: учеба предстоит нелегкая. «Кто он, этот человек? — думал Сопако, со страхом рассматривая коричневые сандалеты Винокурова. — Жуликов на своем веку мне пришлось повидать дай боже. Но этот… спеленал душу, связал по рукам и ногам! Он, пожалуй, кого угодно выкинет в окошко».
И, как бы прочитав трусливые мысли Льва Яковлевича, Винокуров процедил, скривив в улыбке резко очерченные губы:
— Насчет окошка не сомневайтесь. И вообще, нам следует познакомиться поближе. Настает время выпить на брудершафт.
Пожилые, скромно одетые люди пили на террасе утренний кофе. В чистом поднебесье неистовствовали птичьи ватаги. Пряный запах эвкалиптов волновал душу, звал вдаль, туда, где могучими и причудливыми стражами застыли над обрывами глубоких каньонов пирамиды вулканических скал.
Старички, однако, хотя и щурились на солнышко, но не собирались бежать вдаль, резвиться на лужайках. Они вели вполголоса неторопливый разговор.
— Этот парень, наш «Викинг» — подлинный художник, дорогой Энди. Великий мастер моральной, идеологической диверсии. Сотни газет во многих странах нынче трубят о загадочной гибели французского туриста в Советском Союзе.
Старик Дейв полистал альбом с газетными вырезками и начал не без удовольствия цитировать:
«Лучше бы Коти поехал в дебри Африки или попытался разобрать атомную бомбу!..»
Гм, броский заголовок.
«…Как заявил представитель государственного департамента, трагическая кончина французского туриста Пьера Коти является наглядным доказательством правильности той политики сдержанности, осторожности и ультимативности, которой официальные круги придерживаются в деле культурного обмена с коммунистами, как, впрочем, и в других областях…»
«Мадемуазель Луиза Фуше узнала почерк Коти и представила в качестве доказательства одну из записок погибшего, содержание которой, однако, попросила журналистов не предавать огласке. М-ль Фуше осыпала поцелуями письмо покойного, полученное по дипломатическим каналам из Москвы и воскликнула, обливаясь слезами: «О! Это его рука. Его убили! Ведь Пьер так пылок, а письмо написано в очень сдержанных тонах: «Прощайте!» — и все. Его заставили писать. Он был пылок! Так пылок! Это может подтвердить консьержка Жанна Габю».
Дейв отхлебнул кофе и, заглянув вновь в альбом, довольно просиял:
— А вот лучшее, что создано по этому поводу. Всего три строки, но они стоят целого номера. Слушайте, Энди:
«Если бы Коти действительно собирался покончить самоубийством, он, без сомнения, не забыл бы распорядиться своим часовым магазином».
Приятели весело расхохотались.
— «Викинг» — молодчина, — поддержал Энди. — Молод, силен как гризли, находчив, храбр, инициативен. И ко всему — идейный враг коммунистов. Вы знаете, в Венгрии его буквально держали за пиджак. За ним установили наблюдение. Пришлось скрыться в аптеке. Выйти — равносильно самоубийству. Что же делает наш малютка Фрэнк? Он подходит танцующей походкой к провизору и вежливо спрашивает, ковыряя в носу: «Простите, есть у вас телефон-автомат?» — «Нет», — отвечает провизор. «Это неважно, я могу подождать, — заявляет серьезно Фрэнк, — благодарение богу, у меня есть терпение. Давайте поцелуемся!»
Через десять минут он уже выезжал в «скорой помощи» из опасной зоны, а затем, оглушив санитаров, выпрыгнул на полном ходу из машины и скрылся.
— Блестящая предприимчивость — улыбнулся Дейв. — Задаст теперь Стенли хлопот «свободным полетом» нашим подопечным. Это не какой-нибудь безработный скэб[1] или перемещенный слюнтяй. Одеваешь его, учишь, кормишь, поишь, обеспечиваешь техническими средствами, А он перебрался через границу и тут же у первого прохожего расспрашивает, как найти ближайшего милиционера!.. Есть, конечно, и среди них стоящие парни… Да только у многих из них существенный недостаток — тяготеют к уголовщине.
Неожиданно Энди прыснул смешком и поперхнулся кофе. Дейв удивленно воззрился на старинного приятеля.
— Не обращайте внимания, — выдохнул Энди, вытирая платком губы. — Просто мне вспомнились строчки, которые, которые… ну, как это:
На террасе раздался мелкий рассыпчатый хохоток. Пожилые, скромно одетые люди веселились.
— Нам вовсе не до смеха, капитан… Впрочем, сказано действительно здорово. Бьет в цель. Какой собственник не распорядится перед кончиной своим имуществом? Коти этого не сделал. Следовательно, его… Сукин сын, писака!
Ни старик Дейв, ни Энди не отреагировали на эти слова, хотя они несколько диссонировали их веселому настроению и были произнесены вовсе не в порядке поощрения безвестного журналиста. Да и при всем желании Дейв и Энди не могли оценить реплики, брошенной именно в тот момент, когда они рассыпались мелким довольным хохотком.
У человека, столь непочтительно отозвавшегося о коварном журналисте, был свой собеседник. Разговор происходил поздним вечером и очень далеко от двух пожилых обитателей Лунной долины.
— Товарищ полковник! — стройный смуглый капитан бросил на письменный стол кипу иностранных газет, нахмурился и вновь, не выдержав, усмехнулся. — Извините, товарищ полковник. Все-таки остроумно написано. Придумала же голова такое!
— За это ему деньги платят, — полковник поворошил в задумчивости волнистые волосы и вздохнул. — Ну и задал ты работенку, Марат. Смутил мою старую душу. Вызвали тебя как молодое двадцатипятилетнее дарование на усовершенствование. А ты, понимаешь, влез в чужое дело, сослался на интуицию, поднял шум… А фактов никаких.
— Нет фактов, — вздохнул Марат. — Никаких фактов нет, Петр Ильич. Но… я две ночи не спал, ломал голову над письмом. Почему оно написано по-французски? Ведь Коти говорил по-русски?
— Милый вундеркинд, — ласково улыбнулся Петр Ильич. — Разве тебе не известно, что на белом свете существуют иностранцы, владеющие нашей разговорной речью и в то же время не умеющие писать по-русски?
— А начало письма? Весь текст не вызывает подозрений… Правда, немного холодновато написано для влюбленного. Но почему оно начинается словами: «Я пишу Вам в последний раз!»? Коти никогда не писал до этого Нарзановой.
— Возможно, француз не был тонким знатоком литературного стиля. Он полагал, что пишет в последний раз. Нацарапай он: «В первый и последний» — и конец проблеме.
Наступило молчание. Петр Ильич с отсутствующим видом рассматривал пластмассовую настольную лампу на тонкой длинной ножке. Изучив ее во всех деталях, он пересел из кресла на диван и прикрыл глаза.
Капитан продолжал шуршать газетами, изредка чертыхаясь.
— Петр Ильич, — нарушил, наконец, молчание Марат. — Почему же вы не пошлете меня и мою интуицию к чертям собачьим?
Полковник приоткрыл глаза, задумался…
— Я ведь тоже не без интуиции, Марат, — он встал и зашагал из угла в угол по кабинету. — Давай еще полистаем газетки. Уж очень они трубят по поводу этого несчастного случая, — полковник насупил брови, перечитывая язвительные намеки и прямые обвинения. На глаза вновь попались строки, автора которых полковник назвал сукиным сыном.
— Талантлив, подлец! — опять не удержался Петр Ильич и осекся. Он еще и еще пробежал глазами набранные жирным шрифтом три строки. В его карих глазах замелькали веселые искорки. Полковник обнял за плечи недоумевающего Марата и сказал удовлетворенно: — Нет, капитан, не буду я тебя гнать вместе с твоей интуицией к чертям собачьим. Нет. А этот борзописец, — Петр Ильич ткнул пальцем в газету, — сукин сын — он точно, но вовсе не талантлив. Перестарался парень, ей-богу, перестарался. Прочти-ка внимательно эти строки.
— «Если бы Коти, — начал вслух Марат, — действительно собирался покончить самоубийством, он, без сомнения, не забыл бы распорядиться своим часовым магазином». Ну и что, Петр Ильич? Умно состряпанная антисоветчина. Аргументация для обывателей и собственников самая несокрушимая.
— Марат! — полковник лукаво посмотрел на молодого человека, сделал паузу и добавил, изобразив на лице выражение, как бы говорящее: «Так-то вот, знай наших!» — Как жаль, что некоему вундеркинду в чине капитана не приходила в голову простая мысль: «А ведь газетчик на сей раз не соврал. Он прав, утверждая: Коти, наверняка, распорядился бы своим магазином, коль скоро собрался покончить счеты с этим миром». Почему, товарищ капитан, почему покойный Коти — почтенный коммерсант, написал довольно рассудительное прощальное письмо и наплевал на свою вторую душу — собственность? Или его и впрямь убили жестокие и коварные людоеды, вроде Марата?
В кабинете зазвенел веселый, довольный смех. Собеседникам, антиподам Лунной долины, тоже стало весело.
— Послушай, малыш, — вымолвил, наконец, Петр Ильич. — Теперь нам весьма кстати придется ужин. Позвони. Пусть принесут перекусить и чаю. Во мне фантазия взыграла. Бывает у тебя такое? Набрел на интересную мысль — и потянулась цепочка догадок, доводов, домыслов…
Собеседники, завидев внесенный дежурным ужин, на время прервали разговор и, пересев за круглый столик в углу кабинета, занялись отбивными котлетами.
— Ты мне как-то, докладывал о несчастном случае с неким Фрэнком Стенли, — Петр Ильич поиграл чайной ложечкой и, вытащив из стакана ломтик лимона, со страдальческим видом сжевал его. — Люблю, — пояснил Петр Ильич. — Люблю лимон… Так вот: ты еще подчеркнул, мол, очень уж скромно сообщила их печать об этой автокатастрофе, всего две-три газеты дали где-то на задворках крохотные сообщения.
Марат оставил чай и внимательно посмотрел на полковника,
— Пей, пей, вундеркинд, — махнул рукой Петр Ильич. — Может, все, что я говорю, — чепуха, игра воображения. Может, и Коти твой добросовестно застрелился и утопился. Только… Послушай… А лимончик ты в натуре съешь. Вкусно. Итак, внимай:
Я, как тебе известно, в сорок третьем под началом твоего папаши служил в «Ирансовтрансе». Об органах не помышлял тогда. Жили мы в Тегеране. Весело было, но… скучно, на фронт тянуло. Однако приказ есть приказ. Служим, где приказано. Я лишь в феврале сорок четвертого на фронт вырвался.
Тегеран в ту пору напоминал Вавилон накануне столпотворения. Народу — тьма. Автомобилей — две тьмы. Выйдешь вечерком на главные улицы — Лалезар или Стамбули — в глазах мельтешит… Светящаяся реклама, огни автомобильных фар, шум, суета, солдаты и офицеры множества национальностей — индусы в чалмах, негры, наши русские, англичане, американцы, андерсовцы в огромных широкополых шляпах и коротких штанишках, иранцы, французские летчики в синих френчах, шотландские стрелки в клетчатых юбочках и в черных пилотках с разноцветными ленточками…
Познакомились мы — я и еще пара молодых офицеров — с американцами. Честно скажу: душевные, простые ребята, весельчаки. Одна беда: водку пить горазды, да и ограниченные малость. В политике — дети младшего дошкольного возраста. Побывали мы в американском кемпе, военном лагере в Амирабаде. Хороший лагерь. Весь сборный. Даже уборные с собой привезли из Юнайтед Стейтс.
Короче говоря, подружились с союзничками. Однажды сидели мы в небольшом ресторанчике, потягивали пиво и слушали джаз. За соседним столиком оказался знакомый — лейтенант Дадон с молодым красивым сержантом лет девятнадцати.
— Можно к вам, ребята? — обратился Дадон.
— Пожалуйста, — говорим. — Милости просим. Американцы пересели к нам.
— Очень приятно познакомиться, — сказал без акцента сержант, пожимая руки. Я хорошо его разглядел. Широченные плечи, волосы с бронзовым отливом, лицо тонкое и глаза чуть впалые, голубые, с каким-то острым блеском. Не знаю почему, но юноша этот напоминал мне чем-то крепко скрученную, готовую вот-вот развернуться стальную пружину.
Петр Ильич прилег на диван и продолжал, подложив под затылок руки и уставясь неподвижным взглядом в потолок.
— Очень веселым и остроумным парнем оказался этот сержант. Приятелями стали. Как-то я спросил его невзначай:
— Где вы научились так хорошо говорить по-русски? Может, вы и не американец вовсе?
Сержант блеснул глазами и сдержанно ответил:
— Американец. Настоящий. Без подделки. Я из Фриско. Там Русская горка; среди русских у меня знакомых много. Вот и научился.
Вроде ничего особенного и не сказал сержант. Но тон!
Не по душе мне стало от этого разговора. Какая-то неприязнь появилась к сержанту.
А через неделю я буквально возненавидел его. Устраивали товарищеский матч по боксу. Против сержанта выступал наш офицер, мастер спорта. Начался бой. Ты бы видел, Марат, эти светло-синие глаза! Страшные глаза. В первом раунде мастер послал сержанта в нокдаун. Шум, крик поднялся. Вскочил сержант. Спокоен, сосредоточен. Только глаза… страшные глаза.
Два раза затем отлеживался на полу мастер, зрители требовали прекратить бой за явным преимуществом сержанта. Наш офицер ни в какую, да и судья не вмешивается (знаешь их нравы), а сатана голубоглазый, как автомат: сериями бьет, крюками, апперкотами… без передышки. В третьем раунде нокаутировал мастера, да еще как! Полчаса приходил в сознание человек.
Зверь этот сержант. Сущий зверь. А потом… — полковник вздохнул. — Отец твой без вести пропал. Одну фуражку с кровавыми пятнами нашли.
Полковник и капитан помолчали. Петр Ильич сел и заключил свой странный, не относящийся к делу рассказ:
— Буквально на другой день исчез голубоглазый сержант. Заболел, как нам сообщили, в Америку увезли. Вот все.
Марат растерянно посмотрел на полковника.
— Не спеши с выводами, Марат, — усмехнулся Петр Ильич. — Может, я и чушь несу, но с ума пока не сошел… Интуиция играет. Дело в том, дорогой, что вспомнил я о трагической гибели близ Сан-Франциско Фрэнка Стенли не случайно.
Фотография Пьера Коти, имеющаяся в нашем распоряжении, изображает, по-моему, того самого синеглазого дьявола, только повзрослевшего на тринадцать лет.
— Фантазия! — вырвалось у Марата.
— Может быть, может быть, — поддакнул полковник. — Но вот беда… по странному совпадению, сержанта того звали мило и просто: Фрэнк Стенли.
Поезд, погромыхивая на стрелках, подбегал к большому южному городу. Винокуров стоял у окна и, жадно раздувая ноздри, вдыхал хлещущий по лицу теплый воздух, насыщенный гарью и нежным запахом цветущих акаций. За окном бушевал океан зелени: серебристые тополя, коряги тутовника, могучие карагачи, орешины, яблони, урючины… Сады вились мимо окна сплошной лентой, будто бежали взапуски.
Появились фабричные трубы, многоэтажные здания. Поезд сбавил ход. Он незаметно въехал в громадный город и теперь готовился подплыть к вокзалу, важно сопя, неторопливо и торжественно.
— Город-сад! — удовлетворенно сказал Сергей Владимирович. — Товарищ кладоискатель, гражданин начальник штаба, как только приедем, не забудьте зайти к дежурному по вокзалу за ключами.
— За какими ключами? — Сопако изучал содержимое баула и в этот момент обнаружил еще один сверток с котлетами. — А у нас опять котлетки появились! — радостно просипел Лев Яковлевич. — С чесноком!
— Выбросьте их в окно. За ключами же зайдите обязательно.
— За какими ключами?
— За ключами от города. Скажите, завоеватель приехал… Впрочем, не трудитесь. Мы въедем в поверженный к моим стопам город как победители — на белом коне, то бишь в белом такси… Знаете, о чем мечтаю я все это волшебное солнечное утро?
— О своем миллионе, — не задумываясь, сказал Сопако с азартом. — Это я…
— Действительно, глупости говорите именно вы. Эх, Сопако, Сопако! Есть вещи куда важнее. В настоящее время я мечтаю об одном: чтобы вы купили себе новые носки. От нынешних остался, по-моему, только запах.
— Я уплатил за них девять рублей, — обиделся Лев Яковлевич. — У них капроновая пятка.
— Вы хотите сказать, что пятка все-таки осталась? — спросил Винокуров. — Гм… однако город действительно красив. Мы приехали, товарищ Пятница. На штурм!
«Путешественники» очутились на просторной вокзальной площади. В голубом, напоенном солнцем воздухе кувыркались голуби: белые, сизые, золотистые.
— Какая жалость, — заметил Сергей Владимирович, поискав глазами. — Нет белых такси. Давайте пройдемся пешком. Заодно ознакомимся с местными достопримечательностями.
Винокуров и Сопако не спеша шли по широким улицам. Звонко журчала вода в арыках. Вдоль тротуаров выстроились в бесконечную «шеренгу по одному» рослые, как гвардейцы, деревья. В перспективе, затянутой легкой дрожащей дымкой, обе шеренги деревьев, казалось, сливались зелеными кронами. Вдали серебрились снежные вершины гор.
Сергей Владимирович разглядывал дома, вереницы автомобилей и троллейбусов, людские толпы, деловито спешащие куда-то, сосредоточенные и говорливые.
— Европа, — изрек наконец Винокуров. — Цивилизация. Где же экзотика, я вас спрашиваю? Если что и осталось от экзотики, так это немного пыли… А может, поискать все же экзотику, а, начальник штаба?
— Можно сходить в музей, вот сюда: видите две старинные пушки, — предложил Сопако.
Сергей Владимирович поморщился:
— Я всегда замечал у вас тягу к кабинетному затворничеству и спекулятивному образу жизни и изучения действительности, — упрекнул он Сопако. — Вы горите желанием осмотреть зуб мудрости мамонта и полюбоваться чучелом валенка? Похвально. Но я предпочитаю держать руку на пульсе жизни. На первых порах заглянем на знаменитый восточный базар. Возгласы «ассалям алейкум», разноголосица торгующихся, горы фруктов и овощей, перекупщики с невинными глазами младенцев — все это воспламеняет душу, возбуждает сердечную деятельность. Кроме того, мне необходимо позондировать почву.
Сопако поправил на голове заготовительскую фуражку, хмыкнул:
— Я давно хотел сказать — начал он ни с того, ни с сего. — Зачем звать меня какой-то пятницей? Я человек, у меня есть паспорт. И вообще… какие у вас могут быть дела на базаре? Это сказал вам…
— Именно вы, полководец-нестроевик. Мне остается только огорчаться невежеству человека, возымевшему желание изучать в деталях постановку рекламного дела в братских промкооперациях. Вы не имеете понятия о сподвижнике Робинзона дикаре Пятнице?
— Я не дикарь, — гордо заявил Сопако, выпятив живот.
— Философ Джамбаттиста Вико с вами не согласен. Он сказал: «Дикарь — дитя человеческого рода». Вы сущее дитя, не взирая на свои шестьдесят лет, вы и сейчас ведете себя, как грудной ребенок, тянущийся за блестящей серебряной ложкой. Только вы тертое дитя, вас больше привлекает груда золота стоимостью в миллион. Эрго, следовательно, вы Пятница!
Лев Яковлевич хранил угрюмое молчание. Он устал, вспотел.
— Изо всего, что вы сказали, меня приятно удивило лишь заявление о наличии у Эл Я Сопако паспорта. И вот мне пришло в голову: нехудо обзавестись такой книжечкой и Эс Ве Винокурову. Увы! Мне невозможно доказать, что я есть Винокуров Сергей Владимирович. Разве только пригласить нас в качестве свидетеля? Но вы трус, вы не пойдете в свидетели. Поэтому приходится идти на базар.
— Товарищ… Ви-инокуров, — оторопел Сопако, осененный страшной догадкой. — Вы хотите к-купить фальшивый паспорт?!
Жизнерадостный шатен не обиделся. Он разъяснил спутнику, что жить по фальшивому паспорту порядочному человеку стыдно, бесчестно. Нужно иметь свой, законный паспорт.
Странная пара достигла рынка. Сопако без конца приценивался, что-то рассчитывал, торговался с продавцами овощей, зазывно размахивающими длинными сверкающими на солнце острыми ножами для резки моркови. Винокуров присматривался, окидывал острым взглядом посетителей рынка. Затем его внимание привлекла витрина магазинчика, на которой красовалась громадная фуражка, поросшая бурыми волосами. На козырьке ее висел ярлык.
— Заратустра в речениях своих говорил, — заметил Винокуров, указывая на волосатую фуражку, — «Плохо отплачивает тот учителю, кто навсегда остается только учеником». Трепещите. Если вы не проявите себя способным учеником, я куплю вам эту кэпу. Старайтесь.
Сергей Владимирович осмотрелся и досадливым тоном добавил:
— Пошли отсюда. Я искал волшебника, но чародей, надо полагать, ушел в трудовой отпуск. Пахнет шашлыком. Двинулись на шашлык. Кстати, где мы будем ночевать? Мне стыдно показываться в гостинице без паспорта.
— Квартира найдется, — заулыбался Лев Яковлевич, довольный тем, что на этот раз он сможет оказаться полезным. — Еще с военных лет…
Неожиданно Винокуров рванулся в сторону и скрылся в толпе. «Начальник штаба» стоял, разинув рот, не зная, скрываться ли ему тоже или продолжать путь. Сердце толстяка изнывало от страха. Однако через минуту из толпы вынырнула знакомая плечистая рослая фигура.
— Эврика! — шепотом воскликнул Винокуров, — Пьяный интеллигент. Это великолепно!.. Сколько у нас денег?
— Полтораста рублей, — тоже прошептал Сопако.
— Давайте их сюда!
Оба прибавили шагу и пошли следом за человеком в модном пиджаке с покатыми плечами. Ноги человека хотя и заплетались, но в общем довольно твердо держали курс на маленький ресторанчик, у дверей которого колдовал над жаровней румяный шашлычник в сравнительно белом колпаке.
Пьяный интеллигент уцепился за косяк, повел мутным взором и жалобно икнул.
— Дорогой товарищ, — обратился к нему шашлычник. — Выпил уже. Домой пора. Зачем лишнее хватать?
— Это мой друг, — вмешался подоспевший Винокуров. — Десять лет не виделись. Выпьем по кружке пива и до хаты. Мы на минутку.
Шашлычник укоризненно покачал головой, но препятствий чинить не стал.
— Г-где… дрруг?! — неожиданно выдохнул интеллигент. — За дррруга готов я хо-оть в во-ду, — пропел он противно и, очутившись в объятиях Винокурова, прибавил в припадке пьяной самокритики: — Дуррак я!.. А вас в ссамом деле двое?.. А?.. Друг!.. Двое тебя, а?!
Винокурову не пришлось здорово раскошеливаться. Интеллигент уже успел изрядно нагрузиться, а выпив еще стакан водки, окончательно раскис. Он поминутно лез целоваться, несколько раз пытался схватить Льва Яковлевича за его пышную грудь, требовал точки опоры, чтобы «перевернуть харчевню!». Потом немного успокоился, сделал страшные глаза, оглянулся по сторонам, как бы желая убедиться, не подслушивает ли кто его, приложил палец к губам и, издав звук «тссс», призывающий собеседников к конспирации, заорал во все горло:
— Зна-а-аешшь, кто я?!!.. Антиной Вешшшнев я!!.. Жжурналист я!
— Коллега! — обрадовался Винокуров. — Старик!
— Старрр-ик-ик-ик, — заикал Антиной. — Ты старрик, он старр-ик, мы старр-ик-ики!..
Дальше все пошло как по маслу. Не торопясь, с аппетитом поедая шашлык, Сергей Владимирович исподволь вел дружескую беседу с окончательно опьяневшим Антиноем.
Антиной Вешнев единодушно считался в журналистских кругах талантливым газетчиком. Двадцать лет назад восемнадцатилетний тракторист Антон Вишнев прислал в редакцию солидной газеты первую корреспонденцию. Антон писал ее карандашом, приложив листок к капоту своего «СТЗ», тракторист сообщал о самодурстве и очковтирательских махинациях директора МТС.
Маленькая корреспонденция «пулей» пошла в номер, привлекла внимание общественности. Самодура-директора с треском сняли с работы. Так завязалась хорошая дружба селькора с редакцией. В короткий срок Антон Вишнев завоевал популярность читателей своими честными, полными глубоких наблюдений статьями и заметками. Молодой тракторист оказался неплохим организатором. Накануне войны его назначили директором МТС. Но, и директорствуя, Антон не порывал с газетой. Он видел в ней друга, помощника, советчика.
Грянула война. Антон добровольно ушел на фронт.
…Тяжелое ранение. Пропахшие лекарствами месяцы госпитальной жизни. С танком Антону пришлось расстаться. Он вспомнил о газете и попросился в дивизионку. Здесь оттачивал свое журналистское перо бывший селькор, под минометным обстрелом придумывал остроты для фельетонов…
Когда гвардии капитан Антон Вишнев, посуровевший и чуть облысевший, при всех регалиях явился в редакцию газеты, его встретили вежливо, но несколько официально. Из «стариков» в редакции остались лишь маленький метранпаж да учетчица отдела писем. Остальные — кто уехал, кто ушел на фронт и еще не вернулся, кто — никогда не вернется.
— Да поймите, мне ничего не надо от вас, — сказал расстроенный капитан настороженному редактору. — Просто я Вишнев. Антон Вишнев. Селькор ваш. Зашел…
— Вишнев! — обрадованно воскликнул редактор. — О! Вот вы какой! Как же… перелистывал подшивку. Читал ваши опусы. Сила!
Редактор потер шишковатый лоб, прижал к виску ладонь, как бы желая заглушить головную боль, и вдруг выпалил:
— Знаете что?.. Идите к нам собкором!
Это было так неожиданно, что Антон лишь промямлил:
— А эмтеэс?
— Что эмтеэс? — не понял редактор. Потом понял и, исполненный профессионального эгоизма, самодовольно сказал: — Директора куда легче воспитать, а вот газетчика толкового… — редактор очень звучно щелкнул пальцами, интимно улыбнулся и хлопнул Антона по плечу: — Ну, что сидишь, иди оформляй документы.
Антон блистал. Его корреспонденции разили бюрократов, чинуш, очковтирателей и разгильдяев. Его материалы обсуждали на партийных собраниях даже тех коллективов, о которых в фельетонах не было и речи. И тут Антон Вишнев… стал попивать. Его просили «выпить за дружбу» молодые коллеги, домогались чокнуться с «самим Вишневым» окологазетные «жучки»… Как-то само собою Антон Вишнев превратился в Антиноя Вешнева. Первая корреспонденция, подписанная новым именем, содержала фактическую ошибку, ибо писал ее Антон под хмельком.
Собкор получил взыскание. Он обиделся, «жучки» объяснили Антону: у него завелись завистники в аппарате редакции. И новый Антиной начал с завистниками борьбу: писал докладные, жаловался на правку… Времени для работы и творческого роста не хватало. А жизнь шла вперед, требования росли. Антон перестал блистать. «Жучки» отшатнулись от Вешнева.
Антон стал пить и халтурить. Вскоре он перешел в другую газету — «Вечерний Бахкент» на должность специального корреспондента. И здесь ему не удавалось прижиться. На него сыпались взыскания, предупреждения. За допущенные ошибки в корреспонденциях и приверженность к спиртному. Но ничего не помогало. Болезнь запустили. Антон катился вниз все быстрее и быстрее…
— По-онимаешь, — дышал Антиной в лицо Винокурову. — На редколлегию меня сегодня вызывали… ссстружку снимать!.. С меня! — Вешнев очень сильно стукнул себя кулаком в грудь и закашлялся. — А кто я? Антиной Вешнев, мммастер жжанров! П-понимать надо. Вот и напился с утра с горя…
Сочувствуя горю Антиноя, Винокуров заказал еще по стакану. Антиной осовел. Новые друзья подхватили его под руки и поволокли из ресторанчика.
Выбравшись в тихую улочку, Сергей Владимирович тихо сказал терявшемуся в догадках Сопако:
— Быстро за милиционером. Ну, живо!
Изнемогая под тяжестью баула, Лев Яковлевич бросился выполнять приказание:
— Отстаньте от меня, гражданин! — возмущенно воскликнул Винокуров, завидев вывернувшихся из-за угла юношу и девушку. — Напились, так идите домой!..
Коварный коллега толкнул Антиноя. Пьяный сделал несколько неверных шагов и повис у девушки на шее. Девушка вскрикнула. Юноша развернулся и съездил Вешнева по затылку. Антиной блаженно улыбнулся…
Когда Сопако с милиционером подошли к месту происшествия, им открылось печальное зрелище: юноша в изорванной рубашке отбивался от ползущего на него на четвереньках человека в модном пиджаке. Удары не останавливали ползущего. Он их не чувствовал. Наконец четвероногий ухватил юношу за брюки и повалил наземь.
Собралась толпа. Пьяного скрутили, и он заплакал горько и неутешно, как ребенок.
— Ввсех… Всех вас в фельетоне ррраспишу! — рыдал Антиной. — Знаете, кто я?..— В мозгу его что-то произошло, и он сказал проникновенно: — Жжена — друг человека.
Вешнева повели в вытрезвитель.
Толпа растаяла. Торжествующий, сияющий глазами Винокуров обернулся к Сопако:
— Ну, как, начальник штаба? И все удовольствие стоит каких-нибудь пятьдесят рублей. Зрелище, достойное богов.
— Я ничего не понимаю!
— Скоро поймете. Где здесь ближайший телефон-автомат? С моей стороны было бы подло не поставить в известность о случившемся редакцию. В вытрезвитель попал мастер жанров!
«Летучка» проходила невесело. Она смахивала на поминки в той их начальной стадии, когда собравшиеся еще сидят в скорбном молчании, тяжко вздыхают и нетерпеливо стучат под столом ножками в ожидании команды переходить ко второй, более интересной стадии.
Обозревающий номера за неделю — «дежурный критик» — бубнил себе под нос что-то крайне неопределенное и нудное. Сотрудников одолевала нервная зевота. Им было жаль Антиноя Вешнева, отбывающего ныне наказание за мелкое хулиганство, стыдно за него, обидно за редакцию.
В глубине кабинета за огромным, напоминающим языческий храм письменным столом, украшенным по фасаду резными изображениями львиных голов и химер, недвижно, подперев рукой большую голову, восседал редактор «Вечернего Бахкента» Рюрик Ольгердович Корпусов-Энтузиастов. Крупные черты его лица, монументальная фигура, казалось, были вылеплены талантливым, но торопливым скульптором, пытавшимся на скорую руку изваять бюст мыслителя-общественника.
Этот мыслитель был своеобразным мыслителем. Прежде всего он считал себя таковым. Его вечно распирало от идей, и Рюрик Ольгердович постоянно делился с окружающими своими идеями, причем страшно огорчался, если его идеи не овладевали массами сотрудников редакции.
Огорчаться приходилось часто.
В свое время, когда Корпусов-Энтузиастов заведывал отделом, он прославился тем, что мог за полтора часа извести уйму бумаги. Газетчик-скоростник не ходил в мыслителях. Сотрудники знали: Рюрик Ольгердович мыслит не образами, не силлогизмами, а газетными штампами. Он конструировал свои статьи, как пчела соты: как-то само собой, следуя велению инстинкта.
Однажды кто-то недосмотрел — Корпусов-Энтузиастов стал редактором. Едва он сел в заветное кресло, как открыл в себе ораторские способности. Его потянуло поучать. Прежде всего новый редактор, испытывая неизведанное им дотоле душевное томление, произнес «тронную речь», которую закончил необычно и проникновенно. Широко раскинув руки, оратор воскликнул: «Мы преодолеем все трудности. Уверен. Ведь преодолеем? Не можем не преодолеть!»
Речь произвела некоторое впечатление, ибо Корпусов-Энтузиастов говорил публично впервые. С тех пор Рюрика Ольгердовича прорвало. Он поступил так, как обычно поступает гражданин средних лет, обнаруживший у себя лирический тенор: чуточку поглупел и забросил работу во имя служения искусству. Все повседневные заботы легли на плечи ответственного секретаря. Редактору было некогда. Он чувствовал себя трибуном. Особенно полюбилась ему фраза о невозможности не преодолеть трудности.
Газета хирела.
«Дежурный критик» закончил обзор и, сложив газеты, трубно высморкался.
— Кто желает выступить? — колыхнулся за своим бескрайним столом редактор.
— Желающие не желают, — сострил довольно неловко «дежурный критик».
— Очень жаль, — заметил Корпусов-Энтузиастов, лицо которого, однако, просветлело. — В таком случае придется мне сказать пару слов.
Редактор помолчал, собираясь с мыслями, обвел тяжелым взглядом аудиторию и начал, не вставая и очень тихо, а затем, с помощью искусного «кресчендо», забирая голосом все выше, выше до могучего «форте». В процессе выполнения этого сложного ораторского приема Рюрик Ольгердович соответственно приподнимался в кресле, стоял в полусогнутом положении и, наконец, выпятив грудь колесом, вздымал вверх кулаки.
— Товарищи, — начал он. — Произошло нечто, что… так сказать… Антиной Вешнев… Вам известно… Мы должны сплотиться, извлечь урок. Мы преодолеем все трудности. Ведь преодолеем? Уверен. Не можем не преодолеть.
Слушатели понурили головы.
— Три года отделяют нас от того памятного… а точнее, трагического дня, когда сотрудник отдела информации товарищ Крупкин… Я подчеркиваю — товарищ. Он извлек урок, сплотился, и ныне он полноценный товарищ… Но три года назад товарищ Крупкин так сказать допустил недостойный поступок. Находясь в невменяемом состоянии по случаю рождения у него близнецов, товарищ Крупкин потребовал в поликлинике больничный лист, грубо лгал врачу, заявляя: «Я Крупкин. Болен. Я Крупкин фон Болен. Я Крупкин фон Болен унд Гальбах». И это было для нас уроком.
Окинем мысленным взором прошедшие с того дня три года. Это были годы больших побед и свершений нашего коллектива. И вот… Вешнев. С Вешневым придется расстаться. Факт. Но, товарищи! Что делается у нас на полосах! Где наша бдительность?! Ведь все мы…
Ошибки, «ляпы», неточности!.. Вот вы, товарищ Шатоикемов!.. Сегодня я получил письмо, люди жалуются. Пишут: зачем ваш сотрудник Шатоикемов грубо исказил факт, написав в отчете, будто бы из-за неподготовленности собрания его участникам пришлось опускать бюллетени в тазик? Зачем? Собрание не было подготовлено. Факт. Но они опускали бюллетени в шапку, а не в тазик!
— Я не виноват! — визгливо воскликнул лохматый, как пудель, Шатоикемов. — Я писал: в шапку.
— Откуда же взялся тазик?
Ответственный секретарь залился краской.
— В этом повинны вы да я, — буркнул секретарь, адресуясь редакторскому животу. — Я немного поправил отчет, а при перепечатке машинистка вместо «в шапку» напечатала, «в шайку». Вам «шайка» не понравилась, и вы заменили ее тазиком.
Редактор сбился с мысли. Растерянно посмотрев на подчиненных, он долго стоял, раскинув широко в стороны руки, как бы призывая аудиторию в свои объятия, и, наконец, жалобно воскликнул ни с того ни с сего:
— Товарищи! А ведь мы преодолеем все трудности. Уверен. Ведь преодолеем?..
Работники аппарата редакции расходились сумрачные и злые. В коллективе зрел протест. Всем становилось ясно: либо редактор образумится, либо… Нет, он не образумится. Факт.
Сразу же после летучки в кабинете редактора появился высокий интересный мужчина в элегантном костюме. Небрежно проведя рукой по волосам, отливающим бронзой, посетитель улыбнулся одними глазами и представился так, как если бы его имя было известно всему человечеству:
— Сергей Владимирович Винокуров.
— Оччень приятно, — беспокойно заерзал в кресле редактор. — Откуда будете?
Посетитель удивленно посмотрел на провинциала и повторил с некоторой досадой.
— Сергей Владимирович Винокуров. Моё имя вам ни о чем не говорит?
— Ах, да-да-да-да… — протянул Корпусов-Энтузиастов, делая просветленное лицо и в то же время мучительно гадая, кто же все-таки перед ним сидит. — Как же!..
— Вчера прибыл в ваш город, — улыбнулся элегантный посетитель, прищурив светло-синие глаза. — Как не зайти к коллегам!..
Далее выяснилось, что Сергей Владимирович — член редколлегии одной из московских газет — прибыл в солнечный край по совету врачей. Винокуров предполагает поселиться «на лоне природы», отдохнуть с годок, поправить нервную систему и заодно собрать материал для книги очерков.
— Вы, конечно, понимаете, — пояснил Винокуров. — Как газетчик я органически не могу не изучать жизнь, не писать. Больше всего меня интересуют люди, кадры. В общем, можете рассчитывать на меня…
Рюрик Ольгердович был польщен. Битый час он расспрашивал столичного коллегу о последних новостях, хотя сам недавно возвратился из Москвы; пригласил к себе домой отведать плова. Хитрый редактор действовал тонко и психологично. Вечером, принимая у себя столичного гостя, он дождался удобного момента: когда чуть раскрасневшийся Сергей Владимирович, тяжело отдуваясь, тянул из пиалы кок-чай, он с места в карьер предложил Винокурову место специального корреспондента.
— Сейчас у нас нет спецкора. Вернее, не будет. Снимаем товарища. Факт. А вы все равно… отдохнете, материальчик для книжки соберете… Ну, как, а? Мы хоть и «Вечерний Бахкент», но спецкор нужен, об области изредка писать, темы поднимать!
Столичный журналист долго ломался. Однако Корпусов-Энтузиастов проявил напористость и, сраженный доводами и щедрым угощением, москвич дал, наконец, свое согласие.
— Только в трудовую книжку — ни-ни… никаких записей, — поставил условие Сергей Владимирович. — Узнают в Москве — заедят. Я ведь отдыхать приехал.
Наутро приказ о назначении Винокурова С. В. специальным корреспондентом был подписан редактором. Корпусов-Энтузиастов еще раз с чувством глубочайшего удовлетворения перечитал его, потянулся к звонку. Вдруг дверь распахнулась, и в кабинет вбежал Винокуров. Вид его поразил Рюрика Ольгердовича. Московский гость утратил элегантные манеры, под глазом его красовался синяк средней величины.
— Боже! — выкрикнул Винокуров, падая в кресло и тяжело дыша. — Ночью… трое бандитов… Отобрали деньги, часы, паспорт! Ужасно!
В этой сложной ситуации Корпусов-Энтузиастов показал себя настоящим волшебником. Он не только сумел утешить столичного коллегу, но лично позвонил в отделение милиции, попросил принять меры к розыску преступников и «форсировать выдачу нового паспорта нашему сотруднику, нашему специальному корреспонденту товарищу Винокурову. Соответствующую справку мы пришлем».
— Справку, если хотите, — отвечал начальник милиции, — можете прислать. Но и я со своей стороны принял все меры. На мой запрос в соответствующие органы получен ответ: московский журналист Винокуров действительно существует. Мне дано распоряжение незамедлительно выдать пострадавшему новый паспорт.
Начальнику милиции редактор еще раз дал понять, что пострадавший — крупный журналист, видная фигура в газетном мире.
— В общем, прошу вас, товарищ Парпиев, сделайте все побыстрее без лишних формальностей… Будет сделано? Вот спасибо, дорогой. А то, знаете ли, неудобно получается… Еще раз спасибо. Жму руку!
Редактор повесил трубку.
В маленькой комнатке за старинным ломберным столиком Лев Яковлевич и владелец комнаты — крохотный старичок, похожий на хорька, — играли в подкидного дурака. Но в основном они предавались воспоминаниям, сплетничали.
— Уж больно молод Сергей Владимирович, — дипломатично шепелявил крохотный старичок. — Опыта у него нет.
— Не скажите, Никодим Эфиальтыч, — всплескивал ручками Сопако. — Нас с вами за пояс заткнет. Талант! Это я вам говорю, поверьте.
— Зачем пожаловать изволили? — выведывал Эфиальтыч.
— Изучаем постановку рекламного дела в братских промкооперациях.
— М-да… бывает. Очень интересно. Симпатичный гражданин Сергей Владимирович. Жениться бы ему.
Старики настолько увлеклись, что не заметили показавшегося в дверях Винокурова. Собкор с интересом слушал стариковские речи и затем вмешался:
— Пожалуй, вы правы, гражданин Златовратский. Меня грызет тоска одиночества. Мы еще поговорим на эту тему. А сейчас… примите в знак признательности… — Винокуров вручил старику сторублевку. — И пройдитесь до ближайшей будочки, уставленной бочками, где симпатичные люди дискутируют с пивной пеной у рта. Оревуар, Эфиальтыч.
Едва крохотный старичок покинул комнату, Сопако спросил быстро и страстно:
— У вас деньги? Откуда у вас деньги?
Сергей Владимирович укоризненно покачал головой:
— Ах, мой неразумный, наивный Пятница! Неужели вы подозреваете меня в краже? Меня, специального корреспондента вечерней газеты! Не верите? Взгляните на это удостоверение личности, вероломный друг. Вы уклонялись, не хотели свидетельствовать, что я не кто иной, как Сергей Владимирович Винокуров… И все же нашлась добрая душа. Смотрите и завидуйте — вот мой паспорт! Я бы, конечно, мог иметь фальшивый паспорт, но, к счастью, не доверяю фальшивкам. Они, понимаете ли, как правило, слишком хорошо сработаны, и в этом их порок. Опытный глаз без труда обнаружит «липу». Нет, я достоин настоящего паспорта. Пришлось, конечно, доказывать свою правоту. Короче говоря, финита ля комедия. Собирайтесь в дорогу. Мне не терпится нанести визит Кариму Саидову, председателю сельхозартели «Маяк». Но прежде, мой верный спутник жизни, пора нам выпить на брудершафт. Помните? Я говорил об этом в поезде. Мне не терпится получить отпущение грехов.
Там, в Лунной долине, Фрэнк Стенли немного рисовался перед пожилыми, скромно одетыми джентельменами. Он отправлялся в «свободный полет», имея все же некоторые «творческие заготовки». Однако Фрэнк умолчал о них. Ему хотелось, во-первых, произвести эффект и, во-вторых, преподнести шефам сюрприз.
Однажды (это было ранней весной) «Викинг», по обыкновению, решил заглянуть в кабачок, который он не без юмора называл «Свободной Европой». В этом притоне коротали вечера и потихоньку спивались разные субъекты. Те, что навсегда порвали с родиной, продав свои душонки за тридцать сребреников. Фрэнк презирал этих субъектов. И все же он, преодолевая отвращение, поддерживал связи с этими выродками, поил их — он изучал жизнь во всех ее проявлениях.
Едва «Викинг» успел затормозить и выбраться из «Бьюика», как дверь «Свободной Европы» широко распахнулась, показался дюжий кабатчик, волочащий за ноги щуплого, орущего во все горло человека. Кабатчик не спеша привел щуплого в вертикальное положение, потом слегка пригнул и дал пониже спины такого пинка, что щуплый с воплем пролетел по воздуху футов на десять вперед, чуть не сбив с ног Стенли.
— Славный удар, — констатировал Фрэнк.
— Не платит, — коротко объяснил кабатчик. — Сует мне в руку какую-то паршивую книженцию, уверяя, будто бы она стоит много тысяч долларов… Вот дерьмо собачье, — кабатчик добродушно ухмыльнулся. — Пьет виски, как верблюд воду. До чертиков нализался.
Стенли взглянул на книжку, которую кабатчик вертел в руках. Надпись гласила: «Ремке. Очеркъ исторiи философiи 1907». Инстинкт подсказал ему: «Повозись. Может, и впрямь книженция эта представляет интерес».
— Знаете что? — объявил после минутного размышления «Викинг». — Этот тип мне, возможно, понадобится. Помогите уложить его в кар. После вашего пинка он еще не пришел в себя.
…На рассвете Фрэнк уже не мог сказать, что раскаивается в своем поступке. Он довольно потирал руки и, поглядывая на храпящего на диване пьяного владельца Ремке, беседовал с ним нежно и язвительно:
— Вы моральный труп, господин Шпун, вы алкоголик. За какие-то сто долларов вы продали целое богатство, сообщили адрес и пикантные подробности из жизни и деятельности некоего Сопако Льва Яковлевича, снабдили меня паролем к славному Мирославу Аркадьевичу Тихолюбову.
Щуплый застонал. Алкоголь будто свинцовой плитой придавил его к дивану. Шпун открыл опухшие глаза. В них таился испуг.
— Со мной что-то происходит, — прошептал он. — Как я попал сюда? Кто вы?
— Вы, должно быть, умираете, сэр, — коротко сообщил «Викинг». — Диагноз болезни прост: тоска и… алкоголизм. Пожалуй, пора вас в последний раз переместить. На лоно природы. Не люблю иметь дело с полицией. И вам хорошо. Будете лежать под деревом и любоваться, как вдали в голубом мареве врезается в хрустальное небо гранитный излом великих гор.
Пружины ветхого диванчика застонали, с верхней полочки, покачнувшись, клюнул вниз фарфоровый пастушок, больно ударив Льва Яковлевича по носу своей свирелью. Сопако покрылся липким холодным потом, в глазах плавали зеленовато-красные круги… Нет, это не круги. Это рыжие муравьи. Нет… Одного такого муравья Сопако раздавил. Это было на волжском берегу… Нет…
— Зачем же падать в обморок, мой славный искатель сокровищ? — послышался насмешливый голос Винокурова. — Обмороки — удел девиц, страдающих бледной немочью. А вы как-никак мужчина, мастер растраты, разведчик, или, вульгарно выражаясь, шпион одного иностранного государства.
Сопако в ужасе вытаращил блеклые глазки, безвольно закрыл их и прохрипел, чувствуя странную легкость внизу живота:
— Я не шпион. Я честный растратчик. Я хочу домой… к больной жене. У меня детки.
— Послушайте! — Винокуров уже сердился. — Детки наплевали на вас еще десять лет назад, жена привыкла к постоянным отлучкам мужа. И вообще, неужели вас так огорчила кончина вашего пятигорского заместителя по сексуальной части Шпуна? Все мы люди, все человеки, все смертны. И Эфиальтыч умрет, и вы, и даже я, возможно, умру. Все. Останется лишь эта дивная картина «Коварное потопление японцами броненосца «Петропавловск» и чудесное спасение его императорского высочества великого князя Кирилла Владимировича».
Винокуров указал пальцем на вправленную в резной багет литографию, украшавшую комнатушку Эфиальтыча.
«Бежать! Сейчас же бежать! — мелькнула в голове Сопако мысль. — Сообщить куда надо… Убить его?» — Лев Яковлевич, превозмогая слабость, поднялся с диванчика. Колени толстяка подрагивали. Винокуров внимательно посмотрел в лицо старика. В глазах Винокурова появился хорошо знакомый Сопако, пугающий его острый блеск.
— О! Я вижу вы человек вероломный, коварный, — улыбнулся Винокуров. — Друг открывает перед ним душу, а Пятница уже обдумывает, как бы поделиться кое с кем полученными сведениями. Придется, видимо, подыскать гувернера… Для присмотра.
Сергей Владимирович налил полстакана воды и протянул Сопако.
— Выпейте. Да не лязгайте о стакан зубами, это неприлично. А теперь слушайте. Прежде всего выбросьте из головы всякую чепуху. Бесполезно. Вы такой же агент, как и я. Кто помогал мсье Пьеру Коти покончить самоубийством? Кто сопутствует Сергею Владимировичу Винокурову? Кто, наконец, пренебрегая своими гражданскими обязанностями, осуществлял в Пятигорске идейное руководство интимной жизнью господ немецких офицеров? Кто, я спрашиваю?
— Э-это… Шшпун! Я… по части спиртного, — промямлил Сопако.
— Шпун? Вы хотите сказать: агент немецкой разведки? В свое время Шпун нарушил покой Мирослава Аркадьевича Тихолюбова. Ведь это он оставил Тихолюбову книжонки Локка и Ницше, прихватив с собой писанину Ремке. Ах, как нетерпеливо ждал Мирослав Аркадьевич гостя, который бы приветствовал его коротко и просто: «Два миллиона приветов».
Теперь мы наследники Шпуна и Тихолюбова. Вы любите деньги, нес па, как говаривал покойный Коти. И не воображайте, пожалуйста, будто бы миллион ваш явится сам собой. Работать надо! И вы станете работать. Благодарите бога — вам попался такой интеллигент, как я… Не стучите зубами и вытрите нос. Мы не станем взрывать мостов и стрелять из-за угла, отравлять колодцы и развинчивать рельсы. Для меня лично это пройденный этап. Даю вам первое боевое задание.
Лев Яковлевич весь сжался. Его сдобное тело колыхалось от волнения.
— Купите магнитофон.
Это была приятная неожиданность. Сопако даже улыбнулся.
— Магнитофон? Штука, которая записывает музыку…
— Вот именно. Ловите музыкальный момент. Сегодня вечером вы запишите все умные речи гражданина Златовратского. Он, кажется, не прошел в свое время в кавалергарды исключительно по причине маленького роста, до сих пор дуется на бывшего великого князя Николая Николаевича и, что совсем противно логике, обижен на советскую власть, ликвидировавшую кавалергардию как класс.
— Зачем? — удивился Лев Яковлевич. — Зачем записывать Никодима Эфиальтыча? Что он, Александрович или Майя Плисецкая?.. Тратить деньги на пустяки. И денег у нас нет.
Сергей Владимирович молча вытащил толстую пачку денег из бокового кармана. Блеклые глаза Сопако заблестели маслянистым глянцем. Лев Яковлевич ощутил, как в душе его ширилась песня, неслышная и звучная. Она ширилась и росла подобно органной мелодии, заполняла собой все его существо. Сивоволосый не испытывал сейчас страха перед Винокуровым. Он смотрел на своего спутника преданно и раболепно.
— Подъемные! — осенило Льва Яковлевича. — Вы получили подъемные.
— Браво, начальник штаба! Вы делаете успехи, — Сергей Владимирович похлопал Сопако по круглому плечу. — Отныне вы казначей с правом второй подписи на денежных документах. А сейчас марш-марш за магнитофоном. И еще… купите себе приличный недорогой костюм, шляпу и модные очки. В нынешнем одеянии вы плохой и, я бы даже сказал, подозрительный спутник специальному корреспонденту товарищу Винокурову.
Я тоже удаляюсь. Дела призывают меня. Приду вечером. Попробуйте только не угостить меня, усталого, обремененного тяжестью забот, художественным чтением маэстро Эфиальтыча.
Сергей Владимирович возвратился ночью. Ясноглазый, бодрый, он заполнил, казалось, собой всю комнатушку. Его элегантный светло-серый костюм был в пыли. Сопако и Златовратский прервали свой интересный разговор, сдобренный пивом, и уставились на Винокурова удивленными, изрядно хмельными глазами.
— Где вы пропадали? Что с вами? Отчего вы в пыли? — забросал Лев Яковлевич вопросами шефа.
— Я был в публичной библиотеке. Повышал свой культурный уровень, расширял кругозор, — невозмутимо отвечал Винокуров, стряхивая с брюк пыль щеткой. — Помогите мне почистить спину… Вот болваны!.. Это я не вам. Болванов было трое, да и в возрастном отношении им далеко до вас, мои благоухающие пивом друзья.
— Какие болваны? — Лев Яковлевич почесал затылок, силясь что-либо понять. Он вопросительно посмотрел Винокурову в глаза и вдруг вскрикнул женским голосом: — Что вы делаете! Зачем это орудие! Из него убивают. Мне больно смотреть на него… Ах!..
Эфиальтыч оторопело глядел на большой с длинным тонким стволом пистолет в руках Винокурова.
— «Вальтер», — пояснил Сергей Владимирович, подбрасывая пистолет на ладони. — Немецкий. В городе, оказывается, есть любители острых ощущений. Четверть часа назад, когда я возвращался из библиотеки, обогащенный знаниями, ко мне подошли в темном переулке трое молодых болванов, вообразивших себя грабителями и, показав это, как вы выражаетесь, орудие, потребовали костюм и деньги.
Сопако и Эфиальтыч ахнули. Винокуров расхохотался.
— Не могу! Ой, не могу! — хохотал Сергей Владимирович, вытирая слезы. — Ну и болваны!.. Когда я одолжил у них «Вальтер» и принялся разъяснять суть их аморального поступка, грабители стали орать во все горло и вопить: «Мили-и-иция-а-а!!!»… Ха-ха-ха! Один даже «мама» кричал. Молокососы. Они, должно быть, и сейчас все еще мчатся со сверхзвуковой скоростью. Кстати, Эфиальтыч, не знакомы ли вы с С.К. Кенгураевым? Вы ведь старожил местный.
Никодим Эфиальтыч поморщил лобик, хлебнул пива и, чуточку помедлив, сказал важно:
— Я знаю одного Кенгураева. Сейчас он заправляет трестом по заготовке какого-то утильсырья. Сигизмунд Карпович Кенгураев… А что?
— Благодарю вас. Как-нибудь на досуге объясню. А сейчас Лев Яковлевич, прошу… Доставьте удовольствие. Хочется отдохнуть душой, послушать художественное чтение нашего гостеприимного хозяина.
Минуту спустя обитатели комнатушки слушали негромкую и немного шуршащую речь Эфиальтыча. Пораженный Эфиальтыч сидел на диванчике и хлопал глазами. Ему никогда не доводилось иметь дела с магнитофоном. Старик поначалу довольно благосклонно воспринял этот «сюрприз». Однако в душу его все больше и больше закрадывалась тревога. Уж очень желчной и нелояльной была его речь, произнесенная в порыве хмельного откровения перед Львом Яковлевичем. Златовратский протрезвел. Сжав детские кулачки, он бросил взгляд, полный гнева, на Сопако. Лев Яковлевич стал сморкаться.
— Что за несерьезные шутки! — вспылил, наконец, Эфиальтыч.
Винокуров улыбнулся сыновней улыбкой.
— Дальше в том же духе? — поинтересовался он у Сопако. «Начальник штаба» утвердительно кивнул. — В таком случае выключите. Мое сердце не выдерживает. Нехорошо получается, Никодим Эфиальтович. Похоже на то, что в коммунизме вы приемлете только лишь электрификацию всей страны, да и то условно, без магнитофонов. Советская власть вас не устраивает, не так ли?
Эфиальтыч засопел.
— Сколько вам лет? — неожиданно спросил Сергей Владимирович.
— Шестьдесят четыре.
— М-м-да… приличный возраст. А какие наметки на будущее? Ваши сухопарые предки, насколько мне известно, отличались завидной долговечностью. С десяток лет вы, надо полагать, свободно протянете. Старик сделал рукой протестующий жест.
— Десять лет — мало? — усмехнулся Винокуров. — Возьмите пятнадцать.
— Попросил бы без хамства. Вы находитесь в моем доме. Я…
— Вы правы, — примирительно заметил Винокуров. Этот прекрасный двухэтажный дом действительно ваш. Очень жаль, что после революции его у вас отобрали, как, впрочем, и остальные ваши дома и текущий счет в банке. Все отобрали, господин Златовратский, даже дворянство. Вы правы, утверждая, что до революции жилось куда лучше, чем сейчас. Широкие трудящиеся массы, правда, вряд ли согласятся с этим суждением и могут даже побить за такие разговорчики. Ведь могут, не так ли, господин Эфиальтыч? И все же вы правы: дворянину, домовладельцу и богачу Никодиму Эфиальтовичу Златовратскому революция принесла одни неприятности. Ему пришлось стать бухгалтером. Раньше он не трудился, а ел. И как еще ел! Ел и пил. Впрочем, ныне этот дворянин в отставке получает семьсот рублей пенсионных и продолжает есть, не трудясь.
— Что вы затеяли, Сергей Владимирович? — Златовратский погладил подрагивающими подагрическими пальцами пергаментные виски. — Разве я скрываю дворянское происхождение?
— Не пугайтесь, ради бога не пугайтесь, несостоявшийся кавалергард, — подбодрил старика Винокуров, засовывая «Вальтер» в задний карман брюк. — Просто мне пришла в голову счастливая мысль найти вам смысл жизни. Это благородно с моей стороны. Кем был до этой дивной ночи Никодим Эфиальтович Златовратский? Экспроприированным брюзгой. Вы жили ожиданием. Ожиданием того лазоревого дня, когда добрые дяди явятся к вам и, приветственно размахивая пистолетом с пальмовой веткой, возвестят: «Господин дворянин! Мы избавили вас от советской власти. Получайте ваши дома и текущий счет. Пожалуйте-с только на чаек-с!»
Сергей Владимирович сделал рукой широкий жест, крепко взял Эфиальтыча за колючие плечи и, чуточку повернув его, стал как бы представлять Льву Яковлевичу, смущенному и подавленному. Златовратский сделал было попытку освободиться из могучих объятий, но потерпел неудачу.
— Стремительно неслись в небытие минуты, часы, дни и годы. Добрые дяди не появлялись, не досаждали просьбами о чаевых. Никодим Эфиальтович Златовратский потерял смысл жизни. Он стал ненавидеть социализм тихой, подпольной ненавистью, мстил ему мелко и глупо, скажем, на выборах: все опущенные им в урну бюллетени систематически входили в жалкие сотые доли процента капризных избирателей, отвергающих кандидатов блока коммунистов и беспартийных…
— Воды, — беззвучно пролепетал синими губами Эфиальтыч. И, вдруг рванувшись, крикнул резко, по-петушиному: — Это шантаж! Меня шантажируют!
— Ах, какое шикарное слово — шантаж! — будто обрадовался Сергей Владимирович. — Сразу видно, что вы благородного происхождения. Дайте жертве революции пива, Лев Яковлевич… Вот так, отлично. Пейте пиво, любите меня. Какая неблагодарность! Пенсионеру-подпольщику предлагают смысл жизни и приличное содержание, а он… Слышите?! Перестаньте валять дурака, вы, аристократ с незаконченным высшим образованием! — Винокуров посмотрел строго на старика, физиономия которого от волнения приобрела землисто-желтый оттенок, и отчеканил медленно и энергично: — Вы будете нашим сотрудником.
— Кем? — не понял Златовратский.
— Нашим сотрудником. Гражданин Сопако, разъясните коллеге все преимущества вашей второй профессии.
Лев Яковлевич опешил. Старики сидели, тяжело дыша, точно кошка к шороху в норке, прислушиваясь к биению своего сердца. Несколько минут все трое молчали. Из теремочка старинных часов выскочила кукушка и прокуковала два раза. Винокуров удовлетворенно потер руки и произнес торжественно:
— Молчаливый сейм объявляю закрытым. Господин Златовратский, вам предоставляется заключительное слово.
И тут Эфиальтыча словно прорвало. Разбрызгивая слюну, он стал осыпать отборной бранью Сопако, укорять его в подлости. Златовратский помог подлецу Сопако устроиться на работу, когда он, этот мерзавец, прибежал из Пятигорска. И как этот иуда Сопако отплатил за добро? Он записал на магнитофон слова дружбы. Маленький старичок до того разъярился, что не удержался и стукнул костлявым кулачком подлеца Сопако по мягкой в испарине спине. Лев Яковлевич испуганно взмахнул руками, угодил Эфиальтычу по затылку и извинился. Эфиальтыч бросился на противника, как хорек на курицу, но тут вмешался Сергей Владимирович и, схватив хорька за шиворот, бросил на диван.
— Разведчики! Полковники Лоуренсы, — веселился Винокуров. — В наше время дуэли запрещены и приравнены к хулиганству.
— Я не хочу! — воскликнул вдруг Златовратский с безумной храбростью. — Я не умею выкрадывать документы и чертежи, не могу совершать диверсии. Оставьте меня в покое!
Винокуров дал Эфиальтычу выговориться, а когда тот, наконец, умолк, похлопал его по плечу и сказал с укоризной:
— Никогда не принимайте непродуманных решений. Был у меня знакомый фармацевт, страшный торопыга. И что же? Однажды он второпях смешал азотнокислое серебро с фенолом и вручил лекарство больному. Несчастный не успел понюхать этого прелестного бальзама, как взлетел на воздух. Не будьте торопливым, Эфиальтыч. Лев Яковлевич тоже не первоклассный диверсант. Работать вы будете. Запомните это, уважаемый агент. Занятие ваше доставит лишь удовольствие. Вам надлежит всего-навсего давать приют всякому, кто передаст от некоего Викинга два миллиона приветов. Пароль запомните хорошенько. Первый визит состоится месяца через три. Вознаграждение за постой получите не по терзающей душу спекулянтов жилфондом таксе горисполкома, а весьма значительное и за год вперед. Короче, у вас будет явка. Рекомендую выполнять все мелкие поручения посетителей. И еще… осторожно, через надежных людей, регулярно распространять анекдоты.
— Анекдоты? Зачем? — Сопако и Златовратский, забыв о вражде, изумленно переглянулись.
Винокуров пропустил мимо ушей стариковский возглас. Он заговорил, обращаясь к фарфоровому пастушку, стоявшему на полочке дивана.
— Милый мальчик, — задумчиво произнес Сергей Владимирович, взяв пастушка в руки. — Ты однажды вразумил моего казначея и начальника штаба, ударив его по носу свирелью. Сделай одолжение, разъясни старичкам, что есть анекдот. Анекдот — это маленькая идеологическая бомбочка. Друзья и сподвижники, — обратился Винокуров к слушателям. — Внимайте пастушку. Вот что он имеет сообщить вам. Если вы хотите убедить в чем-либо человека, никогда не оперируйте фактами и примерами. Жизнь слишком сложна и многообразна. Любой факт, любой пример можно опровергнуть множеством других фактов и примеров. В анекдотах нет фактов, но они остроумны, их весело рассказывать и слушать, они незаметно и постепенно отравляют сознание ядом обывательщины. Это очень полезно — распространять вредные анекдоты: они запоминаются, смешат. А ведь не перевелись еще так называемые честные граждане, что ради красного словца не пожалеют и родного отца! Вам, должно быть, и невдомек, а между тем это факт: разведывательная служба, к коей вы теперь имеете прямое отношение, тщательно собирает разные литературные миниатюры, систематизирует и изучает их, держит специалистов по сочинению безобидных, на первый взгляд, вещичек. В общем комплексе борьбы против коммунизма эта форма пропаганды играет далеко не последнюю роль. В особенности яркое впечатление она производит на молодые неокрепшие умы.
А сейчас я расскажу вам для начала несколько веселых юморесок. И берегитесь, Никодим Эфиальтович, ежели мне не доведется услышать что-либо подобное из других уст.
Кукушка еще дважды выскакивала из своего терема. Наконец в комнатушке Златовратского погас свет. Сергей Владимирович спал спокойно. Лев Яковлевич, против обыкновения, не храпел. Он лежал с открытыми глазами и прислушивался к таинственным звукам тьмы. «Получу свою долю — и сбегу. Получу свою долю — и сбегу», — неотвязно жужжала в его голове спасительная мысль.
В окно заглядывал черный бархатный глаз ночи. Тоненько посапывал на диванчике Эфиальтыч. Однако и он не спал. Душа его звенела от счастья. Перед мысленным взором Златовратского возникла картина: ядовитые змеи ползут, извиваясь и жаля, ползут из его комнаты. Они мстят за Никодима Эфиальтовича, мстят, мстят!.. Змеи эти не жалят смертельно. Печально. Они лишь досаждают, искушают кое-кого. Их яд все же опасен, он вредит, тормозит развитие организма… А там — придут неизвестные с двумя миллионами приветов от «Викинга»!.. Деньги, радость мести!
«Нет, прав этот бронзововолосый наглец. Я действительно обрел смысл жизни, — подумал маленький сухонький старичок. — А мальчик этот — дай боже, побольше таких».
Златовратский, имитируя сон, продолжал посапывать. И он похолодел от ужаса и восторга, когда вдруг услышал ироническое замечание Винокурова:
— А ведь вы оба не спите, коллеги. Держу пари, не спите.
Раскладушка застонала под грузным телом Льва Яковлевича. Эфиальтыч перестал посапывать.
— Так-то лучше, мистеры Лоуренсы. В Златовратском я уверен. Но меня беспокоит Сопако. Его одолевают нехорошие мысли.
— Меня? Что вы!..— откликнулся Лев Яковлевич.
Но, сообразив, что выдал себя, умолк.
— Не доведут они вас до добра. А теперь — все спать по-настоящему, живо. Морфей давно уже распростер свои объятия.
Крохотный, похожий чем-то на кузнечика, зеленый «ЯК-12» вырулил на выложенную бетонными плитами стартовую дорожку. Вот он взвыл мотором, разбежался и стал карабкаться в прозрачное, озаренное солнечным сияньем, нежно-голубое поднебесье. Легкий ветерок потряхивал самолет, упругой струей врывался в кабину.
Земля с высоты не воспринималась всерьез, она представлялась отлично сработанным учебным пособием, огромным ящиком с рельефом местности, на котором курсанты военных училищ решают задачи по тактике. Только мастер постарался на славу: узенькими ленточками серпантина обозначил дороги, искусно вырезал из желтоватого стекла причудливые извивы арыков, расстелил светло-зеленый, чуть потертый бархат полей, поставил даже детскую железную дорогу, а на самом краю небрежно набросал груду гор, обернув две-три вершины сверкающей на солнце станиолевой бумагой.
Нечто подобное игрушечное, фантастическое, должно быть, грезится по ночам детям, начитавшимся крылатых, как мечта, сказок Андерсена и братьев Гримм.
И все же, внимательно приглядевшись, даже с этой шестисотметровой заносчивой высоты нетрудно приметить внизу биение жизни. Это и дымки фабричных труб, и ползущие со скоростью километров этак шестьдесят в час вереницы автомобилей, и тракторы, любовно проглаживающие зеленую поросль хлопковых полей, и розовато-зеленая пена садов, и огненные озера цветущих маков…
Глубоко-глубоко внизу маленькие точечки непоколебимо и планомерно переделывают облик земли, деловито) по-хозяйски благоустраивают свою жизнь, забирая власть над природой, подобно сказочным великанам и волшебникам.
…Сергей Владимирович сидел рядом с летчиком. Он наслаждался полетом. Ему нравилось смотреть на землю свысока. Винокуров воображал себя вольтеровским Макромегасом, шагающим через моря и горы, растаптывающим по дороге города, селения и их обитателей. «Так оно и в действительности, — улыбнулся он сам себе. — «Викинг» — не какая-нибудь букашка. Расовая теория — не такая уж глупая штука. Она не нравится лишь импотентам, вообразившим себя защитниками человечества. Эгоизм управляет всеми так называемыми благородными поступками. Хилые и трусливые людишки добились запрещения дуэлей, ущербные субъекты ратуют за отмену сегрегации, голодранцы вопят о необходимости переустройства мира на основе социальной справедливости… А стоит такому крикуну обзавестись десятком тысяч долларов, и он тут же начинает убеждаться в том, что мир, в котором он живет, не так уж плох. Оно и правда, гениально сказано в «Материализме и эмпириокритицизме»:
«Если бы математические теоремы задевали интересы людей, они опровергались бы».
Отличная мысль. Советский социальный эксперимент задевает мои интересы. Я сильный человек. Зачем мне вынянчивать недоносков? Я хочу властвовать. То, чем так усердно заняты в этой стране — строительство коммунизма, — искусственная штука. Без борьбы за существование народы не могут не деградировать…»
Самолетик сделал крутой вираж, земля повалилась набок, и Винокуров почувствовал, что его схватили за воротник цепкие пальцы. Сергей Владимирович резко рванулся, но тут же устыдился своей оплошности: сзади сидел всего-навсего Лев Яковлевич. Казначей впервые летел на этом, как он выразился, «примусе», порядочно трусил, в голову ему лезли разные странные мысли, вроде: «А вдруг пилот — сердечник, и у него начнется припадок!» Вираж напугал Сопако, и он уцепился за своего всесильного шефа.
Винокуров перегнулся через спинку сиденья, прокричал на ухо Льву Яковлевичу:
— Когда-нибудь я заставлю вас прыгнуть с парашютом!
— Только через мой труп! — прокричал в свою очередь Сопако. — У меня слишком богатое воображение!
Летчик повел своего кузнечика на посадку. Через несколько минут Винокуров и Сопако уже шагали по зеленому полю.
По соседству с посадочной площадкой паслось колхозное стадо. Лев Яковлевич опасливо поглядывал на здоровенного быка, который раздувал ноздри и смотрел на путников пьяными глазами закоренелого хулигана.
— Он хочет бодаться, — высказал предположение казначей и начальник штаба. — Очень сильный бык.
Шеф утвердительно кивнул головой и пояснил:
— Это естественно, доблестный оруженосец. В жизни именно все так и устроено: кто-то кого-то бодает, кусает, душит. Стоит ли удивляться? Самое печальное в нашей ситуации — вовсе не бык. Вчера я наводил справки и установил, что в области двенадцать председателей колхозов — Каримы Саидовы, из коих три возглавляют сельхозартели «Маяк».
Сопако остановился. Глазки его тревожно забегали. Он отер лоб огромным носовым платком, почесал подбородок, обросший бурой щетиной, и задумался. Вдруг он щелкнул пальцами:
— У меня есть идея! Побываем в трех «Маяках».
— Гип-гип ура! Виват! Банзай начальнику штаба! — воскликнул Винокуров. — Удивляюсь, как вы до этого додумались? Вы определенно делаете успехи. А теперь в путь. Перед нами кишлак, в кишлаке правление колхоза, в правлении Карим Саидов номер один.
Спутники увидели вскоре одноэтажное здание, фасад которого украшали отштукатуренные колонны. Стены здания были расписаны лозунгами, призывающими колхозников выполнить обязательства по сбору хлопка. На доске объявлений детская рука вывела мелом рожицу с косичками и написала под ней вкривь и вкось крупными буквами «КАМИЛЯ».
— М-да, — усмехнулся Сергей Владимирович, глядя на «Камилю», — любопытное объявление. Председатель, видимо, увлекся чтением Ницше. Я полагаю, здесь можно будет неплохо порезвиться. Что может быть печальней беседы с крестьянином на философские темы! Опасаюсь, не извел ли он книжечку на самокрутки.
Сопако тяжело задышал.
— Не волнуйтесь, — успокоил его Винокуров. — Будем надеяться, что раис некурящий.
К приезжим подошел старичок в сером ватном халате, с воздушным ружьем через плечо. Реденькая его борода просвечивала насквозь. Он оказался сторожем, общительным и веселым сторожем. Говорил он с какой-то особенной интонацией, отчего даже самая обыденная фраза звучала как острота.
Поздоровавшись, старичок вежливо осведомился о цели приезда уважаемых гостей.
— Председателя надо повидать, — объяснил Сергей Владимирович. — Какой у вас председатель — хороший человек, плохой человек?
Колхозный сторож удивленно вскинул брови:
— Уж не из Бахкента ли вы? Комиссия?
— Из Бахкента. Комиссия, — нагло улыбнулся Винокуров.
Сторож помял в руках бородку и заметил не без яду:
— Опоздали, уважаемые. Сняли мы председателя, не дождавшись комиссии. — У Винокурова и Сопако перехватило дыхание. — Еще два года назад сняли бездельника Мамурджана. Теперь у нас новый раис. Мудрый, справедливый человек. Карим Саидов его зовут.
— Нам и нужен Карим Саидов! — не удержался Лев Яковлевич, — а никакой не Радж Капурджан.
— Мамурджан, — поправил Сопако старичок. — Мы в свое время жалобу на него писали. Очень глупый человек. Очень любил озадачивать людей. Соберет бригадиров и шумит: «Это какой порядок?! Директива есть, установка тоже есть, решение есть. Все есть. Навоза нет. Не заготовили, не вывезли на поля. Нет у вас вкуса к местным удобрениям… Какие сводки писать будем? Обязательство кто выполнять будет, я, что ли?!»
Старичок явно копировал голос и интонации снятого председателя.
— Как же это вы осмелились его снять с работы? — поинтересовался Винокуров.
— Очень просто, уважаемый. Надоел Мамурджан. Все хозяйство запустил. А особенно зло взяло из-за стекол… На стол которые кладут. Мы стекло на стол кладем, а Мамурджан по стеклу хлоп — и нет стекла. Мы опять кладем — он опять озадачивает, опять бьет. Надоел. Собрали общее собрание, и слетел Мамурджан…
Сергей Владимирович поморщился. Он не ожидал столь демократических порядков в кишлаке.
— Ладно, старик, — оборвал он грубо- общительного сторожа, — надоел мне твой Мамурджан. Расскажи-ка лучше, как разыскать Карима Саидова.
Старичок обиженно заморгал, но все же, видимо, не захотел ответить грубостью на грубость.
— Прямо, затем налево и километров пять через поля. Он в дальних бригадах.
— Нет, уж лучше здесь его подождать. Где дом его?
— Понимаю! — сторож лукаво блеснул глазами. — Жарко.
Проглотив «пилюлю», Винокуров с Сопако отправились разыскивать дом Саидова. У арыка симпатичная черноглазая девчушка лет шести мастерила кораблик. Во дворе шумела детвора. Здесь был детский сад.
— Эй, мелочь пузатая! — крикнул ей Винокуров. — Где дом председателя колхоза?
— Я не мелочь, — серьезно ответила девочка, — я Джамиля, а председатель — мой папа. Живем мы во-о-н там… Во-о-н сад, а в саду Петя, мой брат…
— Петя?.. Брат?! — уставился на Джамилю Сергей Владимирович.
— Брат. У меня мно-о-ого братьев и сестер. Пятнадцать штук… Тулкун, Грицко, Хейно, Сирануш, Рива, Шота… — Девочка старательно загибала пальцы, пересчитывая братьев и сестер.
— Пошли, — Винокуров ткнул в бок Сопако. — Нечего стоять, разинув рот. Дети любят фантазировать.
Однако Джамиля не фантазировала. В садике действительно оказался Петька, русоволосый мальчуган с облупившимся носом. Он твердо и решительно заявил, что Карим Саидов его отец.
Лев Яковлевич долго почесывал загривок, разглядывая диковинного Петьку. Вдруг Винокуров тихо рассмеялся.
— Не соображаете? — шепнул он Льву Яковлевичу. — Ну, конечно! Серьезно думать — не ваше амплуа. Карим Саидов попросту байско-феодальный пережиток. Многоженец он.
Бодро зашагали они к дому, белевшему из-за серебристых стволов могучих тополей. У крыльца их встретила женщина лет сорока пяти в широком мягких тонов платье без талии. Узнав, что в гости пожаловали журналист и фотокорреспондент, она нисколько не смутилась.
— Очень приятно. Прошу в беседку. Чаю попьете. Матлуба Ибрагимовна меня зовут… Проходите, пожалуйста, а я кое-что приготовлю. У нас говорят: гость в доме — счастье в дом!.. Простите… Сергей Владимирович… так, кажется? Отчего вы все время оглядываетесь? Может, с вами еще кто приехал? Пусть заходит.
У Винокурова уже созрел план, как «ухватить за больное место» Саидова, если понадобится его шантажировать. Он бросил небрежно:
— А где же остальные жены председателя. Разве мать Петьки живет отдельно или, скажем, мать… как ее — Сирануш?
Матлуба Ибрагимовна посмотрела на гостей недоуменным взглядом.
— Нет… Разве вам неизвестно?.. Какие жены? В нашем колхозе, да и во всем районе многоженство давно ликвидировано… Обидные слова говорите.
— В таком случае откуда у вас Петька, Сирануш, Грицко, Рива и так далее? — щуря глаза, съехидничал Сергей Владимирович. — Ха-ха!.. Понимаю! Аист принес.
Больше Винокурову смеяться в этот день не пришлось. Матлуба Ибрагимовна с сомнением оглядела Винокурова и Сопако, заметив словно невзначай:
— Никогда таких неосведомленных журналистов не встречала. О нас, пожалуй, вы могли и не знать, но так глу… извините… так поверхностно судить о нашем народе!
Сергей Владимирович смутился. Его бесило, что он оказался в глупом положении.
— Мы с крайнего севера, — сказал он льстиво. — Мы… извините нас. Объясните все по порядку…
Кое-как он вымолил прощение. Женщина, подавив обиду, присела у столика, покрытого цветистой скатертью, и начала рассказ. Слушая ее, Сопако разинул рот от изумления, а Винокуров, скрывая досаду, покусывал губу, не зная — верить жене председателя или не верить.
Матлуба Ибрагимовна и Карим Саидович поженились в 1938 году. Очень хотели ребенка. Но детей не было. И тогда взяли они из детского дома двухлетнего черноглазого карапуза. Так в доме появилось счастье по имени Тулкун.
— Сейчас Тулкун большой, совсем взрослый, — улыбнулась женщина одними глазами. — Лучший тракторист… Да… А потом война грянула. Стали привозить в Бахкент детишек… худые, запуганные, в глазах тоска. Поехали мы как-то с мужем в город, решили сироткам сладостей занести. Пришли в детдом… Малышей полно, и у всех родители либо погибли, либо без вести пропали. Так бы обняла всех сироток и к груди прижала. Смотрю на мужа, а он обнимает меня: «Не плачь, Матлуба», а сам бледный…
Матлуба Ибрагимовна вздохнула, в уголках ее глаз светились две блестящие капельки.
…Подошли к одной койке. Девочка в ней лет пяти. Бредит. Маму свою зовет. А мамы нет. Убили ее во время бомбежки поезда. Рядом — на другой койке — мальчик двух лет… В ручонку осколком ранен, мечется. Болит ручонка. Какое сердце не надорвется, на них глядя…Приехали мы домой с дочкой Ривой и сыном Грицко…И знаете, хоть и тяжелое, голодное время было, а дети словно счастье в дом принесли. Рива школу в прошлом году окончила с серебряной медалью. На Алтай уехала, целинные земли осваивать. Грицко в девятом классе…Постепенно росла наша семья. Из многих краев у нас дети, из Эстонии и Армении, из Грузии и Белоруссии. И все родные нам. Мы и после войны двумя дочками и сыном обзавелись. В детском саду они сейчас. Скоро вернутся…
Вечерело. Сергей Владимирович сидел, понурив голову. Он все еще не мог прийти в себя от удивительного рассказа. Казалось, вся история семьи Саидовых — выдумка. Мыслимо ли все это!.. А где-то в уголке души кто-то нашептывал: «Эх ты, сверхчеловек! Какой ты мелкий и жалкий по сравнению с этой простой женщиной!».
Матлуба Ибрагимовна ушла по хозяйству. Немного погодя прибежали из детского сада Джамиля, Мариника и Тадеуш. Пришел широкоплечий в комбинезоне Тулкун, поздоровался с гостями и деловито принялся приготавливать плов. Затем в сопровождении колхозного агронома, давно уже прикидывающегося больным, чтобы иметь повод чаще бывать на медпункте, явилась хохотушка с огромными карими глазами Сирануш (она работала фельдшером и была причиной агрономовой болезни).
Один за другим тянулись к просторному дому сыновья и дочери. Одни возвращались из школы, другие — с полей. Наконец послышался шум мотоциклетного мотора, и вся семья Саидовых без малого в два десятка голосов закричала;
— Папа приехал!.. Папочка!
Вскочили и «журналисты». Их волновала встреча с владельцем томика «Ницше».
В беседку вошел высокий загорелый человек лет шестидесяти.
— Не тот, — шепнул Винокуров Сопако. — Типичное не то. — Сергей Владимирович подумывал уже о том, чтобы быстро получить пустяковое интервью и ретироваться, но он не взял в расчет местного гостеприимства.
День был потерян, однако вечер Винокуров и Сопако провели великолепно. Стол, за которым сидела огромная семья Саидовых, ломился от яств. Пахло аппетитным дымком. «Журналисты» пили коньяк, заедая его сочным шашлыком и жирным пловом. Каждая рисинка, цвета светлого янтаря, казалось, излучала сияние. Гостей угощали плачущей жиром самсой; тонко нарезанным луком в вишневом соке; огненной от перца шурпой; бесчисленными сладостями, дынями прошлогоднего урожая, сладкими и душистыми.
Лев Яковлевич ел с жадностью, чавкая, то и дело водворяя на место спадающую вставную челюсть. Винокуров не ощущал вкуса, хотя старался не показать вида и не отставать от Сопако. Сергей Владимирович после рассказов Матлубы Ибрагимовны чувствовал себя так, словно ему надавали пощечин.
— Что же вы грустите? — шепнул захмелевший Сопако. — Вы же хотели порезвиться.
— Идите к черту! — буркнул Винокуров и закашлялся, подавившись самсой. — Не могу больше! — взмолился он, обращаясь к хозяевам. — Ей богу, больше не могу. Спасибо за угощение.
— А я могу! — запротестовал Лев Яковлевич, но тут же испуганно умолк: Винокуров, словно прессом, прижал его колено к ножке стола. — Я… пожалуй, тоже недоел… то есть… переел. Пора спать.
Винокуров и разомлевший Сопако в сопровождении хозяина проследовали в комнату для гостей — мехмонхану.
Когда Саидов, пожелав «журналистам» покойной ночи, вышел, Сергей Владимирович скрипнул зубами и уже хотел было объяснить Льву Яковлевичу, что сегодняшняя встреча — уникальный случай, а вообще-то говоря, он — Винокуров — себя еще покажет и порезвится, как вдруг раздался храп невероятной силы. Винокуров долго не мог заснуть.
Отчего?
Может быть, ему мешал храп Сопако?
Утром Сопако и Винокуров проснулись разбитые и усталые. Однако холодный душ и вкусный завтрак с ледяным помидорным соком быстро привели в порядок гостей. Винокуров обрел хорошее настроение и стал даже подтрунивать над Львом Яковлевичем.
— Видите, гражданин казначей, как прекрасна жизнь, — приставал он к Сопако. — Жаль, что этот Саидов вовсе не тот, который нам нужен. Я не смог преподать вам очередного урока. Приехали — и все. Какое хамство. Если и дальше так пойдет дело, я, пожалуй дисквалифицируюсь. Но ничего. Сейчас нам подадут «Победу», и сегодня у другого Саидова я покажу вам, как надо работать!
Сергей Владимирович сощурился, погладил себя по свежевыбритой щеке и, окинув взглядом Сопако, вдруг воскликнул: — Боже! Как хороши вы в новом костюме, при шляпе и модных очках! Весьма импозантный вид… Идея!
Лев Яковлевич беспокойно засопел. Идеи шефа страшили его.
— В принципе, — продолжал шеф, — я предпочитаю избегать излишнего риска. Но… не берите во внимание этот колхоз… в кишлаках порядки, я уверен, все еще патриархальные. Сами сегодня убедитесь. Мы выкинем такую штучку!..
— За штучки, как вы говорите, за штучки могут и посадить, — вздохнул Лев Яковлевич.
— Что вы! Не беспокойтесь. Кроме того, вы еще не знаете, что я задумал. Я так и не высказал своей идеи.
Сергей Владимирович притянул к себе казначея и стал шептать ему на ухо, то и дело прыская смехом. Сопако окаменел, потом затрясся.
— Через мой труп! — воскликнул он, как и в самолете.
— Плевал я на ваш жирный труп. Я сделаю из вас человека или… труп. Ясно? Советую не артачиться.
К «журналистам» подошли супруги Саидовы, пригласили сесть в «Победу». Мгновение — и машина двинулась вперед, исчезнув в облаке пыли.
Полевой стан пятой бригады утопал в зелени. Стоял он в каких-нибудь тридцати метрах от обочины шоссе Здание настолько надежно скрывалось могучими орешинами, тутовыми деревьями и взбиравшимися на крышу хмелем и диким виноградом, что обнаружить стан издали было почти невозможно.
Солнце стояло в зените. Колхозники уже пообедали и собрались на поросшей густой травой площадке, где обычно проводились политинформации. Сегодня им предстояло послушать интересную беседу. Бригадир Мухамеджан-ата с седой окладистой бородой и звездой Героя Социалистического Труда на полосатом халате, принимавший участие в работе VII сессии Верховного Совета СССР, обещал рассказать о решениях по реорганизации управления промышленностью и строительством. Все уже ознакомились с материалами сессии. И все же колхозникам не терпелось услышать живое слово очевидца, человека, входящего по их воле в коллектив законодателей страны — в Верховный Совет СССР.
Беседа, однако, не состоялась. Агитатор Кумри Файзиева едва успела предоставить слово бригадиру, как со стороны дороги послышались призывные сигналы автомашины. Дверцы «Победы» распахнулись, из нее вышли молодой интересный мужчина с блокнотом в руках и круглый отечного вида старик в шляпе и очках с треугольными стеклами, куривший с явным отвращением толстую сигару. Шофер вытащил из багажника большой баул, помахал руками в сторону колхозников, мол, помогите, и, дав газ, укатил.
— Гости приехали. Надо встретить, — распорядился Мухамеджан-ата.
Члены бригады заторопились навстречу прибывшим, помогли им донести багаж. Круглый бледный старик с сигарой хранил молчание, зато высокий молодой мужчина не умолкал ни на минуту. Он представился газетным корреспондентом, а пожимая руку бригадира, представил и молчаливого спутника:
— Независимый лейборист лорд Фаунтлерой.
Кумри Файзиева хихикнула и в смущении прикрыла лицо платком. Мухамеджан-ата укоризненно глянул на девушку.
— Гость с добрым сердцем — желанный гость, — откликнулся бригадир довольно прозрачным комплиментом. — А вы…
— Приехал познакомиться с делами артели, — бесцеремонно перебил Сергей Владимирович. — Уж очень захваливают ваш колхоз. Хочется копнуть поглубже.
На Винокурова иногда находил стих, и он жадно искал приключений. Сегодня ему хотелось издеваться, высмеивать, рисковать без всякой причины, лишь бы пощекотать нервы, встряхнуться.
— Копнуть? — Мухамеджан-ата насупился. — Плохой слово сказал. Не то слово. Обида это. Лорд тоже копать будет?.. Только колхоз наш, как колодец: глубже копай — чище воду достанешь.
Корреспондент, ничуть не смущаясь, раскрыл блокнот и быстро записал афоризм о колодце и воде, потом поинтересовался у Кумри, что смешного нашла она в заморском госте лорде Фаунтлерое.
— Ей восемнадцать лет. Молодость смеется и без причины, — пояснил бригадир. — Извинитесь перед лордом.
Кумри зарделась:
— Я… я не без причины. Я читала книжку «Маленький лорд Фаунтлерой», а этот… и не выдержала.
— Он и в самом деле маленький, — улыбнулся корреспондент.
— Тот был мальчик.
— Мальчик вырос, постарел. Это в порядке вещей… А вы книжки, оказывается, почитываете. Грамотная?
Тон корреспондента насторожил бригадира. Он повидал немало журналистов. Они нередко задавали несуразные вопросы — один по простоте душевной, другие из-за недостатка такта. Однако ими, чувствовалось, руководили благородные намерения, неуемное любопытство газетчика. Этот же словно колючкой кольнул.
— Грамотная, — холодно ответил Мухамеджан-ата, — студентка-заочница первого курса сельхозинститута.
Корреспондент смутился, но лишь на секунду. Он тут же завел легкий разговор, сообщил, что независимый лейборист отказался от переводчика из ВОКСа, бросил Фаунтлерою, окончательно одуревшему от вонючей сигары, несколько слов по-английски. В ответ раздалось хриплое урчание и тройное «Гав-гав-гав».
— Лорд спрашивает, как ему повидаться с председателем колхоза мистером Каримом Саидовым, — перевел бойкий корреспондент.
Кумри и еще несколько молодых колхозников удивленно переглянулись. Как и в большинстве наших средних школ, их обучали английскому языку. Поэтому лордовы «гав-гав-гав» посеяли сомнения. Кумри долго составляла в уме фразу и, наконец, запинаясь, ответила Фаунтлерою по-английски: «Председатель сейчас приедет к нам». Лорд и ухом не повел, у журналиста дрогнула щека, и он, окинув зоркими синими глазами колхозников, заметил:
— Лорд предпочитает не вступать в личное общение. Пережиток капитализма в сознании лейбориста. Горд, высокомерен… Однако нам хотелось бы пройтись по полям.
— Прошу повременить, уважаемый, — Мухамеджан-ата сделал приглашающий жест. Он явно затягивал разговор. — Разъясните один вопрос. Я старый человек, учиться не пришлось. Молодежь наша — у нее прямая дорога в жизнь: школа — работа — институт — работа… А мой институт — вот он, — старик показал натруженные ладони. — Грамоту своим умом одолевал… кружок политграмоты посещаю. Ответьте: как это лорд лейбористом стал?
Лорд Фаунтлерой выронил изо рта сигару, ошалело завращал глазами и… обратился в бегство.
— Бежи-и-м! — крикнул он Винокурову пронзительным фальцетом.
Винокуров, растерявшись, бросился следом. Колхозники, пораженные, замерли в оцепенении. Но вот они пришли в себя и с шумом и криком пустились вдогонку. Сопако мчался с поразительной быстротой. Тренированный его спутник, взявший старт несколькими секундами позже, не мог его догнать. Однажды казначей упал, но тут же вскочил на четвереньки и некоторое время бежал в таком положении с прежней скоростью.
— Обманщики-и-и!
— Проходимцы!
— Аферисты!
— Держи их!
Крики преследователей лишь придавали беглецам силы. В спину Льва Яковлевича хлопнулся ком слежалой земли, другой ком сбил с него шляпу. Винокурову угодило по затылку. Погоня не отставала, впереди бежал рослый плечистый юноша с кетменем в руках. Сопако оглянулся, увидел сверкающую сталь кетменя и, завывая от страха, побежал с такой быстротой, которой мог бы позавидовать рекордсмен мира на стометровую дистанцию Мерчисон.
— Стойте, негодные! — грозно кричал юноша. — Все равно поймаем.
— Лейбористов бить? — огрызался Винокуров. — Представителей прессы преследовать?
— Сволочь он, а не лорд-лейборист. И ты мерзавец. Стой, говорю!
— Штымпы, — отвечал журналист на великолепном блатном наречии. — Мазу тянете. А «перо» в пиджак не хошь, фрайер?
Винокуров, видимо, приустал, расстояние между ним и головным преследователем неумолимо сокращалось. Разрыв составлял каких-нибудь пять-шесть шагов. Юноша поднял над головой кетмень, но затем опомнился и бросил опасное оружие. В этот миг «журналист» вдруг резко затормозил и упал поперек дороги на четвереньки, юноша с ходу тяжело перелетел через него и ударился головой, но тут же вскочил на ноги. Винокуров сделал неуловимое движение — правая рука молодого парня безжизненно повисла; страшный удар в подбородок — и парень недвижимо распростерся на дороге.
Преследователи смешались, остановились. Винокуров оглянулся и увидел удивительную картину: из-за поворота дороги, не сбавляя прежней феноменальной скорости, мчался назад Сопако. Колхозники дрогнули: психическая атака независимого лейбориста устрашила людей. Лорд Фаунтлерой был невменяем. Опешил и Сергей Владимирович. Но секунду спустя все прояснилось. Из-за поворота выскочил мотоцикл.
— Раис! Раис! Товарищ Саидов! — радостно закричали колхозники. — Не пускайте!.. Это мошенники!
«Лорд» заметался то в одну, то в другую сторону. Винокурова и Сопако взяли в клещи. Сергей Владимирович бросился к фыркающему мотоциклу. Председатель схватил Винокурова за грудки. Винокуров медленно повалился на спину и в тот момент, когда он коснулся земли, с силой ударил Саидова ногой в живот, перебросив его далеко через себя.
— Скорей! — гаркнул Винокуров.
Сопако понял, но обезумев от страха, вскочил на место водителя.
— Пусти сволочь! Марш на багажник! — Сергей Владимирович выхватил «Вальтер».
Колхозники, бросившиеся было на помощь председателю, отпрянули. Сопако продолжал пытаться управлять мотоциклом. Тогда Винокуров не очень сильно ударил Льва Яковлевича в левую часть подбородка и одновременно в правый висок. Казначей охнул, схватился руками за голову и тут же был переброшен на багажник. Мотоцикл взревел, развернулся и, описав дугу, полетел по шоссе и скрылся за поворотом.
Бешено рыча, мотоцикл жрал километры с жадностью и неистовством голодного цепного пса, дорвавшегося до вареной печенки. Ветер наотмашь хлестал Винокурова по щекам, застилал слезами глаза; бесконечные ряды молоденьких тополей по обочинам шоссе превратились в сплошной сверкающий и прозрачный забор Начальник штаба и казначей, то и дело взлетая высоко вверх над багажником, мертвой хваткой вцепился в своего шефа. Зажмурив глаза, он прижимался к Винокурову, словно к любимой девушке в канун долгой разлуки.
Пугая редких пешеходов, беглецы в каких-нибудь пятнадцать минут домчались до границы опасного района, затем, беспрерывно меняя направление, миновали еще два района. Дорога пошла на подъем. Сергей Владимирович сбавил ход, въехал на подвесной хрупкий мостик. Внизу шипел и ерепенился широкий бурный сай.
Винокуров слез с мотоцикла и огляделся. Вокруг — ни души. Слева расстилались огромной изумрудной скатертью пастбища, справа — врезалась в бездонное небо громада подернутых дымкой гор, разбежались во все стороны от могучих вершин зеленовато-желтые холмы. Кажется: бушевала здесь некогда невиданная буря, вздымая и сталкивая гигантские валы, и вдруг, словно по мановению волшебной палочки, замерла, достигнув, своего апогея. Застыли чудовищные волны, поросли травой, кустарником, деревцами, а те, что вонзили вершины в самое небо, оделись в гранит, окаменев в вековом молчании.
— Слезайте, мужественный лорд, приехали, — промолвил мрачно Сергей Владимирович. — Кому говорят!
Мощная рука шефа бесцеремонно схватила Сопако за шиворот, сдернула с багажника. Неуклюже перебирая затекшими ногами, Лев Яковлевич с тоской смотрел на Винокурова, возившегося у машины. Вот он приподнял ее, перекинул через перильца переднее колесо, схватился за багажник и рывком сбросил мотоцикл в мутную пенящуюся воду.
— Теперь ваша очередь, — Винокуров сделал приглашающий жест. — Прыгайте, лейборист-неудачник. Сопако попятился.
— Ладно, — сжалился Сергей Владимирович, — так и быть, существуйте. Дарю вам приятную возможность написать свои мемуары — полное собрание преступлений. Придется много потрудиться. Ведь только последнее ваше уголовное дело насчитывало много томов.
Путники перебрались через мостик. Воздух родниковой чистоты, пьянящий запах трав, полевых цветов и прибрежных ив бередили, волновали душу Винокурова. Сопако нестерпимо захотелось есть, и он поведал шефу о своих эмоциях.
— Кто не работает — да не ест! — отрезал Сергей Владимирович. — Кого вы там изображали, думаете, лорда? Черта с два! Ненормального, одержимого манией преследования, средневекового турецкого придворного, ожидающего порки и прочих аристократических развлечений в награду за попытку строить глазки триста пятьдесят седьмой жене султана.
— А тот Саидов на мотоциклете был… тот Саидов? — осмелился задать вопрос Лев Яковлевич.
— Нет, вы все-таки дикарь. Пятница. Какое тупоумие! Тот Саидов, конечно, был и остается тем Саидовым. Ваше счастье, однако, что Саидов номер два не имеет ничего общего с нужным нам председателем «Маяка». Итак, предстоит последний решающий удар. Я неслучайно гнал мотоцикл именно в этот горный район. До Карима Саидова номер три, владельца заветной книги, каких-нибудь полтора десятка километров. Готовьтесь к встрече с бульдогом.
Они шли под стрекот кузнечиков. Шли, обжигаемые солнцем, пыль клубилась под их ногами. Их губы потрескались, языки стали шершавые как наждачная бумага. И все же они шли. В Винокурове взыграла желчь. Он без конца отпускал ехидные замечания Льву Яковлевичу, доказывал, будто бы именно Сопако, и никто другой, повинен в провале, ибо бросился в бегство, язвил по адресу колхозников.
И все же в душе Винокурова шевелилось легкое беспокойство. Сергей Владимирович чувствовал, что занимается самоуспокоением.
— Подумаешь, разборчивые какие, — ворчал он. — Лейбориста не того подали. А где я возьму настоящего?.. Эх, вот они, плоды всеобщего, обязательного и к тому же образования. Пошутить нельзя… «Фаунтлероя» даже читают, политикой интересуются. Лучше бы коран штудировали.
Сопако стал отставать. Переживания в злополучном колхозе «Маяк», фантастический гон на мотоцикле, скребущие, как мышиные лапки, позывы голода подкашивали его силы. Сергей Владимирович обернулся и, изумленно посмотрев на Сопако, воскликнул:
— Когда вы успели так похудеть? Удивляюсь. Вы, наверное, сделали это умышленно, дабы не быть опознанным девушкой-энциклопедисткой Кумри Файзиевой и ее седобородым бригадиром.
Неожиданно Лев Яковлевич сошел с дороги и лег плашмя на траву.
— Не могу больше. Не надо миллиона, — начальник штаба вздохнул и закрыл глаза.
— Но-но! — угрожающе сказал Винокуров. — Учтите, исключение из известного рыцарского правила: в подобной ситуации — бьют и очень больно именно лежачего. Вставайте! Через полчаса будем на месте. Видите, вот он, кишлак.
Сопако повел мутными от изнеможения глазками и вдруг довольно резво вскочил на ноги. Он увидел корову, она паслась совсем рядом. Дивные очи коровы влюбленно взирали на Льва Яковлевича, мощное вымя, ощетинившееся сосками, напоминало морскую мину. Но мина эта содержала в себе не смерть и разрушение, а жизнь.
— Буренка… Буренка, — нежно проворковал лорд-неудачник, приближаясь к корове.
Сергей Владимирович с живейшим интересом наблюдал за маневрами своего спутника.
— Сцена обольщения, — комментировал он сложные маневры Сопако. — Так… очень психологично. Теперь погладьте бочок… На колени! На колени, вам говорят!
Лев Яковлевич припал к теплому вымени.
— Ах, какая трогательная картина. Мадонна с младенцем. Не дай бог, если сюда придет священный бык Апис.
Корова удивленно посмотрела на Льва Яковлевича, горестно вздохнула и отбросила от себя ногой ласкового, невиданного ею доселе, странного теленка.
— Черт с вами, — решил Винокуров. — Мне не хочется пока расставаться с начальником штаба. Доберитесь хотя бы до этого стога сена и отлежитесь, а я сбегаю в богом забытый кишлачок и достану поесть. Кстати, о кишлаке. У меня не выходят из головы те «Маяки», номер один и два. Это наверняка образцово-показательные колхозы: с телевизорами и прочими пропагандистскими штучками. Так я пошел. Счастливо отлеживаться.
Час спустя Винокуров возвратился. На голове его красовалась «кэпа», которую он недавно грозился купить Льву Яковлевичу. Шеф держал в руках большой пакет и две бутылки пива. Физиономия шефа сияла.
— Насыщайтесь, безвольная личность, — он швырнул пакет и бутылки на сено. — Помните мою доброту.
Сопако набросился на свежие, еще теплые пахучие лепешки, масло, яйца и прочую снедь. В мгновение ока начштаба истребил съестное, и, запив пивом, блаженно улыбнулся. Он сразу же воспрянул духом.
— При вашем аппетите прямо-таки необходимо иметь миллион, — заметил Винокуров. — Что ж не поинтересуетесь, как поживает бульдог?
— Да, да… как он?! — с азартом воскликнул Лев Яковлевич, имея в виду владельца заветной книги.
— Его нет.
— Нет, — опечалился начальник штаба сообщением.
— Нет. Он сошел в Астрахани. Вот все, что удалось мне установить. Я говорю о бульдоге. Оказывается, он не принадлежал Кариму Саидову и сторожил Ницше в порядке личной инициативы.
Лев Яковлевич облегченно вздохнул, мелко, словно гривенники рассыпал, рассмеялся.
— Вы видели председателя?
— Наконец-то слышу разумные вопросы. Видел, конечно.
— А вдруг он нас узнает!
Шеф брезгливо поморщился:
— Эта гениальная мысль могла бы придти вам в голову несколько раньше, мой друг, когда мы собирались навестить первых двух Саидовых. Успокою: не узнает он нас, нет. Мы не показывались ему на глаза. Предпочитали следить за ним. И все же, как видите, — Винокуров церемонно снял «кэпу», — я предпочел во имя вашего золота расстаться со старинной бронзой своих волос. «Кэпа» для вас. Обещал ведь. Родная мать не узнает в ней своего Левочку. Я бы мог навсегда уложить того детину с кетменем, но не сделал этого. Я гуманист-прагматик. Пусть себе живет и рассказывает следователям, как один из двух уголовников обзывал его «штампом» и грозил сунуть под пиджак «перо». Компрэнэ? Понимаете?.. Уголовники… украли мотоцикл. Пусть и ищут уголовников. Но их все же могут искать. Вот почему я похож теперь на бывшего брюшнотифозного больного, а вам преподнес «кэпу». Между прочим, она стоит теперь всего тридцать семь рублей. Вышла из моды, должно быть. Снимите пиджак, он вызывает сомнение в реальности вашего головного убора.
Путь до кишлака преодолели стремительным марш-броском. Вдохновленный Сопако шагал резво, как дромадер. Сергей Владимирович философствовал и развлекал спутника разговорами.
— Досадно, — рассуждал Сергей Владимирович, — но факт: я плохо знаю местную деревню. В ней действительно произошли глубокие изменения. Кишлачок здешний не так уж забыт богом. Телевизионные антенны торчат, радио, дома новые, магазины, две школы, детский сад, клуб. Колхозников на «Победах» и «Москвичах» видел. Здесь, пожалуй, лорд-лейборист тоже успехом пользоваться не будет.
Винокуров чертыхнулся. Начальник штаба не разобрал в чем дело и спросил:
— Как вы сказали?
— Помянул недобрым словом двух этнографов, чей ученый труд я как болван штудировал от доски до доски. Они так умилялись, констатируя факт, что члены колхоза-миллионера уже умеют обращаться со швейными машинами и сидеть на стульях, есть вареное мясо и питать к детям нежные чувства! Этнографы исследовали образцово-показательный колхоз, рассудил я, что же делается в рядовых кишлаках! Там наверняка и по сей день автомобиль называют шайтан-арбой… Тоже мне ученые! Попадись они мне на глаза…
Наконец искатели сокровищ вошли в кишлак.
— Милости прошу к председателю, — пригласил Сергей Владимирович, указывая на просторный дом, выкрашенный розовой краской. — Домик цвета мечты.
— Ммы-м-гхм-мм… — замотал головой Лев Яковлевич.
— Не бойтесь, казначей. Я представился Саидову. Двое ученых этнографов изучают колхозный быт. Я доцент, вы профессор. Хотим до тонкости научно изучить обстановку и кухонную утварь раиса. Наденьте свои старообрядческие очки и не говорите ни слова. Можете сопеть и изредка произносить страшно ученое слово: «Гиппоплезиостегоцентавроптеродактиль». Я запишу его на бумажке… Вот, возьмите.
— Что оно обозначает? — поинтересовался Сопако.
— Кто его знает. Кажется, такого слова нет. Но доказать этого никто не может. В науке чуть ли не ежедневно рождаются не менее заковыристые словечки.
«Ученых-этнографов» в розовом доме встретили радушно. Карим Саидов (тот самый пожилой человек в тюбетейке, что ехал с ними на теплоходе) самолично открыл «этнографам» дверь.
— Салам, салам! — приветствовал он исследователей. — Рад познакомиться с профессором…
Саидов замялся и вопросительно посмотрел на Винокурова. Не успел Сергей Владимирович раскрыть рот, как «профессор» выхватил клочок бумажки и просипел громко по складам:
— Гип-по-пле-зи-о-сте-го-цен-тав-ро-пте-ро-дак-тиль!
Хозяин дома замер с протянутой рукой, в изумлении уставя на профессора небольшие карие глаза. Винокуров поспешил на выручку.
— Профессор Скукарев-Бурджанов очень рассеян, — пояснил «доцент». — Слово, которое он произнес, профессор изобрел сам, и означает оно им же самим изобретенную и научно обоснованную теорию функций… функций. В общем, это вам без специальной подготовки трудно понять, — Винокуров наклонился к уху Саидова и прошептал конфиденциально: — Мне думается, что и самому профессору не до конца ясна его теория. Очень сложно. Речь идет о взаимосвязи и взаимозависимости элементов туалета и растущего уровня сознания. Скажем, раньше дехкане завязывали брюки тесемками, а теперь застегивают их пуговицами. Очень важный фактор!.. Однако мы отвлеклись.
Исследователям столь не терпелось подвергнуть анализу председательский быт, что они отказались от угощения. Начали с кухни. Главную роль играл доцент, Скукарев-Бурджанов лишь сопел. Кухню осмотрели бегло.
— Современная кухня, — восторгался доцент. — О! Здесь даже холодильник. А сколько всего в кишлаке холодильников?
— Двадцать три, — отвечал Саидов, скрывая улыбку.
— Это открытие, мы сделали открытие! Слышите, профессор! Открыли в кишлаке двадцать три холодильника!
— Гип-по-пле… — начал было «профессор». Но его тут же перебил темпераментный доцент.
— А вы умеете обращаться с холодильником?.. Не улыбайтесь. Покажите. Мы сфотографируем. Это будет доказательством. Чтобы поверили. Речь идет о научных данных.
Саидов побагровел, ответил сдержанно и тактично, пояснив, что двери его дома и домов колхозников всегда гостеприимно распахнуты для ученых-этнографов. Однако позировать, «дабы зафиксировать факт», ни он, ни другие колхозники не имеют особого желания, так как в этом нет нужды. Придется исследователям исходить из предположения о том, что все вещи, имеющиеся в домах колхозников, вплоть до телевизоров и автомашин не представляют для их владельцев неразрешимой загадки.
— Хоп майли, — как говорят здешние жители, а по научному — аборигены, — неохотно согласился «доцент». — Жаль, но что поделать! Наука требует жертв.
— Вы хотите сказать, будто бы становитесь жертвой науки? — серьезно спросил хозяин дома.
В дальнейшем исследование проходило в бешеном темпе. Почти бегом пробежали спальню, наспех осмотрели столовую и детскую, где долговязый подросток и девочка в косичках готовили уроки.
— Дети, — представил их председатель. — Мои дети. Не угодно ли зафиксировать научный факт на фотопленку?
«Доцент» оставил без внимания язвительное замечание. Исследователи достигли кабинета. Здесь они словно преобразились. «Доцент» долго и скрупулезно изучал стеллажи с книгами. За ним последовал «профессор». С него словно ветром сдуло сонную одурь и рассеянность. Профессорские глаза ощупывали каждый корешок книжки, он попытался даже взобраться на лесенку, однако заботливый «доцент» не позволил ему рисковать и чуть ли не силой усадил в кресло.
Хозяин предоставил этнографам изучать его коллекцию книг и вышел в соседнюю комнату позвонить по телефону безвестному товарищу Ульджабаеву, которого приглашал к себе потолковать относительно распределения средств на авансирование колхозников.
Винокуров не замедлил использовать благоприятный момент. Мигом выхватил он из плотного ряда книг уже примеченное им сочинение Фридриха Ницше «Такъ говорилъ Заратустра» в темно-буром потрепанном переплете, еще раз проверил титульный лист: на пожелтевшей бумаге псевдоготическим шрифтом значилось: «Книга для всехъ и ни для кого. Переводъ с немецкого Ю. М. Антоновского. Третье издание. С-Петербургъ, 1907».
— Все правильно, — улыбнулся Сергей Владимирович и сунул книжку в боковой карман.
Послышались шаги. В дверях показался хозяин.
— Прошу к столу, — немного напыщенно предложил Саидов. — Не отказывайтесь, для нас это большая обида будет.
«Доцент» взглянул на часы и округлил глаза.
— Профессор! — воскликнул он, хватаясь за голову. — Профессор, мы безнадежно опаздываем. Через полтора часа необходимо выступать на экстренном заседании Ученого совета. А дорога — добрых два часа. Не обессудьте, товарищ Саидов. Как-нибудь в другой раз разломим лепешку и бутылочку «Столичной» раздавим… Однако прощайте. Спасибо за ценный материал.
Как ни настаивал на своем Саидов, «доцент» оставался непреклонным. Он почти силой вытащил из дому ученого старца, предвкушавшего радости ужина и, поспешно откланявшись, увел с собой рассеянного «профессора».
Сопако и Винокуров спешили к уже знакомому стогу. Над головами их бесшумно и страшно витали привидениями летучие мыши. Холодным нездоровым светом поблескивала луна.
Стало прохладно. Лев Яковлевич шагал рядом с шефом, время от времени трогая его за пиджак, скрывший бесценный для него труд, и восклицал:
— Попался голубчик! Попался. Это говорю вам я.
Распирало от радости и Сергея Владимировича. Он даже не обрывал Сопако, убеждавшего, как встарь, будто бы все, о чем бы он, Лев Яковлевич, ни говорит, — говорит именно он, а не кто-нибудь другой.
Искатели сокровищ достигли стога. Винокуров достал из карманов книжки Ремке, Локка и Ницше, карманный фонарик и флакон с зеленоватой жидкостью.
— Сам изготовил, — пояснил он, показывая Сопако граненый флакон, — из фотохимикатов. — Затем Сергей Владимирович еще раз полюбовался книжками, открыл локковы «Мысли о воспитании». На оборотной стороне обложки ему бросилась в глаза любопытная подпись:
«Желалъ бы, чтобы весь уч.-воспит. персоналъ ознакомился с этими мыслями и в прочтении расписался».
Ниже красовалась следующая ведомость.
______________Вр. получ.__Вр. сдачи__Расписка в прочтении
Ш/Капитан
Поручик
П/Поручик
— М-мда, — улыбнулся Винокуров. — Полное неуважение господ офицеров-воспитателей кадетского корпуса к великому, но непоследовательному философу-материалисту. Один лишь штабс-капитан Дунин-Барковский денек подержал книгу, причем в прочтении не расписался. О! Этот офицер был, по всей вероятности, человеком чести.
Лев Яковлевич изнемогал от нетерпения.
— Скорей, скорей! Это говорю вам я… проявляйте и закрепляйте, черт возьми, всю эту философию.
— Не спешите, мой юный друг. Философия — наука сложная.
Винокуров, не торопясь, вынул из флакона пробку, раскрыл сочинения Локка на сороковой странице, Ремке — на семнадцатой и Ницще — на странице сто пятьдесят шестой.
— Великолепный афоризм, гражданин казначей, — Сергей Владимирович направил луч фонарика и прочитал:
«И кто среди людей не хочетъ умереть отъ жажды, долженъ научиться пить изъ всехъ стакановъ…»
В этом смысл жизни. Как у вас обстоят дела хо стаканами, мистер Пятница?
— Скорей! Это…
— Вы мне говорите. Сию минуту, не падайте в обморок.
Сергей Владимирович залил страницы зеленоватой жидкостью, и на них между строк проступили цифры. Много цифр.
— Это еще не доходы, казначей, — улыбнулся Винокуров кривой улыбкой. — На странице сорок девятой Ницше меж последних строк… Ага вот они:
«Война и мужество совершили больше великихъ делъ, чемъ любовь къ ближнему…»
Тоже отличная мысль… Здесь ключ к расшифровке. Проявим его… Очень хорошо… Ключ несложный. Начнем пожалуй, как частенько говаривает в оперном театре Владимир Ленский.
Затаив дыхание, Лев Яковлевич следил, как на листке блокнота шеф, удовлетворенно мурлыкая, выводил новые цифры и какие-то слова, которые располагал столбиком.
— Где деньги?! Где?! — Сопако цепко вцепился в каменные плечи Винокурова.
Сергей Владимирович стряхнул с себя старика и, выразительно постукав карандашом по блокноту, торжественно возвестил:
— Деньги, слава, почет, власть — здесь!
То, что произошло дальше, повергло Льва Яковлевича в смятение. Винокуров ухватил за угол книжку Ремке, поднес к распушившимся листкам зажженную спичку. Уголки их заежились, как будто бы бумаге стало холодно от ползущих по ней нежно-голубых струек пламени. Сопако по-волчьи, молча бросился на шефа, хватал за руки, пытался укусить за плечо, душить. Напор его был столь неожидан и силен, что Винокуров первое время едва оборонялся.
— Взбесились вы, что ли? — пыхтел шеф, с трудом отдирая от горла пальцы компаньона. — Ах… ты кусаться! — он шмякнул противника тяжелым кулаком чуть повыше живота. Начальник штаба издал екающий звук и тихо повалился на бок, корчась в судорогах.
Книжка пылала вовсю. В огонь полетела другая, третья. Сопако лежал неподвижно, глядя на костер побелевшими глазами, полными слез и страданий. Ему казалось, что он умирает. Костер пылал золотым пламенем.
— Мне плохо, — прошептал Лев Яковлевич. — Помогите…
Винокуров сбросил пиджак, стянул с плеча рубашку и рассматривал полукруглые рядочки вмятин от зубов Сопако.
— Вы, очевидно, полагаете, будто бы мне хорошо? Придется делать прививки от бешенства. Разве это хорошо?
— Простите… Зачем сожгли…
— О-хо-хо-хо!..— Сергей Владимирович задохнулся от душившего его смеха. — Ха-ха! Дикий Пятница, неужели вы решили, будто я вознамерился уничтожить секрет? Сведения у меня в блокноте, да и те, выучив наизусть, уничтожу. К чему вещественные доказательства?
Большая, с широким запястьем рука шефа опустилась на щетинистую шевелюру Льва Яковлевича, погладила ее и, как показалось Сопако, почесала ему за ухом. Думать стало легче, тело обретало весомость. Казначей сознавал: надо оскорбиться — его почесали за ухом, но хмельной восторг до краев заполнил душу. Лев Яковлевич бессмысленно улыбнулся и, еле сдерживаясь от искушения припасть лицом к большой молочно-белой в лунной ночи руке, спросил шепотом:
— Мы добились своего, да?
— Добились. Вы правы. А сейчас вынимайте изо рта свои протезы. Боюсь, что опять укусите. Мне необходимо покаяться перед вами, духовный отец, и получить индульгенцию.
Сопако попытался встать.
— Сидеть! Сидеть и слушать. Помните ли вы своего пятигорского заместителя Шпуна? Как я уже объяснил, он был немецким агентом. Этот мерзкий человечишко не довольствовался окладом фининспектора и крупными суммами, которые получал от гитлеровской разведки. Шпун совершал махинации на пару с небезызвестным вам Мирославом Аркадьевичем Тихолюбовым и однажды попался, отсидев накануне войны в тюрьме два года без сохранения содержания. Я имею в виду доходы от разведки. Она, что весьма справедливо, отказалась оплачивать ему время отсидки.
Шпун обиделся. Накануне войны ему принесли три книжки. Их надлежало передать по паролю «Два миллиона приветов!» Продажный уголовник решил использовать благоприятный момент. Началась война. Субъекту, явившемуся к нему с паролем, он заявил: «Передайте, что, кроме приветов, я требую оклад за два года. Я томился в тюрьме, и это надо ценить. Приходите через месяц». О! Шпун был ловкач и, зная ценное содержание книг, не сомневался в своем успехе. Правда, книги могли отнять насильно, но вымогатель схитрил. Локка и Ницше он отдал на хранение пауку Мирославу Аркадьевичу, открыл ему пароль и тайну книг. Можете себе представить, как берег их скряга Тихолюбов. Ведь ему была обещана половина суммы.
Подвернулось «теплое дельце». Кажется, оно было связано с вашим, мой Пятница. Шпун решил недельки на две укатить в Пятигорск и… очутился, как и вы, в оккупации. Пару раз его ставили к стенке за непослушание. Шпун рыдал и целовал руки. В возглавляемом вами увеселительном доме он, как вам известно, выполнял самые разнообразные функции. Выслуживался.
Сопако покраснел. Винокуров, разворошив веточкой мерцающие огоньки тлеющего пепла, заметил:
— Не смущайтесь. Вы-то вели себя молодцом… На чем я остановился?.. Да. Шпун сообщил адрес Мирослава Аркадьевича, однако, когда агент явился «с двумя миллионами приветов», он с огорчением узнал, что Тихолюбов проворовался, находится под следствием и вещи его конфискованы.
После войны председатель артели «Идеал» вышел из заключения по амнистии. Ему удалось доказать, будто бы он не воровал, а лишь халатно растранжирил общественное добро. Тихолюбову возвратили имущество, в том числе и книги. С тех пор он почти перестал жульничать, вся жизнь его была посвящена ожиданию Шпуна или человека с паролем «Два миллиона приветов!» Но как мог прийти Шпун? Его «цепочка» была разоблачена, гитлеровцы потерпели поражение, и бывший фининспектор очутился далеко-далеко, потихоньку спиваясь в кабачке, который я называю «Свободной Европой». Он всюду кричал о своем секрете, а алкоголику никто не верил. Кроме меня. Шпун, однако, не расставался с потрепанным томиком Ремке. И хорошо сделал. Судьба послала ему легкую кончину. Мы с вами достигли цели.
Предчувствуя что-то страшное, Лев Яковлевич пролепетал потерянным тоном.
— К чему все это? Давайте лучше искать золото и драгоценности.
— Вот-вот, — серьезно сказал Сергей Владимирович. — Вы затронули основной вопрос… Дело в том, что подлец Шпун обманул своего друга Тихолюбова. В книгах действительно существует шифровка. Но она вовсе не сообщает места, где якобы спрятаны ценности проворовавшихся и сгинувших артельщиков, как наивно полагал Мирослав Аркадьевич.
— У-у-у-у! — застонал Сопако, схватившись за вислые щеки, как будто бы его одолевала нестерпимая зубная боль.
— А список агентов, находящихся здесь, в краю южном и солнечном. Шестнадцать человек… Спокойно! Не сжимайте кулачки.
Сопако обмяк. Он лег на спину. Луна подмигивала Льву Яковлевичу, выглядывая из мраморных туч. По вискам начальника штаба бежали и падали на траву ручейки, блестящие как ртуть.
Молчание длилось долго. Наконец Винокуров зевнул и стал устраиваться на сене, готовясь к ночлегу. И тут Сопако заговорил:
— Если бы я мог, я бы убил вас, — начал он тихо, но отчетливо. Сергей Владимирович с любопытством посмотрел на Льва Яковлевича. — Да, да, убил бы. Вы оторвали меня от семьи, от работы, превратили в какого-то агента.
— Вор — тот же шпион, если не хуже. Вам это хорошо известно. Ваша работа — предлог для воровства, — вставил шеф.
— Ну и пусть. Я к ней привык. Я допускал должностные, так сказать, проступки, но…
— Преступления. Вы матерый ворюга, уголовник-интеллигент. Лично я приветствую все ваши начинания по криминальной части. Они соответствуют моим интересам. Но объективно вы вор. Последний хулиган и бандюга ничуть не хуже раздушенного, разодетого, кстати говоря, безвкусно, в габардины и драп-велюры, методического, как часы, хапуги. Вы причиняете стране значительные неприятности. Один только Сопако стащил за последние тридцать лет около миллиона рублей. Вы эксплуататор, кровосос, Лев Яковлевич. Миллион заработан не вами, а другими людьми. Вы предатель. Я рад этому, ибо вижу в вас помощника. Остается только удивляться, почему с нами, разведчиками, в случае провала разделываются быстро и просто, а с субъектами из породы Сопако цацкаются… Обидно! Доведись мне сесть — это будет капитальная отсидка. Вы же ухитрились побывать в тюрьме семь или восемь раз. Несправедливо. Впрочем, вы теперь тоже агент.
Лев Яковлевич изнывал от страха и возмущения. Его трясло от злобы.
— 3-за-ачем, зачем вы обманули… втянули в эту… историю? — он смотрел на шефа глазами покорного просителя.
— Вопрос по существу, — презрительно улыбнулся Винокуров. — Благодарите Шпуна. Он надоумил. Дело в том, что я не терплю одиночества. Мне нужен спутник, советчик, с кем можно было бы перекинуться словечком, проконсультироваться. Я назубок вызубрил великое множество книг, регулярно читал советские газеты, прошел солидную практику. И все же… мне внове некоторые детали быта, склада жизни. Приходится все изучать, хватать на лету. Вы мое учебное пособие. К тому же, внешний вид уважаемого «начальника штаба» действует почему-то успокаивающе на бдительных граждан. Учите меня мелочам. Мелочи — опасная штука. Знаете, на чем провалился один наш парень? Однажды в гостях он воскликнул, садясь к столу: «О! Водка, русская водка!» Словечко «русская» его погубило. Не горюйте, Пятница, через месяц я исчезну, а потом… вы будете выполнять мелкие поручения. Пустяки…
Сопако поднялся и, пошатываясь, побрел к дороге.
— Куда вы? — удивился Винокуров.
— Домой. К жене, — просто ответил Лев Яковлевич.
Сергей Владимирович бросился вперед, схватил беглеца под руку и усадил на сено.
— Довольно опереточных трагедий, — бросил он жестко. — Вы навеки мой. Любовь моя не знает жалости. Учтите: я не прочь организовать вам свидание со Шпуном, ясно? И не вздумайте делиться с кем-нибудь тайнами души своей — имеете дело не с мальчишкой, а с «Викингом».
— Что? — не понял Сопако.
— «Викинг» — мой псевдоним. Как у писателя. Видите, насколько вам доверяют. А теперь спать. Сегодняшняя ночь — ночь вашего второго рождения. Младенцы обычно плачут. Плачьте, но негромко и… дайте ваши документы.
Винокуров взял у Сопако бумажник, положил в него также свои документы и блокнот, вытащил из кармана «Вальтер» и, завернув все в носовой платок, подложил под сено.
— Деталь, — улыбнулся он и смежил глаза. — Нужная деталь. Завтра начинается период визитов.
Луна утонула в бездне черного неба. Тонко повизгивал ветер, звезды жалобно помаргивали, глядя на лежавшего навзничь Льва Яковлевича. Он плакал беззвучно и, лишь изредка шмыгая толстым в переплете жилок носом, шептал:
— Погибла мечта… мечта погибла.
Так и лежал он в забытье, пока не услышал тихие, будто по секрету сказанные слова.
— Руки вверх. Лежать спокойно.
Сопако и Винокуров открыли глаза.
Четверо в милицейской форме приветственно, словно для рукопожатия, протягивали им правые руки. В них холодно мерцали пистолеты.
Камера предварительного заключения районной милиции была обставлена со спартанской скромностью: белые стены, широкие двухэтажные нары — и все. На потолке желтела электрическая лампочка, вправленная в проволочный намордничек. Сквозь узенькое, как бойница, окно, украшенное толстой железной решеткой, доносилось овечье блеяние, лай псов и ленивые возгласы чабанов — мимо проходила отара.
«Викинг» не спал. Он ходил из угла в угол, засунув руки глубоко в карманы брюк и мучительно, до боли в затылке, думал. На висках его появились кустики вен. С нижних нар за ним исподтишка наблюдал Сопако. В отличие от шефа, он вовсе не волновался. Лев Яковлевич пережил свое там, у стога. Четыре пистолетных ствола произвели на него яркое впечатление. Он даже не смог поднять рук. Двоим милиционерам пришлось вести начальника штаба под руки, ибо ноги его не слушались.
«Тогда, в первом «Маяке», когда приглашали за стол, меня тоже держали под руки, — вспомнил Лев Яковлевич, лежа на нарах, и улыбнулся. — Но тогда же была прогулка! А сейчас? Впрочем, и нынче все обстоит хорошо. Воображаю, что делается в душе этого… «Викинга!» А если обо всем рассказать? Добровольное признание… смягчение наказания». Начальник штаба перебрал в уме все «за» и все «против». «Не выгодно, — решил он. — Меньше чем десятью годами не отделаюсь. Интересно, что придумал Винокуров?»
Не успел Лев Яковлевич прикинуть, что же все-таки придумал Винокуров, «Викинг» сел на нары и прошептал:
— На допросе твердите одно: документов нет, фамилий не скажу. Уголовники-аферисты. Хотели получить с раиса пару тысяч за труды по написанию о нем брошюры. Вот и все. Понятно?
Начальник штаба обрадовался. Он представил себе утомленные глаза следователя, судью так знакомо предупреждающего свидетелей об уголовной ответственности за дачу ложных показаний, уютную тюремную камеру, раздолье тюремной жизни… «Не больше трех лет! — мелькнуло в голове казначея. — И я избавлюсь от «Викинга». Лев Яковлевич тихо рассмеялся.
— Запомнил. Как «Отче наш» затвердил, — откликнулся он.
Рано утром задержанных доставили начальнику милиции. Молодой курчавый капитан (это и был тот самый товарищ Ульджабаев, с которым говорил по телефону Карим Саидов) допросил Сопако и Винокурова, но ничего, кроме признания — «аферисты, хотели вытянуть пару «косых» — не добился. Досадливо поморщившись, он сказал с укором:
— Тоже мне мастера. По старинке работаете. На кого нарвались! Председатель — кандидат сельскохозяйственных наук, а вы его «на пушку», и эти самые словечки… Гиппостего… тьфу черт, не выговоришь!.. Не возьмешь. И профессоров он повидал побольше вашего. Думаете, кишлак, так и нахальничать можно? Завтра отправить в прокуратуру беспачпортных, — распорядился Ульджабаев. — Там разберут.
Преступники вновь очутились в камере. Винокуров подошел к окну. В узкую щель виднелся кусок ровного, как стол, зеленого поля. На нем толпился народ.
— Улак, улак начинается! — послышались взволнованные голоса.
— Без товарища Ульджабаева не начнут. Он главный джигит…
— Пять козлов играют…
— А у меня конь, как назло, хромает! Аллах, аллах, слеп ты, аллах!
— Ата, посади меня в седло…
В коридоре стихли шаги. Потом послышался торопливый топот. Отодвинулся железный заслон в дверях, дежурный просунул обед в алюминиевых мисках. Некоторое время он беспокойно ходил у дверей, раза три его глаз поблескивал в отверстии «волчка». Потом стихли и шаги.
На поле людские голоса стали сливаться в сплошной рокот. Началась игра.
— Улак, — определил Сергей Владимирович, наблюдая, как с полсотни всадников преследуют парня в полосатом халате на караковой лошади, пытаясь отбить у него козленка, перекинутого через седло. — Как же, читал. Народная игра. Черт возьми!.. Интересно. Она, пожалуй, не уступит в смысле азарта нашему футболу. Посмотрите, гражданин профессор.
Сопако подошел к оконцу, уступленному шефом, а «Викинг», прислушавшись к тишине в коридоре, вдруг застучал кулаком в дверь и закричал:
— Эй вы! Откройте! Нужно выйти. Эй!!. Слышите, вам говорят. — «Викинг» стучал минут десять.
В коридоре стояла мертвая тишина.
— Милиция закрыта, — иронизировал Винокуров. — Все ушли на улак. Провинция!
«Викинг» налег на дверь плечом. Она не поддавалась. Сергей Владимирович стал пробовать железный заслон: приложил ладонь и провел ею от себя. Заслон чуть сдвинулся. Винокуров почувствовал, как застучало у него в висках. Он еще раз провел ладонью. Заслон отодвинулся так, что образовался просвет. Сунув в щель пальцы, «Викинг» сдвинул его до конца.
Лев Яковлевич с беспокойством наблюдал за действиями шефа.
— Вы серьезно хотите бежать? — спросил Сопако волнуясь.
Сергей Владимирович молча просунул в прямоугольную щель руку и, нащупав засов, не замкнутый замком, радостно вскрикнул. Дверь распахнулась.
— Прошу, — церемонно произнес «Викинг» немного дрожащим голосом. — Местные ротозеи, любители ристалищ, предоставили нам возможность совершить увеселительную прогулку. Вот она, польза ристалищ.
Забившись на нарах в самый угол, Сопако поблескивал оттуда глазами, как барсук из норы.
— Что вы уставились на меня взглядом симулянта-шизофреника? — возмутился Сергей Владимирович. — Обалдели от счастья… Живо! Не испытывайте моего терпения. Вы слышите ликующие крики? Улак может скоро окончиться.
— Я-а-а… не х-хочу бежжать. Мне х-хорошо-о здесь, — бормотал Сопако. — Не подходите, или я закричу!
Винокуров, побледнев, шагнул к нарам, схватил казначея за горло, утопив пальцы в его полной шее. Сопако захрипел. Синие глаза «Викинга» посветлели, стали почти голубыми, в них зло подрагивали черные точки зрачков. Это были глаза убийцы.
— Сволочь, — тихо, почти нежно прошептал «Викинг».
«Начальник штаба» понял все, покорно слез с нар. Помещение милиции пустовало. Лишь у телефона сладко посапывала старушка в белом платочке, по-видимому сторожиха или уборщица. Беглецы выскользнули на пустынную улицу, нырнули в заросли кустарника.
Окольными путями, таясь в овражках и сухих арыках, добрались до знакомого стога. Шум и крики участников улака и зрителей стали едва слышны. Винокуров сунул руку под сено, облегченно вздохнул. Документы и пистолет оказались на месте.
— Помните я говорил о деталях, — улыбнулся Сергей Владимирович. — Важная деталь. Сейчас все решит быстрота. Бегите так, как будто бы за вами гонятся знатоки книжки «Маленький лорд Фаунтлерой» и противники лейбористов аристократического происхождения.
Через час Винокуров и Сопако уже тряслись в кузове трехтонки, мчавшей их в город. Казначей тяжело отдувался, шеф снова обрел веселое расположение духа. Поглядывая на спутника, он делал ему глазки, требовал, чтобы Лев Яковлевич любовался природой, острил, пел песни.
— Приключения идут вам на пользу, — уверял «Викинг». — За короткий срок потерять минимум полпуда веса — это талантливо. Вы стали почти изящным и нашли верного друга…
— Который надул меня…
— Надул! Я добрый человек. А добрые люди, уверял старик Ницше, никогда не говорят правды. Кстати, о друзьях. Моего закадычного друга, некоего Сопако, мучат угрызения совести, ибо, как утверждал тот же философ, укоры совести учат кусать других. На моем плече до сих пор следы его искусственых зубов. Ах, Сопако, Сопако! Неблагодарный специалист по тайному хищению общественного имущества! Ведь я ваш ангел-предохранитель: спасаю от следствия и суда, даю возможность заработать кучу денег… Фамилии в блокноте — это тот же клад. Понятно? Что бы вы делали без меня в своем «Идеале»? Заставили бы несчастную жену-сердечницу таскать мужу передачи?
Грузовик влетел на широкую шумную улицу. Пассажиры постучали по кабине, расплатились с шофером, пересели в такси и, пробившись в поток машин через синеющие в сумерках проспекты, улицы и проезды, подкатили к тихому проулочку Никодима Эфиальтыча Златовратского. Встретились с ним друзьями. За вечерним чаем пили и пиво и даже коньяк. Эфиальтыч похвалился успехами на почве анекдотов, сообщил о проявленной инициативе: он теперь распускал еще и слухи.
— Вздорные? — поинтересовался «Викинг».
— Не очень. Умеренные.
— Напрасно. Вздорный слух очень ценная штука. Его никто не принимает всерьез, но распространяется он с неимоверной быстротой. А все же вы молодец, малорослый кавалергард. У вас врожденные способности. Пустите теперь, только осторожно, утку, будто бы… вскоре отменят выходные дни. Учитесь, неразумный Пятница.
Старики занялись пивом, а Винокуров углубился в чтение «Вечернего Бахкента». Он хмыкал, удовлетворенно кивал головой, похвалил редактора Корпусова-Энтузиастова, воздав должное его непроходимой тупости и самовлюбленности.
— Нет, это верх совершенства! — воскликнул Сергей Владимирович, обращаясь к Сопако и Эфиальтычу. — Великолепные сельскохозяйственные стихи. Они призывают и поучают, мобилизуют и инструктируют, эстетически вооружают… Всего четыре строки, набранные корпусом, но какие строки! Слушайте:
Эфиальтыч из осторожности промолчал. Лев Яковлевич из осторожности похвалил стихи.
— Вы, оказывается, ценитель изящной словесности? — удивился Винокуров. — В таком случае оцените по достоинству припев любовно-производственной песни на четвертой странице:
— Какая музыка слова, какая идеальная рифма! Как поэтично звучит «хабе»… хабе, а не хлопчатобумажная ткань.
Златовратский промолчал. Сопако похвалил и припев. Сергей Владимирович пришел в восторг.
— Знаете, начальник штаба, — заявил он, — вы как читатель созданы для Корпусова-Энтузиастова. У меня предчувствие, что его скоро снимут с работы. Пусть тогда он выпускает газету персонально для вас… Какой дивный текст под фотографией! Он вам тоже придется по душе. Слушайте!
«На снимке: студент консерватории X. Манускрипт овладевает скрипкой».
Роскошь! Словам тесно, а мыслям просторно.
Эфиальтыч хихикнул. Сопако подумал и заявил, что подпись ему не понравилась.
— Не знаю, как вы, дорогой казначей, я не могу работать с таким редактором. Завтра же подаю заявление об увольнении… в связи с ухудшением состояния здоровья и отъездом на лечение в Карловы Вары. Довольно с меня журналистики. Хочу остепениться, жить в благоустроенной квартире и иметь всегда чистый носовой платок. Короче: меня обуревает любовное томление. Писатель-маринист хочет жениться.
— Жениться? — Эфиальтыч встрепенулся. — Есть у меня одна девица на выданье. Приемлема по всем статьям. Мужа хочет. А где взять его? Это все равно, что корень жень-шень в промтоварном магазине приобрести… Однако девица стоющая. Одна шубка котиковая тысяч двенадцать стоит. Свой дом. Часов золотых, колец в достатке, солидная сберкнижка и собой ничего себе. Весьма подходящая девица.
— Пожалуй, не вредно познакомиться с этой красоткой. Сколько на сберкнижке? — спросил Винокуров.
— Тысяч сорок.
— Великолепно! Я предчувствую, что у меня будет не жена, а золото. Однако с женитьбой малость повременим. Есть более неотложные дела. Поскольку я ухожу из редакции, не проработав года, придется во избежании неприятностей возвратить подъемные. Идемте, легионеры. По дороге все объясню.
Винокуров вдруг улыбнулся:
— Все-таки хорошо быть неглупым человеком! Что-то сейчас поделывает любитель улака капитан Ульджабаев.
Капитан Ульджабаев снял телефонную трубку:
— Добрый вечер, товарищ полковник. Докладывает капитан Ульджабаев. «Этнографам» удалось благополучно бежать.
— Спасибо, товарищ капитан, — донесся ответ. — Благодарю.
Огромный бриллиант переливался всеми цветами радуги, источал неземное сияние и, казалось, брызгал в глаза холодным огнем. Стриженный под машинку человек в потрепанном узкоплечем коломенковом пиджачке сжал пальцы в кулак, и сияние исчезло.
Вокруг по-весеннему бурлил городской парк. Военный оркестр горланил увертюру к опере «Вильгельм Телль», танцплощадка тяжело, с каким-то надрывом шаркала «линду», по главной аллее чинно тек конвейер гуляющих. Выражения их лиц, были деловито-постные и чуточку растерянные, как у людей, выполняющих сложную, тонкую, но бессмысленную работу.
Диана Викторовна оглянулась. В боковой аллейке позировали одинокие парочки. Стараясь не смотреть в глаза владельцу бриллианта, сдерживая биение сердца, она выдохнула:
— Сколько?
— Пять тысяч. Деньги нужны… Жена тяжело больна.
«Пять тысяч рублей! — Диана Викторовна ощутила в голове колючий постук невидимых молоточков. — Это же даром!.. Случай раз в жизни». Ее охватило ликование. Лишь где-то в глубине сознания юркнула мысль: «Но ведь купить этот бриллиант за пять тысяч — все равно, что смошенничать… ограбить человека!» Однако мысль эта мгновенно умчалась в небытие, растворилась в сознании. Голос совести умолк, задавленный искусом стяжательства. Диане Викторовне почудилось, будто бы чудесный бриллиант стал излучать сияние и сквозь кулак недальновидного продавца.
Подошел хмурый затейник с баяном. Тяжко вздохнув, он предложил мрачно:
— Споем, что ли, а?
— От такой жизни запоешь, — откликнулся человек в куцем пиджачке.
Затейник удовлетворенно хмыкнул. Ему, видимо, очень не хотелось культурно веселиться. Затейник ушел. Стриженный под машинку человек вновь разжал пальцы.
— Славный камешек! — услышала Диана Викторовна тонкий, не лишенный приятности голосок. Она нервно улыбнулась и, оглянувшись, ревниво посмотрела на конкурента — маленького в чесучевой паре старичка. Но вскоре опасения Дианы Викторовны развеялись. Старичок принадлежал к категории так называемых «доброхотных советчиков». Знаете таких людей? Вы примеряете костюм — и «доброхотные» тут же начнут навязывать вам свои вкус; пьете рижское пиво — и они заявят, что, мол, жигулевское пиво лучше, а глядя на вашего кота, обязательно порекомендуют обзавестись ангорской кошкой или мышеловкой.
— Прежде чем денежки выкладывать, — посоветовал старичок, — проверьте камешек. Недалеко, кстати говоря, живет знакомый ювелир.
Ювелира они встретили на лестнице. Плотный с щетинистой шевелюрой мужчина торопился в кино. Вил бриллианта заставил его, однако, забыть обо всем ни свете. Тщательно изучив камень сквозь лупу, знаток драгоценностей шепнул Диане Викторовне на ухо:
— Если купите и пожелаете избавиться от покупки… Я берусь помочь. Но условие: не наседать. Мое первое и последнее слово: пятьдесят тысяч. Это я вам сказал.
Немного погодя продавец, осовев от радости, покидал квартиру Дианы Викторовны. Обе стороны были довольны.
— Знаете, мои небесталанные ученики, — развивал тонкую мысль Винокуров, сидя уже в комнатушке, украшенной выцветшей литографией «Коварное потопление…» и т. д. — На свете, к счастью, есть еще люди вроде сегодняшней пергидролевой красавицы не первой молодости. Они мнят себя честными людьми, любезно поднимают и вручают владельцам оброненные гривенники. Даже трешницы и те возвращают. Как же! Они с устоями, любят потолковать о морали. Однако стоит этим ханжам показать фальшивый бриллиант, часы накладного золота, они мгновенно забывают о немаловажном чувстве собственного достоинства, устоях, морали и самоуважении.
Слушатели смотрели на Сергея Владимировича влюбленными глазами.
— До чего же хочется мне встретиться с этой дамой. Воображаю, какой бы она поначалу подняла крик: «Аферист, жулик! Милиция!» Но я был бы спокоен. «Мадам, — сказал бы я тоном, исполненным мировой скорби. — Кто из нас жулик — это еще вопрос. Не ваша вина, коли человек, купивший за бесценок бриллиант, оказался пострадавшим. Идемте в милицию. А когда меня станут судить, я потребую самый просторный и светлый зал, приглашу через адвоката представителей прессы и выступлю перед тысячной аудиторией с речью, которая явится приговором по вашему делу. Я скажу:
«Граждане судьи! Лю-ди! Мне и впрямь нужны были деньги. Да, я продал фальшивый бриллиант ценой в сорок копеек за пять тысяч рублей. Каюсь. Но взгляните на эту гражданку, мнящую из себя потерпевшую. У нее незапятнанная репутация. И тем не менее, она аферистка. Она украла у честного человека сорок пять тысяч рублей. Ведь она не предполагала, что имеет дело с мошенником. Почему судят меня, а не ее? Я украл на тридцать девять тысяч девятьсот девяносто девять рублей шестьдесят копеек меньше, нежели она! Я кончил, граждане судьи».
Сергей Владимирович перевел дух, — закурил папиросу и заключил:
— А когда на горизонте появится постовой милиционер, пергидролевая красотка станет с жаром целовать мне руки и умолять не вести ее в отделение «Я погорячилась», — скажет она милиционеру дрожащим голосом и сделает перед ним реверанс. Вот как надо работать, господа.
Далеко не святая троица весело расхохоталась.
Лев Яковлевич, желая подольститься к шефу, заметил не без самодовольства:
— А как ваши ассистенты провели роли?
— Неплохо. Эфиальтыч, во всяком случае, был на уровне. Вы тоже… впрочем ювелир чуть не провалил все дело… Ай-яй-яй, начальник штаба! Как это вы оплошали! Сделали вид. будто выходите из квартиры ювелира, а не осмотрелись. Над вашей головой висела дурацкая вывеска «Мережка, закрутка, плиссе, а также лечение, вставление и рвение зубов». Счастье, что наша Лорелея не сводила глаз с блестящей стекляшки. Завтра утром она, конечно, явится к этому дантисту и с горя согласится подвергнуть рвению зубы мудрости.
В общем прожитый день — счастливый день. Лично я не забуду, какую неоценимую пользу принесли нам ристалища, то есть улак и игрище, сиречь массовые гуляния, в коих принимала участие златокудрая любительница дешевых драгоценностей.
Кукушка прокуковала час ночи. Старики и их энергичный предводитель стали устраиваться на ночлег. Лежа на полу, «Викинг» вытащил из кармана блокнот, еще раз пробежал глазами столбики цифр и фамилии, затем вырвал листок, скрутил его жгутиком, зажег, подняв над головой маленький факел.
— Что вы делаете? — забеспокоился Эфиальтыч.
— Диоген днем с огнем искал человека. Перед вами современный Диоген. Но я ищу не человека вообще, — приступаю к розыскам шестнадцати конкретных субъектов. Начинается период исканий и дерзаний.
Бон нуар, кавалергард. Спи спокойно, дорогой товарищ Сопако!
Веселые солнечные зайчики бесстрашно скакали на трамвайных рельсах. На них со скрежетом наезжали громадные красные вагоны, добротно набитые говорливой, позванивающей гривенниками, трамвайной клиентурой, а зайчикам — все нипочем. Кокетничая своим бессмертием, они прыгали на страшные колеса, вскакивали на нос вагоновожатым и вновь оказывались на стальных колеях живые и невредимые, возвещая о рождении чисто вымытого поливочными машинами нового трудового дня.
Облаченные в кремовые кители из чесучи, в новых ферганских тюбетейках, «Викинг» и Лев Яковлевич медленно шли по широкой, просторной улице, обросшей громадами многоэтажных домов. На плече Винокурова покачивалась новенькая «Лейка». Стремительные стаи спешащих на работу горожан, размахивая портфелями, папками и авоськами, обтекали обоих путников, как струи горного потока — встречные камни. Молодой человек, с двумя портфелями в руках, настойчиво преследовал троллейбус. В киосках бойко торговали свежими газетами.
— Подумать только, — вздохнул «Викинг». — Еще вчера я представлял одну из этих газет, а теперь… Кто после этого смеет утверждать, будто бы в стране советов ликвидирована безработица!
— Вы сами ушли, Сергей Владимирович, — не понял Сопако.
— Не мешайте мне заниматься критикой. Я зол сегодня. Подлец Шпун изрядно подвел нас. Из шестнадцати агентов, записанных в его дурацких книгах, пятеро, как выяснилось, почили в бозе, четверых разоблачили органы власти еще в конце войны, трое отбывают наказания за уголовные преступления.
«Викинг» в сердцах плюнул, попал Льву Яковлевичу на башмак и, не извинившись, продолжал изливать желчь:
— И чем только думали люди, вербуя всякую шантрапу и престарелых белогвардейцев! Прямо-таки инвалидный дом, а не агенты. Придется глубже зондировать почву. Единственное, что меня немного успокаивает, так это… Впрочем не будем загадывать… Мы, кажется, прибыли.
Сопако с Винокуровым остановились возле выкрашенного в ядовито-желтый цвет здания странной архитектуры. Угол его, искусно выщербленный, занимала одинокая колонна чуть тоньше баобаба. К окнам первого и второго этажей прилепились крохотные бутафорские балкончики. На третьем этаже нормальные окна отсутствовали — их заменяли пароходные иллюминаторы, забитые фанерой с прорезями, как в забралах средневековых рыцарей. Странное сооружение венчалось худосочной башней, впрочем, недостроенной. У входа висела стеклянная доска, на которой сияло золотом пугающее слово «Заготсбытспецвторживсырье».
— Отличный дом, — оживился «Викинг». — Как же, читал о нем в газетах. Архитектору крепко влетело за неуемные творческие искания. Сколько денег зря истребил зодчий-новатор! Молодец… Нет, нет! Не торопись входить. Никуда не денутся наши подопечные. Пусть малость поскрипят перьями.
Ветерок донес издалека бой курантов, и тут же «Заготсбытспецвторживсырье» выдохнуло из себя продолжительный басовитый звонок, призывающий сотрудников приступить к исполнению служебных обязанностей. Одновременно послышались и другие звуки: перестук молотков, взвизгивание пил и еще что-то воющее и скрежещущее. Рабочий день в учреждении начался.
Оба посетителя погуляли еще с полчасика и, завидев выскочившего из «Победы» чернявого человека в щедро расшитой гуцулке и шелковых брюках, сквозь которые просвечивали тоненькие и, наверное, волосатые ноги, устремились за ним в подъезд.
— Товарищ Кенгураев! — крикнул вслед «Викинг». — На минутку…
— Тороплюсь. Совещание, — произнес деревянным голосом Кенгураев и, прибавив ходу, умчался словно схваченный нечистой силой.
Внутри странного здания жизнь кипела ключом. Сотрудники тащили вороха бумаг, пирамиды папок, волокли стулья, вязанки скоросшивателей и дыропробивателей. Стремительно, будто во главе полка, атакующего вражеские позиции, проследовал гражданин мужественного облика с развернутым флагом в руках. За ним семенила в узенькой юбочке девица рафаэлевского толка и, то и дело оскальзывая с высоких и тонких, как карандаш, модных каблуков, восклицала:
— Товарищ предместкома! Меня нельзя сократить. Я беременная. Войдите в мое положение, товарищ. Я в интересном положении, товарищ!..
— Проверим. В этом аспекте изучим все досконально. Я лично поддерживаю беременность и роды. Они наше будущее, — ответствовал знаменосец, скрываясь в проломе стены, окутанном известковой пылью.
Торжественно пронесли новогодний номер стенгазеты.
Расстроенной походкой шел пожилой лысый мужчина. Держась за дородную грудь, он бормотал, ни к кому не обращаясь:
— Это проклятое молоко мне житья не дает!..
— Гражданин казначей, — улыбнулся «Викинг». — Помогите товарищу. У вас уже имеется некоторый опыт по этой части.
Лысый, услышав голос сочувствия, остановился и, глянув на незнакомцев глазами человека, замученного составлением авансовых отчётов, громко прошептал:
— Что делается!.. Что делается! Шестой раз за два месяца!.. Моя фамилия Аюпов… Это неважно. Но шестой раз…
— Совещание? — поинтересовался Сопако.
— Перестраиваем работу, — пояснил лысый Аюпов. — Рехнулся Кенгураев — и все тут. Посмотрите, сколько дверей прорубили и заложили. Можно ли работать при таком столпотворении. Собака хозяина не разыщет, не то что работать. А тут еще ко мне молоко подключили! К черту! Довольно. Уеду в колхоз. Давно пора.
Под неумолчный грохот молотков и завывание машин для шлифовки мраморной крошки «Викинг» продолжал расспросы.
Сигизмунд Карпович Кенгураев очень любил перестраивать работу вверяемых ему учреждений.
— Надо идти в ногу с жизнью, — призывал он сотрудников.
Кто мог возразить против этого тезиса? Но странное дело — хождение в ногу с жизнью не мыслилось Кенгураевым иначе как через проломы в стенах, изувеченные окна, превращенные в двери, и двери, превращенные в окна. Куда бы ни бросала судьба Сигизмунда Карповича, он всюду проявлял бешеный административно-строительный восторг: прежде всего расширил свой кабинет до размеров хоккейной площадки, затем в комнатах отделов крушились стены, и вместо них возводились фанерные перегородки. Немного погодя сносились и перегородки — их заменяли стойки наподобие тех, что в пивных барах.
— Общность рабочей обстановки, — уверял Кенгураев подчиненных, — вырабатывает коллективизм, чувство совместной ответственности.
Однако неделю спустя, Сигизмуд Карпович, в целях повышения персональной ответственности сотрудников, давал новую команду. Пивные стойки сносились начисто. Людей заключали в крохотные кабинеты-одиночки с толстыми крепостными стенами…
Перестроечные работы Кенгураева заканчивались однообразно. Коллектив заявлял решительный протест, и Сигизмунда Карповича убирали, он уже заранее знал, когда это должно случиться и заблаговременно подыскивал предлог для своего ухода.
Все хорошо знали: Кенгураев бездарный руководитель, «номенклатурный нуль», но… Сигизмунд Карпович продолжал числиться в руководящих работниках. К нему как-то привыкли. К тому же Кенгураев не представлял собой ярко выраженного бюрократа с оловянным взглядом, не зажимал критики, не собирал под свое крылышко родственников и столь ненавидел бумажную волокиту, что подписывал всю корреспонденцию, не читая ее. Сигизмунда Карповича не за что было карать, снимать с работы с треском и оргвыводами. Он попросту не умел руководить, но очень привык стоять у кормила правления и в соответствующей графе листка по учету кадров писал: «Профессия — руководящий работник».
Давно уже выросли прекрасные кадры талантливых организаторов, специалистов, знатоков промышленности, сельского хозяйства. Им смело вверяют руководство предприятиями, колхозами, учреждениями. А в общей массе способных толковых людей и по сей день каким-то чудом прячутся «бутафорские начальники». Ох, как трудно поставить их на место, сказать: «Вы бездарные руководители. Ответственная должность не про вас».
Какой поднимут они шум! Их послужные списки и анкеты чисты, как слеза младенца. Они вовремя и истово каялись в допущенных ошибках, они старались, они не спали ночей, они не пьют, не курят и не разводятся с женами.
Ах, какие это кристальные люди!
— Десять лет руководил, линию проводил, — скажет этакий Кенгураев. — Ночей не спал. А теперь не гожусь?.. А кто мне помогал? Кто вскрывал и указывал мне на ошибки? Я докладывал уже о своих ошибках… Но кто указывал мне на них! Кто выращивал меня как кадр? Никто. Я рос самотеком, стихийно рос, товарищи!
Ныне таких «деятелей» особо старательно выковыривают из руководящих кресел. Благодарная работа, однако, пока еще не закончена.
— Так какое же совещание проводит сейчас Кенгураев? — осведомился «Викинг» у разговорчивого Аюпова.
— Видите ли, — оживился собеседник. — Мы, группа сотрудников, написали в газету статью. Считаем, что существование нашего треста приносит лишь вред государству: он дублирует функции соответствующего отдела министерства, пожирает массу средств — и все впустую. Если ликвидировать трест, освободятся люди. Их можно направить в колхозы, в эмтеэс, в промышленность… А дом! — под жилье, — Аюпов потер ладони и заключил: — Очень своевременная постановка вопроса!.. Однако заговорился я, перебираться надо. Кенгураев еще не смещен. Он и проводит узкое совещание… с одним своим приближенным. Статью нашу хочет опровергнуть… Ха-ха!
Аюпов убежал. «Викинг» присел на подоконник задумавшись. «Ненормальный этот Аюпов, или так — дурачка валяет, — соображал он. — Человек в здравом рассудке и твердой памяти, пожилой вдобавок, не станет требовать ликвидации учреждения, в коем он работает. Бросить все и уехать в какой-то колхоз! Рисуются граждане. Что может быть ближе к телу собственной рубашки?» Ему вспомнились глаза Аюпова: усталые и живые, они смотрели твердо, решительно, поблескивая искорками юмора. В душе «Викинга» шевелилась остренькая струнка.
— Лицемерит, — сказал Стенли вслух, стараясь заглушить сомнение. Но струнка не сдавалась.
— Конечно лицемерит! Это я вам говорю, — убежденно замотал головой Сопако.
И именно оттого, что Лев Яковлевич поддержал, Фрэнку стало совсем не по себе. Он чувствовал себя так, будто встретился с существами, чей разум подчиняется особым законам, недоступным простым смертным. Ведь по мнению Винокурова миром управляют «три кита»: деньги, власть, эгоизм.
Перескакивая через балки, груды цемента и кирпичей, «Викинг» с Сопако достигли приемной.
— Мне к Кенгураеву, — бросил он секретарше с густо подведенными бровями.
— По какому вопросу?
— По сугубому, — посетитель не сказал «по важному», ни даже «по личному». И это произвело впечатление.
— Конечно, конечно, — защебетала секретарша, играя холеными бровями. — Товарищ Кенгураев будет рад… Почему вы не пришли минутой раньше? Какая досада! Товарища Кенгураева только что замуровали.
— Что?!
— Управляющий приказал сделать новый вход в кабинет, — пояснила секретарша, указывая на свежезаложенную кирпичами дверь. — Телефонная связь не прервана. Могу соединить.
— Благодарю, — нахмурился посетитель. — Мне надо поговорить с глазу на глаз… А где можно видеть инженера Порт-Саидова?
— Он тоже замурован. Вместе с управляющим. Товарищ Кенгураев распекал его за аморальное поведение и…
— Знаю, — коротко прервал секретаршу Винокуров. В этот момент в приемную забрел Аюпов. Услышав конец разговора, он рассмеялся.
— Инженера Порт-Саидова лучше не ищите. Кенгураев и здесь проявил свою индивидуальность. Тихий и скромный, с уклоном к подхалимажу, сотрудник Порт-Саидов живет в двух лицах: шофер Порт и машинистка-стенографистка Саидов… согласно штатному расписанию, разумеется. В общем получается инженер. Чудес таких у нас изрядно. Недавно управляющий подписал приказ об увольнении одного экономиста. Экономист к юрисконсульту — на каком основании уволили? Оказывается, есть основание. Экономист числился в ведомости электромонтером, электромонтерскую единицу сократили. А экономист и отвечает: «Я не электромонтер, а экономист. Вам надо сократить монтера. При чем же здесь я?» До сих пор юристы не могут разобраться: кто прав, кто виноват!
В разговорах и ожиданиях бежали часы. Наступил обеденный перерыв. Рабочие, замуровавшие управляющего и Порт-Саидова, ушли. Как выяснилось вскоре, их перебросили на другой объект. Винокуров стал нервничать. Проявляли беспокойство и замурованные. То и дело раздавался звонок, и Кенгураев гремел в телефонную трубку:
— Когда прорубят новую дверь? Мне необходимо ехать на совещание!
Рабочие не появлялись. Сигизмунд Карпович струхнул, а Аюпов, изредка заглядывая в приемную, одобрительно крякал и мечтательно говорил любопытствующим сослуживцам:
— Вот так бы навсегда оставить!
Перед окончанием рабочего дня Кенгураев уже не рычал в трубку. Смущенно хмыкнув, он попросил к телефону «кого-нибудь из подчиненных мужского пола» и промямлил, с болью сознавая, что малодушным признанием рушит и губит свой авторитет:
— Э-э-м… кхм, товарищ Аюпов? Как бы это… освободить меня… не могу больше. Понимаете, кгхм-м… Выйти надо… Нет, не совещание. Не как руководителю… Как рядовому гражданину, простому человеку.
Узнав в чем дело, «Викинг» первым подошел к замурованному дверному проему и со словами: «Не оставим, друзья, в беде простого человека!» принялся выламывать кирпичи. Его примеру последовали другие, лишь Сопако сидел на жестком диванчике и покрикивал:
— Как вы обращаетесь с кирпичом? Почему он крошиться? Вы что, жуете его, что ли?!
Вскоре в проломе показались взволнованные физиономии Кенгураева и Порт-Саидова.
— Привет узнику собственных идей! — не удержался Сергей Владимирович. — Мужайтесь, спасенье близко.
Узники молча стали карабкаться по кирпичной кладке. Брюки Кенгураева нервически подрагивали. Преодолев преграду, начальник и подчиненный, тщетно стараясь сохранить достоинство, поспешно покинули приемную.
— Порт-Саидову дать возможность привести себя в порядок — и получить его домашний адрес, — скомандовал Винокуров Льву Яковлевичу. — Управляющий — мой. Ждите в приемной.
Кенгураев возвратился преображенный. Лицо изображало недоступность и строгость.
— Я занят. Не принимаю! — довольно нелюбезно огрызнулся Сигизмунд Карпович на своего спасителя.
Сергей Владимирович не смутился. Он смело зашел в кабинет через проем и сказал, ласково улыбаясь, покрасневшему от негодования Кенгураеву:
— Никаких амбиций и резолюций. Прикажите лучше разыскать и навесить дверь. Иначе я уйду и ручаюсь, что завтра же вы будете сидеть не здесь, а в другом месте.
Сопако ожидал шефа около часа. Давным давно «Заготсбытспецвторживсырье» покинули сотрудники, а беседа в кабинете управляющего все продолжалась. Наконец распахнулась дверь и показалась рослая фигура «Викинга». Он бодро топал ногами по кирпичной крошке. Кенгураев не появлялся. Сергей Владимирович постоял в раздумье, затем возвратился и крикнул в кабинет, приоткрыв дверь:
— Если будет чересчур грызть совесть, можете застрелиться и этим компенсировать содеянное зло. А впрочем, повремените. Ибо существование таких субъектов, как вы, приносит нам большую пользу.
На улице шеф с удовлетворением констатировал, что начальник штаба блестяще выполнил поручение. Он узнал адрес Порт-Саидова и договорился с ним о встрече «по важному делу» в воскресенье.
— Вы делаете успехи, сударь, — похвалил «Викинг» Льва Яковлевича. — В награду я удовлетворю ваше обезьянье любопытство, преподам очередной урок и расскажу коротко, о чем пришлось толковать с замурованным Кенгураевым.
Усевшись на небольшой скамье, осененной разлапистой орешиной, «Викинг» вполголоса начал:
— Прежде всего, немного теории, любимый студент-практик. Нет на свете человека, если, конечно, он не маньяк и не круглый идиот, нет на свете человека, который бы не знал себе действительной цены. Плохой артист знает о том, что он плохой артист, хотя и кричит, будто бы ему не дает ходу режиссер. Никудышные инженер или хозяйственник отлично сознают свое ничтожество. Люди, чувствующие себя не на месте, боятся признаться в этом даже самим себе. У них выработалась целая система защитительных средств: высокомерие, чванство, стремление держать подчиненных в «страхе божьем». За этакой «броней» труднее разглядеть действительного человека.
Вы, конечно, заметили: люди умные, честные, способные держатся просто, по-товарищески, любят переброситься с подчиненными острым словечком, не погнушаются первыми снять шляпу и поздороваться. Они знают себе цену, знают, что всегда найдут применение своим способностям, а бездарные сознают другое: снимут их — и будет им грош цена. Вот почему они ревниво оберегают свой авторитет, дрожат, как бы не вылететь с теплого местечка. Собственное мнение Кенгураевых — это дикая смесь неправильно понятых директив и установок, спущенных вышестоящей инстанцией.
— Все это вы разъясняли Кенгураеву? — полюбопытствовал Лев Яковлевич.
«Викинг» похлопал Сопако по колену:
— Казначей становится остроумным. Все это я вам говорю… Не правда ли, дивный оборот речи? С кем поведешься… После взаимных приветствий я взял быка за рога. «Дорогой друг, — говорю ему. — Для чего вам нужен пистолет системы «Вальтер», зачем его держали в шифоньере между двумя парами теплых кальсон и, наконец, где он у вас находится в настоящее время?»
Кенгураев стал было закипать как тульский самовар, однако мне не составило большого труда поставить собеседника на место. Управляющий позвонил домой и узнал от жены, что в шифоньере все на месте: теплые кальсоны, подтяжки, подмышники и прочая галантерея, но такой пустячок, как «Вальтер», отсутствует, хотя и был вполне официально зарегистрирован в милиции. После этого я спокойно взял Кенгураева голыми руками.
«Известно ли вам, милый друг, — огорошил я его, — что ваш невоспитанный сын шляется по ночам в компании оболтусов и с помощью машинки для выбивания зубов, — тут я ему показал «Вальтер», — грабит сравнительно честных путников?» Собеседник побледнел до синевы. Когда же я представился, с ним сделалось дурно… Пришлось повозиться. Кенгураев опомнился и сказал слабым голосом: «Я позову на помощь». «Зовите, — отвечаю, — и вам не поздоровится. Во-первых, «Вальтер» до сих пор исправно работает, во-вторых, в вашей стране не терпят ротозеев, теряющих оружие, и студентиков, играющих в бандитов, а в-третьих, вы не из того теста, чтобы звать на помощь и звонить в подобной ситуации».
Короче, я забраковал Кенгураева как кандидата в агенты. Хватит с меня утильсырья… извините! Подопытный отделался легко: он всего лишь открыл сейф и показал мне один важный документ в алой обложке. Фотокопию документа и снимок Кенгураева я оставил на память. Сенсация обеспечена. Но я честный человек. Кенгураев получил свой «Вальтер» и студенческое удостоверение сыночка, оброненное в неравном бою с «Викингом».
Льва Яковлевича чуточку знобило.
— Пойдемте домой… холодно что-то, — вздохнул он.
— О, вы плохо выглядите! — посочувствовал Винокуров. — За вами нужен присмотр и присмотр. Завтра суббота. Объявляю ее выходным днем. После сегодняшних тисков административного восторга необходимо встряхнуться.
Сергей Владимирович взял Сопако дружески под руку и направился к троллейбусной остановке.
Шаг за шагом овладевает человечество тайнами природы. Строятся атомные ледоколы, запускаются искусственные спутники земли, без тени улыбки готовятся ученые к полетам в космическое пространство. Познавая законы природы, люди научились многому: строить телевизоры и сочинять порой приличные телевизионные программы; изготавливать из черт знает чего тончайшие капроны, нейлоны и силоны; конструировать удивительные счетные машины, экономящие математикам миллионы лет жизни, аппараты, осуществляющие переводы текстов с одного языка на другой…
Достижениям человечества нет числа!
И все же существует некая специальная область, законы, управляющие которой, пожалуй, для нас, так же таинственны, как и тысячелетия назад.
Речь идет о модах.
Можно не доверять религиозным преданиям, отрицать существование как таковых Адама и Евы, и на этом основании оспаривать у них приоритет законодателей мод, введших якобы первую демисезонную одежду — фиговые листки. Можно доказывать с научной достоверностью тот неопровержимый факт, что еще задолго до библейского создания земли жили наши далекие предки, и уже тогда довольно надежно прикрывали добиблейские места шкурами пещерных медведей. Делали они это в разные времена по-разному, т. е. придерживались пусть примитивной, но все же моды. Жители свайных построек уже знали моды сезонов.
Существование мод у древних египтян, вавилонян, финикян, греков и римлян не вызывает сомнений!). Более поздние времена лишь укрепляют нас в этом мнении. Современность… она говорит сама за себя.
Каковы же законы движения мод? Они — увы! — сокрыты, не поддаются глубокому анализу. Ржавый плотничий гвоздь в носу любимой, полученный ею от мореплавателя Джемса Кука, представлялся молодому дикарю верхом совершенства и изящества; средневековый франт покорял сердца дев не столько успехами на турнирах и пением под окнами, сколько башмаками с аршинными носками и изящными колетами. Пижон тридцатых годов нашего столетия производил неотразимое впечатление на слабый пол широченными штанами и мускулистым плечистым пиджаком. Еще более интересные сведения можно привести о женских одеяниях.
Самое любопытное в модах — это их внезапное изменение. Какие тайные пружины жизни вдруг удлиняют полы мужским пиджакам и укорачивают женские юбки? Кто осмелится заявить о том, что, мол, он открыл соответствующие законы и на основе этого может предугадать моды хотя бы на три года вперед. Ведь это все равно, что объять необъятное.
С некоторых пор пошла мода на узкие брюки и пиджаки с покатыми плечами. Можно было бы обойти молчанием этот в сущности незначительный факт, если бы периоду узкобрючия и безвольно поникших плеч не сопутствовал период появления на земле мерзопакостного племени так называемых «стиляг».
«Стиляга». Кому не известно это слово? Однако, если спросить «Что есть стиляга?» — большинство отвечающих помедлят и проговорят растерянно:
— Ну, этот… что в узких брючках ходит и поет якобы по-английски гнусным голосом: «Уайди-ду-ди-и бэди-веди-тэдди…»
Ответ в общем правилен, и все же он вводит в заблуждение. Неслучайно некоторые газеты, открывая справедливую кампанию против «стиляг», сосредоточили почему-то главный огонь на узких брюках вообще. Произошла ошибка: по-существу «стиляги» как таковые остались в стороне. Газеты повели борьбу… с модой! К чему привело сражение с модой, можно убедиться на опыте одного довольно известного писателя. В двадцати статьях он предавал анафеме узкие штаны и покатые плечи на пиджаках, маленькие узлы на галстуках и толстые подошвы тяжелых башмаков. Со всей публицистической и художественной страстностью обличал писатель все эти аксессуары и в двадцать первой статье. Он подписал ее и собрался было в редакцию, как вдруг взор писателя, навостренный на видение жизни, упал на собственные брюки — увы! — они оказались безнадежно узкими. Писатель бросился к зеркалу: перед ним стоял «стиляга» не первой молодости. Плечи его пиджака безвольно скатывались вниз, крохотный узелок галстука резко диссонировал с толстенными подошвами башмаков.
Писатель сел за стол и пригорюнился. Потом вытер набежавшую слезу, разорвал двадцать первую статью и написал статью номер двадцать два — разумную, с цитатой из Горького, с критикой учреждений и организаций, занимающихся изготовлением одежды. Общий смысл статьи: за модой все-таки надо следить, не допуская чрезмерностей.
И очень хорошо сделал. А то ведь в непонятной борьбе против узкобрючия отдельные товарищи причисляли уже к «стилягам» попросту прилично одетых людей имевших неосторожность проявлять интерес к так называемой «легкой музыке».
«Стиляга» прежде всего — духовное состояние. Внешние данные его могут меняться. Войдут завтра в моду широкие штаны — и «стиляга» облачится в сорокасантиметровые клеши. Закономерно лишь одно: внешний вид «стиляги» сверхмоден, гипертрофирован, доведен до абсурда.
Внутренне «стиляга» примитивен донельзя. Он рабски преклоняется перед всем иностранным, умственно ограничен, но «нахватался верхушек», по убеждению — тунеядец.
Короче, «стиляга» — это пшют, пария, шут гороховый.
Зараза «стиляжества» опасна. Борются с ней слабо. Попугаеподобные балбесы с физиономиями свежеповешенных все еще разгуливают по улицам, и скверам, дебоширят в пивных и бесчинствуют на вечеринках, организуемых ими на деньги несчастных родителей.
Беззаботная суббота началась с посещения старогородского базара.
— Сегодня я угощаю экзотикой, мой подающий надежды ученик, — радовался Сергей Владимирович, протискиваясь сквозь бурлящую, азартно жестикулирующую толпу. Вчерашнее свидание с Кенгураевым вдохнуло в «Викинга» новый заряд энергии. — Вы посмотрите только на эти горы фруктов и овощей… А как пленительно пахнет шашлыком.
— Я не хочу смотреть на овощи и нюхать шашлык, — отвечал Сопако. — Я хочу их есть. Понимаете, есть!
Винокуров засыпал прозаически настроенного казначея упреками, обвинял в голом практицизме, отсутствии творческой фантазии.
— Нет, вы только взгляните, — убеждал он Льва Яковлевича, указывая на сидящую на корточках фигурку, укутанную паранджой и чачваном с ворохом тюбетеек в руках. — Не перевелись еще, оказывается, блюстители чудесных обычаев проклятого прошлого. Прекрасная незнакомка! Представительница частно-капиталистического сектора!
В шашлычном ряду инициативу взял в свои руки Лев Яковлевич. Быстро, без долгих разговоров, Сопако разыскал свободные места за столиком, защищенным от солнца брезентовым тентом, захватил у соседей деревянную чашку со смесью красного перца с солью, уксусницу, заказал дюжину палочек шашлыка и, бросив шефу начальственное «стерегите все это», скрылся в зеленых рядах.
Как показалось «Викингу», в зеленых рядах стало более шумно. Шашлычник подмигнул Винокурову и сказал задушевно:
— Хозяин, лепешку давай. Пусть тоже теплы будет.
Ловко, с шиком подхватив лепешки, симпатичный шашлычник бросил их на жаровню, прогрел, затем осторожно, как драгоценность, уложил на них шампуры с шипящими кусочками мяса, посыпал все ювелирно нарезанным молодым лучком…
Наблюдая за священнодействиями румяного человека в белом колпаке, Винокуров вдруг почувствовал такое дикое желание впиться зубами в розово-золотистое мясо, что еле сдержался от искушения насильно вырвать из неторопливых рук курящееся восхитительным дымком блюдо.
— Ррра-азаготу! — очень громко и торжественно воскликнул шашлычник, с достоинством передавая в чуть подрагивающие руки «Викинга» заветные лепешки. Подоспел и сияющий Сопако, притащивший редиску, свежие огурчики, помидоры и бутылку пятидесятишестиградусной.
С первой палочкой расправились молча, удовлетворенно урча, и невероятно быстро. Лишь после этого приступили к еде как таковой.
Затем, блаженно потягивая огненный чай, Винокуров и Сопако щурились на солнышко, оглядывая посетителей. Внимание Льва Яковлевича привлекла компания, сидевшая через столик: две девицы и двое молодых парней с шумом поедали шашлык. Девицы весьма усердно запивали его модным вином «Ок мусалас», парни — коньяком «Пять звездочек».
— Кто бы это мог быть? — спросил Лев Яковлевич, пораженный фантастическими одеяниями пирующих.
— Стиляги, — уронил шеф. — Закажите еще шашлыку.
— Я лопну.
— Без разговоров… Ну!
Винокуров стал серьезным. Сев вполоборота к быстро пьянеющей компании так, чтобы можно было краем глаза наблюдать за ней, «Викинг» продолжал чаепитие. Пожалуй, лишь он один делал вид, что не замечает «стиляг». Остальные посетители шашлычного ряда откровенно разглядывали диковинных субъектов, вполголоса отпускали иногда в их адрес едкие замечания.
— Эти… с луны свалились, да?
— Не-ет! Из больницы бежали.
— Это джины… из бутылок прыгали.
— Да что вы! Просто люди на маскарад собрались. Фестиваль молодежи и студентов скоро, карнавалы предстоят.
«Стиляги» обращали на себя внимание не случайно. Наряды их действительно следовало признать сногсшибательными. Кофты девиц, стриженных под полубокс, переливались такими яркими цветами, что смотреть на них глазами, незащищенными синими очками, представляло, пожалуй, такую же опасность, как и на огонь автогенной сварки. Вместо обычных юбок, они почему-то носили брюки. Перчатки их из тюлевых занавесок будили в памяти книжные воспоминания о франтихах-горничных из богатых купеческих домов. В ушах девиц красовались огромные, чуть не с блюдце, клипсы в виде ромашек, от локтей до кисти метались толстенные цепи накладного золота с длинными, в шесть-семь звеньев, обрывками, что придавало их обладательницам аристократически-каторжанский уголовный облик. Смазливые личики девиц безобразили сиреневые, размашисто нарисованные губы.
Их гривастые кавалеры также выглядели весьма импозантно. Пиджаки «стиляг» цвета зеленой мути были столь длинны, а сверхузкие «дудочки» столь коротки, что казалось парни по рассеяности вовсе забыли надеть брюки. Несмотря на жару, они щеголяли в башмаках на толстой, в три пальца, каучуковой подошве. Их ступни наверняка одолевал мартеновский зной. Костюмировку венчали галстуки с изображением тощей и ротастой красотки, оставившей себе из предметов туалета лишь бюстгальтер. Да и тот она держала в руках.
Странная компания поминутно разражалась неестественным смехом, напоминающим лошадиное ржание и толковала на непонятном наречии.
— Я ухватил вчера такёй стиль! — хвастался плечистый парень с черной волнистой шевелюрой и смуглым тонко очерченным лицом. Он заметно опьянел: — Такёй стиль! Понимаешь… «Кеч энд кеч».
Девицы заохали, а его приятель — круглолицый и белобрысый — спросил не без зависти:
— СкОль мОнет?
— МОнет? — презрительно скривился брюнет. — Обменял на какой-то карманный телескоп своего папа. Старик еще ничего не знает… Ха-ха-ха! Заведу ему — сразу взмолится, прощения начнет просить. У нас так… только он начнет среди меня агитацию проводить, а я на адаптер «Королеву Бэсс» кладу или «буги-вуги» Бэни Гудмэна… Мгновенно скисает старик. Как овечка становится. Джонни Стиль трепаться не любит.
Очередной взрыв сатанинского хохота.
— Хорошо иметь папашу-академика, а, Джонни? — не без зависти вставил белобрысый, как только поутихло за столом.
— Моя заслуга! — отвечал Джонни. — На моих глазах человек вырос. Сменным инженером был, а теперь атомами командует. Займитесь-ка и вы воспитанием родителей.
Внимательно слушавший разговор «стиляг» Винокуров шепнул Сопако:
— Этот Джонни мне нравится. По просьбе гражданина Винокурова, сегодняшний выходной день переносится на неопределенные времена. Езжайте к Златовратскому и ждите.
Сергей Владимирович подошел к компании и приветствовал ее длиннейшей фразой, которую он произнес по-английски и потрясающе шикарно. Девицы и парни растерянно заморгали глазами.
— Сенк ю… вери гуд… вери мач… О'кэй, — сумели они пролепетать в ответ.
— О! — чарующе улыбнулся «Викинг», — Простите. Я принял вас за иностранцев.
Компания расцвела счастливыми улыбками. Через пять минут Винокуров был со всеми на «ты», пил коньяк, покоряя новых друзей английскими словечками и тонким исполнением на губах чрезвычайно сложного в ритмическом и мелодическом отношении «рок-н-ролла». Начались странствия по ресторанам и «забегаловкам». В пьяном угаре, уже к вечеру, неизвестно как потеряли белобрысого приятеля Джонни — он, кажется, пошел в уборную, а попал в милицию. Затем, усаживаясь в такси, позабыли о девицах…
Едва кукушка прокуковала полночь, в комнату Эфиальтыча Винокуров втащил вдребезину пьяного Джонни, который обоих стариков принял за потерянных девиц, называл их «гёрлс» и поминутно приглашал «оттяпать рок-н-ролл». «Гёрлс» отказывались, Джонни сердился, потом выругался далеко не по-английски и стал орать, повалившись на диван и дрыгая ногами и руками:
— Ди-идл-дэ-эдл!.. Бадумпц… А-ай, бу-уги-вуги-и!.. Сан-Лю блюз — пегодовой колькоз… Хау дуби-дуби… Лос-Анжелос!..
Златовратский и Сопако, толкая друг друга, выскочили на улицу.
С Джонни не пришлось долго возиться. Духовно он, видимо, был уже подготовлен к предательству. На другой день Джуманияз Тилляев долго не мог сообразить, в чем дело, подозрительно поглядывал на Винокурова и просил опохмелиться.
— Эх ты, Джонни-Джуманияз Тилляев, — укоризненно погрозил пальцем «Викинг», — Память у тебя девичья. А еще студент-дипломант.
— Откуда вы знаете, что я студент? Кто вы? Как я сюда попал? — удивлялся Джонни. — Откуда вам известно, что я Джуманияз Тилляев?
— Что ты Джуманияз Тилляев, сам вчера по секрету сказал, — похлопал его по плечу Винокуров. — Что студент — тоже плоды твоей откровенности… Я лишь сегодня уточнил эти сведения в институте. Правда, тебя исключили за аморальщину, но отец хлопочет. Все правильно. Не натрепался. Молодец… А ты крепкий парнишка. Боксом занимался?
— Угу.
— Сколько тебе лет?
— Двадцать четыре.
— Ну, что ж, отлично. Такие, как ты, нам очень нужны.
«Викинг» пошарил в кармане и вытащил листок бумаги:
— На, почитай еще разок. Молодец, что подписал. Кстати, узнаешь, кто я такой… Фрэнком меня вчера называл, а сегодня знать не желаешь, ай-яй-яй!
Джонни долго старался вчитаться в текст, но в голове его вертелась карусель. Тогда «Викинг» взял у него бумагу и медленно и внятно прочитал обязательство студента Джуманияза Тилляева сотрудничать с М-ской разведкой и выполнять любые ее поручения.
Ошеломленный парень долго щурил глаза цвета переспелой вишни, вздыхал. Потом еще раз попросил опохмелиться, выпил полстакана водки и, повалившись на диван, заплакал.
— М-ма-аму-у жалко! — басовито всхлипывал Джонни. Потом умолк, долго что-то соображал и под конец даже улыбнулся.
— Дитя мое! Что с тобой? — полюбопытствовал Винокуров.
«Дитя» подняло на шефа тревожно поблескивающие глаза и спросило:
— Старик, когда ты будешь сматывать удочки… меня возьмешь с собой?
— Можешь приписать это условие к обязательству, — успокоил Фрэнк.
— О'кэй! — уже почти весело воскликнул Джонни. Он вроде даже обрадовался случившемуся.
Довольный Винокуров объявил лэнч. За столом начался деловой разговор.
— Итак, — заявил Фрэнк, старательно срезая кожицу у редиски, — ты, Джонни, получаешь первое задание.
Мы все (широкий жест) свободные художники. Впереди нас ждут хорошие деньги, но в данное время их у нас мало. А требуется много денег. Понимаешь?
Тонкое лицо Джонни с густыми вразлет бровями напряглось. Парень в задумчивости покусал губу и сказал кротко:
— Тысченок пять я могу… одолжить у папаши.
— Молодец, Джонни, — похвалил «Викинг». — Догадался. И что особенно отрадно, очень хорошо сказал: «одолжить». Одолжи, милый, одолжи. Но только не пять а десять тысяч. Потом сочтемся. Ты, вижу, умница, счастливый плод единства и борьбы родительских противоположностей. Даю полный простор творческой фантазии, но чур не зарываться. И еще: не вздумай со мной хитрить, поинтересуйся у этих античных граждан (жест в сторону Сопако и Эфиальтыча), и они расскажут… Не надо со мной ссориться.
— Завтра на этом столе будут деньги, — решительно заявил Джонни.
— Посмотрим, бой, каков ты в деле. Надеюсь, не оплошаешь… У меня просьба: временно расстанься со своими модными ботинками, галстуками и пиджаками. Одобряю вкус, ты, так сказать, больше католик, чем сам римский папа, однако костюм твой слишком бросается в глаза. Потерпи, малыш, малость. Ты еще покажешь себя.
Джонни опечалился.
Лев Яковлевич испытывал во время этого разговора какое-то ревнивое чувство. Ему захотелось привлечь внимание, отличиться перед шефом. Сопако глянул на часы и вскричал:
— Ого! Первый час. Нам пора собираться. Порт-Саидов уже ждет.
— Спасибо, доблестный штабник, за напоминание, — Винокуров хлопнул себя по лбу. — Чуть было не упустил из виду. Итак, в поход. Эфиальтыч — в народ, Джонни — на поиски денег, мы — к Порт-Саидову.
Из тихого переулочка вышли четверо. Они не вызывали никаких подозрений: обыкновенные — трудолюбивые, хорошие граждане торопятся по своим делам.
Где вы, Петр Ильич и Марат? В каких краях ищете следы «французского туриста» Пьера Коти?
На трамвайной остановке к Льву Яковлевичу подошел мужчина в голубой трикотажной финке и попросил спичек. Закурил сигарету, поблагодарил и пошел себе прочь, с озабоченным видом. Кто это? Моложавые карие глаза, ладная фигура…
Да ведь это Петр Ильич!
Остановитесь, Петр Ильич! Вы не заметили старого знакомого: он стоял к вам спиной.
Вернитесь. Куда вы?
Служащие замечательного учреждения, украшенного по третьему этажу корабельными иллюминаторами, не могли пожаловаться на отсутствие работы. Каждый день на их головы обрушивался бумажный дождь: письма, телеграммы, распоряжения, требования, циркуляры, уведомления и напоминания приходили в «Заготсбытспецвторживсырье», казалось, со всего света.
Обработка корреспонденции отнимала уйму времени, звала к ночным бдениям. Каких только бумажек не поступало в экспедицию! Грозные рескрипты о погашении задолженности за электроэнергию, приглашения принять участие в конференции собаколовов-любителей, огромные бумажные простыни, испещренные бесчисленным множеством граф и рубрик, снабженные препроводиловками, коими получатель обязывался быстро и тщательно заполнить простыни, после чего (как утверждалось в препроводиловках) обнаружится индекс динамики деятельности учреждения, коэффициент миграции сотрудников, не охваченных профсоюзным членством, процентное соотношение между расходами на канцелярские принадлежности и выходом бумаг на душу штатной единицы…
Практика установила любопытную закономерность: бумажный поток захлестывающий «Заготсбытспецвторживсырье» увеличивался прямо пропорционально числу «исходящих». Стоило сотрудникам прекратить сочинять ответы и заполнять «простыни», как поток «входящих» превращался в чахлый ручеек. Прибывали лишь такие необходимые бумаги, как вызовы в суд и, исполнительные листы на взыскание алиментов с некоего Женщинова Адониса Евграфовича, уволившегося из «Заготсбытспецвторживсырья» еще восемь лет назад.
В такие дни люди томились от безделья, страстно ждали вечернего благовеста возвещающего о конце рабочего дня, спорили до хрипоты, пытаясь выяснить, чем же, в конце концов, занимается их учреждение и существует ли на белом свете такая любопытная штука, как «вторичное живое сырье».
— «Ввиду угрозы невыполнения собаколовным двором квартального плана обнаружения и вылова бродячих собак, — громко читал агроном заготовительного отдела Данайцев, похожий чем-то на грот-мачту старинного парусника, — настоящим обязываем вас принять меры, обеспечивающие возможность создания условий указанному двору по заготовке четырех взрослых самцов…» —
Данайцев с отвращением швырял бумагу.
— Где это «вторживсырье»?! — грозно сверкал он глазами на чистенького, опрятного бухгалтера Фуриева. — Каких им надо самцов? Я сам взрослый самец, и тот, кто писал эту бумагу, тоже…
— Коль скоро существует наше учреждение, следовательно, существует и вторживсырье, — кротко объяснял бухгалтер.
Возникал долгий спор. В нем принимали участие все сотрудники.
И только инженер-плановик Порт-Саидов сидел за своей конторкой, трудолюбиво выскрипывая пером бесконечную цифирь.
«Вторживсырьевцы» любили слушать в служебное время предания о создании их учреждения. Вариантов предания было множество. Они передавались из уст в уста, а так как люди не засиживались в «Заготсбытспецвторживсырье» и сменялись с большей быстротой, нежели личный состав пехотной дивизии, ведущей тяжелые бои, то предания эти приобретали характер легенд, в которых историческая правда перемешивается с причудливым вымыслом.
Вот один вариант предания, наиболее достоверный.
Давным-давно, триста лун тому назад, один бюрократ, свирепый и могущественный, почувствовал сильное недомогание. «Кажется, меня снимут с занимаемой должности!» — с горечью подумал бюрократ. Он призвал к себе кудесника-референта и спросил: «Ответь мне, о мудрец! Как удержать в кресле чресла мои?»
Кудесник-референт отвечал: «О могущественный повелитель! Тебе надо как можно скорее признать свои ошибки и совершить ряд великих дел, например, проверить деятельность какого-либо подведомственного тебе учреждения».
Бюрократ страшно обрадовался. Он приказал подать самолет, усадил в него две дюжины ревизоров и отправил их далеко-далеко обследовать положение дел в «Заготсбытспецвторживсырье». Но ведь бюрократ был бюрократом. И когда ревизоры прибыли на место назначения, они с великим смятением в душах констатировали тот печальный факт, что подлежавшего проверке учреждения не существует в природе.
Ревизоры пожевали бороды (тогда еще были в ходу эти мужские украшения) и пошли, с плачем раздирая одежды своя, пропивать командировочные и квартирные. Через неделю бюрократ получил от них телеграмму:
«Заготсбытспецвторживсырье» отсутствует зпт командировочные тоже тчк Погибаем тчк Что делать тчк».
Ответ получился через месяц:
«Ревизовать тчк Штат двенадцать человек тчк Средства отпущены тчк».
К этому времени две трети ревизоров погибли в муках голода. Оставшиеся в живых, худые и голодные, деятельно принялись за создание учреждения. Так как изголодавшейся шестерке приходилось иметь дело с материальными ценностями, то не прошло и недели, как обнаружилась растрата и ревизоры отбыли в места не столь отдаленные, так и не приступив к ревизии.
Но «Заготсбытспецвторживсырье» было создано. Бюрократ с гордостью доложил о нем куда следует, надеясь заслужить поощрение. Бюрократа внимательно выслушали, сняли с работы, и он превратился в моральный труп.
Первая бумага, поступившая в «Заготсбытспецвторживсырье» сообщила о его близкой ликвидации.
И тут случилось чудо. В общем списке обреченных учреждений машинистка пропустила в спешке «Вторживсырье». О нем забыли. Лишь через два года кому-то на глаза попалось штатное расписание этого учреждения.
— Двенадцать человек! — воскликнул кто-то. — Сократить!
С тех пор «Заготсбытспецвторживсырье» подвергалось десяткам сокращений. Ставший у кормила правления Кенгураев составил даже специальную таблицу сокращений, из которой явствовало, что вверенного ему учреждения вроде вовсе и не существует и нынешний штат в сто сорок одну единицу — не реальные живые разумные существа, а математически обоснованная отрицательная, минусовая, величина, дающая огромную экономию фонда заработной платы.
Но это таблица. В жизни же «Заготсбытспецвторживсырья» как-то так всегда случалось, что после очередного сокращения обнаруживалось: людей стало больше. Пришлось даже возвести для «Заготсбытспецвторживсырья» здание с корабельными иллюминаторами.
…Так зародилось и разрослось это загадочное учреждение, — гласят заключительные слова предания, — а чем занимается оно — тайна даже для самого управляющего.
Эта и другие легенды взахлеб пересказывались «вторживсырьевцами».
И лишь инженер-плановик Порт-Саидов в жестких, как у эрдель-терьера, кудрях добросовестно сучил кружева цифр с 9 утра до 6 вечера. Он оставался бесстрастным плановиком даже в тех случаях, когда сослуживцы открывали дискуссию относительно происхождения его действительно странной фамилии.
За глаза инженера-плановика звали «законопослушным общественником с уклоном к подхалимажу». Сотрудники «Заготсбытспецвторживсырья» были честными людьми, и все общественные дела они предпочитали творить строго в рабочее время. Иное дело Порт-Саидов! Культмассовый сектор месткома, член редколлегии стенной газеты и правления кассы взаимопомощи, плановик горел на общественной работе исключительно с шести часов вечера, чем причинял массу неприятностей другим месткомовцам. В коллективе его в общем терпели. Сорокадвухлетний Порт-Саидов обладал завидным здоровьем, болел всего один раз в жизни и охотно давал взаймы деньги.
И вот — к этому-то автомату, человеку абсолютно законопослушному и тихому шел с визитом «Викинг». Могли ли сослуживцы Порт-Саидова даже предположить, что он не кто иной, как бывший агент гитлеровской разведки, оказавший ей массу услуг!
Сергей Владимирович поднялся на второй этаж, подошел к массивной, резного дуба, двери и воспользовался звоночком с надписью «Прошу крутить». На пороге показался тощий субъект в пижаме, с впалой грудью канцеляриста. Выражение лица кислое, глаза — один серый, другой зеленоватый — светились настороженностью.
— Вэм каво? — странно произнес субъект утробным голосом, хотя и узнал Льва Яковлевича.
— Вы Порт-Саидов! — сказал Сергей Владимирович обличительно-веселым тоном, бесцеремонно вваливаясь в прихожую. — Два миллиона приветов. Руки вверх! Входите, начальник штаба.
Жесткие пепельно-серые кудри Порт-Саидова зашевелились, в разноцветных глазах отразился ужас.
— Ч-ч-ч-ч-ч… — зашелестел он.
— Потеряли дар речи? — посочувствовал «Викинг». — Хотите спросить «Что угодно?» и не можете! Помогу вам. Нам угодно, чтобы агент немецкой разведки поднял руки и сел… пройдемте, гражданин в комнату… сел в это кресло.
Порт-Саидов рухнул в застонавшее старыми пружинами плюшевое креслице и воздел мослатые руки, как в молитве. Винокуров деловито обыскал бившегося мелкой дрожью инженера, обнаружил в карманчике пижамы неоплаченную жировку, сел напротив в такое же креслице и, поиграв глазами, предложил:
— Рассказывайте все. Лишь чистосердечное раскаяние… Ну, я слушаю вас.
Субъект в пижаме попросил воды, кое-как унял дрожь и, ежась, как от холода, и, мучаясь от нервной зевоты, давясь слезами и соплями, начал покаянную. Большие плоские и хрящеватые уши его мерно двигались, как только он открывал рот. Говорил он смешно, словно подражал дореволюционным кавалерийским офицерам: нараспев, то и дело путая буквы. Вместо «а» произносил «э» и иногда вместо «о» — «а».
— Я всегда жил правильной жизнью, — сообщил Порт-Саидов, заглядывая в глаза Винокурову. — Акончил перед войной институт и тут случилэсь бедэ…
— Вэс зэвэрбэвэли, — не удержался «Викинг». — Но как это произошло?
Порт-Саидов покорно рассказал. Он, как пояснил, проиграл в карты казенные деньги. Грозила тюрьма. Но появился человек. Он достал необходимую сумму, а проигравшийся доставил в обмен фотокопию чертежей одной интересной машины.
— Тогдэ я рэбэтал нэ крупном зэводе, — пояснил Порт-Саидов.
Льва Яковлевича пробирал легкий озноб. Винокуров с интересом разглядывал разноглазого рассказчика. Когда Порт-Саидов выговорился и умолк, «Викинг» пожевал губами, соображая, что делать дальше, и затем коротко, но очень больно двинул Порт-Саидова по шее.
— Это в качестве профилактики, — пояснил Винокуров, — чтобы впредь забыли о возможности смягчения наказания с помощью чистосердечного признания… Опустите руки — вы не на молитве и перестаньте шевелить ушами. Противно смотреть. Мне даже обидно, почему я не представляю органов госбезопасности.
— То есть как это? — вмешался Лев Яковлевич. Ему показалось, что шеф зарапортовался, и он решил исправить положение. — Мы как представители органов…
Инженер-плановик озирался по сторонам в полном смятении чувств.
— Да, да! — спохватился «Викинг». — Почтенный старик… я совсем забыл о вас. Значит, вы из органов? Не знал, не знал. Что касается меня, то я, господин Порт-Саидов, представляю вовсе не кагебе, а разведывательную службу одного солидного государства. Вы достались нам в наследство… О, я вижу вы огорчены, вы плачете!
Порт-Саидов действительно плакал. Но это были слезы дикой радости. И не только потому, что разноглазый субъект вновь почувствовал себя на свободе. Он ликовал. Появилась возможность мстить. Порт-Саидов задыхался от счастья. Недавно народ нанес ему удар в сердце.
В газетах появилось постановление о государственных займах. Порт-Саидов не вышел на работу. Он заболел. Еще бы — рушилась жизнь. На другой день навестить больного пришли бухгалтер Фуриев и экспедитор Вирусевич. Больной злобно сверкал глазами и производил впечатление не вполне вменяемого человека.
— У вас, наверное, температура? — посочувствовал Фуриев.
— Нет, — ответил больной каменным голосом и вдруг закричал: — К черту! Идите к…
Вирусевнч и Фуриев не обиделись, дали больному брому и стали развлекать.
— Как вам нравится решение о займах? — ухватился за свежую тему Вирусевич. — Государству надо помочь. Народ охотно пошел навстречу. Коллектив единодушно поддержал. Скупщики облигаций мрут, как мухи, а народ извлечет в итоге большую пользу… А вы… рады?
— Рэд, — ответил больной, с ненавистью глядя на посетителей.
Под кроватью Порт-Саидова в большом рыжем чемодане лежали облигации: на три миллиона рублей.
— Дэ, я рэд! — продолжал исповедь разноглазый субъект. — Рэд вэшему прихаду. — Любые зэдэния. Гатов нэ все. Кэк я их ненэвижу! Кэк мне ха-ателось зэдушить па-адлеца Эюпова, кагдэ этот тип хахатал и глумился, представляя физианамии скупщикав аблигэций…
— Довольно! — оборвал «Викинг». — Оставьте про запас тигриные страсти. Вам придется через месяц-два перебраться в симпатичный город. Там добывают медь и свинец. Это нас интересует. Пароль прежний. Впрочем, прибавим еще один миллион приветствий. Тогда пароль будет напоминать вам об облигациях и вдохновлять на подвиги. Предупреждаю: никаких карт, оргий и тому подобных культурно-массовых развлечений. Попадетесь на уголовщине — пеняйте на себя.
— Кто придет в следующий рэз? — поинтересовался Порт-Саидов. — Вы?
— Придут разнорабочие, а перед вами, гражданин филателист, — мастер. Возможно, явится этот пожилой представитель органов.
Лев Яковлевич смутился.
Посетители ушли, а разноглазый субъект все сидел в скрипучем креслице и криво улыбался. Жизнь не казалась ему больше мрачной.
Владелец рыжего чемодана изнемогал от восторга и лютой злобы.
Во вторник поутру на квартиру к Златовратскому явился Джонни Стиль. В серой куртке с застежкой «молнией», бежевых брюках и простеньких сандалетах, молодой человек производил приятное впечатление. Энергичное лицо с темными глазами было даже красиво. Все дело портило выражение лица, глуповато-надменное, чуточку нахальное.
— А, наш юный Джо! — приветствовал его «Викинг». — Переменил костюм? Приятно. Как обстоят дела с выполнением задания?
Джо, ни слова не говоря, свистнул застежкой «молнией», достал из-под куртки большой сверток, обернутый в газету, и положил на стол. Сопако быстро распаковал его, захрустел бумажками.
— Ровно десять! — воскликнул торжественно Лев Яковлевич. — Это я вам говорю!
— Где? — спросил Винокуров.
— Пять подзанял у папа, — пояснил Джо, еле сдерживая самодовольную ухмылку. — С другой пятеркой пришлось повозиться. Позаимствовал в прокуратуре города.
— Боже! — вскричал Сопако, отбрасывая от себя деньги, как змею.
— Ну и молодежь нынче пошла! — не то с укоризной, не то с восхищением проговорил Эфиальтыч.
— Любопытно, — заметил Винокуров. — Я предчувствую нечто интересное. И если у тебя, дитя мое, есть хоть минимальные способности рассказчика, изложи нам историю пяти тысяч в художественной форме.
— О'кэй, босс! — бодро ответил Джо. — Лэди и джентельмены, слушайте поучительную историю, которую я озаглавлю так:
Однажды к грозному, страшно справедливому, но не очень умному студенту-законнику, по имени Радий, проходившему практику в городской прокуратуре, явился ясноглазый юноша.
— Я занят, — с достоинством сообщил студент-практикант.
Он и, в самом деле, был занят: внимательно изучал весьма любопытное обвинительное заключение на работников треста «Горочистка». С неумолимостью рока путем сложнейших логических построений и алгебраических исчислений следователь доказывал наличие злого умысла в действиях некоих Гробатюка и Лагманова, кои «путем подлога присвоили 2837 рублей 17 коп. государственных средств, чем совершили преступление, предусмотренное…» и т д.
С нескрываемым интересом и легким чувством зависти читал он строки обвинительного заключения, составленного с холодным неистовством железной логики.
«Обвиняемые виновными себя не признали и пояснили, — читал практикант, — однако их доводы полностью опровергаются имеющимися в деле материалами. Обвиняемые Гробатюк и Лагманов, работая по очистке дворового санузла «Заготсбытспецвторживсырья» представили за январь-февраль с.г. документацию о вывозе нечистот в количестве десяти стандартных бочек. Однако в данных за март-апрель означенные лица предъявили документы о вывозе семидесяти бочек. Между тем, как показала проверка, штат очищаемого учреждения увеличился за эти последние два месяца всего на восемь единиц, количество очков в санузлах осталось прежнее и, согласно справке райздравотдела, ни в марте, ни в апреле среди сотрудников «Заготсбытспецвторживсырья» желудочных заболеваний не наблюдалось. Все это полностью изобличает обвиняемых в совершенном преступлении — приписке 60 бочек, а их доводы, будто бы санузлы посещались интенсивно и посторонними лицами, не заслуживают внимания. Установлено, что кабины санузла регулярно запирались на замок, ключи хранились у швейцара, а один ключ персонально находился у управляющего С.К.Кенгураева. Доводы обвиняемых, будто ключи легко подделать, также не заслуживают…»
— Кхе, — кашлянул юноша.
— Вам же сказано, что я занят, — досадливо поморщился практикант и вновь погрузился в чтение обвинительного заключения. Он так и не уразумел, что же присвоили обвиняемые на сумму 2857 рублей 17 коп.
— Арестуйте меня. Я хулиган.
Честолюбивый студент страшно удивился. Хулиганы, как указывалось в учебниках, никогда не досаждали подобными просьбами. Практикант запустил пятерню в рыжие вихри, удивился и растрогался. «Какие порядочные пошли нынче хулиганы!» — подумал будущий блюститель законности. Он отложил в сторону заключение, откашлялся и вымолвил неестественно тонким голосом:
— В чем же ваша вина, гражданин, и каковы объективная и субъективная стороны совершенного вами общественно-опасного, противоправного и уголовнонаказуемого деяния, подпадающего под признаки статьи… гм… со значком один уголовного кодекса?
— Я случайно разбил соседке стекло, — потупился бледный юноша. — И она подала жалобу в районную прокуратуру. А следователь Слаломов… — тут юноша всхлипнул. Он принимал практиканта за настоящего прокурорского работника. — Слаломов меня погубит… а вы честный человек.
Студент-законник почувствовал на своей рубашке мокрый нос посетителя и стыдливо погладил юношу по буйной головушке.
— Не расстраивайтесь, — успокоил он юношу. — Если вы разбили стекло умышленно, безусловно имеется состав преступления. Но это мелкое хулиганство. Отсидите в крайности с недельку — и домой. Не надо плакать.
Однако впечатлительный юноша не только не перестал лить слез, но даже разрыдался.
— Что же сказал вам Слаломов, что повергло вас в такое отчаяние, юный нарушитель? — полюбопытствовал практикант.
— О-он сказал, — заливался слезами юноша. — Гоо-ни пять тысяч, иначе упеку на год в тю-у-урьму!
У практиканта от гнева и радости перехватило дыхание, в глазах появился охотничий блеск.
— И вы… вы дали ему требуемую сумму?
— Я бы дал, — вздохнул юноша, — но, к сожалению, денег у меня нет. Жестокосердый отец… я боюсь попросить у него и пятьсот рублей.
— Несчастный! — пожалел студент и, кликнув еще двух практикантов — очкастого Кольку и флегматика Наримана, попросил юношу повторить печальный рассказ о моральной деградации следователя Слаломова.
Юноша вновь пересказал все.
— Уличить! Пригвоздить к позорному столбу мерзавца-следователя! — прорычал очкастый Колька.
— Взяточника изобличить! — поддержал флегматик Нариман.
— Это мысль, — одобрил практикант со странным именем Радий. — Но как практически… Мм-гм… — Радий вдруг просиял: — Идея! Дадим несчастному юноше деньги…
— И поймаем Слаломова с поличным! — хором воскликнули догадливые Колька и Нариман. — Отличимся, что надо!..
Господи! Что делалось в кабинете! Как ликовали практиканты. Наконец начали искать деньги. В небогатой кассе взаимопомощи юридического факультета оказалось в наличии всего семьдесят три рубля тринадцать копеек. Рубли взяли, копейки оставили. Кто-то вспомнил, что в сейфе с вещественными доказательствами хранится четыре тысячи сто рублей, украденные карманником у глупого командировочного, игнорировавшего аккредитивы. И практиканты… решились на обман! Желая преподнести прокурору сюрприз, они попросили у него ключ от сейфа якобы для того, чтобы спрятать вещественное доказательство — шахматные часы со странной надписью на серебряной табличке: «Победителю в межартельных состязаниях по многоборью». Практиканты приобщили четыре тысячи к семидесяти трем рублям «на полчаса», о чем и составили надлежащий акт. Затем «юристы» — Радий, Колька и Нариман сбегали домой и принесли личные и частично родительские сбережения, о чем составили еще один акт.
Все номера денежных знаков тщательно переписали и составили последний, заключительный акт.
По улице все четверо шли молча.
У подъезда районной прокуратуры юноша торжественно принял сверток с деньгами и вошел в здание, направляясь к не подозревающему подвоха Слаломову. Следом устремились борцы со взяточничеством. Они не спускали глаз с бледного юноши. Вот он постучал в дверь кабинета, вошел. Практиканты стояли, чувствуя, как у них от волнения повышается кровяное давление.
Открылась дверь, появился взволнованный юноша и прошептал:
— Взял, каналья!
Толкаясь и кряхтя от нетерпения, практиканты вломились в кабинет злокозненного Слаломова.
— Гражданин Слаломов! — воскликнул рыжеволосый Радий великолепным прокурорским баритоном. — Мы обвиняем вас в том, что минуту назад вы совершили тяжкое преступление, предусмотренное частью второй статьи сто сорок девятой уголовного кодекса: путем вымогательства получили с этого юноши взятку!
Слаломов выпучил глаза и от испуга лишился дара речи. Этим он лишь вывел из терпения разоблачителей.
— Где деньги?! — вскричали Колька и Нариман, дрожа от гнева.
— К-к-ка-ак-ки-ие де-еньги? — пролепетал Слаломов. Окончательно потерявшись, он стал шарить срывающимися пальцами в боковом кармане и, наконец, достал измятую пятидесятирублевку.
Грозный Радий улыбнулся сардонической улыбкой и приступил к обыску. Впопыхах начинающие хранители уголовного кодекса забыли о том, что им необходимо иметь ордер на обыск. Но, к счастью, об этом забыл и остолбеневший Слаломов. Они долго шарили по всем закуткам, перелистывали даже папки с делами — денег нигде не было.
— Так вы утверждаете, что не брали взятки? — спросил Слаломова Радий, несколько смешавшись.
— У-у-у! — замотал головой следователь. Радий сверкнул глазами на юношу.
— Как не брал? — сказал, в свою очередь, юноша, глядя на мир чистыми глазами. — Еще как взял!
Наступило тягостное молчание, нарушаемое лишь сопением взволнованных уличителей.
— Но ведь денег нигде нет! — удивился флегматичный Нариман. — Следовательно…
— Обыщите меня, — кротко согласился юноша.
Юношу также обшарили без всяких ордеров. Нашли трешницу, использованный билет в кино и фотографию молодой девицы. Юноша покраснел. Лица у практикантов поскучнели: дома их ждали родители, в горпрокуратуре — сейф…
— Вы утаили деньги, молодой человек! — воскликнул Радий плачущим голосом. — Не мог же товарищ Слаломов их проглотить.
Юноша побледнел до синевы.
— Не хотите ли вы сказать, — отвечал он без юмора, — что проглотил их я? Сверток нетрудно передать приятелю о форточку… она открыта.
Понаторевшие на сборе доказательств как уличающих, так и оправдывающих обвиняемого, практиканты не могли не принять к сведению этого довода. Еще с полчасика они судачили, высказывали удивление относительно таинственного исчезновения кровных денежек, из коих солидная сумма принадлежала уже однажды обокраденному командировочному. Следователь и юноша сочувственно вздыхали. Наконец закоперщик всей затеи Радий почесал затылок и сказал довольно неостроумно:
— Ну, что ж… Пойдемте по домам… Вы уж извините нас, товарищ Слаломов. Дураки мы… — и прибавил, ни к кому не обращаясь: — Может, все же найдутся деньги, а?
— Талант, талант сверкающий и блестящий! — воскликнул Сергей Владимирович, покатываясь со смеху. — Джо, мальчик мой, ты сущий клад! Учитесь, господа старики. Учитесь культурно вымогать. Нет, я, кажется, не напрасно приехал в этот солнечный край. Мой «свободный полет» дает реальные плоды.
Лев Яковлевич вдруг забеспокоился: на Джонни есть заявление соседки, он нахулиганил. Озлобленные практиканты и следователь засудят его.
Талантливый Джо снисходительно улыбался и пояснил, что его не станут судить даже за мелкое хулиганство. Практиканты вовсе не ждут огласки вчерашнего происшествия. Следователь — тоже.
— Как же вы все-таки утаили деньги, Джонни? — завистливо спросил Сопако.
— Ловкость рук, папаша. Приятель мой рыжий Билл — Борька Скворцов — стоял в коридоре, за дверью. Секунда — и сверток оказался у него. А свита моя плелась сзади, всего в пяти шагах… Класс? Все, вери гуд!
Джо широко распахнул рот, плотно набитый ровными белыми зубами, и расхохотался столь оглушительно, что со стены сорвалась литография в золотом багете. Затем талант широко расставил, скосолапив ноги, скособочился и, подергивая плечами, словно его одолевал припадок столбняка, завопил:
— Э-эй вэди-лэди-и а-ай лов ю-у-у… бду-бду-бду! Э-эй…
Винокуров поспешно схватил фаворита за плечи.
— О великосветских манерах придется на время забыть, дитя мое, — увещевал «Викинг». — Мы не должны привлекать внимания. Потерпи. Придет время — и я лично представлю тебя таким стильным малым… Сейчас же нас призывают дела. Есть у меня один симпатичный списочек. Кавалергард-одиночка, гражданин Златовратский, расскажите, как пройти на киностудию, и шагайте себе в народ. Последний слух, распушенный вами, просто великолепен. Магазины за два дня выполнили годовую программу по товарообороту. Не пользовались спросом лишь рапиры для фехтования и боксерские перчатки. Вы прирожденный провокатор, Эфиальтыч… в хорошем смысле этого слова, конечно.
Лев Яковлевич был подхалимом по убеждению. Он боялся своего огненного шефа, тяготился незавидной ролью казначея и начальника штаба, страшился ответственности. Но подавленный, уничтоженный как личность Сопако постепенно привык к Сергею Владимировичу и даже начал ревновать к молодому и явно способному «стиляге» Джонни. Ему хотелось отличиться, проявить эрудицию, заслужить похвалу шефа. Лев Яковлевич лез из кожи, пытаясь совершить нечто выдающееся, и в итоге добился кое-чего, держа пока все в строгой тайне. На базаре он познакомился во фруктовом ряду с председателем сельсовета Сатыбалдыевом, усиленно приглашавшим его в гости. А недавно в одной очереди фортуна взяла Льва Яковлевича за потную талию и подвела к сравнительно молодому, желтому от бессонных ночей человеку в белой панаме, покупавшему сушки.
Этот человек (пришлось очень тонко и хитроумно вести расспросы) оказался не кем иным, как крупным изобретателем. Ротозей в панаме даже оставил новому знакомому адрес: Малая Ширабадская, 64.
И вот сейчас Лев Яковлевич раскрыл уже рот, чтобы рассказать обо всем Винокурову и направиться с ним в увеселительную прогулку на киностудию, как вдруг Сергей Владимирович заявил:
— Со мной пойдет Джо. Занимайтесь хозяйством, казначей. Это вам способнее. Только чур без растрат. Высшую меру дам. Я строгий.
«Ладно, — размышлял обиженный казначей, — ты еще не знаешь Льва Яковлевича. Сварю обед и пойду к изобретателю. Рты поразеваете от удивления». Зачем ему, собственно, идти к изобретателю, Сопако не имел ни малейшего представления. Его одолевала жажда деятельности и неизведанное до сих пор сладкое щемящее чувство неудовлетворенных страстей.
Улицы за ночь преобразились. В ярком солнечном небе колыхались разноцветные знамена, бумажные елочные цепи и флажки, устанавливались транспаранты, яркие цветистые киоски и огромные, в два человеческих роста, фанерные бутылки — в них, очевидно, предполагалась торговля безалкогольными напитками. Улицы, казалось, смеялись молодым беззаботным смехом, свежими весенними улыбками встречали прохожих.
— Фестиваль скоро, — пояснил Джо. — Республиканский фестиваль. А что нам делать на киностудии?
— Там работает трудящийся по фамилии Женщинов. Кроме того, на студии существует очаровательный секретарь-машинистка Юнона Вихревская, она моя невеста.
— Как у нее со стилем, Фрэнк? — деловито осведомился Джо.
— Не знаю. Я еще не видел своей невесты — свято блюду реакционные обычаи старины. Я обещал Златовратскому остепениться, обзавестись семьей, а я человек слова. К тому же женитьба введет меня в общество, так сказать легализует.
Они шли по городу, ловко выпархивая из-под колес молчаливо несущихся автомобилей. Неожиданно Винокуров остановился и взял молодого спутника за локоть.
— Ах, как нехорошо получилось, мой мальчик! — огорченно промолвил «Викинг». — Почему я до сих пор не знаком с твоими родителями? Это свинство с моей стороны. Они ведь будут рады познакомиться с писателем-маринистом?
— Конечно, что за вопрос? — засуетился Джо.
— А чем вообще занимается твой отец? Джо беззаботно пожал плечами:
— Все копошится со своими электронами. Изобретает какую-то новую атомную зубочистку в мирных целях.
— Довольно остроумный академик, — похвалил Винокуров. — Сейчас на студии все равно обеденный перерыв. Посидим у тебя, потолкуем.
Дом академика Тилляева понравился «Викингу». Большой, просторный, с тенистым садом и бассейном, он производил солидное впечатление. Мебель красивая, изящная, удобная. Множество стеллажей с книгами. Величественная тишина. Академик Тилляев — плотный смуглый старик лет шестидесяти с широким, тронутым оспой лицом, будто светящимся алюминиевым нимбом седых мягких волос, посверлил дотошными маленькими глазками гостя и сказал вместо приветствия:
— Это вы, кажется, уговорили нашего Джуманияза не носить порнографического галстука?.. Вы? Очень приятно. Замучились мы с женой. Умный парень наш сын, но… немного… Приятель у него завелся. А вы… с кем честь имею?
Сергей Владимирович отвечал с достоинством:
— Московский писатель. Сатирик-маринист. Сергей Владимирович Винокуров.
— Не читал, — довольно бесцеремонно заявил академик. — Джуманияз много хорошего о вас говорил. А вот читать не довелось, извините.
Старик еще долго приносил извинения: за незнакомство с творчеством сатирика-мариниста, за беспорядок в доме (хотя порядок в нем был идеальный) и, наконец, в связи с тем, что хозяин не сможет уделить должного внимания гостю.
— Жена уехала к родственникам, а меня вызывают на заседание Ученого совета, — академик смущенно пожевал губами и прибавил тоном сердечной благодарности: — Спасибо большое за Джуманияза. У меня что-то не выходит. Недаром писателей называют инженерами человеческих душ! Так я пошел. Заходите, Сергей Владимирович, обязательно заходите.
Едва за академиком захлопнулась дверь, Винокуров улыбнулся:
— Хэлло, Джо! У тебя, кажется, голова на плечах без особых конструктивных недостатков?
— Наши головы, сэр, одной серии, — в тон ответил Джо. — Только у меня — новейшего выпуска.
— Аут! — расхохотался «Викинг». — С тобой, малыш, приятно работать. Ты, наверное, уже догадался о том, что меня распирает от любопытства побывать в кабинете академика Тилляева? Только вот как попасть туда? Он запер свое ученое логово.
Молодой человек постоял в задумчивости, вздохнул и стал копошиться в серванте, достал из его недр небольшую шкатулку палехской работы, а из шкатулки — ключ.
— Вот как? — удивился Винокуров. — Откуда у тебя эта штука?
— Собственного производства. Отец держит в кабинете расходные деньги. Чтобы не огорчать его частыми просьбами о ссудах, пришлось немного потрудиться.
— Но ведь твой папа держит деньги и все прочее в сейфе?
Джо посмотрел с сожалением на шефа:
— Все академики — люди со странностями. Отец страшно боится потерять ключ от сейфа и прячет его в кабинете… под правой тумбочкой стола. Однако не много ли теории, сэр? Знаешь, что в таких случаях говорил Стендаль?
Сергей Владимирович подумал и заявил, что запамятовал, что именно толковал Стендаль перед тем, как вломиться в чужой кабинет.
— И правильно сделал, что запамятовал, — сверкнул зубами Джо. — Он ничего не говорил. Упустил из виду возможность подобной ситуации. Аут? — молодой человек подошел к двери, вложил ключ в замочную скважину. Прошу, — сказал он со вздохом и пояснил: — Отец ведь.
По лицу Джо скользнула печальная улыбка.
Долго, осторожно перебирал «Викинг» чертежи, бумаги, документы. Ничего особенно интересного не попадалось. Вдруг Винокуров издал тихий возглас.
— Дать воды? — деловито осведомился языкастый ученик.
— Иди к черту!.. Впрочем, погоди, не уходи. Ты мне понадобишься, — отомстил Сергей Владимирович. — Подними шторы, нужен свет.
«Викинг» вынул из сейфа клеенчатую тетрадь, страницы которой сплошь, как мухами, были усеяны формулами и длиннейшими цепочками цифр, и не спеша принялся фотографировать страницу за страницей. Джо наблюдал за шефом. Внешне молодой человек казался спокойным, но когда он обратился к «Викингу», голос его дрогнул.
— Фрэнк, — спросил Джо, стараясь улыбнуться. — Я все-таки подлец, а? Ведь я знаю эту тетрадку. В ней теоретическое обоснование возможности управления цепной реакцией!
— Угу — промычал «Викинг», увлеченный своим занятием.
— Не надо! — вдруг решительно сказал Джо, шагнув к Винокурову. — Слышишь?
«Викинг» поднял на ученика синие прозрачные глаза. Они блестели смутной, едва приметной яростью. Веселый и остроумный Сергей Владимирович Винокуров преобразился: он стал походить чем-то на волка, оберегающего добычу.
Молодой человек не выдержал взгляда, потупился, отступил. Руки его нервно подрагивали.
— Ладно, делай свое дело, — глухо произнес Джо.
— А я уже закончил, — весело отозвался «Викинг». — Не унывай, парень. Когда мы приедем в Лунную долину, фотокопия этой тетрадочки даст тебе столько прелестных желтеньких звонких кружочков! Автомобили и виллы, лучшие рестораны и тысяча дюжин галстуков!.. Хочешь женщин? Пожалуйста. Все даст тебе эта фотокопия. Мы недурно проведем с тобой время, малыш. Стоит ли вешать нос! Тетрадка ведь остается.
Джо повеселел. Ему, видимо, представилась будущая сугубо заграничная жизнь, пока столь заманчиво и обидно быстро проскакивающая в кадрах иностранной кинохроники. Она вся пропитана волнующими стонами джаза и вопящими в слепой любовной горячке звуками серебряной трубы… Гигантские самолеты мчатся в земной рай Гавайских островов… Все люди поголовно в узких брюках… Даже женщины… Тридцатираундовые схватки боксеров-профессионалов… бешеный рев автомобильных гонок, новый одноместный вертолет… голливудские красавицы улыбаются густо нарисованными зовущими ртами… И над всем этим благоустроенным и отполированным раем несется полный истомы и неизвестности вопль труб: «Та-та-а-та-а-а!!!»
Уличная суета окончательно развеяла все сомнения молодого человека. На душе стало опять легко, и он спросил «Викинга», немного смущаясь:
— Послушай, Фрэнк, там у вас в кабачках выступают гёрлс. Они, в самом деле, танцуют голые?
— Весьма голые, — уточнил «Викинг». — А тебе что, нравятся голые гёрлс? Завидую. Меня лично это уже не устраивает. Да и ты скоро изменишь своему вкусу, как только побываешь со мной в одном ресторане, где выступают самые лучшие гёрлс, и притом чуточку одетые.
В таких-то вот приятных разговорах собеседники подошли к киностудии. Прежде чем войти, «Викинг» внимательно прочитал вывеску, самодовольно улыбнулся и, взяв Джо за локоть, предупредил:
— Только без хамства. Женщинов — человек нервный, доведенный до исступления алиментами, а Юнона — моя невеста. Так что никаких конкуренций. Шерше ля фэм где-нибудь в другом месте, мой славный ученик.
Киностудия, на которую попали «Викинг» и его талантливый ученик, разительно отличалась от других ей подобных учреждений. Здесь никто никуда не бежал, обливаясь потом и злыми слезами, никто никого не искал, не хватал за лацканы незнакомых людей с воплем: «Почему уклоняетесь от участия в заседании Совета, товарищ Хромосомов?! Стыдно!.. Ах, вы не Хромосомов? Как жаль! И все равно, почему же, в таком случае, вы уклоняетесь?» Не было здесь стаек заплаканных актеров, мечтавших проявить себя в сцене «Массовые беспорядки при царском самодержавии» и отвергнутых по причине бесталанности. Отсутствовали как таковые оригиналы-киношники с «молниями» на ширинках и бородами, заправленными наподобие галстука в иссеченные теми же «молниями» малиновые куртки с фрачными хвостами.
И вообще ничего не было: ни шума, ни споров, ни даже интриг.
Если на других киностудиях бешеный ритм творческой жизни и острота ситуаций соперничают с первым советским приключенческим фильмом «Мисс Менд», то здесь спокойное течение рабочего времени напоминало замедленную киносъемку. Кинодеятели придерживались старинного китайского принципа «Лучше идти, чем бежать; лучше стоять, чем идти; лучше сидеть, чем стоять; лучше лежать, чем сидеть».
Сидячие и лежачие работники киноискусства обнаруживались в чайхане. Двое из них посапывали, полагая, видимо, что вообще-то гораздо лучше спать, чем лежать. Территория студии, ее постройки и службы напоминали старинный мазар. Кажется, она и впрямь была расположена на мазаре, по соседству с могилой какого-то святого. Это обстоятельство, надо полагать, и наложило печать торжественности и пифагорейской неторопливости на облик всего учреждения в целом. Лишь периодически из закоулка вырывался дикий предсмертный вопль сирены, где-то, значит, шли все-таки съемки.
Охранник в проходной стал было чинить посетителям бюрократические препятствия. Он потребовал показать паспорта, внимательно изучил их от корки до корки, отчитал Винокурова и Джуманияза за холостой образ жизни и под конец заявил:
— Ждите.
— Кого ждите? — не понял Сергей Владимирович.
— Вы же говорите, что к Женщинову пришли, — пояснил охранник. — Ну и ждите Женщинова.
— Но Женщинов-то не знает, что мы здесь, — втолковывал Винокуров. — Позвоните ему по коммутатору.
— Коммутатор месяц назад как перегорел, — отвечал охранник, зевая. — А у меня инструкция…
«Викинг» не стал знакомиться с содержанием инструкции и решительно шагнул во двор студии. Джо последовал за ним. Охранник потянулся было к свистку, висевшему медальоном на его шее, но затем слабо махнул рукой и, высунувшись из своего окошечка, прокричал вдогонку нарушителям:
— Граждане!.. Эй, граждане! На территории курить нельзя.
Подойдя к лежащим и спящим в чайхане киноработникам, Сергей Владимирович осведомился, где можно видеть Женщинова Адониса Евграфовича. Отдыхающие переполошились. Всем им очень хотелось помочь разыскать Женщинова. Один из спящих пробормотал, как во сне, быстро и неразборчиво, почесывая волосатую грудь:
— Женщинов? Это какой Женщинов? Женщинов-хозяйственник? — он открыл глаза и продолжал более внятно. — Если только это тот Женщинов.
— Разве у вас на студии несколько Женщиновых? — удивился Винокуров.
— Нет, один, — смутился киноработник с волосатой грудью. — Но устроит он вас?
— Устроит, вполне устроит. Спасибо. А вы что, репетируете здесь сцену «Картинка древнего Герата»?
— Не-е-е! — протянули страдальческими голосами сидящие и лежащие.
— Мы съемочная группа, — объяснил волосатый, оказавшийся режиссером. — Ждем, когда утвердят смету и напишут сценарий… Нету еще сценария… то есть вроде был сценарий, а потом исчез. Подлец Титраев уверяет, будто бы его потеряли на студии. «Раз, — говорит, — я гонорар получил, следовательно, существовал сценарий».
А я уверен: под либретто получил Титраев деньги… Халтурщик чертов, грабитель полнометражный!
Оба посетителя посочувствовали съемочной группе и отправились на поиски А.Е.Женщинова.
Хотя на студии никто никого не искал, это вовсе не означало, что найти нужного человека на ней не составляло труда. Не было принято искать. Нет такого-то? Ну и бог с ним? Обходились как-то и без искомого.
«Викингу», однако, нужен был именно А.Е.Женщинов. Блуждая по закоулкам, ветхим узеньким коридорчикам и крутым, полустертым от времени, каменным лестницам, он упорно продолжал идти по следу. Посетители побывали у монтажеров и хроникеров, у звукооформителей и в павильоне, где, щурясь на «юпитеры», гражданин с физиономией злодея, закоснелого в пережитках прошлого, хлестал паранджой маленькую миловидную женщину, а под конец пытался даже задушить.
— Прекратите!.. Что вы делаете?! — пронзительно закричал вдруг маленький человечек в могучих роговых очках и в сетке вместо сорочки, — Вы, наверное, ее совсем задушили… Это же голый натурализм. Прекратите душить, вам говорят!
Гражданин со зверским лицом поспешно отнял руки от шеи жертвы. Маленькая женщина задыхалась.
— Не могу больше, — захныкала она, потирая тонкую шейку. — Я боюсь!
— Придется повторить, — сурово отрезал человечек в очках, — Не терплю голого натурализма. К чему в кадре ваши выпученные глаза? В кадре необходим лишь носитель феодализма в сознании и то не весь, а точнее — его тыльная часть, искаженная звериной злобой.
— Зачем же тогда он меня душит? — обиделась женщина. — Дайте ему подушку.
— А жизненная правда? — отпарировал очкастый и хлопнул в ладоши
Завыла сирена. Винокуров с Тилляевым-младшим побежали в местный комитет, куда, как им сообщили, только что отправился Женщинов. Едва они переступили порог комнатки, на двери которой кто-то вывел мелом две громадные буквы «М. К.», их тут же атаковали две молодящиеся дамы:
— Баянисты пришли! — обрадованно защебетали они. — Баянисты. — А так как оба посетителя не проявляли ответного восторга, дамы спросили уже с меньшим энтузиазмом: — Вы баянисты, товарищи?
Сергей Владимирович объяснил с любезной улыбкой:
— Если прекрасные незнакомки так настаивают, мы постараемся научиться играть на этом замечательном музыкальном инструменте.
— Так вы не баянисты? — спросила дама в желтом берете с толстым отростком на макушке. — Мы ожидаем…
— Нам нужен Женщинов, — перебил Винокуров, ставший терять терпение. — Нам сказали, что он у вас.
— Женщинова вряд ли вы найдете. Он обходной лист заполнял. Уезжает, если уже не уехал… От алиментов скрывается.
Дама в желтом берете назвала древний город, куда отправлялся Женщинов.
— Что же вы сразу об этом не сказали?!.— возмутился Винокуров. — Пойдем, малыш, мой вещий баян.
Провожаемые растерянными взглядами молодящихся дам, Винокуров и Джо покинули маленькую комнатку.
День был явно неудачным.
— Ладно, — буркнул «Викинг». — Женщинова поймаем в городе старинных мечетей и великих захоронений. Остается Юнона. Она-то уж от меня никуда не денется. Пошли.
Пять минут спустя писатель-маринист Сергей Владимирович Винокуров стоял в изящной позе у стола секретаря-машинистки Юноны Вихревской и сыпал комплиментами. Юнона гордо встряхивала выкрашенными в огненно-рыжий цвет кудрями, показывала с помощью бокового разреза на юбке довольно тощую ногу и постепенно убеждалась, что влюблена в синеглазого посетителя с первого взгляда. В его черноволосого приятеля тоже, пожалуй, можно было бы влюбиться с первого взгляда. Но черноволосый бычился, молчал, как убитый, и вообще вел себя крайне индеферентно.
Поболтав с полчасика, Фрэнк распрощался с очаровательной Юноной, исхлопотав предварительно разрешение навестить ее в домашней обстановке.
Уже на улице Винокуров резюмировал свои впечатления о Юноне.
— Худая, как палка, и, пожалуй, сучковата, то бишь угловата. Но я готов связать себя по рукам и ногам узами Гименея. Джо, ты мой посаженный отец.
— Почему, Фрэнк, ты называешь меня Джо, а не Джонни? — спросил «стиляга».
— Экономизм слова. У нас даже обычные слова сокращают, не то что имена. Не говорят, например, университет, а юниверс… или…
«Викинг» проглотил конец фразы. Навстречу им очень быстро шел, почти бежал, Лев Яковлевич Сопако. Волосы его стояли дыбом, глаза дико блуждали. Не замечая шефа и Джо, казначей мчался мимо, но его схватил за полу кителя Сергей Владимирович. Сопако испуганно вскрикнул.
— Куда торопитесь, доблестный начальник штаба? — поинтересовался Сергей Владимирович.
Сопако с радостным воплем кинулся в объятия шефа. Все трое забрели в скверик и здесь, на маленькой скамеечке, обычно неразговорчивый Лев Яковлевич, задыхаясь от волнения, произнес целую речь, поведал о своих злоключениях.
— Когда вы все ушли, я занялся хозяйством. Приготовил обед. Очень вкусный и питательный обед. Это я вам говорю. Но этого было мало. Мне хотелось отличиться. И я вспомнил об изобретателе… Каком изобретателе? Ах, да! Я познакомился с ним в очереди в магазине. Такой, знаете ли, в панаме, сутулый, с голодными глазами… в общем, очень умный изобретатель. И адрес свой дал. И вот я пришел к нему.
— Дурак! — заметил Винокуров и нахмурился. Ему стало не по себе. — Говорите сразу, провал?
— Еще какой, — Сопако вздохнул. — Но теперь нечего опасаться. Это говорю вам я. Изобретатель не хотел вначале меня пускать, но потом, посмотрев внимательно, улыбнулся и сказал: «Проходите». Комната его вся завешана чертежами. Даже на потолке приколочены чертежи. В углу стояла чертежная доска и какая-то машина с зубцами. На подоконнике — трехлитровый баллон из-под томатного сока с мутной жидкостью. Один рисунок мне очень понравился, ибо на нем была надпись — «Схема передачи электрической энергии на расстояние без проводов».
И я подумал: «Без проводов еще никто электричество не передавал. Это я тебе говорю, Лев Яковлевич! Этот изобретатель — находка. Винокуров меня похвалит». Однако я не подал вида, что интересуюсь изобретением, а спросил для отвода глаз: «Что у вас в трехлитровом балоне?»
«Касторка, — отвечает. — Касторка. На ней только и живу. Ведь — я Лопаткин!»
Я много слышал об изобретателе Лопаткине и о том, как он все время питался касторкой и писал заявления, а потом очень часто зачем-то прыгал с какого-то поезда. Я очень обрадовался встрече и вскричал: «Как? Вы Лопаткин?!»
«Еще какой!» — воскликнул изобретатель и тут же в виде доказательства вылил в себя полбаллона касторки. Потом налил в стакан и протянул мне: «Пей, старик, пей, профессор Бусько! Не узнаешь меня старый хрыч?»
Я выпил.
«Хочешь еще?»
«Не хочу, — пояснил я. — Вы ошибаетесь. Я вовсе не Бусько. Я Сопако!»
«Тепикин?! Авдиев!?! Дрррроздов!!!?.. Шшутиков!!!!?» — заревел вдруг Лопаткин и, схватив огромное железо в виде зубчатого колеса из машины, бросился на меня.
Я кинулся к выходу, забежал в туалетную.
«Караул! — закричал я. — Убивают!»
В доме поднялся шум. Лопаткин крушил страшным железом дверь моего убежища, а в маленьком окошечке показалось лицо одного жильца.
«Вовсе этот изобретатель — не Лопаткин, — объяснил мне жилец, протягивая в окошко руку. — Лезьте скорей. Это сумасшедший псих Гвоздилов. Раз в год его из психбольницы выписывают, а недельки через три-четыре опять забирают. До прошлого года ничего… в общем, спокойный был мужчина, а как начитался про Лопаткина, манию обновил. Сладу не стало. Замучил совсем… Лезьте, а то убьет!»
Конечно, я полез и едва протиснулся в окошечко. Лопаткин дверь сорвал и с криком «Вот я тебя, бельэтажника, шестерней!» бросился за мной в окошко.
Я бежал быстро. Это я вам говорю. Но изобретатель бежал еще быстрее. Просвистела шестерня. Я упал, а когда пришел в себя, увидел Лопаткина, сражающегося с дюжиной жильцов и двумя санитарами. Его все же скрутили, и он орал во все горло: «Люди всякие книжки пишут, а я отвечай! Позор!! Положительного героя вяжут! Это нетипично! Дайте мне о последний раз прыгнуть с поезда! Гав-гав-гав… Ха-ха-ха!»
Изобретателя увезли, а я побежал. И вот блуждаю до сих пор по городу… Адрес Златовратского забыл.
Лев Яковлевич умолк. Оба его слушателя покатывались в беззвучном хохоте.
— К чему смеяться? — обиделся казначей. — Я чуть было не погиб.
— Вот уж действительно безумный день, или гражданин Винокуров накануне женитьбы! — воскликнул «Викинг». — Сплошные неудачи и рукоприкладство.
— Он не попал в меня железом, — объяснил Лев Яковлевич.
— Жаль. Получить ранение на боевом посту почетно. Но не печальтесь. Я ценю ваши усилия. Присваиваю вам знание Верховного казначея. Сейчас проходит республиканский фестиваль молодежи. В эти праздничные дни мы отпразднуем мою женитьбу.
— Вы женитесь? — ахнул Сопако.
— Увы! Мне суждено связать навек свою судьбу с судьбой Юноны Вихревской.
Джо помрачнел.
— Вас взволновало мое сообщение, мой новый друг? — ухмыльнулся Винокуров. — Вы ревнуете?
— Да! — отрезал Джо.
Свадьба состоялась в воскресенье и совпала с закрытием фестиваля. За пиршественным столом собралась отменная компания. Женщины блистали ультрамодными туалетами, основная особенность которых состояла в том, что они лишь формально выполняли обязанности одежды и вовсе не скрывали дамских прелестей. Нейлоновые кофточки придавали их обладательницам соблазнительно-шехерезадный облик, аршинные разрезы на юбках весьма образно свидетельствовали о целомудрии дам, не пренебрегающих, оказывается, прозрачными силоновымн комбинациями.
Мужчины, напротив, тщательно скрывали свои телеса под модными костюмами. В просторной квартире Федора Ивановича Лаптева — отца Юноны — стоял плотный запах духов, пудры и отбивных котлет. Гости находились в том веселом состоянии, когда возглас «Горько!» относится уже не к молодым, а к остальным пирующим.
Душой общества был Джо. Вместе с Львом Яковлевичем он представлял на свадьбе близких друзей жениха.
Большинство гостей являлись знакомыми невесты. На самом краешке стола ютилось несколько старичков, по всей вероятности, родственников. В общем, компания собралась разношерстная, шумливая и отменно пьющая.
Пусть себе веселятся. Пока какой-то долговязый брюнет, запутавшись в деепричастных оборотах, тщетно старается благополучно закончить очередной тост, введем читателя в курс дела, расскажем коротко о возникновении столь скоропалительной свадьбы.
Федор Иванович Лаптев слыл на заводе толковым, справедливым, но суровым директором. Разгильдяи и лодыри не задерживались на предприятии, предпочитая найти приют у начальников с менее крутым нравом. Федор Иванович дневал в цехах, ругался в главке и министерстве из-за каждого гвоздя, из-за каждого рубля в смете. Двадцать пять лет отдал он заводу, двадцать лет директорствовал.
Незаметно умчалась в голубую страну воспоминаний молодость, а однажды ночью, когда Федор Иванович пришел домой, усталый и сердитый, с какого-то особенно хлесткого совещания, он увидел на столе серо-голубой лист с надписью «Аттестат зрелости», коим удостоверялось, что Лаптева Юнона Федоровна окончила среднюю школу. Директор завода проглядел девочку Юнону. Взрослая девушка писала Федору Ивановичу в записке, брошенной поверх аттестата:
«Вот я и большая, папка! «Троек» много — не беда. Во всяком случае, с тебя причитаются крепдешин и лакированные лодочки».
Федор Иванович улыбнулся и долго потом, моя на кухне грязную посуду (жена и дочь постоянно ее оставляли главе семейства, дабы он не отрывался от семейной жизни), думал, думал, думал. Обо всем: о своей жизни, о дочери. Еще думал он о том, что все у него сложилось как-то странно и немного комично. На заводе командовал и распоряжался Федор Иванович, а дома им командовали и даже помыкали жена и дочь. Сколько раз пытался он стукнуть кулаком по столу и гаркнуть:
— Не потерплю тунеядцев и мещан!
Увы! — ничего у него не получалось. Жена с первых же дней супружества объявила: она тяжело больна, ее нужно беречь. С годами таинственных болезней у нее прибавлялось, и доктора лишь разводили руками, им неудобно было уличать жену директора в симуляции. Да и с чего бы ей симулировать? Она же не на военно-медицинской комиссии!
— Вам полезно ездить на курорт, — объявляли доктора директорше и тем самым не грешили против совести, ибо, как известно, и здоровому человеку курорт вряд ли сможет повредить.
Дочь пошла в маму. Болезней у нее насчитывалось поменьше, но тоже достаточно. Вот почему Юноночка «не перенапрягала себя в школе», а поступление ее в университет сопровождалось бесчисленными звонками авторитетных знакомых директорши.
Юнона проучилась два семестра. Она быстро нашла «подходящих» подруг, ревниво следила за модами сезона, а когда подошла весенняя сессия, пришла к выводу, что… местный профессорско-преподавательский состав крайне слаб и провинциален.
— Хочу учиться в Москве! — заявила Юнона. — Там цвет филологической науки. Только в Москве.
— Федя! — выразительно сказала болезненно полная супруга и перевязала свой перманент шелковой веревочкой. Это означало, что у нее начинается головная боль.
Федор Иванович вздохнул, вымыл посуду и, скрепя сердце, позвонил приятелю в Москву.
Новый учебный год Юнона начала в МГУ и, конечно, с первого курса.
«Здесь такой порядок, — писала Юнона, — принимают курсом ниже. Все дело в уровне преподавания».
Тысячи юношей и девушек едут учиться в Москву, жадно слушают лекции, штудируют толстые учебники, живут хорошей, чуточку голодной, но веселой и радостной студенческой жизнью. Юнону, однако, тянуло не к книгам, а в коктейль-холл и на выставки мод, не на лекции, а в «Метрополь». Болезненная мама регулярно снабжала дочку деньгами, и у Юноны появилась веселая и безбедная компания.
Через год Юнона вышла замуж за инженера-авиаконструктора. Против ожиданий вышла удачно. Правда, она на время бросила университет, так как считала себя цельной натурой и не могла одновременно любить мужа и конспектировать лекции. Это ей показалось вульгарным.
Прошло три года. Юнона мечтала о голубых экспрессах и субтропиках, о собственной «Победе» и даче на Рижском взморье. А муж покупал чертежные доски, тратил деньги на ватманскую бумагу и все время упорно пытался изобрести давным-давно изобретенный реактивный двигатель.
Юноне стало скучно. Все чаще и чаще ездила она к матери и жаловалась на мужа. И вот однажды, возвращаясь в Москву, она оказалась в одном купе с пожилым, но «страшно интересным дядькой». От него пахло хорошим одеколоном, он брился даже в поезде и, как выяснилось, был удачливым адвокатом. Имя у него было не очень поэтичное — Селифан. Но Селифан располагал и собственной «Победой», и дачей на Рижском взморье, и мог предложить поездки в голубом экспрессе к синему морю и субтропикам. У него, правда, имелись и отрицательные качества: инфаркт миокарда и жена с тремя детьми в возрасте Юноны, но он обещал разделаться и с инфарктом и с женой.
Все произошло быстро и до нелепости неожиданно. Юнона рассчитывала пофлиртовать, а подъезжая к Рязани, обнаружила храпящего Селифана на своей полке. Это было ужасно. Но еще ужаснее оказалось то, что обо всем узнал ее муж. Как дознался муж — загадка, однако факт остается фактом.
Инженер-авиаконструктор оказался сущим подлецом. Не успел он развестись с Юноной, как тут же изобрел-таки окаянный реактивный двигатель и в областной суд приезжал уже на собственной «Победе». Что касается перспективных планов Селифана, то ему не удалось полностью претворить их в жизнь. С женой и детьми Селифан разделался, а вот с инфарктом… Инфаркт разделался с Селифаном.
С годами вкусы меняются. Юноне стукнуло тридцать лет, и она пришла к выводу: не надо выходить замуж за мальчишек. Солидные пожилые люди «с положением» — вот кто устроит семейную жизнь. Юнона поступила на работу секретарем в большое министерство. В нем заседала тьма солидных пожилых людей «с положением». И один из них — Петр Семенович, ровесник Федора Ивановича, — предложил Юноне руку, сердце и четырехкомнатную квартиру в высотном доме.
Как муж Петр Семенович не приносил жене особых радостей, но он блистал как снабженец. Семейное счастье омрачалось еще тем досадным фактом, что жили они без регистрации брака, ибо суд упорно не разводил Петра Семеновича со старой женой.
Однажды убеленный сединами муж выпил лишний стаканчик «Марсалы» и почувствовал себя плохо. Всю ночь он стонал и охал, а к утру его разбил паралич. Юнона с горечью убедилась, что подавать в постель пятидесятипятилетнему Пете судно и менять ему пропахшие аммиаком простыни — занятие не очень интересное и, когда к Петру Семеновичу приехала старая жена Мария Петровна, она даже обрадовалась. Обосновавшись в одной изолированной комнате, Юнона долго думала, прикидывала и, наконец, пришла к новому выводу: следует вверять свою судьбу человеку не то чтобы очень молодому, но и не старому, физически крепкому.
Дважды в ее комнате заполнялась вакансия. Мужья попадались средних лет, физически крепкие, но морально нестойкие. Весь медовый месяц они рассматривали как испытательный срок, а потом исчезали. Последний — гражданин Вихревский — оделил Юнону своей динамической фамилией, но через три месяца пропал без вести.
И тогда Юнона послала матери отчаянную телеграмму:
«Что делать?»
Ответ получила короткий:
«Срочно выезжай домой.
Юнона колебалась. Ей казалось, что счастье ее где-то рядом, близко. Она подошла к зеркалу и увидела в нем мертвые рыжие волосы, поблекшие глаза в легкой паутинке преждевременных морщинок. Глаза еще вчера были ярко-серые. Теперь они чуточку пожелтели. И в уголках губ появились предательские складки. Юнона с тоской в сердце поняла: о выборе не может быть и речи. Надо искать просто мужа.
Когда Юнона покидала комнату, чтобы сесть в такси и добраться до аэродрома, она увидела трогательную картину: Марья Петровна вела осторожно под руку Петра Семеновича. Она все-таки выходила своего блудливого супруга.
Юнона летела в самолете, и мозг ее сверлила жужжащая паническая мысль: «Мужа! Неужели у меня никогда не будет семьи! Какого угодно, но только мужа!»
…И вот он свалился, муж! Как снег на голову! Красивый, широкоплечий, синеглазый и абсолютно здоровый, остроумный и преуспевающий писатель-маринист. Сергей Владимирович будто всю жизнь только тем и занимался, что искал ее, Юнону, так быстро он сделал ей предложение. Это произошло в день открытия фестиваля. Они гуляли в карнавальных масках по суматошным иллюминированным улицам. Юноне казалось, будто ей восемнадцать лет и жизнь ее только начинается, а рядом идет ее верный школьный вздыхатель Семен Крачковскин — бледный, худой и страшно талантливый математик. Сейчас Семен — доктор наук. И вообще все школьные одноклассники стали кем-то: Рано Узакова — врач, Юля Загоруйко — учительница, хулиган Васька Баландин, которому все прочили уголовную карьеру, стал отличным прокурором… Одна Юнона — никто, так, вакантная жена.
«Нет, вовсе не восемнадцать лет мне», — с горечью подумала Юнона. И еще подумала о том: «Как хорошо, что я сейчас в маске. Лишь бы не потекла тушь на ресницах».
Тушь не потекла.
Они зашли в летний ресторанчик и там в шуме и хлопанье пробок Сергей Владимирович неожиданно сказал, прожевывая стойкий бифштекс:
— Юнона Федоровна, меня осенило! Писателю-маринисту уже тридцать три. Возраст Иисуса Христа. Пора и мне нести крест на свою Голгофу. Отчего бы вам не выйти за меня замуж?
Домой Юнона возвратилась помолодевшая, с румянцем на щеках. Федор Иванович трудился, как Цезарь. Правым плечом он прижимал к уху телефонную трубку и распекал какого-то нерадивого хозяйственника, не сумевшего обеспечить рабочее общежитие новыми кроватями с панцирной сеткой; полотенцем, перекинутым через плечо, директор вытирал тарелки и одновременно косил глазами на газету.
На диване полулежала директорша с перевязанной шелковым шнурочком головой, что, однако, не мешало ей шлифовать пилкой ногти.
Юнона села к матери на диван, подождала, пока отец покончит с нерадивым хозяйственником, и объявила торжественно:
— Я выхожу замуж.
— Опять? — возмутился Федор Иванович.
Но мать и дочь превосходящими силами быстро подавили отцовский бунт.
— Кто он? — волнуясь, спросила мамаша и прослезилась, узнав, что ее грядущий зять молодой, красивый, сильный и умный писатель-маринист Сергей Владимирович Винокуров.
— Что-то не читал я такого! — резонировал Федор Иванович. — А впрочем, мудреного ничего нет. В Москве писателей столько!.. Дивизию укомплектовать можно. Лишь бы человеком хорошим был, — в душе отца шевельнулась надежда…
Винокуров сидел за свадебным столом и по-жениховски глупо улыбался. Брюнет закончил, наконец, свой бесконечный тост, сказал полупохабную остроту молодоженам и тяжело шлепнулся на стул, плеснув себе на пиджак вином.
Свадебное пиршество умирало на глазах. Гости как-то сникли. Лишь неутомимый Джо отплясывал под радиолу нечто замысловатое, волоча за собой одуревшую от вина и танцев партнершу. Ее кавалер, ревнивый дядя, смотрел на танцующих бессмысленными глазами, изредко тяжко вздыхая: «Брррво!» И оставалось непонятным: был ли это возглас поощрения, или дюжего дядю попросту тошнило.
Лев Яковлевич свято соблюдал наказ шефа, пил мало. Зато ел он за пятерых. Но к часу ночи и он все же опьянел, чему искренне удивился. Льву Яковлевичу захотелось говорить. Он поднялся с бокалом в руке, обвел блестящими глазками разгромленный стол и поверженных воителей.
— Слушайте тост! — воскликнул Сопако, стараясь перекричать радиолу. — Это я вам говорю.
Он говорил долго, нудно, непрерывно поясняя, что тост произносит именно он, Сопако. Никто его не слушал. На душе «Викинга» было тоскливо. Он смотрел на осовевших гостей и почему-то вспоминал фестивальный вечер. Люди тоже веселились, и еще сейчас за окном слышны веселые песни. Они разгуливали в масках, жгли бенгальский огонь, пели, танцевали, с хохотом и шутками требовали песен и танцев от прохожих. Там, на улицах, в парках и скверах веяло чем-то таким… свежим, веяло моральным здоровьем. Пахло цветами, ночной прохладой.
А здесь? Здесь разит перегаром и яичной отрыжкой! «Десятки, сотни тысяч недоступных для меня людей, — кольнула «Викинга» злая, как хорек, мысль. — И дюжина уродцев! Пусть две дюжины! Пусть, наконец, сотня! С ними можно и нужно работать… Но те… что на улице, в парках?.. Как одолеть их?!»
Винокуров налил себе большой бокал водки и залпом выпил. На душе полегчало.
— Итак, — заявил Лев Яковлевич, — выпьем за любовь! Это говорю…
Сопако поперхнулся. Лицо его отобразило смятение и ужас, будто бы он увидел привидение.
— Вв-а-ва-а!..— залепетал казначей и, озираясь, направился заплетающейся походкой к спальне.
«Викинг» недоуменно посмотрел в сторону столь испугавшей Сопако двери и тоже изменился в лице. В столовую входил в сопровождении домработницы Агафьи Алексеевны молодой человек в толстых роговых очках.
— Как же вы, Агафья Алексеевна, — послышался знакомый ломающийся голос. — Как же вы утверждаете, что бог есть, если он не существует?!
— А вот так Веньямин Леонидыч, — отвечала старушка. — Утверждаю — и все тут. Вы уж лучше за стол садитесь.
Вениамин Леонидович махнул рукой и двинулся к молодоженам.
— Нарзанов, — представился он похолодевшему «Викингу». — Простите за опоздание. Я, знаете ли, фестивалил, гулял. К свадьбам равнодушен теперь, простите. У самого недавно свадьба была. Юноночка знает, — и прибавил с наивной откровенностью: — Жена от меня ушла… А вообще-то говоря, я вас где-то видел… Сергей Владимирович, кажется, если не ошибаюсь?
— Я вас вижу в первый раз, — «Викинг» выдавил усилием воли улыбку.
— Может быть, очень может быть, — согласился Вениамин Леонидович, но потом долго рассматривал собеседника (в то время Сопако крадущейся походкой пробрался в столовую и выскользнул на улицу), нахмурил жиденькие брови и, наконец, воскликнул изумленно:
— Мсье Коти! Вы ли это? Живы?!
Возглас этот, как ни странно, подействовал на «Викинга» успокаивающе. Он понял, с кем имеет дело.
— Хлебнули лишнего, а? — рассмеялся Винокуров. — Какой же я вам мсье, ежели меня зовут Сергеем Владимировичем Винокуровым! Смешно…
— Да, да, — смутился Нарзанов и протер очки: — Как это я упустил из виду такое важное обстоятельство? Действительно, глупо. Очень глупо. Как может Винокуров быть Коти?
Философ долго извинялся перед женихом своей двоюродной сестры, доверительно сообщил ему о трагедии, происшедшей на волжском теплоходе, и под конец, хлебнув рюмочку, расчувствовался и рассказал о постигшем его, Нарзанова, несчастье.
Вениамин Леонидович принадлежал к, правда малочисленной, категории «ученых дурачков». Они страшно много знают, цитируют наизусть великое множество источников и к зрелому возрасту, рассеяв свои шевелюры по волоску в тысячах книг, становятся бородатенькими профессорами со странностями, сочиняют бессмысленные, но блещущие эрудицией диссертации и монографии, искренне любят науку, думают, будто бы двигают ее вперед, но на деле вредят ей точно так же, как вредят золотому пшеничному полю голубые красавцы-васильки.
Нарзанов представлял собою эмбрион этакого ученого-сорняка. Эмбрион, которому не суждено было развиться. Времена наступили не те. Ныне к диссертантам предъявляют требования, выдвинутые живой жизнью, практикой. А практика вовсе не нуждалась в диссертации, озаглавленной «К вопросу о трудах Диогена, о которых науке ничего не известно и ничего известно быть не может».
Совсем недавно философа постигло несчастье.
Не успели супруги Нарзановы облобызать дядю Федю и его домашних, в дверь постучался почтальон и вручил Вениамину Леонидовичу телеграмму, содержание которой повергло философа в ужас.
«ВАК не утвердила диссертацию тчк Мама слезах тчк
Философ-неудачник расплакался.
— Не унывай! — утешал Вениамина Леонидовича дядя Федя. — Шут с ним, с Диогеном. Ты лучше жизнь посмотри, пользу людям принеси, наберись опыта, а потом и философствуй на здоровье. Поезжай, к примеру, учителем сельской школы, а?
— Как можно! — ужаснулась Лапочка-Настенька. — Веничек — философ… а вы в деревню!
— Я, можно сказать, от рождения философ! — патетически воскликнул Веничек. — Еще в неполной средней школе размышлял о смысле жизни.
— Тепличный ты какой-то, — вздыхал дядя Федя. — Из детского сада — в школу, из школы — на философское отделение университета, затем — в аспирантуру… А скажи, ты фрезерный станок видел? С рабочими в цехах толковал, мысли колхозников изучал?
— Главная задача колхозов состоит ныне в том… — как автомат, забормотал Вениамин Леонидович.
— Постой. Ну, чего ты мочалку жуешь? Ты на вопросы мои отвечай!
Но тут в диспут вступили главные силы: Юнона с мамашей, и Федор Иванович в панике отступил.
Лапочка была возмущена речами дяди Феди. Два дня она ходила, понурив голову, и все злилась, злилась. Злилась на дядю Федю. На третий день ее ошеломила мысль: «Что представляет собой теперь Веня?» Она выходила замуж за кандидата философских наук, а оказывается Нарзанов ее обманул! Он всего-навсего какой-то старший преподаватель. Да и как могла она назвать своим мужем человека, не сумевшего даже написать приличной диссертации! «Может, он красивый, но неумный? Или умный и некрасивый? Вовсе нет. Нарзанов (как-то само собой Лапочка стала называть Веничку Нарзановым) — и некрасивый и неумный!»
Еще через два дня Вениамин Леонидович обнаружил на столе записку:
«Уехала домой. Мы ошиблись, ужасно ошиблись! Прощай. Объявление о разводе дам я.
Прочитав записку, знаток Диогена окончательно поглупел и почему-то первым делом вспомнил своего соседа-баптиста, который, конечно, все узнает и при встрече с ним злорадно скажет: «Вышли вам боком кощунственные ваши речи. Вот и жена бросила. А кто вас, преждевременно оплешивевшего, без кандидатской степени полюбит?.. Так-то вот. Все мы под богом ходим».
Винокуров внимательно выслушал скорбную историю Нарзанова, посочувствовал и даже выпил с ним на брудершафт. Вениамин Леонидович пригорюнился и, чувствуя в голове веселый шумок, принялся вслух рассуждать сам с собой о высоких материях: вот, мол, как хитро и непостижимо устроен мир, в котором происходят необычайные явления, жены бросают мужей, диссертации отвергаются Высшей аттестационной комиссией, а некоторые французы удивительно похожи на советских граждан.
Затем Нарзанов долго и нудно толковал о проблеме перевоплощения; сравнивал себя с Эммануилом Кантом, подобно Вениамину Леонидовичу, никогда не видевшим фрезерного станка, и, наконец, спросил у Винокурова:
— Вот скажи, Сергей! Как бы ты реагировал, если тебе было бы суждено родиться французом Коти? Это очень тонкая мысль. Сообрази…
— Я бы зарезал акушерку, — хмуро отвечал Винокуров.
Гости частью разбрелись, частью заснули на кушетках и коврах в самых живописных позах.
Утомленная, но сладко улыбающаяся невеста заглянула на кухню. Там на белой скамеечке сидел Джо. Молодой человек порывисто вскочил и взял Юнону за руку. Он был очень серьезен.
— Послушайте, — сказал он почти шепотом. — Я никак не мог с вами встретиться… все произошло так неожиданно!.. Не выходите замуж за Винокурова. Выходите лучше за меня!
Юнона кокетливо улыбнулась.
— Опоздали, мой друг. Мы уже зарегистрированы, что же вы медлили? Ха-ха!
— Черт с ней, с регистрацией! Не выходите за него. Он испортит вам жизнь.
На кухню заглянул Винокуров.
— О! — вскричал он с ложным пафосом. — Я, кажется, помешал? Этот юнец из прытких. А ну-ка сматывай удочки.
Джо сверкнул глазами, а Юнона, весело расхохотавшись, бросилась в объятия супруга.
Целую неделю затем ходила она тенью за писателем-маринистом. Лишь однажды, улучив удобный момент, «Викинг» присел к столу и набросал несколько слов:
«Погибаю, но не сдаюсь. Ждите спокойно.
Три дня в комнатке Эфиальтыча царила томительная, тишина. Лев Яковлевич осунулся, побледнел, в его глазах, обычно белесых и невыразительных, появились тревожные блики. Никодим Эфиальтович перестал «ходить в народ». Исчезновение шефа повергло стариков в ужас: они боялись ареста. Изредка забегал вертопрах Джо. Парень крепился, однако и у него была озабоченная физиономия. Он побледнел, осунулся.
— Попался голубчик и нас за собой потянет. Это я вам говорю, — нудил Сопако. — Нарзанов узнал его!
— Экая вы, право, ворона, каркаете! — в сердцах говорил Златовратский. Слова Льва Яковлевича приводили его в отчаяние.
Лишь Джо, сводя на переносице густые с изломом брови, высказывался более оптимистически:
— Не вешайте носов, джентльмены! Я последним уходил со свадьбы, и Фрэнк строго-настрого приказал не являться к нему в гости. Он что-то задумал.
У стариков немного отлегало от сердца, но не надолго. Сопако уже подумывал уложить свой бездонный баул и удрать под шумок в Подмосковье к сердечнице-жене, как вдруг почтальон принес письмо.
Первое, что бросилось в глаза Льву Яковлевичу, — это подпись «узник Гименея».
— Он уже в тюрьме! — ахнул казначей, которому Гименей представлялся следователем с холодными беспощадными глазами.
Однако бывший дворянин Эфиальтыч быстро развеял опасения Льва Яковлевича. Воспрянул духом и Джо. А когда миновала неделя, комнатушка с фарфоровым пастушком огласилась радостными криками: Сергей Владимирович явился похудевший, но живой и невредимый и по-прежнему энергичный.
— Привет золотой роте! — Винокуров помахал рукой. — Медовый месяц выполнен мною досрочно, в неделю. Супруга в отчаянии. Но что делать? Писатель-маринист должен ехать изучать жизнь, собирать материал…
Всего лишь на несколько дней. Так что, Джо, сматывай удочки. Едем искать прелюбодея Женщинова.
— А я? — спросил Сопако.
— Вам уготовано нечто лучшее, Верховный казначей. Пока мы будем тратить квартирные и суточные, вы займетесь благородным ремеслом сапожника. Ведь вы вообще-то сапожник, не правда ли?.
— Я не умею шить сапоги! — возмутился Сопако. — Вы с ума сошли! Я…
«Викинг» поерошил отрастающий ежик волос:
— Санта симплицитас! Святая простота! Я всегда подозревал в вас наивного реалиста. Зачем тачать какие-то сапоги? Гораздо выгоднее изготавливать модельные дамские туфли.
— Дамские туфли?!. — Верховный казначей ахнул.
— Вот именно! Не умеете? Чепуха. Я научу. Прежде всего проштудируйте эти журналы мод, — Сергей Владимирович вытащил из бокового кармана пачку сияющих глянцем журналов. — Ателье открывается завтра. Моя дорогая женушка знает о существовании великого сапожника маэстро Сопако и уже оповещает о вашем несравненном искусстве приятельниц. От заказчиц не будет отбоя… Не стройте идиотского выражения на личике, вы не на заседании ревизионной комиссии артели «Идеал». Человека трудоустраивают, а он корчит из себя содержанку, уволенную без сохранения содержания.
— Мистер Сопако, возможно, и в самом деле не знаком с основами конструирования обуви. Фрэнк, мне сдается, что в этой области казначей — олух царя небесного, — весьма своеобразно вступился за Льва Яковлевича Джо.
Винокуров игнорировал это замечание. Весело насвистывая, он стал приводить в порядок комнату.
— Та-ак, — размышлял «Викинг» вслух. — Журналы нужно разложить всюду. На клиентов это производит впечатление. Пастушок со свирелью подойдет, скатерть застелить чистую, слышите, кавалергард! И упаси бог раскладывать колодки и шпандыри или там деревянные гвозди и дратву! Здесь ателье, а не палатка холодного сапожника. С посетителями, Лев Яковлевич, разговаривайте сквозь зубы. Можете даже изредка грубить им. Это привлекает. Только не очень увлекайтесь… без мата. Делайте вид, что на клиенток вам наплевать.
Лев Яковлевич в отчаянии схватился за голову и простонал:
— Поймите вы, бурный человек, я не умею шить туфель! Не у-ме-ю!
— А я вам говорю, что вы лучший сапожник на Ближнем и Среднем Востоке.
Зачем вы все это затеяли? — промямлил казначей.
Винокуров сделал строгое лицо.
— Зачем? Очень просто. Мы все еще нуждаемся в деньгах. К тому же я теперь семейный человек. Нужно обеспечивать жену, давать на семечки Эфиальтычу, покупать конфеты Джонни… Вы великий сапожник Сопако. Настолько великий, что не к чему вам самому орудовать шилом.
— А как же? — недоумевал окончательно сбитый с толку Сопако.
— А вот так. Еще на свадьбе я обратил внимание на туфельки моей супруги. Весьма изящные. Оказывается, она их заказывала у местной знаменитости, некоего Талесманчика. Он взял за них всего-навсего восемьсот рублей.
— Вот это зашибала! — восхитился Джо. Сопако изумленно покачал головой. Эфиальтыч вздохнул.
— Не перебивай, малыш. Когда я услышал слова «восемьсот рублей» — а они были произнесены с такой помпой! — я решил погубить Талесманчика. Сапожник Сопако будет брать девятьсот рублей за пару — и ни копейкой меньше! Хотел бы я знать такую франтиху, которая бы пренебрегла вами, Великий казначей! Вас будут осаждать десятки дурех, умолять сшить туфли, совать деньги… много денег!
Златовратский с уважением посмотрел на Винокурова. Джо держался за живот и хохотал. Сопако нервно улыбался. Много денег! Это ему явно нравилось.
— Деньги? Очень хорошо! — воскликнул казначей. — Однако туфли все же надо шить!
— Разве мало в городе хороших скромных сапожников? — удивился Сергей Владимирович. — Выберите лучших человек десять и заказывайте обувь у них. Минимум пятьдесят процентов прибыли с пары! Кавалергард поможет вам размещать заказы… Ну, как идея, недурна? Психология — великая наука. Не пренебрегайте ею, мои верные соратники! И еще: узнайте в лицо Талесманчика и не попадайтесь ему на глаза. Я уверен, что этот жога — такой же сапожник, как и наш Верховный казначей.
Заключительные слова шефа потонули в шуме восторженных возгласов. Когда страсти улеглись, Лев Яковлевич опасливо спросил «Викинга»:
— А скажите… Этот Нарзанов…тот самый Нарзанов?
— Собственной персоной, — успокоительно произнес Винокуров.
— И он вас узнал?
— Еще как узнал! — Сергей Владимирович закивал головой. — Специалист по Диогену ехал ведь к дяде Феде, моему тестю.
Казначей почувствовал слабость в коленях. Ему представились серьезные граждане в фуражках с голубыми околышами, предъявляющие ему, Льву Яковлевичу, обвинение в измене Родине. «Все пропало!» — подумал Сопако, наливаясь свинцовым ужасом и в изнеможении опустился на диван. Фарфоровый пастушок покачнулся и, падая, ударил Льва Яковлевича по носу свирелью.
— История повторяется, — сочувственно вздохнул Сергей Владимирович. — Насколько помнится, вам уже досаждал этот фарфоровый мальчик. К чему такие картинные позы? Вы не на оперной сцене… Увидев Нарзанова, я тоже немного забеспокоился и даже поощрил ваше разумное решение не встречаться с Вениамином Леонидовичем. Право же, когда вы, крадучись и маскируясь, покидали свадебное пиршество, в вас было что-то индейское, команческое… Мне же пути к отступлению были отрезаны. И тогда я вспомнил: выдающийся философ Нарзанов не мог не изучать логики, он певец чистой теории, он не может опуститься до того, чтобы обращать внимание на вульгарную практику. Мне сразу же стало весело. И когда этот дефективный мыслитель, поморщив лобик, воскликнул: «Мсье Коти!», я удивился и заметил: «Вы, гражданин мудрец, допустили логический эррор — ошибку. Неправильно построили силлогизм. Вы рассуждали так: я помню внешность мсье Коти. Передо мной человек с внешностью Коти. Следовательно, он Коти. В учебнике есть аналогичный пример. «Все планеты круглы. Арбуз круглый. Следовательно, арбуз — планета».
Нарзанов смутился, а я предложил ему свой силлогизм, который полностью удовлетворил философа: «Я вижу человека с внешностью Коти. Но человек этот утверждает, что он Винокуров. Следовательно, существуют индивиды, внешне похожие друг на друга. Но передо мной Винокуров, тем более, что Коти погиб».
Сопако порозовел от удовольствия и вновь обрел спокойствие духа. Он похвалил Нарзанова за ученость и невзначай спросил шефа, доволен ли он семейной жизнью и к чему он все это затеял.
Винокуров посмотрел на казначея, потом на Джо и промолвил:
— Как по-твоему, малыш, отчего наш казначей задает такие деликатные вопросы?
— Я предполагаю, казначей до сих пор не в курсе дел относительно целей твоей женитьбы, — ухмыльнулся Джо. — Открой ему тайну супружеской жизни, и он сойдет с ума при мысли, как много времени он потерял даром.
— Я ничего не терял даром! — окрысился Сопако, — Вы гадкий мальчишка! Я…
— Тихо, дети! — вмешался шеф. — Так и быть, объясню все. Во-первых, я люблю всяческий комфорт; во-вторых, семейная жизнь придаст человеку солидность; в-третьих, мой тесть, то бишь дядя Федя, — директор очень любопытного заводика. А так как директор не управляется с делами в рабочее время, он имеет привычку приносить кое-какие чертежи и документы домой и держать их в письменном столе. И вот результат, — «Викинг» похлопал по «ФЭДу». — Моя коллекция пополнилась новыми фото-экспонатами. Вот и все. Пора заняться делами. Джо, сбегай домой и сообщи о том, что уезжаешь на пару дней в горы.
В жестком некупированном плацкартном вагоне было душно, тесно и весело. В мгновение ока вспыхнула цепная реакция дорожных знакомств, и через полчаса пассажиры образовали как бы большую патриархальную семью. Защелкали косточки домино, на поставленных «на-попа» чемоданах колдовали преферансисты, наиболее вдумчивые пассажиры уткнулись носами в шахматные доски и грозили друг другу матом. Кое-кто принялся за спиртное и анекдоты.
Еще на вокзале, когда Джо потребовал ехать в мягком вагоне, «Викинг» пояснил:
— Если хотите знать жизнь, думы народа, никогда не ездите в мягких и, тем более, международных вагонах. Они для влюбленных и ответственных командировочных. Жесткий плацкартый некупированный — вот наше место. Мне крайне интересно изучить мнения рядовых граждан. Сейчас такое время… перестройка управления промышленностью, борьба за… ну, чтобы догнать и перегнать США по производству мяса, молока и масла на душу населения. Вот и любопытно, как реагируют души населения на эти планы.
И уж конечно, веселый общительный писатель Сергей Владимирович Винокуров быстро завоевал популярность в вагоне номер девять. К нему приходили пассажиры изо всех купе, интересовались творческими планами, просили совета, делились своими наблюдениями…
— Вот вы, товарищ писатель, про нашего председателя сельсовета Сатыбалдыева напишите, — предложил стриженный под машинку молодой человек. — Очень отличная тема.
— Герой труда? Преобразователь природы? — вяло спросил Винокуров.
— Э! — досадливо махнул рукой молодой человек. — Какой преобразователь! Самодур, болтун и это… как его… дангаса — лентяй большой. Его в районе знаете как зовут? «Станцияси ёк» — вот как.
Сколько в вагоне не бились, чтобы возможно точнее перевести прозвище Сатыбалдыева, ничего не получилось. Перевод получался академический: «без станции», «без остановки».
— Понимаете, уважаемый, — горячился юноша, — приезжают, скажем, товарищи из области и говорят: «У вас средняя урожайность хлопка по району двадцать четыре центнера с гектара. Хоп! Однако нельзя ли ее повысить?» Пока все думают, соображают, «Станцияси ёк» уже на трибуне: «Хоп, баджарамиз! — шумит. — Тридцать центнеров дадим, сорок, если понадобится!» «Конечно, понадобится», — отвечают товарищи. Ох как стыдно бывает. Я агроном, район хорошо знаю. Все смеются. И когда говорит Сатыбалдыев, остановки у него не-ет, и когда глупости болтает, станцияси ёк!.. Что за человек, а? Писать о нем надо!
— Он, наверное, вас сильно обидел? — высказал предположение Винокуров.
Агроном побагровел от возмущения.
— Эх, товарищ писатель! — молодой человек покачал укоризненно головой. — Плохо вы нас знаете. Не обижал меня Сатыбалдыев. Он район обижает. Сидел он пять лет бухгалтером в районо — тогда не обижал. Муж сестры моей — Сатыбалдыев. Муж хороший, руководитель плохой. А время серьезное. Через два года тридцать центнеров хлопка с гектара намечено выращивать, США надо догнать по продуктам животноводства…
Агроном умолк и, обиженный, ушел в соседнее купе играть в домино.
…Разговоры продолжались до поздней ночи. «Викинг» улыбался, острил. Джо лежал на верхней полке и хмуро глядел в окно на пробегающие в ночной тьме огоньки. Наконец угасли споры, завершили свои «пульки» преферансисты. Вагон погрузился в сон. Сергей Владимирович подошел к Джо.
— Грустишь, бледнолицый брат мой? — спросил он шепотом. — Жаль расставаться с отчим домом?
— Юнону жаль… Нравится она мне, — довольно откровенно заявил Джо и замурлыкал тихонько песенку «Миссисипи».
— Ах, ты, гуманист! — улыбнулся «Викинг». — Нравится, говоришь?
Джо вздохнул, повернулся лицом к стене и лишь тогда пробурчал:
— Гуд бай.
— Гуд бай, соперник. Ой, чувствую, обзаведусь я рогами, — цинично хихикнул «Викинг».
Он тоже улегся на полку, однако сон не приходил. «Викинга» охватила смутная тревога. Так бывает во сне: чувствуешь, опасность приближается, вот-вот произойдет страшная катастрофа. Небо еще голубеет, светит солнце, но катастрофа неумолимо приближается. Откуда придет она?.. «Та-та-та-та, та-та-та-та. Тук-тук, та-та-та-та…» Погромыхивали колеса. «Викинг» почувствовал себя обреченным. Почему? Ну, да… это из-за сегодняшней болтовни. Фрэнку вдруг пришла на ум мысль, страшная своей простотой. «А ведь я так и не знаю этих людей, — думал он. — Что понуждает их мыслить противоестественно, вверх ногами, противно человеческой породе? Юродивые они, что ли? Какой нормальный человек ставит личные интересы на второй план?.. Ну конечно, они юродивые!»
Однако вывод этот не принес успокоения. Затаенный голос шептал: «Нет, они не юродивые, потомок викингов. Просто они выше тебя, тебя, сверхчеловека!»
«Викинг» скрипнул зубами. Мысленно он стал перебирать в памяти своих собеседников. «Ну что особенного в стриженом агрономе? — размышлял «Викинг». — Обыкновенный человек. Снимут с работы Сатыбалдыева. Что он выгадает? Причинит неприятности родной сестре — и только!.. Чудак. Или этот старикан… Шестьдесят три года, персональный пенсионер. Прекрасную квартиру имеет. Дети у него взрослые. Живи на здоровье. Так нет… не сидится ему дома, в Совнархоз едет! «Я, — говорит, — сорок лет хлопок заготавливал. Отдохнул годок на пенсии, а теперь не могу сидеть сложа руки. Совнархозам опытные кадры требуются. Поработаю годок-другой, подготовлю смену…» Совсем из ума выжил. Сияет так, будто миллион долларов выиграл!»
«Викинг» лежал, уставясь невидящими глазами в одну точку. Мысленный взор представлял ему все новых и новых людей. Странная девушка Ихбол с длинными толстыми косами. Она едет в колхоз, оставив аспирантуру и уже подготовленную к защите диссертацию. Девица пришла к выводу, что диссертация ее не является вкладом в сельскохозяйственную науку. «Вот поработаю агрономом, наберусь опыта, тогда и диссертацию хорошую сочиню…»
В памяти всплыл разговор с усатым смуглым крепышом лет сорока. Тоже странный тип… человек! Ганиев, кажется, его фамилия. Пятнадцать лет токарничал, а на шестнадцатом начал вдруг изобретать новую машину для коркового литья. Не хватало знаний. Токарь поступил в заочный институт, не спал ночей, с блеском защитил дипломный проект, посвященный своему изобретению — сверхскоростной машине, дающей до трехсот корок в час. Ганиев получил чуть ли не сто тысяч рублей за изобретение, ему предложили остаться в институте…
— Кем же вы теперь числитесь в институте? — поинтересовался писатель-маринист.
— Никем, — огорошил Ганиев. — Сменным инженером на своем заводе. Вырос я на нем. Не могу расстаться.
— А-а, — понимающе протянул «Викинг». — Надоела наука. Погулять захотелось. Денежки завелись. Смуглый крепыш смутился.
— Что вы, товарищ писатель! — сконфузился он. — Науку я не бросаю. А что касается денег… их давно уже нет.
— Ловко!
— Думаете, потратил, прогулял? — Ганиев наклонился к Винокурову и доверительно сообщил: — Отдал я их.
— Кому?!
— Детскому дому, — и, заметив в глазах собеседника недоверие, пояснил: — Я ведь из беспризорников, бывший детдомовец… А теперь прямо беда.
— Денег жалко?
— Не то, не то, — досадливо закачал головой инженер. — На заводе ребятам не сказал о том, что деньги отдал. Совестился: шутить начнут. Одного такого же «меценатом» прозвали… и вот чуть что, идут одалживаться: «Дай пять тысяч. На «Победу» надо». «Одолжи тысчонки три. Попался спальный гарнитур под карельскую березу». Было у меня тысяч пятнадцать на книжке — все роздал. А теперь не даю. Нечего… Посоветуйте, как быть? Еще, чего доброго, Гобсеком прозовут?
— Какого же черта вы деньги отдали? — потеряв самообладание, воскликнул Фрэнк. — Рокфеллер вы, что ли, деньгами швыряться?!
— Да я ж потому и отдал, что не Рокфеллер! — обиделся Ганиев. — На что мне капитал? Зарабатываю неплохо. А если занимаюсь изобретательством, то ведь не из-за денег же!
«Викинг» продолжал смотреть в одну точку. «Кретин! Ну что за кретин!» — думал он о странном инженере. Но в глубине сознания гнездилась тревожная мысль. Она долбила мозг, повторяясь в такт перестуку колес: «Ты кретин, ты кретин, ты кретин…»
Влажный ветер врывался в узкую прорезь окна надувал парусом занавеску, по стеклу текла дождевая капель. Фрэнк перевернулся на живот и глянул в окно, Стекло отразило его лицо — продолговатое, энергичное, с волевым подбородком.
По лицу текли слезы. «Викинг» опешил, но тут же все понял: дождевые капли ползли по оконному стеклу.
— Странная погода, — послышался голос Джо. — Начало июня — и вдруг дождь. Типичное не то.
— Не спишь, малыш? — обрадовался «Викинг» Он как никогда нуждался сейчас в собеседнике.
— Сплю, — отвечал Джо. — Разве это не заметно? Я только что слушал в исполнении джаза «Золотые ворота», слоус-фокс «Коктейль». Потом он заиграл «Во саду ли, в огороде», и мне пришлось проснуться.
— Давай поболтаем, старик, — предложил «Викинг».
И они принялись невесело шутить в ожидании рассвета.
Гостиница, в которой поселились «Викинг» и Джо, внешне напоминала военный корабль, неведомо как очутившийся на суше. Внутренний распорядок в ней тоже был своеобразный. Чуть ли не ежедневно администрация устраивала авралы по борьбе с клопами и мухами, проводила сортировку жильцов на предмет освобождения номеров для участников предстоящего совещания новаторов-цветоводов, досаждала ежедневным переучетом мягкого и жесткого инвентаря.
К приезду Фрэнка и Джо в гостинице проходил уже третий месяц «Месячник ликвидации несоответствия». Об этом важном событии в жизни гостиничного коллектива вещал красочно выполненный плакат, вывешенный для всеобщего обозрения в вестибюле:
………………………….ТОВ. СТАРОЖИЛЫ!…………………………
Проведем месячник ликвидации несоответствия
между названием гостиницы и ее действительным
состоянием!
………………….ПРОЯВИМ СОЗНАТЕЛЬНОСТЬ!…………………
Быстро, дружно и на ВЫСОКОМ УРОВНЕ выселимся
из занимаемого помещения, не дожидаясь пока
вас выселят в административном порядке.
Улыбающийся человек в правом нижнем углу плаката, нагруженный чемоданами и узлами, изображал, видимо, некоего старожила, быстро, дружно и на высоком уровне выселяющегося из гостиницы. Рядышком висел «график выселения», из коего явствовало, что из двадцати девяти старожилов выселился всего один Г.X. Монтекарлик, да и тот сделал это вряд ли добровольно, так как в графе «мотивы выселения» стояла пометка:
«Осужден за растрату».
— Очень демократическое мероприятие, — похвалил Винокуров месячник и, улыбнувшись администратору, добавил: — Нам нужен номер. На двух человек.
— Нет номеров! — угрюмо отвечал администратор и вдруг закричал в исступлении: — Нет!! Понимаете, нет номеров! Здесь не гостиница, а коммунальный дом. Жильцы живут по пять-десять-пятнадцать лет… Вон видите подростка в голубой футболке? Это Петька Умывальников. Он родился и вырос в одиннадцатом номере… А вот идет с авоськой гражданка Мордухаева. Она недавно разошлась с мужем, и они обменяли двухкомнатный номер на два однокомнатных в разных этажах!.. Вот. А что вам от меня надо?
Нервный администратор высунул из окошечка небритую физиономию и жалобно посмотрел на невозмутимого клиента.
— Вы расстроены ходом трехмесячника, товарищ. Сочувствую. А несознательных старожилов порицаю, — отвечал Фрэнк. — И все-таки нам, писателям, необходим номер.
— Что я могу сделать? — администратор сделал страдальческое лицо. — Идите в шестнадцатый, Лисандрюка — ваш номер… Пошли, что ли?
По дороге администратор всячески поносил старожилов и рассказывал разные истории из быта жильцов. Давным-давно, когда гостиница только достраивалась, приехал в город крупный специалист — инженер-электрик. Обеспечить хорошей квартирой его не смогли и, в порядке исключения, поселили в гостинице. Это послужило прецедентом. «В порядке исключения» въехало еще десяток семей, а затем переведенные в город специалисты стали вселяться явочным порядком. Люди жили, плодились и размножались, в коридорах появились веревки с пеленками, шипящие примусы и разные вкусные и невкусные запахи.
Жильцы стали бесчинствовать. Они образовали «государство в государстве», избрали домком, поставили свои электросчетчики и вообще всячески игнорировали и третировали администрацию. Один из них, некто С. П. Галимотня, дошел до такой наглости, что перестал платить за постой, а потом уехал, каким-то чудом ухитрившись обменять свою «жилплощадь» на квартиру в городе Казани.
— Что делать? Посоветуйте, товарищи литераторы! — плакался администратор. — Я совсем голову потерял. Душа зачерствела. На прошлой неделе жильца из тридцать восьмого номера в больницу отвезли. Консервами отравился. Так верите ли… я плакал от счастья… Надеялся. А пришел на работу — и сердце у меня оборвалось: смотрю… Идет подлец из умывальной комнаты здоровее прежнего. Выдюжил!
— А я сейчас покажу, как надо действовать, — заявил «Викинг» и решительно постучал в дверь, на которой была прибита бирочка с цифрой «16», медная дощечка «Ю.Р.Лисандрюк» и железный ящик, выкрашенный голубой краской с белой надписью «Для писем и газет». Рядом на стене висела большая стеклянная доска, гласившая:
Обучаю!
Письму на пишущей машинке по ускоренному методу. Десятипальцевое печатание гарантируется.
— Это жена Лисандрюка халтурит, — пояснил администратор, указывая на стеклянную доску.
Сергей Владимирович постучал еще раз и распахнул дверь.
— Войдите! — ответил сочный тенор.
— Поздно, гражданин, — начал Винокуров хамским тоном. — Я уже вошел. Комиссия пришла… Э-э! Да вы, оказывается, в одних кальсонах и босиком… Отчего это у вас такие желтые пятки?
— Пятки — мое личное дело, — с достоинством произнес рыжеватый субъект. Он развалился в кресле-качалке и не сделал ни малейшей попытки пополнить свой туалет. — Опять, небось, инвентарь явились клеймить?
Винокуров многозначительно помолчал и вдруг рявкнул, будто кувалдой ударил:
— Выселять вас начинаем! Очищайте помещение!!
Гражданин Лисандрюк окаменел. Полное белое тельце его напряглось, и пуговица, поддерживавшая единственный предмет туалета на жильце, с мягким шорохом покатилась по полу.
— К-ка-ак это?
— А вот так, — ухмыльнулся Винокуров. — На то закон есть.
— Для меня закон — не указ! — запальчиво крикнул Лисандрюк, вскочив и придерживая рукой кальсоны.
— И указ на то есть, гражданин! — вставил администратор.
— Для меня указ — не закон! — отвечал Лисандрюк. Винокуров стал терять терпение:
— Если дуракам законы не писаны, то указы и подавно, гражданин. Но мы вас выкинем просто так… на основании вышеизложенного. Хватайте его!
Лисандрюк сопротивлялся отчаянно. В пылу сражения он потерял последнее, что было на нем из одежды, и походил на грешника в аду, уклоняющегося от сидения на раскаленной сковороде. Он пыхтел, кусался и под конец, вырвавшись, обвил руками и ногами качалку.
— Взбесился он, что ли? — тяжело дыша, сказал «Викинг». — Мы же не собираемся его кастрировать.
— Кастрируйте! — воскликнул Лисандрюк. — Но жилплощадь я не покину.
— Выносите его вместе с качалкой, — скомандовал Сергей Владимирович.
— Ка-ра-у-у-у-л! — завопил жилец оглушительным голосом. — Выселя-а-а-ют!!
В коридоре послышался шум. Во мгновение ока плотная толпа старожилов окружила администратора и Винокурова с Джо. Лица старожилов были угрюмые и не предвещали ничего хорошего. Из толпы вышел бородач в косоворотке — самостийный домком.
— Положите на место человека с качалкой, — пробасил бородач. — А вы, — тут он повернулся к администратору. — Бросьте эти фокусы: приезжих натравливать на людей. Третий раз за неделю — многовато больно. Смотрите, как бы худо вам не было!
— Да что вы, товарищи? — заюлил коварный администратор. — Это не я. Приезжие сами инициативу проявили.
— Нельзя, голуби мои, человека с жилплощади выжать. Грех это, — пропела старушенция в белом платочке.
Черноглазый, кавказской внешности, с вилкой в руке, произнес витиевато:
— Эшаку не породить коня, администрации не выселить жильцов.
Администратор сокрушенно махнул руками.
— Эх, опять не вышло! Идите, граждане, к Мордухаевой. Она на уплотнение пускает.
— Пущу, конечно, пущу! — послышался рассыпчатый женский голос. Из толпы выбралась быстроглазая полная брюнетка. — Я в тридцать втором. Одного на диване устрою, другого на раскладушке…
Администратор исчез. Толпа старожилов рассосалась. Через пять минут Винокуров и его спутник уже располагались в уютной комнатке Мордухаевой. Всюду лежали подушки с вышивками, выполненными гладью и болгарским крестом. На подоконнике увядал фикус. В углу стоял огромный несгораемый шкаф, сплошь обляпанный инвентаризационными номерами. Мордухаева украсила его салфеточками и пользовалась шкафом как холодильником. На стене в коричневой рамочке висела фотография вороха волос, из которого виднелись толстый висячий нос и сердитые глаза. Фотография была чуточку меньше рамки, и над ней, на пожелтевшей бумаге, чернели печатные слова: «Правила внутреннего распорядка».
— Мой дедушка, — сообщила Мордухаева, показывая глазами на «правила». И без всякой связи со сказанным добавила: — Десять рублей в сутки с человека. По гостиничной таксе, без запроса.
Благополучно заключив договор субаренды, оба постояльца отправились обозревать город и устанавливать адреса Женщинова и других необходимых им граждан.
Они бродили по улицам, любовались старинными мечетями и усыпальницами, великим искусством древних зодчих, резчиков по камню и инкрустаторов. Фрэнк рассеянно слушал гида, мысленно он перенесся вглубь веков… Площадь… Неумолчный гомон пестро одетой толпы… С минаретов призывают правоверных к молитве… «Викинг» вдруг замедлил шаг.
— Малыш, — сказал он Джо, нахмурясь, — знаешь, у меня появилось желание несколько изменить сегодняшнюю программу действий. С кем я до сих пор имел дело?.. С отщепенцами, когда-то и кем-то уже сбитыми с пути истинного. Хочется попробовать силы не на нашем казначее, не на Эфиальтыче, а на обыкновенном нормальном человеке. Мне это необходимо, понимаешь?.. Для чего? Да так просто, из спортивного интереса. Ведь не на Сопако и Эфиальтычах держится это государство!
Джо озадаченно посмотрел на шефа, в недоумении потер лоб:
— К чему вся эта канитель, старик? А если влопаемся?
— Ну уж! — фыркнул Стенли.
— В таком случае у меня есть на примете один дальний знакомый. Лектором работает. Фамилия — Набобчик. Очень любопытный субъект. И слабинка у него есть — боится собственное мнение высказать. Отец дома рассказывал про него историю, со смеху умереть можно было. Обсуждали однажды в лекционном бюро какой-то недостойный поступок сослуживца этого лектора на профсоюзном собрании. Все, конечно, критиковали нарушителя морали, некоего Самохвалова. Он грубо обошелся с коллегой.
Настала очередь выступать Набобчику. Вышел он на трибуну и говорит. Говорит полчаса, примерно так: «Товарищи! Мы обсуждаем сегодня поступок товарища Самохвалова. Того самого Самохвалова, который является одним из создателей нашего бюро, несущего в массы… Но я отвлекся. Судя по поведению Самохвалова, он признает своего коллегу товарища Хризантемова… А что представляет собой Хризантемов, я вас спрашиваю? Можно его признавать? По мнению Самохвалова, Хризантемов ничто! А на деле, как работает он? Мы все хорошо знаем, как он работает! Стоит ли говорить по этому поводу? Мне верится, что Самохвалова… а между тем Хризантемов уверяет, будто бы… Мне очень тяжело, мне обидно, товарищи!..»
— Регламент! — рявкнул Фрэнк. — К черту Набобчика! Для экспериментов мне требуется полноценная личность. Иначе я могу потерять уважение к самому себе.
Джо умолк. Оба завернули за угол и немного погодя увидели небольшой завод.
— На ловца и зверь бежит, — усмехнулся «Викинг», — подожди на улице, я сейчас вернусь.
Созвонившись в проходной с начальником отдела кадров, Фрэнк представился журналистом и, получив пропуск, очутился в небольшом кабинете, уставленном множеством шкафов для бумаг.
— Слушаю вас, товарищ журналист, — приветствовал «Викинга» кадровик с добрыми глазами весельчака и балагура. — Прошу извинить, но не откажите в любезности показать удостоверение… так, значит вы из бахкентской вечерки. Как же это вы у нас очутились?
— Специальный корреспондент, — улыбнулся Стенли. — Мы иногда рассказываем о жизни трудящихся других городов, так сказать в порядке обмена опытом. Вот и сейчас… получил я задание рассказать читателям о том, как проводит свой трудовой отпуск рядовой рабочий вашего города. Решил заглянуть на ваш завод.
Начальник отдела кадров сделал было широкий приглашающий жест, мол, прошу, выбирай любого, но вдруг опустил руку на затылок и задумался.
— М-да-а… задача, — протянул он чуть смутившись. — Как же вы, голуба, беседовать-то с отпускниками будете? Не выйдет, боюсь, ничего с этим делом.
— Отчего же? — удивился «Викинг».
— А вот послушайте. — Завкадрами открыл толстую книгу. — Всего у нас на сегодняшний день в отпуске сорок семь человек, из них рабочих двадцать три… Вас ведь только рабочие интересуют?.. Впрочем, и с остальными не удастся побеседовать.
— Да в чем дело, наконец, объясните! — потерял терпение Стенли.
— В путевках, — кротко ответил завкадрами. — Кто в Сочи уехал, кто на Рижское взморье или в туристскую поездку вокруг Европы… пятнадцать человек в домах отдыха. Не с кем беседовать.
Фрэнк криво усмехнулся:
— Культурно живете, по курортам разъезжаете.
— Не жалуемся.
— А может, извините, вы… как бы это сказать… преувеличиваете? Для журналиста специально… Э-э-мхг… Факты яркие организуете…
Начальник отдела кадров перестал улыбаться.
— Думаете, очки втираю, — сказал он с укоризной. — Нате, убедитесь. В этой книге все записано.
И в самом деле, сколько ни просматривал Стенли список отпускников, все уехали в санатории, туристские походы, в дома отдыха. «Журналист» помрачнел — Фрэнка душила злоба. «Ишь, как заботятся об обыкновенных рабочих! — думал он, наливаясь яростью и в то же время делая, безуспешную попытку улыбнуться. — Не буду же я обделывать свои делишки прямо в цехе!.. К нам бы вас, на хороший конвейер поставить, чтобы не разгибая спины работали… или…»
— Ба! — прервал размышления «Викинга» кадровик. — Совсем забыл. Есть у нас лекальщик Тохтаходжаев Сиродж Ходжаевич… Хорошо, что вспомнил о нем. Дали ему путевку в дом отдыха на двенадцать дней. Он, должно быть, уже вернулся. Так и объявил в завкоме: отдохну, мол, малость, а остальное время посвящу домашним делам. Шагайте смело к нему, — начальник отдела кадров заглянул в толстую книгу-справочник. — Адрес его: Нахальный тупик, дом номер два. Квартира у него не того, плохонькая, да не обессудьте. Всех жильем пока еще не обеспечили.
— На-ха-льный тупик! — протянул Стенли, иронически улыбаясь. — Дивное название.
— Плохое название, — вздохнул кадровик. — Когда-то селились люди, лепили мазанки… жить надо… делали это кустарно, явочным порядком. Оттого и получилось такое название тупику… Ну, всего наилучшего. Садитесь на трамвай, и до конца, а там — рукой подать.
Пять минут спустя Фрэнк и Джо ехали в громко позванивающем трамвае. «Викинг» весело напевал на мотив песенки из опереты «Фиалка Монмартра»: «Тупик-На-ха-а-льный, тупик На-ха-а-льный». Стиляга высказывал смелые предположения об архитектурных особенностях жилища Тохтаходжаева.
— Не рассчитывайте на ионические колонны, — резвился сын академика, — однако могу гарантировать, что наш подопытный располагает шикарной виллой из крупноблочных кизячных плит.
Они то и дело перешептывались, разражаясь хохотом, трое-четверо пассажиров недоуменно поглядывали на молодых людей, а какая-то старушка даже сказала, чинно глядя перед собой в пространство:
— Натрескаются зелья, а потом ржут в общественном месте. Скоро, небось, песни орать будут.
Фрэнк усмехнулся и сказал старушке:
— Да, я пьян, мамаша. Но пьян от счастья. Трамвай остановился, и кондуктор объявил:
— Конечная остановка. Массив Хиланзар.
— Какой массив? Какой Хиланзар? — удивился Джо. — Я был здесь в прошлом году. Здесь «Нью-Йорк» — лачужки разные…
— «Нью-Йорк» в Нью-Йорке остался, — невозмутимо отвечал кондуктор. — Теперь здесь массив жилой, строительство развернулось. Сто домов уже построено за год, и еще столько же строятся… Чего вы рот разеваете, граждане? В окошко лучше поглядите.
— А…а… где здесь… На-ахальный тупик? — взволнованно спросил Стенли.
— Срыли, должно быть.
Окончательно сбитые с толку Фрэнк и Джо вышли из трамвая и принялись разыскивать старожилов. Повсюду высились трех и четырехэтажные дома, аккуратно выкрашенные бежевой, розовой и голубой красками нежных тонов. В нижних этажах расположились ателье, магазины, на просторной площади — монументальное здание с портиком, смахивающее на Московский Большой театр.
По лицу Стенли пробегали тучи, Джо удивленно пожимал плечами и, наконец, стал ругать начальника отдела кадров завода:
— Что за человек!.. Ротозей. Рабочие получают квартиры, а он об этом ничего не знает. Бюрократ! Нахальный переулок подсовывает… Это что же получается, шеф? Выходит, скоро конец «месячнику по выселению» в гостинице? Печально.
Фрэнк угрюмо молчал. Битый час затем блуждал он с Джо, разыскивая Тохтаходжаева. Решили было возвращаться, как вдруг из сторожки, притулившейся к большому, буквой «Г», недостроенному дому, вышла молоденькая девушка в спецовке. В руке она держала ведро из-под известки.
— Кого-нибудь ищете, граждане? — спросила она Стенли и стилягу, улыбнувшись. — Не пойму: лимон вы, что ли, проглотили. Лица у вас — смех до чего кислые.
Джо перекинулся с шефом взглядом и нехотя объяснил:
— Ищем… Нахальный тупик, будь он неладен.
— Нахальный! — обрадовалась девушка. — Вы пришли точно по адресу. Только теперь здесь не тупик, а проспект Мира.
— А не знаете вы случайно некоего Тохтаходжаева Сироджа Ходжаевича? — Фрэнк бросил эту фразу, лишь бы что-нибудь сказать.
— Лекальщика?
— Лекальщика! — с энтузиазмом воскликнули Фрэнк и Джо.
— Еще как знаю! Сиродж Ходжаевич — мой сосед… бывший сосед. Жил он… — девушка швырнула камешком в огромный котлован для фундамента, который со скрежетом рыл экскаватор. — Здесь жил. А неделю назад получил новую квартиру в новом дома… И я с мамой скоро получу… Мы дом своими силами строим…
— Где живет ваш бывший сосед? — негромко, но внушительно произнес «Викинг», довольно бесцеремонно прерывая собеседницу.
— Сиродж Ходжаевич? Улица Весны, пятнадцать, а номер квартиры вам на месте подскажут. Это недалеко — пройдете два квартала, и налево.
На улицу Весны Фрэнк и Джо чуть ли не бежали.
— Ты что же, старик, — едва переводя дух, зондировал почву стиляга, — с места в карьер хочешь наброситься на лекальщика? Не нравится мне твоя затея.
Шеф успокоил ученика. Нет, он не будет набрасываться с места в карьер. Он только нащупает слабые струнки, завяжет знакомство, а потом исподволь возьмет чуточку за горло. Важно установить на какую приманку подопытный клюнет.
Квартиру Тохтаходжаева разыскали быстро. Лекальщик жил на третьем этаже. Пожав руки «журналистам», Сиродж Ходжаевич долго водил гостей по комнатам, познакомил с женой — худенькой, хрупкой брюнеткой, с застенчивой улыбкой, представил двух сыновей, второклассников, причем прибавил:
— Прошу не путать: не второгодники, а второклассники, — и со вкусом расхохотался.
Быстрый и стремительный, несмотря на свои сорок лет и намечающееся брюшко, Сиродж Ходжаевич метеором носился по квартире, круглое румяное лицо его улыбалось. Он явно был доволен новой просторной квартирой.
Тем временем супруга лекальщика накрыла на террасе стол, украсила его бутылочкой «Столичной», и вскоре беседа с корреспондентами приобрела неофициальный характер. Тохтаходжаев коротко рассказал о себе: родился в семье ремесленника, окончил семилетку, на завод пошел. Потом — фронт… Есть ли награды? Медаль за участие в войне и медаль за оборону Сталинграда. Орденов нет. Была возможность обзавестись орденом: два танка с приятелем подбил, но приятель погиб. Пробивался к своим. Пробился, а тут откуда ни возьмись — мина. — Трах — и в госпитале. Так и не успел доложить по начальству.
— Обидно небось? — осведомился «Викинг».
— Досадно немного. Обидно другое: в партию меня не приняли.
«Викинг» навострил уши.
— Подал я недавно заявление. В кандидаты. На заводе все прошло благополучно. Но в райкоме конфуз произошел. Стали мне вопросы по международному положению задавать — ни на один не ответил. И знал все, а не ответил. Волновался, что ли? Поднялся один член бюро и говорит: «Дадим товарищу еще немного времени, пусть подготовится получше…» Хоть и правильное предложение внес, но обидно и… не совсем справедливо. Я же не лектор, а рабочий. Дело привык делать. Речи у меня не получаются…
— Обидели. Такого человека обидели! — посочувствовал Фрэнк, с радостью сознавая, что, кажется, нащупал у «подопытного» слабинку.
Сиродж Ходжаевич промолчал, разлил по рюмкам. Вновь завязался разговор. Хозяин разошелся и даже рассказал не очень приличный анекдот, конец которого потонул в взрыве смеха. Не остались в долгу и «журналисты». Наконец Фрэнк с большим мастерством изобразил в лицах анекдотец, содержавший крохотную идеологическую бомбочку.
Лекальщик долго хохотал, вытирая набежавшие слезы. Фрэнк облегченно вздохнул и подмигнул Джо, как бы говоря: «Смотри, малыш, клюнул. Теперь не торопись, и через месяц-другой он наш». Неожиданно Сиродж Ходжаевич оборвал свой смех, на лице его изобразилось недоумение, и вдруг лоб, щеки налились краской.
— Ка-ак вы сказали?.. Значит…
— Ничего не значит, дорогой, — Фрэнк панибратски хлопнул хозяина по плечу. — Смешной анекдот, и все, а это главное.
— Нет! — Тохтаходжаев хлопнул ладонью по столу. — Я понял, что в нем главное. Эх-эх! Журналисты тоже! Работники идеологического фронта!
— Позвольте, — вмешался было Джо, но лекальщик все больше багровел и стукнул по столу кулаком с такой силой, что зазвенела посуда:
— Не позволю!!! Не позволю марать нашу жизнь!..
— Ну что вы, право, разволновались? — усмехнулся Стенли, в душу которого, однако, стал стучаться холодными лапками страх. — Вы бы лучше шумели на бюро… Когда вам в приеме отказали.
На миг «Викинг» и Тохтаходжаев встретились взглядами. В небольших, чуть раскосых глазах лекальщика исчезли веселые искорки.
— А хочешь… хочешь, гражданин корреспондент, я тебе по морде дам? — сказал он чуть ли не ласково.
— Что?!
— По морде. Да еще соседей позову.
Стиляга вскочил из-за стола. Его примеру последовал «Викинг», он с ужасом подумал о том, что по-настоящему струсил. На них напирала кряжистая фигура хозяина. Гости, бормоча что-то невнятное, пятились к двери. Лекальщик, сжав кулаки, процедил сквозь зубы;
— Изувечу мерзавцев! Вон! Изувечу и еще в «Вечерний Бахкент» письмо напишу… Паскудники…
Первым выскочил на лестничную площадку Джо. Когда «Викинг» был уже на пороге, хозяин не выдержал… Фрэнк почувствовал пониже спины не очень сильный, но чрезвычайно болезненный удар коленом по самолюбию. Он побледнел от гнева, однако огромным усилием воли ему удалось сдержаться и смирно спуститься к парадному выходу.
…Стиляга опасливо косился на шефа, понимая, что одно неосторожное слово может дорого ему обойтись.
Дошли до небольшого скверика, сели на скамейку. И здесь произошло чудо — «Викинг» расхохотался. Смех его был несколько искусственным, но заразительным, захохотал и стиляга.
— Баста! — махнул рукой, словно отрезал Фрэнк. — Хватит с нас экспериментов. Будем работать по старинке, искать не людей, а людишек… извини, старина, к тебе это не относится, ты человек с большой буквы, идейный соратник. Я же говорю…
— Какая там большая буква, — вздохнул Джо.
— Как вам нравится? — обратился Фрэнк к развесистому клену. — Этот фанатик-лекальщик испортит, пожалуй, и моих друзей. Выше голову, дружище! — «Викинг» снова обретал, по крайней мере внешне, хорошее настроение. — Идем лучше осматривать архитектурное наследие старины, это успокоит твои нервы.
Стенли и стиляга сели в трамвай и вскоре уже стояли перед величественным сооружением с лазоревым куполом.
«Викинг» долго любовался древней усыпальницей, в которой нашел свое последнее пристанище завоеватель, чье имя и поныне звучит как синоним жестокости. В расселинах кирпичных стен и купола примостилась изумрудная травка, придававшая усыпальнице сельский идиллический вид. Вокруг гробницы смерти ликовала жизнь: порхали в лакированном небе птичьи стайки, зеленела вымытая дождем листва, весело заливались трамвайные звонки. Завоеватель, проливший море крови, возводивший башни из человеческих голов, лежал усмиренный и ничтожный, придавленный тяжелой мраморной плитой.
— Бойкий был парень, — задумчиво сказал Фрэнк. — Из него бы вышел отличный президент. В демократии он больше всего ценил… хороший сабельный удар. Пойдем-ка теперь, малыш, в тихое учреждение, где нас, наверное, давно ожидает адрес гражданина, с которым я жажду повидаться. Гражданин Женщинов не подведет. Характер у него куда покладистей, чем у Тохтаходжаева. Увы, в справочном бюро им сообщили неприятную новость: Женщинов Адонис Евграфович в городе не проживает. «Викинг» поморщился. Ему надоело искать неуловимого алиментщика.
— Поехали к твоему лектору, — решил Стенли. — Ну, где он — твой Набобчик. Впрочем, хватит острых ощущений. Пора возвращаться в пенаты Эфиальтыча… Нет, давай все же посмотрим на твоего лектора. Поехали.
Сунув руку в боковой карман, «Викинг» помрачнел.
— Черт возьми! — воскликнул он. — Нашими деньгами кто-то уже распорядился… Денег нет! Их украли. Что же мы будем теперь делать? Вот они, гримасы быта. Я ведь говорил, не надо было садиться в переполненный трамвай…
— Подумай, вундеркинд, где достать деньги, — посоветовал «Викинг». — Ждать, пока пришлет перевод наш казначей? Вряд ли он догадается это сделать. Задерживаться в этом городе мы не можем. Пораскинь мозгами.
— Мне нужно сосредоточиться, — объявил после некоторого раздумья Джо. — Сосредоточиться и выпить.
Договорились разойтись часика на два, побродить в поисках идей и к шести часам вечера встретиться у дома Набобчика.
Ровно в назначенное время Фрэнк подошел к дому в один этаж, с крышей из оцинкованного железа. Джо уже ожидал шефа. Молодой человек со способностями широко улыбался и поблескивал глазами.
— Хлебнул? — осведомился «Викинг».
— Самую малость, босс. Все думал, мыслил, соображал, теоретизировал. Есть ряд идей.
— Например?
Джо поворошил свою смоляную шевелюру и, загибая на руках пальцы, с энтузиазмом перечислил варианты: основание школы западно-европейских танцев; организация концерта «Песенки народов зарубежных стран»; киндап, или похищение ребенка с последующим возвратом за вознаграждение; написание брошюры «Долой пережитки прошлого!»; рэкет без применения оружия — соответствующий завмаг на примете, из него можно вытянуть тысчонку и, наконец, открытие школы бокса.
— Все? — осведомился «Викинг». Джо кивнул головой. — Как же так? У тебя, дитя мое, остались незагнутыми еще четыре пальца. А организация новой Ост-Индской компании? А торговля пряностями и рабами? А сбор средств в фонд помощи пострадавшим на любовном фронте?.. Что сталось с твоей творческой фантазией, малыш? Ты посмотри только, как растут люди, взгляни на эту рекламу, любовно сочиненную этим невзрачным служителем бога торговли Меркурия.
Винокуров указал на маленького лысоватого продавца газированной воды и соков, пригорюнившегося в голубой будочке, на которой неверная рука вывела огромными раскоряченными буквами стихи-рекламу:
— Понимаешь, малыш, — продолжал Сергей Владимирович с подъемом. — Газировщик бьет наверняка: кому не покажется соблазнительным обнаружить массу сиропов и возрадоваться? А ты подсовываешь мне какие-то песенки народов! Будь я только аферистом, твои идеи заслуживали бы внимания. Но для меня все это не цель, а средство достижения цели. К тому же в нашем распоряжении всего один день… И не забывай: мы собрали изрядно материалов и теперь не имеем права слишком рисковать.
— Я добуду деньги! — Джо упрямо тряхнул головой. — Дайте мне только рублей пятьдесят. Я сегодня же возвращу вам их сторицей.
— Хорошо, но прежде навестим гражданина Набобчика. «Викинг» долго стучал в дверь с надписью «Осторожно! Злая собака». Тявкала собачонка, фукал и сердито булькал индюк. Больше никто не откликался.
— Что за черт! — рассердился Джо и толкнул дверь. Она поддалась. Посетители увидели перед собой молодую женщину, — должно быть, домашнюю работницу. — Почему не откликаетесь, мадам?
— Вам кого надо? — спросила женщина и, узнав, что незнакомцы ищут Набобчика, пояснила: — На работе хозяин, вечером придет. Передать что надо?
— Мы зайдем вечером. — Фрэнк улыбнулся обворожительной улыбкой. — Извините… м-м… не скажете ли, где работает владелец этого дома… Что? Ушел читать лекцию на машинно-истребительную станцию? Любопытно, Есть, значит, и такая станция? Машины истребляют, да? Не в курсе дела?.. Жаль. Простите за беспокойство. До свиданья, мадам!
Когда визитеры очутились на улице, Джо взял «Викинга» под руку.
— Будем искать?
Стенли потащил его в загадочную машинно-истребительную станцию. Вскоре они подходили к маленькому домишку, к которому прилегал обширный двор, огороженный покосившимся дощатым забором. Во дворе иступленно грохотали железом. У входа сидел старичок с седой реденькой бородой, видимо, охранник. Несмотря на жару, на голове его косо сидела шайка-ушанка с опущенными ушами. Старичок лениво просматривал газету.
— Привет, аксакал! — приветствовал охранника «Викинг». — Как поживаешь, божий одуванчик?
— Я уже выздоровел, — странно отвечал старик, откладывая газету. Он хорошо говорил по-русски.
— Это ты о чем, папаша?
— Все о том. Однажды Ходжа Насретдин заболел. К нему пришли родственники, знакомые и долго надоедали глупыми разговорами. Ходже все это надоело. Он встал с топчана и сказал: «Я уже выздоровел. Можете уходить».
— Отбрил. Вот так отбрил за «одуванчика»! — восхитился Джо. — А вы и в самом деле, машины истребляете?
— Грызунов, — сухо отвечал старик. Он все еще сердился. — И, вообще, кого вам надо?
— Набобчика, — вмешался Фрэнк,
— Из Общества, что ли? Лектора?
— Именно… А почему такой грохот?
— Набобчик лекцию читал о борьбе с землетрясениями. Уехал, — пояснил охранник. — В район уехал… А грохот… он всегда бывает. Тут еще новый заведующий прибыл, в конторе стенки зачем-то приказал ломать.
«Викинг» рассмеялся. У него отлегло от сердца. После встречи с лекальщиком, ему не хотелось испытывать судьбу.
— Уж не Кенгураев ли приехал?
— Верно, Кенгураев. Сигизмунд Карпович, — подтвердил старик.
— Любопытно. Стоит заглянуть.
Шеф и его ученик зашли в контору. Обширное помещение, состоявшее ранее из трех комнат, было густо установлено столами и засыпано кирпичной крошкой, щебенкой и известковой пылью. На стенах краснели оранжевые полосы незаштукатуренного кирпича. Несколько рабочих сколачивали фанерные перегородки. Сотрудники с напряженными лицами сидели за столами. Каждую минуту раздавалась пронзительная и прерывистая трель электрического звонка, и кто-нибудь вскакивал и торопливой походкой спешил к двери, обитой новенькой, издающей одуряющий запах черной клеенкой.
— Здравствуйте! — начал Стенли. — Где мы можем… Раздался очередной звонок,
— Т-с-с-с! — зашипел чернобровый сотрудник, у которого Фрэнк намеревался расспросить о Набобчике, и нетерпеливо махнул рукой.
Сидящие за столами граждане с мучительным вниманием считали короткие и длинные звонки.
— Три коротких и два длинных… Семен Палыч, это вас вызывает Сигизмунд Карпович, — промолвил чернобровый.
— Не ведь было четыре коротких и два длинных, — отвечал розовый и толстощекий Семен Палыч.
— Разве? — нахмурился чернобровый и бросил враждебный взгляд на посетителей, по чьей вине он сбился со счета. — Если четыре коротких и два длинных… значит, вызывается…
Сотрудники уткнулись в узенькие полоски бумаги, лежащие под настольными стеклами «Таблицы выходов на звонки». Винокуров наклонился к табличке чернобрового и, разыскав нужный шифр, объявил:
— Четыре коротких и два длинных звонка… Прошу товарища Набобчика.
— Он уже уехал, — сообщил Семен Палыч.
— Ах, вот как? А мы хотели повидать именно его. Прощайте, граждане. Рекомендую побыстрее овладеть техникой вызовов и не пользоваться шпаргалкой.
В этот момент обитая пахучей клеенкой дверь распахнулась, и из кабинета изобретательного Кенгураева выскочил красный, взъерошенный человек, в коломенковых штанах и розовой, безнадежно вытянувшейся трикотажной финке. Бросив ошалелый взгляд на «Викинга» и, видимо, надеясь встретить сочувствие, он стал выкручивать Фрэнку пуговицу на кителе:
— Какой мерзавец! — задыхающимся шепотом забормотал незнакомец.
— Кто мерзавец? — спросил Стенли, высвобождая пуговицу из цепкой руки взъерошенного человека.
— Кенгураев этот! Сигизмунд! Бюрократ! Чинуша! Прихожу к нему утром, говорю: «Я к вам. В разрезе грызунов. Помогите». А он отвечает: «Сейчас я перестраиваю работу станции и потому плевать хотел на грызунов. Работать надо с перспективой. Идите в санэпидстанцию!!» Понимаете в санэпидстанцию! А она за городом. Ну, хорошо. Пошел. Прихожу, а там смеются: не по адресу, говорят, явились.
Незнакомец перевел дух.
— Вновь бегу к Кенгураеву. «Ошибся, — говорит, — идите в санинспекцию».
— А что санинспекция? — спросил Фрэнк.
— Послала к Кенгураеву.
— А он?
— Послал в горздравотдел. А там опять к Кенгураеву послали.
— Ну, а Кенгураев?
— Сию минуту он послал меня…
Красный от гнева незнакомец внятно сообщил, куда именно его послал на этот раз Кенгураев и умолк в ожидании сочувствия.
— Ха-ха-ха!!— загрохотал «Викинг». Заулыбался и Джо. — Отлично распорядился Кенгураев. Только на этот раз вы, пожалуй, не ходите по адресу. — И, оставив опешившего незнакомца, Фрэнк вышел на улицу.
— Сегодня день успокоительной встречи, малыш, — весело сказал он Джо. — Пока есть время, покажи свое искусство. Ты ведь обещал добыть денег. Что намереваешься делать?
— Хипес, — скромно потупился «талант, сверкающий и блестящий». — Хипес с помощью анестезирующих средств. Подопытный на примете. Один раис, предколхоза… Околачивается в ресторане.
В гостиничном ресторане и впрямь торчал «подопытный» — толстый подвыпивший брюнет. Он жалобно икал, без конца развязывал поясной платок, в котором были завернуты пачки денег, и, придерживая разбегающиеся полы шелкового на вате халата, пересчитывал их.
«Викинг» сидел в углу за столиком, отгороженном от зала чахлой пальмой в квадратной бочке, пил пиво и наблюдал за действиями Джо. Парень работал превосходно. Он подсел к раису, заговорил с ним по-приятельски. На столике появилось угощение. Собутыльник Джо выпил пару рюмок и окончательно отяжелел.
Джо расплатился с официантом и, бережно поддерживая раиса под руку, повел к выходу. Стенли следовал за ним в некотором отдалении. В безлюдной аллее парка талантливый ученик «Викинга» нежно обнял спутника за талию и, продолжая развлекать мало что соображавшего раиса веселыми анекдотами, осторожно надрезал лезвием безопасной бритвы поясной платок пошатывающегося спутника. Из разреза Джо не спеша вынул пачки денег и переложил в карманы своей куртки. Закончив эту ювелирной тонкости операцию, он вдруг остановился.
— Ну тебя, — донеслось до «Викинга». — Ты мне надоел.
Пораженный коварством нового друга, раис тяжело опустился на садовую скамью и долго таращил глаза на быстро удалявшегося молодого человека.
Стенли и Джо шли молча. Вечерело. На улицах появились гуляющие. Из городского парка, где на скамеечке сидел простачок-брюнет, доносились звуки духового оркестра, исполнявшего с большим оптимизмом и грохотом «Прелюды» Листа.
— Чистая работа, — похвалил, наконец, «Викинг», — Хипес первый класс. Под анестезирующими средствами подразумевается…
— Алкоголь, босс. Он позволяет подопытным абсолютно безболезненно расставаться с деньгами. Однако нам не вредно побыстрее сматывать удочки. В гостиницу не пойдем — опасно, В семь часов утра улетает наш самолет.
— Быть посему! — объявил «Викинг». У здания почтамта «Викинг» остановился.
— Давай, малыш, заглянем сюда. Будем примерными супругом и сыном. Пошлем успокоительные телеграммы с поцелуями. Это производит впечатление.
— О'кэй, — согласился Джо.
Вскоре Фрэнк со своим питомцем уже зашагали в сторону аэропорта. Молодой человек посмотрел на спутника, прятавшего в карман квитанцию, и насупился.
— Эй ты, чувствительный слюнтяй, — подзуживал Фрэнк. — Ты, кажется, шатался в школу, когда еще существовало раздельное обучение? Я уверен, что ты не был в мужской школе, верно? Ведь не в мужской учился, в женской, да?
— В средней, — серьезно заметил Джо.
«Викинг» расхохотался так громко, что заставил насторожиться постового милиционера, в задумчивости насвистывавшего «Парижские бульвары» Ив Монтана.
Невдалеке, сотрясая землю, гудели моторы самолетов.
Неудержимо мчит могучий поток чистые, прозрачные струи, Пенится, бурлит, сметая преграды на пути своем, прокладывает дорогу в вековых ущельях, пробивает скалы, гонит прочь камни… И все рвется, рвется вперед, к неизведанным прекрасным берегам, ширится, превращаясь в безбрежную реку, в море без конца и без края, величественное и прекрасное, полное внутренней силы, энергии, движения и жизни, радостно сияющее синью неба и золотой улыбкой солнечных лучей.
Но приглядитесь; так ли кристально чиста его лазурь? На мелководье море желтеет, из крохотных заливчиков разит тлением. Поток не только струил живительную влагу, вместе с ним устремились песок, муть, гнилушки. Великое движение столь неодолимо и стремительно, что всегда увлекает за собой «спутников». Одним из них мерещатся морские просторы, другие плывут по воле волн, третьи, с сознанием выполненного долга, мутят воду.
Плох, однако, тот «мореплаватель», который, зайдя по щиколотку в тепленькую прибрежную водицу, воображает, что уже будто окунулся в морскую пучину и на этом основании воскликнет голосом, исполненным пессимизма:
— Боже мой! Как много сору! Не таким я представлял себе море!
И невдомек горе-моряку, что побывал он всего-навсего в луже.
А море, оно совсем другое. Оно бездонно и безбрежно, прозрачно и могущественно. От него веет свежестью. И ежедневно, ежечасно выбрасывают волны на острые камни тину и песок, гниль и слизь.
Море жаждет идеальной чистоты.
Нечто подобное происходит и в нашей жизни. Неодолим великий процесс очищения от сора прошлого, от гнили и плесени, бюрократизма и равнодушия, мещанства, стяжательства и прочей скверны. Каждодневно выбрасывается за борт эпохи плесень старого быта и реакционных обычаев. Чисты наши помыслы, благородны устремления. Не замутить их тине обывательщины. Ошметки прошлого, втянутые в водоворот событий, обречены. Но старое, отжившее свой век, не хочет умирать добровольно. Оно цепляется за жизнь, приспосабливается к новым условиям, маскируется, лицемерно вопит: «Не трогайте меня! Я новое, положительное начало! Я — «за»!
Взять хотя бы такое явление, как головотяпство и головотяп.
Тысячи людей, не досыпая ночей, трудятся во имя любви к народу, заботятся о его благе. Не спит ночей и головотяп. Как же! Он тоже «за!» Возводится прекрасная больница, в ней сосредоточено все то, — что породил человеческий гений в борьбе за здоровье: кобальтовые «пушки», сражающиеся со страшным раком; новейшее оборудование, позволяющее с помощью меченых атомов устанавливать с идеальной точностью диагнозы многих заболеваний; приборы, сшивающие кровеносные сосуды…
А головотяп тут как тут. Самодовольно ухмыляясь, он уже вывешивает в коридорах искусно выполненные таблички с указующими перстами или стрелками, снабженными надписью «В покойницкую», дает распоряжение не принимать больного, пока он (пусть он хоть в бреду!) не ответит на десятки вопросов бланка истории болезни, и с трудолюбием кретина шлепает по новенькому белью больничной печатью — на спинку и грудь рубахи, испещряет кальсоны и простыни.
Инженеры корпят над проектом и сметой благоустройства улицы, рабочие трудятся над их осуществлением. Но головотяп не дремлет, хочет отличиться. Он дает распоряжение заасфальтировать тротуар и, когда уложены последние метры асфальта, требует: «А теперь проложите канализацию».
Тротуар уничтожен, канализационные трубы смирно лежат в траншее. Вновь заасфальтирована улица. «Отлично, — радуется головотяп. — Пора теперь проложить электрокабель… Все для человека!»
Вот какой он, головотяп. Он проявляет даже инициативу: вывешивает в табачном магазине таблички «Не курить!», выставляет в детской поликлинике для всеобщего обозрения столик с поллитровкой и бутафорским соленым огурцом, снабженный надписью: «Это вредно беременной женщине»; вручает с любезной улыбкой всем гражданам, достигшим пятидесятилетнего возраста, бессрочные паспорта — вот, мол, цените заботу, я же учитываю все… поскрипите еще лет пяток — и баста! Зачем вас даром морочить, верно?
Слишком много у нас неотложных дел. И, быть может, потому не обращаем мы серьезного внимания на головотяпа. А он усердствует: шьет пиджаки, не приемлемые даже и для огородных пугал, вводит в санатории режим, оставляющий далеко позади известный принцип: «Тяжело в учении — легко в бою», устраивает в клубах веселые танцы под похоронный марш…
Давно пора повнимательнее всмотреться в головотяпа, создать ему самый строгий режим, разделаться с ним окончательно.
К кассе аэропорта подошли трое веселых молодых парней. Лица их были добродушны и доверчивы, волосы и рубахи выгорели на солнце. Парни потоптались возле окошечка и, наконец, один из них обратился к суровой кассирше:
— Мы прочитали в газете, что теперь можно летать… (он назвал район). Это правда? Мы строители. Очень срочно нужно. Нам три билета.
Строгая кассирша зевнула:
— Приходите завтра. Билеты получите в порядке живой очереди.
— Но почему же завтра? — удивился парень. — Продайте нам билеты на завтра.
— Не имею права, — кассирша вновь зевнула. — Рейс новый… Тут и до вас приходили граждане, умоляли.
Веселые парни заволновались. Они тоже стали умолять, что-то доказывать. Но тщетно. Кассирша стояла насмерть. Она даже не гарантировала клиентам получения билетов утром.
— Вот придете, там увидим: достанутся вам билеты или нет, — кассирша стала сердиться и уже не зевала.
Трое строителей долго советовались, вздыхали и затем, махнув рукой отправились на автобусную станцию. Они потеряли целые сутки, глотали пыль в тряской автомашине, а когда прибыли на место, случайно узнали, что самолет доставил… одного единственного пассажира в яркой гавайской рубашке навыпуск.
Долго ломали головы трое парней, пытаясь разгадать тайну столь необычного явления. Один подозревал в одиноком пассажире какого-нибудь сверхбогатого мультимиллионера-туриста, гнушающегося компанией честных попутчиков. Другой склонен предполагать, что пассажир вез сверхсекретные документы, требующие (осторожности ради) персональный самолет. Третий… Впрочем, догадок молодые наивные люди выдвинули более чем достаточно.
А между тем, тайны как таковой не существовало. Небольшое проявление головотяпства — и все. Граждане, приходившие за билетами, не пожелали рисковать и остаться с носом без места и, подобно трем строителям, предпочли ехать автобусом — долго, тряско, но зато наверняка.
По иному поступил таинственный пассажир, явившийся в аэропорт поздно вечером. Он не был наивным правдолюбцем и мечтателем. Гражданин в гавайской рубашке просунул в окошечко свою физиономию актера-трагика и вкрадчивым баритоном спросил билет.
— Приходите завтра, — строгая кассирша зевнула. Она не делала исключений для клиентов.
Актер-трагик не стал пререкаться. С достоинством неся полное тело, он отправился к начальнику отдела перевозок.
— Почему нельзя брать билетов на завтра? — нежно пророкотал посетитель, вопросительно уставясь на начальника перевозок томными серыми глазами.
Начальник задумался: «В самом деле почему нельзя? Рейс новый, люди к нему еще не привыкли, самолеты полупустые! Почему нельзя?.. Ах, да! Это же распоряжение товарища Назарова!»
— Нельзя, гражданин, — ответил после некоторого раздумья начальник перевозок. — Порядок, таков.
— Порядок? — сероглазый удивился. — А может быть, все же я получу билет?
— Завтра, гражданин, завтра, — авиатора одолевали сомнения, и это не ускользнуло от томных глаз трагика. Он с достоинством вышел из кабинета. Узнав номер телефона и фамилию начальника перевозок, он не спеша зашел в будку телефона-автомата.
— Кто это? — бросил в трубку трагик расслабленным, но требовательным баритоном. — А, товарищ Грешный! Привет. Это из приемной товарища Темирова… Ну да, Хакима Ирматовича. У вас там один товарищ… ну да, заходил к вам… Выдающийся деятель искусств. Есть такое мнение: в порядке исключения обеспечить его билетом… Ну да. Понимаю. Вы тут ни при чем. Ну вот… действуйте
За всеми манипуляциями сероглазого психолога с живейшим любопытством наблюдали «Викинг» и Джо. Они видели, как начальник отдела перевозок вышел из своего кабинетика, что-то долго разъяснял кассирше, а потом трагику и, удовлетворенный, ушел к себе, рассуждая, видимо, про себя так: «Распоряжение Назарова — головотяпское, но отменить его я не в силах. Однако к самому товарищу Темирову Назаров вряд ли предъявит претензии. И волки сыты, и овцы целы».
— Мастер! — восхищался актероподобным пассажиром «Викинг». — Художник!..
Он так увлекся комплиментами в адрес импозантного и находчивого незнакомца, что прозевал короткий диалог между кассиршей и пассажиром, происходивший, впрочем, вполголоса. Кассирша вырезала билет и задала вопрос, жгучий и злободневный лет двадцать пять-тридцать назад, когда летательные аппараты имели печальное обыкновение частенько превращаться о груду пылающих обломков, но вряд ли уместный в наши времена.
— Ваше фио, гражданин?
— Что?
— Фамилия, имя, отчество. Импозантный гражданин поморщился.
— Сколько ни летаю, никак не могу привыкнуть к этому суровому обряду, — заявил он.
— Я вам не на карусель билет выдаю, — спокойно заметила кассирша. — Здесь авиация… Фио ваше!
Если бы в этот момент «Викинг» прислушался, он услышал бы, как сероглазый, томный и импозантный, ответил:
— Женщинов, Адонис Евграфович.
Писатель-маринист проворонил, однако, весь диалог и замечательные фио гражданина с лицом трагика.
Оба авантюриста приобрели билеты без особых хлопот. Стенли предъявил корреспондентскую книжечку, благоразумно оставленную на память о Корпусове-Энтузиастове, и кассирша забыла о строгом наказе товарища Назарова.
Переночевали в комнате отдыха порта. Едва забрезжил рассвет, Винокуров и Джуманияз были уже на ногах, их разбудил шум: хмурый пилот в синем кителе, поминутно тыкая пальцем и импозантного сероглазого пассажира, взволнованно доказывал своим коллегам:
— И чего ради я его одного повезу в десятиместном самолете? Тоже мне, классик! Что я, такси, что ли? Не хотят люди летать — пусть рейс вовсе отменят.
Собратья-авиаторы добродушно увещевали расходившегося приятеля.
— Ххх-грыки… брррр…тк… объявляется посадка на самолет номер пятнадцать-двадцать один, отправляющийся… — прохрипел репродуктор.
Взволнованный пилот в сердцах плюнул, схватил единственного пассажира за руку и потащил его за собой с таким суровым видом, будто бы вел на гильотину. Затарахтел мотор, и десятиместный желтенький биплан «АНТ-2» взмыл ввысь. В этот момент в зал ожидания вбежал плотный человек в сандалиях на босу ногу, в серых унылых штанах из хлопчатой бумаги и нижней рубахе, из разреза которой торчали седые патлы.
— Женщинов! Адонис Евграфыч! — закричал он жалобным голосом. — А как же за постой?!. Где же вы?
— Где Женшинов?!!— набросился на вошедшего «Викинг». — Какой такой…
— Я сам его ищу, за постой подлец не уплатил! Сто двадцать рублей ноль ноль копеек. Такой солидный, на рубашке пальмы нарисованы.
— Годдем! — машинально выругался «Викинг» по-английски. — Чего бы вам прибежать минутой раньше, размазня! Улетел, улетучился. Однако послушайте… Адонис Евграфович — мой лучший друг, друг детства, отрочества и юности. Как же это я его не узнал? Досадно!
Ну конечно… Это он!
Ротозей-квартиросдатчик плюхнулся на стул и, нервно поглаживая патлы на груди, заговорил как бы сам с собою:
— Вот и верь после этого людям. Цирковой администратор… пудрится после бритья — и на тебе!.. Убег!
— Разве его так трудно разыскать? — спросил «Викинг»
— Ищи ветра в поле, — вздохнул он, по-прежнему не замечая собеседника. — Труппу организовал. В город машиностроителей, говорит, поеду, к угольщикам, в Голодную степь… На поиски впятеро потратишься.
Диктор объявил посадку в самолет, который ожидали Фрэнк и Джо.
К полудню их самолет парил над огромным, утопающим в зелени городом, окаймленным дымками, вьющимися из заводских труб.
— Как поживают там внизу наши глупые старые джентельмены — Лев Яковлевич и Никодим Эфиальтович? — мечтательно произнес блудный сын академика.
— Публика осторожная, хитрая. Что с ними сделается? — отвечал «Викинг».
Путешественники благополучно добрались до знакомой тихой улочки. Винокуров толкнул дверь. Она оказалась запертой.
— Эй, там, на шхуне! — весело крикнул Тилляев-младший. — Открывай!
На шхуне зашевелились.
— Я милицию позову! — раздался за дверью тонкий мужской голос, в котором улавливались истерические нотки. — Хулиганство какое-то… Уходите, вам говорят! Никаких денег я знать не знаю и знать не хочу. У меня ордер, понятно?!..
— Послушайте, гражданин, — вмешался пораженный донельзя Сергей Владимирович. — Денег нам не надо, квартиры — тоже. Откройте на минутку. Всего два слова.
— А бить не будете? — опасливо спросили за дверью,
— Да нет же, вам говорят.
На «шхуне» долго гремели ключами, засовами, что-то передвигали. Наконец дверь приоткрылась, и из образовавшейся щели выглянул человек с уложенными на голове несколькими волосами, создающими впечатление шевелюры. Под глазом незнакомца переливался сизым блеском огромный синяк, на щеках багровели глубокие царапины, нос распух.
— Вас, и в самом деле, кто-то побил, — посочувствовал Винокуров. — Почему вы здесь живете?
Незнакомец, уловив сочувствие в голосе рослого и красивого посетителя, захныкал и поведал ему о своих горестях.
— Меня зовут Иегудиил Минайхин, — стал жаловаться незнакомец. Вот уж двадцать лет я играю в симфоническом оркестре на скрипке. На втором пульте первых скрипок… и у меня не было квартиры. Знаете, сколько уплатил я частникам? Двухэтажный дом мог бы построить! — Иегудиил вздохнул и погладил синяк. — И вот я записался в райисполкоме на очередь, а вчера утром мне вручили ордер, и я переехал сюда.
— Но ведь здесь живут! — воскликнули хором «Викинг» и Джо.
— Жили, — поправил их Минайхин. — Когда я приехал с вещами, отсюда выбрасывали с милицией какого-то старика, который все время орал: «Вы не имеете права! Это я вам говорю!» Ну, его конечно, выбросили. Оказывается, он не был даже прописан.
— Здесь жил другой старик, — заметил Тилляев-сын.
— Не видел другого. Так вот, когда непрописанного жильца выселили, а диван и другие вещички куда-то увезли, старик сел на большой баул и сказал мне: «Поверьте мне… я Сопако. Лев Яковлевич Сопако. Я должен жить у вас, иначе произойдет несчастье. Хотите пятьсот рублей в месяц? Он чуть ли не плакал… Нет, он даже плакал. Мне было жаль его, но я боялся: а вдруг он хитрит? Пропишется и не уйдет во веки веков?! Я двадцать лет играл на скрипке и не имел квартиры. Вы можете меня понять. Задыхаясь от жалости, кликнул дворника и попросил его позвать милиционера.
Иегудиил Минайхин всхлипнул и воскликнул тоном кающегося грешника:
— О! Как я ошибся тогда! Несчастный Сопако сделался как сумасшедший. Долго что-то бормотал, он уходил со двора, качаясь от горя. А через десять минут ко мне постучалась дама. Я подумал вначале, что передо мной огромный макет обложки журнала мод. Дама улыбнулась и спросила: «Это квартира номер шесть?» — «Да», — отвечаю. «Можно видеть Льва Яковлевича Сопако?» — «А вы что, дочка его или… жена?» — поинтересовался я. «Нет. Мне хотелось заказать… я по делу пришла». — «Он здесь не живет, — пояснил я даме. — Ушел в неизвестном направлении. Навсегда».
Модная дама страшно удивилась, потом долго размышляла и под конец стала хохотать. Так она и ушла, задыхаясь от смеха и восклицая: «Вот так пилюля. Люкс! Шикарная сенсация!.. Ха-ха-ха!» После ее исчезновения я сел решать кроссворд и пить чай. Вдруг распахнулась дверь, и в комнату ввалилось двое расфуфыренных парней и пятеро девиц, вроде той, что походила на картинку из журнала мод.
«Где Лев Яковлевич?!» — гаркнули парни. «Я ничего не знаю, — отвечаю, — кто вам позволил врываться в чужой дом?» Тут девицы стали кричать, что я подставное лицо, и требовать какие-то деньги, и обзывать меня жуликом! Вы знаете… Меня даже били.
— Догадываемся, — согласился «Викинг».
Через полчаса пришла новая партия хулиганов, и меня опять били и кричали о каких-то деньгах. А когда я спрашивал: какие деньги? Они били еще сильнее и отвечали: «Сам знаешь, гангстер! В милицию мы жаловаться не пойдем, а вот…»
Несчастный скрипач выразительно погладил свой синяк и продолжал:
— Вчера меня били четыре раза. Вечером я не мог играть на скрипке. Сегодня утром…
Страдалец неожиданно умолк и насторожился, в глазах его появилось что-то бездумное, паническое.
— Кто-то идет, у меня абсолютный слух, — сообщил Иегудиил дрожащим голосом.
— Мы защитим вас, — успокоил его Винокуров. — Вам не известно, куда мог деться этот самый Сопако?
— Он говорил всякую чушь, — вздохнул Минайхин. — В том, что он порол чушь, я убедился на собственном опыте. Когда меня допрашивала первая волна, я объяснил: «Сопако, уходя, бормотал: «Если меня будут спрашивать, а спрашивать меня будут, это я вам говорю, скажите, что я, переехал в Порт-Саид». Но мой ответ разъярил их еще больше… Вы слышите шум?
— Не беспокойтесь, — начал было «Викинг», но, выглянув из коридора во двор, осекся. К квартире Минайхина приближалась толпа человек в двадцать. Впереди решительно шагала законная супруга писателя-мариниста Юнона Федоровна Винокурова.
«Викинг», схватив за руку Джо, бросился к окну в противоположном конце коридора, Иегудиил, пискнув, юркнул в комнату и загремел запорами. Выпрыгнув в окно, Стенли оглянулся: толпа ворвалась в коридор и осадила дверь. Соседи испуганно выглядывали из своих жилищ. Под напором десятков рук дверь рухнула…
— Скорее, скорее к Порт-Саидову! — скомандовал Фрэнк.
На углу им повстречался милиционер.
— Скорее в этот дом, — бросил на ходу «Викинг». — Там линчуют какого-то скрипача.
— Линчуют? — не понял милиционер.
— Бьют, должно быть! — перевел Джо. — Собирались, во всяком случае.
Милиционер опрометью бросился на помощь, а авантюристы кружными путями побежали к владельцу чемодана с облигациями.
Сопако встретил шефа кликами восторга. Он так уютно чувствовал себя за широкой спиной Винокурова. Порт-Саидов был на работе, Лев Яковлевич готовил жаркое. Великий казначей похудел еще больше, брюки сползали с него, некогда гладкая физиономия осунулась.
— Что вы тут натворили с кавалергардом?! — обрушился на Льва Яковлевича шеф. — Где…
Сопако сокрушенно вздохнул и пояснил, что ничего он, Лев Яковлевич, такого не натворил. Он показал книгу заказов. Первой заказчицей сверхдорогих туфель значилась «Винокурова Ю.Ф.», всего же стояло пятьдесят девять фамилий. Далее казначей сделал финансовый отчет. С заказчиц получены авансы в размере девяноста процентов стоимости туфель. 90 процентов — это 810 рублей, но десятками пришлось пренебречь. Для помпы. Итого получено 47 200 рублей, из них розданы сапожникам в качестве авансов 15 тысяч рублей, питание и непредвиденные расходы —202 рубля. В кассе…
Великий казначей раскрыл баул и со смущенной улыбкой вручил шефу тяжелый сверток.
— В кассе должно оставаться тридцать одна тысяча девятьсот девяносто восемь рублей, — высчитал Винокуров. — Подсчитай, малыш… А где Эфиальтыч?
Блеклые глазки казначея наполнились слезами, щетинистые щеки задергались.
— Он… он…
— Не хватает десяти тысяч! — вскричал Джо. Сопако потупился.
— Я… я… перевел их жене… сердечнице, — пролепетал он, побагровев от смущения.
— Вот тебе и на! — воскликнул Стенли. — Перевел сердечнице! Я бросил сравнительно молодую жену на произвол судьбы, юный Джо наказал родного папашу на пять тысяч, а казначей совершает должностное преступление! Вы что, в артели «Идеал», что ли, работаете?
— Я думал, что имею право… Ведь я… работаю.
— Но не десять же тысяч в месяц вам платить! За самоуправство слагаю с вас почетную должность казначея. Фискальная стезя не про вас, гражданин гранд-клептоман. Джо, вступай в должность.
— О'кэй, босс! — весело откликнулся Тилляев-младший.
— Где же, однако, Эфиальтыч? — спохватился шеф. — Отвечайте, растратчик! Уж не отправили ли вы и его своей обожаемой сердечнице?
Лев Яковлевич всхлипнул, достал из баула потрепанную общую тетрадь в зеленом клеенчатом переплете и молча вручил ее шефу. «Викинг» удивленно посмотрел на экс-казначея, на Джо и стал листать тетрадь. Это была тетрадь записей доходов, расходов и прочих событий в жизни Эфиальтыча.
«Сегодня дворник, — писал Златовратский буковками с завитушками, — обозвал меня шкурой за то, что я отказался уплатить 1 руб. 20 коп. за уборку мусора. Завтра хочу подать на хама в суд». «У Бирюковых опять были хамские гости». «Сегодня видел свою бывшую кухарку Агафью. Хвалится: один сын-де у нее министр, другой — начальник геологической партии. Хамы!!!» «95 руб. за полуботинки на резиновом ходу! Кошмар! Хамы носят модельную обувь, а я, столбовой дворянин!..» «50 руб. за пиво!..» «Видел акцизного Бедламского. Продался мерзавец! За 30 сребреников. Хвалит порядки, работает землемером или агрономом. В газете о нем пишут. Хам!»… «Подлый дворник! Нет на него старой кутузки. А судья! Мужик. Меня же еще и отчитал. Хамы!»… «А этот Винокуров из молодых, да ранний. Хам, правда, и грубиян, но крепкий орешек. На нем зубки кое-кто сломает. Ничего что хам!»… «Выпивка обошлась Винокурову в 210 руб. 37 коп.»! Человек он щедрый. Подкинул тысчонку. Хамские деньги! Противно держать в руках!»
«Викинг» хотел было захлопнуть тетрадку, но взгляд его упал на заголовок, выведенный другим, размашистым почерком. Тетрадка колыхнулась в руках Фрэнка. Надпись гласила:
Посмертные записки
Никодима Эфиальтовича Златовратского, столбового дворянина и домовладельца
«Викинг» и Джо впились глазами в тетрадку. Лев Яковлевич сидел бледный, постаревший.
— Читай вслух, малыш, — улыбнулся Фрэнк натянутой улыбкой, передавая молодому человеку зеленую тетрадь.
Джо начал:
«1957 года от рождества Христова, июня 4-го дня, вторник.
Видит бог, я никогда в жизни ничего не писал, даже, писем. Исключение составляли прошения (до революции) и заявления (после революции). Какое слово — заявление!.. Да и сейчас пишу не я, а некий Сопако… Пишите, пишите, Лев Яковлевич, все пишите… он совсем не джентильом[2] и далеко не комильфо[3]… какое замечательное слово — хам! Крайне редко рисковал я произносить его вслух, но за последние сорок лет оно стало моим альтер эго, вторым «я». Какое другое слово может точнее характеризовать все то, что делается вот уже почти сорок лет вокруг меня!.. Кухаркины дети — министры; мужики и туземцы — доктора, инженеры, ученые; мастеровщина управляет государством! Хамы. Хамство. Хамеж!
Для чего, собственно, пишу я эти записки? Сам не знаю. Мне попросту страшно, и разливается желчь… А помню годы… 1913 год. Я достиг совершеннолетия, которое справлял с друзьями (кавалергард барон фон-Сукен, поручик-преображенец Иванов-Иванов, э сетера[4]) в парижском ресторане «Ша нуар»… Шампанское, шантеклеры, шансонетки!.. Вдруг телеграмма… от отца. Вернее, об отце. Скончался от паралича!.. Я наследник: несколько домов, два хлопкоочистительных завода, 200000 в банке. И впридачу невеста с имением в Орловской губернии.
Жизнь была прекрасна. И вдруг все полетело прахом. И стал бухгалтером, членом профсоюза. Я мстил, как мог, ждал, страдал… тяжело думать!.. Но вот появился синеглазый хам. Машина, сверхчеловек, такие люди спасут Россию! Верно…
Вчера он уехал. Вечером грянул ливень. С градом. Я ликовал. Сколько погибнет хлопка!.. У меня было такое чувство, будто бы ливень — дело рук синеглазого. А наутро сияло солнце. И я пошел… я мечтал распустить слух о том, что скоро якобы введут хлебные карточки. Жога этот синеглазый!.. На рынке у овощного ларька стояла старушенция в белом платочке и ругала продавца: «Грязно, овощи плохие, дорого!» Она костерила продавца и порядки.
Я слушал и наслаждался. Потом подошел к старушенции и сказал о карточках. Она ахнула и не поверила.
— Врешь, старый хрыч! (Хамка. Какая хамка!) Обычно я никогда не пытался доказывать свою правоту (так учил меня синеглазый). Пусть не поверит, но ведь не удержится, сболтнет кому-нибудь. А там… слушок поползет змейкой, разыщет кого надо, тех, кто поверит. Но тут я разозлился, стал доказывать,
Она посмотрела мне в глаза. Не знаю, что она в них увидела, только хамка схватила меня за руку и закричала на весь базар:
— Провокатора пымала! («Пымала!» Хамка.) Мне стало страшно. Я пошел на шантаж.
— Не орите, сударыня, — сказал я уничтожающим тоном. — Вы ведь сами только что крыли порядки. Она не испугалась.
— Ну и крыла! А тебе какое дело, ехидина? Это моя власть, понял? Моя. За непорядки я обязана ее ругать. Это критика. А ты… у меня муж с Гражданской инвалидом пришел. Обоих сыновей в прошлую войну… Это моя власть! Дети завещали блюсти в чистоте. А ты!..
Собралась толпа. И все хамы. Руки в мозолях, в глазах злоба. Они стояли и молча смотрели мне в глаза. А один пожилой в спецовке полоснул меня по душе медвежьими глазами и прохрипел:
— И из какого только гардероба ты выскочил, контра?
Кто-то ударил меня по затылку… А я смотрел, смотрел на пожилого хама, еще раз скрестил с ним взгляд и вдруг почувствовал, что в душе моей что-то оборвалось… Мне захотелось поскорее попасть в милицию, в кагебе. Но милиционер не забрал меня. Пожилой хам сказал ему: «Оставь. Сам скопытится, гад».
И я, шатаясь, пришел домой. Пришел и лег. Это все. Конец. Что могло оборваться у меня в душе? Доктора, наверное, будут страшно удивляться: отчего это умер человек? Все цело, здоров. А вот перестал дышать!
…Тяжело!.. А я знаю в чем дело. Я испугался. За себя, за синеглазого, за синеглазых… Не одолеть им кухаркиных детей… Боже!.. Что за взгляд… Все. Кажется, конец!..
…Хам-мы!!..»
В комнате стало тихо, как на кладбище. «Викинг» с ужасом почувствовал, что под сердцем у него повеяло холодком. Он кинул взгляд на Джо. Молодой человек сидел понурившись. Сопако уставился бессмысленными глазками в чернильное пятнышко на полу. Наконец Фрэнк стряхнул с себя оцепенение и сказал чересчур веселым тоном, который вовсе не подействовал успокоительно на слушателей:
— Мир праху твоему, Эфиальтыч. Ты попросту выжил из ума. Зажжем тебе костер бессмертия.
Стенли подошел к плите, разорвал тетрадь, взял книгу записей заказов.
— Оставь книгу, она пригодится, Фрэнк, — воскликнул пришедший в себя Тилляев-младший.
— Зачем? Мне надоело вербовать всякую шваль. Будем разборчивы и взыскательны.
В плите пылал костер бессмертия. Все сидели молча. Казалось, огонь сжигает самого Златовратского, столбового дворянина и домовладельца. Лев Яковлевич вдруг заговорил, будто в бреду:
— И когда он сказал «Ха-амы!», было все. Он закрыл глаза и забился в судорогах. В этот момент дворник заглянул в дверь, вытаращил глаза и с криком «Кончается!!» побежал в домоуправление… и вот я здесь… о боже!.. Как мне было страшно.
— Довольно! — почти крикнул «Викинг». — Вечер воспоминаний окончен. Воскликнем же: «Лё руа э мор, вив лё руа!» — так когда-то во Франции возвещали о смерти старого короля и воцарении его наследника. Эфиальтыч мертв, да здравствует новый Эфиальтыч! Завтра мы отправимся в поиски наследников покойного, наследников, не страшащихся суровых взглядов пожилых рабочих. Выбросьте из памяти бред Златовратского. Все это сплошная мистика и мистификация. Плюньте на философский камень преткновения усопшего. Улыбнитесь, джентльмены! Берите пример с шефа.
«Викинг» широко улыбнулся. В глазах его заблестели веселые искорки.
В гостиничном номере было душно и жарко, как в духовке.
Винокуров и молодой Тилляев лежали в одних трусах на кроватях и, чертыхаясь, отгоняли от себя мушиные эскадрильи.
— Тридцать пять градусов по Цельсию! С ума сойти можно, — проговорил слабым голосом Сергей Владимирович.
— Можно, — согласился Джо. — И ты, Фрэнк, по-моему, уже начинаешь это делать. Ну, какого черта сегодня ночью ты болтал по-английски? Нервы пошаливают, а? Я понимаю состояние этой размазни Сопако. После того, как Эфиальтыч дал дуба, Лев Яковлевич только и знает, что проделывает новые дырочки в поясе…
— О чем я распространялся… во сне? — смущенно спросил Винокуров.
— А я почем знаю. Что-то доказывал… Энди, Дейв. Дейв, Энди — это я понял. Что это за парни?
— Со временем ты с ними познакомишься, малыш. Это боссы твоего босса… Однако куда же провалилась старая развалина Сопако, проворовавшийся казначей?
«Викинг» поднялся рывком с постели, налил себе в стакан минеральной воды. Потом подошел к окну. Перед ним раскинулась панорама молодого города, города химиков и машиностроителей. Все в нем напоминало о молодости: ряды новеньких свежеоштукатуренных домов, шпалеры деревьев-подростков, башенные краны над коробками строящихся зданий… Вдали виднелись трубы комбината минеральных удобрений. Из труб валил желтый дым. Рядом с гостиницей неунывающая даже в тридцатипятиградусную жарищу молодежь — человек сорок — с шутками, смехом и песнями, неумело орудуя лопатами и кетменями, копали ямки и высаживали какие-то прутики.
— Политехническое обучение! — фыркнул Стенли. — Поздновато спохватились сажать деревья.
Лилась в окно бодрая жизнерадостная песня.
Внимание Фрэнка привлек вихрастый рыжеватый парень в очках. Он сердился, всем мешал, кричал что-то, поминутно подбегая к копающим, и вообще затрачивал массу энергии. Несмотря на изнурительную жару, вихрастый не расставался со своим черным куцым пиджачком.
— Комсомольский вожак, заводила, запевала, — комментировал Фрэнк. — Как бездарно тратит он силы, отпущенные ему для строительства коммунизма в отдельно взятой стране! Душа радуется.
Однако мысль о том, что вихрастый энтузиаст нерационально тратит свои силы, пришла в голову не одному Винокурову. Юноша в белой финке поймал за руку очкастого распорядителя и под дружный хохот товарищей торжественно вручил ему лопату. Винокуров зевнул и отошел от окна. Джо лениво читал в старом номере журнала «Вокруг света» статью «об ужасном снежном человеке», якобы обитающем в зоне вечных снегов у Эвереста.
— Чем же он там питается этот «Снежный человек», а, Фрэнк? — поинтересовался Джо.
— Наверное, альпинистами, — предположил «Викинг».
В коридоре послышались шаркающие шаги, дверь номера растворилась, и вошел Сопако. Физиономия его напоминала цветом спелый помидор, чесучевый китель прилип к телу. Лев Яковлевич повалился на свою кровать и долго лежал, тяжело поводя глазами и отдуваясь.
— Как успехи, господин чиновник особых поручений? — нарушил молчание Винокуров. — Разыскали вы Женщинова?
— Я был во Дворце культуры химиков, — ответил Сопако. — Очень большой, красивый и прочный дворец. Это я…
— Без лирики, почтеннейший.
— Они сбежали, Сергей Владимирович.
— Кто они? — встрепенулся Винокуров.
— Они… труппа и Женщинов, — Лев Яковлевич сел и рассказал подробно обо всем, что удалось ему установить.
Цирковая труппа, возглавляемая Адонисом Евграфовичем, прибыла вчера утром во Дворец Культуры. Хорошими концертами и спектаклями столичные артисты не очень-то балуют жителей города химии и машиностроения. А тут приехали артисты, гастролировавшие недавно в Париже, Лондоне и Брюсселе.
— Понимаете, — волнуясь объяснил Сопако, — наметили два представления. А состоялось только одно… Поймали лишь сатирика-куплетиста, выступавшего последним. Остальные сбежали… на машине. Публика хотела их бить. Милиция едва отбила куплетиста. Говорят, он сейчас сидит в камере и все время икает.
— Та-ак, — протянул Винокуров. — Куда же скрылись гастролеры? Не в курсе дела? Так я и знал. Если бы не ваша квартира в Подмосковье, я бы дал вам расчет. Квартира пригодится.
Чиновник особых поручений заерзал. Ему вспомнился почему-то Эфиальтыч, бьющийся в судорогах.
— Ладно, — махнул рукой грозный шеф. — Женщинов от меня не сбежит, из-под земли достану. Пошли в чайхану. Там давно уже ожидают нас, истекая жиром, курящиеся парком самсы.
Авантюристы вышли на улицу. Невдалеке в тени деревьев хоронилась от зноя уютная чайхана. Все в ней было сделано с таким расчетом, чтобы посетители получили максимум удовольствия. Большой разноцветный тент, удобные, покрытые коврами тахты, красивые столики. Чайхана стояла на сваях, под нею, навевая живительную прохладу, журчал арык. Радиоприемник «Аккорд» наигрывал тихую мелодию, полную экзотики и внутреннего волнения. Посетители не спеша потягивали чай, играли в шахматы. На крайней тахте шло состязание в остроумии, поминутно раздавались взрывы смеха.
Сопровождаемые любезным и респектабельным чайханщиком, «Викинг», Джо и Сопако прошли к столикам.
— Отличная чайхана, — констатировал молодой Тилляев.
С его мнением согласились Фрэнк и Лев Яковлевич. Чайхана и впрямь была великолепна. Однако крохотный головотяпчик не оставил без внимания и это культурное учреждение. Стенли с энтузиазмом откусил от самсы изрядный кусок и с видом изощренного гастронома стал жевать. Оставалось проглотить ароматную, палящую перцем массу. «Викинг» от удовольствия возвел глаза, и… его замутило! В двух шагах от него на стене висел огромный плакат:
УНИЧТОЖАЙТЕ МУХ
На плакате была изображена со всеми омерзительными подробностями огромная, величиной с кошку, муха. Стенли отвел глаза, но плакат властно требовал:
«Прочти меня, утоли свое любопытство!»
И «Викинг» не отрывался от него до тех пор, пока не прочитал текстовки до конца. Он еще несколько раз бросал искоса взгляды на отвратительную муху, на ее мохнатые лапы, на кончиках которых, как сообщал плакат, насекомое переносит
— Довольно, шеф, — не выдержал Джо. Какая-то гипнотическая сила заставляла его беспрестанно поднимать глаза на увеличенную в тысячи раз тварь с мохнатыми лапами. — Сенк ю вери мач! Я сыт по горло этой мухой. У нас есть более важные дела, а уже шесть часов.
— Верно, малыш. Наглядная агитация за здоровый быт сделала свое дело. Следуйте за нами, гражданин растратчик. Нас ожидает технолог Виталий Перменев тридцати шести лет. Эти данные мною найдены в замечательных книжках Мирослава Аркадьевича. Местожительство уточнено… Я сегодня злой и веселый. Я хочу резвиться.
Виталий Михайлович Перменев занимал двухкомнатную квартиру в новом двухэтажном доме. Три дня он пропадал на заводе, разрабатывая с группой инженеров и рабочих технологический режим производства новой сельскохозяйственной машины. Глаза его ввалились и покраснели от бессонных ночей. Преждевременные морщины залегли на лбу и висках, вертикальными бороздками проползли по впалым небритым щекам, у рта. В светлых, золотящихся на солнце волосах поблескивали серебряные нити.
Перменев сидел на кушетке и в ожидании обеда играл со своей двухлетней дочуркой, делал ей «козу», показывал на висящую на стене охотничью двустволку и кричал страшным голосом «п-п-у-у!». А ему хотелось одного — спать!
— Наташа! Скорей неси обед, а то засну, — не выдержал наконец технолог.
— Не-есу-у!..— послышалось из кухни. Показалась высокая статная брюнетка с косами, закрученными на затылке огромным узлом, что придавало ей гордый, величественный вид.
В дверь постучали.
— Я открою, Наташа, — Виталий Михайлович поспешил в прихожую, распахнул дверь. Озаренный белозубой улыбкой, в дверях показался рослый широкоплечий шатен, стриженный «под бокс». Позади стояли молодой человек в голубой фасонистой финке и невзрачный старикан.
— Виталий Михайлович! — словно старого знакомого приветствовал шатен технолога. — Мы к вам… по очень интересному делу.
— Проходите, пожалуйста, — предложил Перменев, теряясь в догадках. — Неугодно ли пообедать?
— Благодарствуем. Только что отобедали, — отказался за всех шатен. — Где это вы пропадаете? Утром заходили, соседи говорят: жена на работе, а сам третий день не показывается.
— Трое суток в цехах пропадал, — смутился Перменев. — Да не я один. Человек двадцать дневали и ночевали. Новый технологический режим разрабатывали.
— Понятно, — серьезно заметил посетитель, оглядывая технолога нестерпимо синими прозрачными глазами. — Сверхурочная работа на благо будущего.
Перменев удивленно уставился на гостя. «Острит он, что ли, да неудачно?» — подумал технолог.
— Вы что? — спросил он не без подковырки. — На заводах никогда не были или там, в колхозах?.. Ведь директор и секретарь парткома чуть ли не за шиворот потащили нас из цехов, спать отправляли. Административными взысканиями даже грозились. Да кто уйдет! Задание срочное. Выполним его раньше срока — заводу переходящее знамя обеспечено. Кто же уйдет?.. Неудачно сострил, товарищ.
«Викинг» с сомнением покачал головой;
— Знамя, говорите? Отрадно.
В этот момент в квартиру Перменева без стука влетел стриженный наголо паренек в замасленной спецовке, лет двадцати. Завидев посторонних, парень в замешательстве завертел в руках фуражку ремесленника и тяжело вздохнул. Простенькое неприметное лицо его, также носившее следы бессоницы, вытянулось.
— Ты что, Вася? — спросил технолог.
— Да так… Виталий Михайлович… у меня идейка одна появилась… схема расстановки станков. Вот шел с завода, решил посоветоваться. А, видно, не вовремя… Другой раз зайду.
И паренек так же быстро исчез, как и появился.
— Тоже из-за знамени? — поинтересовался шатен.
— Да, — буркнул Перменев, начиная раздражаться, и прибавил сухо: — Я вас слушаю… Конфиденциально? От жены у меня секретов нет.
— Есть, — мягко поправил «Викинг». — Пусть с часок погуляет с дочуркой.
Виталий Михайлович слегка побледнел. Проводив жену, он подошел к «Викингу».
— Ну?
Странный посетитель, однако, не спешил. Некоторое время он распространялся о необходимости укреплять нервную систему, порекомендовал даже какой-то эффективный курс электризации. Его спутники хранили молчание. Технолог напряженно всматривался в посетителя.
— Я… я вас где-то встречал, — проговорил Виталий Михайлович. — Но где?.. Где?!
— Наконец-то! — просиял «Викинг». — Я вас узнал гораздо раньше. Чуточку всмотрелся — и вспомнил.
— Где?! Не тяните за душу! Говорите же! Шатен не спеша закурил сигарету и, любуясь колечками дыма, сказал интимным тоном:
— Есть на свете такой кабачок с вывеской «Стар энд страйпс». Но я лично называл его иначе: кабачок «Свободная Европа».
Перменев не вздрогнул, не вскрикнул. Он окаменел, по лицу его заструился пот, глаза потухли.
— Ну? — сказал Виталий Михайлович отрывисто.
— А вы молодец, — похвалил «Викинг». — Держаться надо всегда спокойно. Стараться, по крайней мере. Приятно сознавать, что вы избежали обморока. Держитесь и в дальнейшем… Сейчас я расскажу кое-что поинтересней. Паршивая харчевня — это преамбула разговора. Ах, если бы я знал вас поближе там, в «Свободной Европе»! Я и не предполагал тогда, что передо мной немецкий агент…
— Что надо вам? — надломленным голосом произнес Перменев.
— Так, пустяк, — резвился «Викинг». — Всего-навсего хочу передать вам два миллиона приветов.
Виталий Михайлович резко качнулся, словно его ударила в лицо, невидимая могучая рука. Широко раскрытыми глазами посмотрел он на улыбающегося шатена. Губы Перменева дрогнули, на лбу набухла ижица вены.
— Подлецы!.. Подлецы! — шептал он. Стенли подождал, пока подопытный малость придет в себя, и продекламировал:
— «Лицом к лицу лица не увидать — большое видится на расстоянии». Не потому ли вы отвернулись, сэр? Однако ближе к делу. Вы, очевидно, уже догадались, зачем мы пожаловали к вам в гости? Времена меняются, и хозяева ваши. Но вас, как видите, не забыли.
Технолог провел рукой по лбу. Казалось, он пытался вспомнить нечто важное.
— Выслушайте меня… мою историю, — проговорил Перменев неожиданно твердым тоном, и ни с того ни с сего улыбнулся. — Она вас многому научит… собьет спесь.
— Охотно, сэр, — «Викинга» явно забавлял подопытный. — Но предупреждаю: это вас плохо рекомендует. Бесталанные агенты, как и гулящие девки, обязательно рассказывают душещипательные истории из своей жизни, прежде чем приступить к делу.
— Все произошло двадцать третьего июня… восемнадцать лет назад, — не замечая «шпильки», задумчиво произнес Виталий Михайлович, — но не в этом дело…
Недавно я встретил друга, Сеню Павловского. Десять лет учились мы вместе в школе… Дружили, мечтали, влюблялись, изобретали вечный двигатель. Какой это был чудесный парень!.. Он мечтал стать геологом, открыть алмазные россыпи. Только алмазы! Мы окончили школу. Я поступил в политехнический институт. Сеня — на геологический факультет университета. Но дружба наша не расстроилась. Сколько раз пытался я поведать другу о своем горе, но не решался. Сеня смотрел на меня и говорил: «Ты опять куксишься, Виталий. Что с тобой? Объясни. Ведь я в огонь и в воду готов за тебя пойти. Ты знаешь, это не фраза. В чем дело?»
И мне становилось нестерпимо горько, стыдно своей слабости… мучили страх и гордость. Я считал, что не имею права нанести удар другу. Весь он был какой-то удивительный, прозрачный, и в глазах его светилась кристальной чистотой одержимая любовью к людям душа. Да и что я мог сказать? Разве что выпалить: «Помнишь, Сеня, выпускной вечер, двадцать второе июня тридцать девятого года? Мы пели песни под твою гитару, пили трехградусный напиток «Москва», воображая, будто бы кутим с шампанским, и танцевали. Я еще приревновал тебя к Наташе. Помнишь?.. И я ушел… Первый раз в жизни очутился в ресторанчике. С школьным, аттестатом и пятирублевкой в кармане.
Ты с Наташей переворошил весь город, как скирду… А ресторанчик находился в двух кварталах от школы. Друг! Почему же не спас меня?.. Я был так близко! А на другой день, двадцать третьего, вы разыскали только видимость Виталия.
— Все? — осведомился «Викинг».
— Слушайте. Это вам пойдет на пользу, — Перменев хрустнул пальцами. — Сеня мечтал не только об алмазах. Его душа жаждала подвига. Подвиг он считал естественным проявлением жизни. Часто, обхватив руками худенькие плечи матери — школьной уборщицы — Сеня пугал ее, рисуя картины, полные ярких деталей: вот он спасает тонущую девочку, вот, сражаясь с фашистами, вызывает на себя огонь наших орудий…
«Знаешь, Виталий, — говорил Сеня, — как я мечтаю прожить жизнь? Как горьковский Сокол… А если случится совершить что-либо хорошее — сделать все тихо, незаметно, без рекламы. Ведь именно в этом красота жизни, бескорыстие правды. — И добавлял без особой связи со сказанным: — И почему только я близорукий, а ты плоскостопный?»
Сеня переживал свое военное «поражение»: по окончании школы нас забраковала военно-медицинская комиссия. Тогда призывали семнадцати лет и восьми месяцев. Мой друг выучил наизусть таблицу букв, по которой проверяют зрение, и все же был разоблачен. А какой-то не очень остроумный военкоматчик со «шпалой» в петлице даже отчитал Сеню: «Товарищ допризывник, — сказал он, хмуря брови. — Как вам не стыдно! Мы тут в авиацию набираем, а вы симуляцией занимаетесь, нормальное зрение симулируете!»
Я ничего не «симулировал», и строгий командир похвалил меня за честность. «Молодец, допризывник товарищ Перменев! А то ходят тут всякие симулянты… Обманывают, грыжи скрывают, лабиринтиты, близорукость, дальнозоркость, пороки сердца. Богатырей из себя корчат, Ильев Муромцев. А я потом отвечай!»
Военкоматчик улыбнулся мне… Как хотелось постучать ему по лбу пальцем и сказать: «Ну и сухарь же ты, дядя! Ты вглядись: чудесные люди к тебе идут! Перед тобой и впрямь богатыри».
Мы заканчивали второй курс. Грянула война. Расписание болезней вроде не изменилось. Но оказалось, что командовать расчетом противотанковой пушки можно и в очках, и с плоской стопой. Я был счастлив. Лишь холодным камнем давила душу неизвестность: почему не беспокоят больше те, почему так долго держат «в резерве»?! И сердце неистово билось в когтистой лапе страха. А Сеня? Он совершил первый подвиг… Написал Наташе, будто бы нашел свою судьбу в образе смешливого санинструктора Гали Приходько. Он был слишком преданным другом.
…Мы окопались под деревушкой Гореловкой, притулившейся в излучине крохотной речки, скорее всего ручейка… Голое небо, палящая жара, а за речкой два десятка изб, опутанных колючей проволокой; тщательно замаскированные россыпи металлических жестянок, зараженных смертью; полузасохший кустарник с притаившимися дзотами и… гнетущая тишина, лишь изредка нарушаемая завыванием «рамы[5]», игривым и злобным посвистом мин и торопливой скороговоркой пулеметов, осыпающих трескучими проклятиями жизнь, счастье, солнце.
Мы и не предполагали, что сидим на бочке с порохом, в одной из точек невидимой кривой, тщательно выведенной на штабных картах, прогремевшей потом на всю планету.
Тишина. Безветрие. Зной. Голое белесое небо.
И вдруг раскололось небо. Визжа и неистовствуя от восторга, взвихрилась кровавая метель. Она обрушивалась с вопящими сиренами «Юнкерсов», вздыбливала иссохшую землю тысячами черных фонтанов, жадно глотая жизни.
Ограниченный представлением о великой битве ориентирами своей пушчонки, я видел лишь злобную гримасу собственного страха. А Сеня? Сеня видел близорукими глазами широкие горизонты… Да! Он их видел.
Вдруг тишина. Только стонущий запах полыни, вывернутой наизнанку земли, горелой стали и сводящий с ума мирный стрекот кузнечика. Я заметил его. Он сидел на былинке, выглядывавшей из-под клочка гимнастерки, на котором повис новенький полевой погон с тремя крохотными звездочками.
— Джуманазаров… старшой наш. Похоронить бы, — пошевелил сухими губами кряжистый усач Седых — ефрейтор, сибиряк-лесоруб. — Сволочи! Какого человека, однако, загубили! — Седых сплюнул, добавил, словно это единственное его только огорчало: — Похоронить нечего! Куда все девалось, однако? — и тихо, с надсадом матюкнулся.
Сеня принял батарею. Сделал это просто — взял и сказал:
— Из старших никого больше нет. Слушать мою команду.
И едва орудийные расчеты приступили к выполнению первых распоряжений нового командира, из-за пригорочка, упиравшегося в чахлый лесок, из-за изб с ревом, покрывающим вновь вспыхнувший орудийный грохот, выползло стадо невиданных чудовищ. Тупо поводя огромными хоботами, они ринулись на батарею. Это были «Тигры» — новые сверхмощные танки. Наши сорокопятки[6] могли бить по их лбам целую вечность. Отрыгивая огнем, на нас ползла смерть. Память моя навечно фотографировала картину агонии батареи.
Пушчонки огрызались, люди деловито трудились. Подавать команды не было смысла: ими распоряжался грохот сражения. Расчет выполнял свой долг. И даже маленький неловкий солдатик в очках, изнуренный интегральными исчислениями, кандидат физико-математических наук, с истасканной в анекдотах фамилией Рабинович, не путался ни у кого в ногах, быстро и споро подавал длинные, золотящиеся гильзами снаряды.
И страх у меня прошел.
А «Тигры» ползли, ползли… На месте правофланговой пушки вырос столб дыма, у средней остался один Сеня, и она еще жила. Огромное чудовище уставилось на меня бездонным жерлом хобота и плюнуло огнем. Высоко в небо взлетело обутое в резиновую шину колесо… Мне некем уже было командовать! Оглушенный, лежал я на жухлой траве, равнодушно уставясь на скрежетавшую в двух шагах от меня серую глыбу стали, и вдруг, как во сне, увидел знакомую очкастую фигурку — маленький математик, нелепо размахивая левой рукой, гнался за «Тигром», как за нашкодившей собачкой. В правой руке он зажал связку гранат, на небритой щеке блестели капельки.
Он-таки догнал «Тигра». Он не стал соблюдать наставлений, он слишком любил вечно подтрунивавших над ним товарищей и в особенности усача-лесоруба Седых, чтобы помнить такие мелочи, как необходимость укрываться от осколков. Математик подбежал к «Тигру» и, словно оглушительную пощечину дав, исступленно треснул врага по широкой гусенице. Я ничего не понял и лишь подумал: «Ну, вот! А его хотели отправить в артиллерийское училище».
Скатившись в ход сообщения, я с трудом поднялся на ноги, шатаясь побрел к другу. Вот он совсем рядом, торопится, досылает снаряд, а «Тигр» в двух шагах! Миг — и он подомнет Сеню… «Беги! Спасайся, Сенька!! Все равно все пропало!..» Пушчонка тявкнула в тот момент, когда чудовище уже наваливалось на нее огромной тушей. Тявкнула и исчезла. Но тявкнула зло. «Тигр» резко остановился, как будто бы налетел на гранитную скалу, из его утробы повалил голубой дымок, раздался грохот, и башня вместе с орудием, сорванная богатырским усилием Сеньки, отлетела далеко в сторону.
…Сеня! Друг!! Я же совсем один! На меня бежит, спотыкаясь и горланя, толпа серых мундиров. Разинутые рты, вытаращенные глаза, черные автоматы. Что я могу сделать? И потом… слышишь?.. Я же их, уже два года их!.. Я у них был в резерве… Вон бежит долговязый со впалыми щеками. Это он! Тот, что сидел со мной в ресторанчике… в двух кварталах от школы.
Сеня! Я поднимаю руки!..
Перменев говорил, как в бреду.
Сопако беспокойно озирался по сторонам, и даже Джо выглядел бледным и растерянным. «Викинг» оставался внешне невозмутимым. В душе же его шевельнулась неясная тревога, нечто похожее на то давно забытое чувство, которое охватило однажды двенадцатилетнего Фрэнка при мысли о том, что отец — холодный и жестокий боксер-профессионал — может узнать о проделке своего сына, раскрывшего за пятьдесят долларов противнику отца, Прайсу, строжайший секрет: Стенли-старший не выдержит и десяти раундов, если изловчиться и провести парочку хороших незаконных ударов по темени, ибо там была какая-то опухоль.
Технолог продолжал, но уже неожиданно обыденным тоном:
— Я очутился в Гамбурге. Кончились война. Я читал о каре, постигшей предателей, сотрудничавших с гитлеровцами. Все ехали домой, а я… боялся. Хотелось, ох, как хотелось искупить вину! Но как? Моим главным советчиком был страх. Четыре года шатался я по задворкам Европы, потом… очутился в кабачке «Стар энд страйпс»… Я помню, как вас там звали, мистер неизвестный. Вас прозвали Рыжим Дьяволом. Дьявол — это понятно, но почему рыжый?
Шесть лет скитался я на чужбине. Там и научился любить Родину. Любить по-настоящему. Улыбаетесь? Я рассказываю мою историю не для того, чтобы разжалобить. Хочу заставить вас задуматься.
— Валяйте, — подбодрил «Викинг». — Но вам не сдобровать, если вы делаете все это для того, чтобы протянуть время.
— Итак, в вашем «раю» понял я все. С великим трудом, преодолев все полицейские преграды, вернулся домой. И все же страх не покидал меня. Время было сложное. Шайка Берии губила и невинных людей. Я не решился сознаться, прийти с повинной. Объяснил, что в плен попал, будучи контуженным. Вот и все… Наташа ждала меня. Ждала одиннадцать лет! Стоило ли мне вспоминать о ресторанчике, что в двух кварталах от школы?
Шли годы. Я закончил институт, родилась дочь. На заводе меня окружили вниманием. Прошлому пришел конец. Но вот недавно, радостным майским утром, я понял, что ошибся. Прошлое не уходит безвозвратно.
…На перекрестке я увидел человека. Волна белокурых волос, серые, устремленные в душу глаза, высокий благородный лоб мечтателя, маленькая родинка на виске, узкие костлявые плечи!.. Друг Сеня Павловский!.. Он даже не очень постарел.
— Виталий!
— Сеня!
Мы бросились друг другу в объятия.
Да, это был он, мой друг. Он держал за руку девочку лет десяти, очень серьезную и мучительно кого-то напоминающую… Да, конечно!.. Смешливого санинструктора Галю Приходько. И, как бы угадав мои мысли, Сеня сказал:
— А мы ведь все же поженились… Да что ты на меня уставился! Живой я. На, пощупай. Живой!
— Я собственными глазами видел…
— «Видел!» — передразнил Сеня. — Что ты мог тогда видеть? А я добился своего: открыл месторождение алмазов. Не единолично, конечно. В Якутии. Читал, наверное?
Когда друзья встречаются после долгой разлуки, им не о чем на первых порах говорить. Лезет на ум всякая незначительная мелочь, а говорить надо о грандиозном, невероятно грандиозном.
И мы замолчали.
— Постарел ты, дружище, ох, постарел! — вымолвил наконец Сеня.
— А ты почти такой же, как и прежде. И вообще… мне не верится. Ты ли это?
Сеня улыбнулся своей мягкой, чуть растерянной улыбкой, погрозил мне пальцем.
— Мне тоже многое не верится. Расскажи, как ты жил, что поделывал?
И я опять умолчал о том, о чем кричала душа. Но друг укоризненно покачал головой:
— Эх, Виталий! Все ведь я о тебе знаю, — и вдруг, по стародавней привычке, переменив тему, сказал тихо и торжественно, сияя глазами: — Не сомневайся, я жив, понимаешь? И тот очкастый математик жив, и Галя Приходько, и сибиряк Седых, и Джуманазаров, — все, кто стоял тогда против «Тигров». Мы слишком любили жизнь, чтобы исчезнуть. Мы всюду: в дыхании заводов и в рокоте тракторов, в веселом смехе детей…
Сеня наклонился к моему уху и шепнул:
— Мы бессмертны! Вот что значит любить жизнь, нашу жизнь.
Ошеломленный, стоял я перед другом. А Сеня смотрел — и смотрел чистыми серыми глазами… И вдруг все исчезло: серьезная девочка и Сеня. Лишь откуда-то из небытия донесся его голос:
— Виталий! Я остаюсь твоим другом. Но я не только друг, я твоя совесть. Мы вместе мечтали… Ведь мне всего двадцать лет. Вот почему я не старею, Виталий. А ты… ты не сказал мне правды даже во сне!..
Виталий Михайлович посмотрел на «Викинга» слепыми от ненависти глазами.
— Да, — промолвил он глухо. — Сеня, как всегда, был прав. Я не сказал ему правды даже во сне. Но я исправил ошибку в тот же день… радостный майский день! И, как видите, друг дал хороший совет. Я рассказал вам все это, сэр, чтобы познакомить с настоящими людьми, бойтесь их, мистер Рыжий Дьявол!
— Регламент! — почти крикнул «Викинг». — Хватит с меня агитации. Ты слюнтяй и трусливый краснобай. Пусти на тебя еше одного «Тигра», и ты опять послушно задерешь лапки кверху!
— Не-е-ет! — протянул Виталий Михайлович. — Я полюбил жизнь точно так же, как и мой друг. Садись в «Тигра», в черта, в дьявола. Я дам тебе, закованному в броню, гранатой по морде, влеплю в стальное брюхо… А теперь убирайся!
Технолог встал. Его покрасневшие от бессонных ночей глаза мерцали бешенством.
— Ладно, — игриво произнес Стенли, пытаясь скрыть смущение. — Слабонервных нам не нужно. Но предупреждаю не вздумайте куда-нибудь звонить, понятно? Если со мной или моими друзьями случится беда, я наговорю о вас такого… Короче, вы совершали убийства забастовщиков, причем за небольшую плату; выполняли задания по взрыву зданий прогрессивных организаций, провоцировали линчевания негров, занимались…
Со стоном Перменев бросился к стене, на которой висела двустволка.
— Назад! — крикнул Джо.
— Ма-ама! — прошептал Лев Яковлевич.
«Викинг» молча кинулся вперед. За ним рванулся Джо, в последний момент он сумел перехватить у Перменева ружье.
— Стрелять, болван?! Шума захотелось?! — прохрипел Фрэнк, выкручивая Виталию Михайловичу руки, и дрожащим от ненависти голосом вымолвил: — Я с восторгом свернул бы тебе шею, но черт с тобой! Ты ведь очень любишь жизнь. Запомни: ты убивал забастовщиков. А сейчас… отдохни.
Стенли резке выдохнул воздух, его кулак опустился на голову сразу обмякшего Перменева. Рассвирепевший Фрэнк выхватил у Тилляева ружье, взмахнул прикладом — и… в глазах у него заплясали голубые огоньки. Джо потирал кулак, зашибленный о скулу шефа. Почти инстинктивно, мгновенно покрывшись холодным липким потом, Стенли выбросил ружье вперед и нажал спусковой крючок. Раздался сухой щелчок.
— Дурак! — прошипел Фрэнку его ученик. — Совсем голову потерял! Мое счастье, что ружье не заряжено или произошла осечка. Вот ты какой? В друзей стрелять?!
Молодого человека трясло от бешенства.
— Я спасаю шефа, а шеф — мне пулю под кожу норовит пристроить! Учтем… Ну да ладно. Без паники. Выходить спокойно.
Все трое вышли на улицу. У Льва Яковлевича дрожали колени и судорожно дергались щеки. «Викинг» и Джо шагали бледные и молчаливые.
— Почему ты не дал мне вытрясти душу из этого типа? — угрюмо спросил Фрэнк. — Ты что, великий гуманист?
— Дудки! Нас видела его жена. Она бы уж наверняка подняла шум.
На губах Стенли появилась бледная улыбка. Он начал кое-что понимать.
— Так вот оно что! Молодец, вундеркинд. Сообразил! Перменев смолчит. Не встречал еще людей, которых бы привлекла перспектива доказывать свою непричастность к убийству негров и забастовщиков.
Тут с Сопако случилось нечто, похожее на истерику. Он весь затрясся и запричитал, размазывая на щеках грязные следы:
— Зачем?.. Зачем мы к нему пошли? Он выдаст… Я честный человек. Отпустите меня домой!
— Молчать! — сверкнул глазами «Викинг». Сопако мгновенно утих. — В любой работе не без срывов, А этот Перменев, — Фрэнк покрутил пальцами у виска, — субъект со странностями. Он попросту свихнулся после знакомства с «Тиграми», однако не настолько, чтобы причинить себе вред.
Из-за поворота выкатилось такси. Фрэнк поднял руку:
— Хотим совершить загородную прогулку, — объявил он шоферу. — Оплата по соглашению. Желаем в прерии, в пампасы, в джунгли хлопчатника…
«Победа» рванулась, унося в своем мягком чреве «Викинга» и его спутников.
— Не грустите, друзья, — успокаивал шеф Сопако и Джо. — Люди — не враги самим себе. Этот ненормальный очень любит свою Наташу. Все будет хорошо.
Но «Викинг» ошибся. Поздно вечером на квартиру Перменева приехал кареглазый полковник. Он долго сидел у кровати технолога и слушал, слушал, слушал…
А когда Перменев все рассказал, полковник заявил ему:
— Спасибо, Виталий Михайлович. Спасибо, что дали знать. Мужественный поступок. Большое дело сделали. Вы действительно полюбили жизнь… По-настоящему полюбили, самоотверженно. Спасибо, дорогой товарищ!
Всю дорогу путники молчали. Болтать для отвода глаз не хотелось, в голову лезли нехорошие мысли. Лишь «Викинг» изредка острил, причем, против обыкновения, очень неудачно. Сопако реагировал на это весьма своеобразно: вздыхал и тихонько повторял вслух грызущую его мысль:
— Баул. Такой баул! Что я скажу жене?
Молодому шоферу не терпелось перекинуться с пассажирами парой слов, он пытался завести разговор, однако странные клиенты будто воды в рот набрали. Изредка старик с щетинистыми волосами и бегающими глазками шевелил фиолетовыми губами и шептал:
— Баул. Какой баул!
— Вы что, с перепою, граждане… или как? — не выдержал, наконец, шофер. — Гулять едете, а сами будто на траурном заседании.
— Отдых — дело серьезное, товарищ водитель. Мы накапливаем впечатления, — пояснил Фрэнк.
Машина мчалась по широкому шоссе, вьющемуся среди бескрайней прозелени хлопковых полей. Часы на доске приборов «Победы» показывали без пяти девять. Было еще довольно светло. Огромное багровое солнце, наполовину свалившись за четкую линию горизонта, поросшую темной лентой деревьев, напоследок щедро лило золотые весомые лучи. На небе цвета стиральной синьки величественно плыли нежно-розовые облака, окаймленные дымчатыми оборками. Невдалеке поблескивали цистерны МТС, белели аккуратные домики большого поселка. Несмотря на поздний час, колхозники еще были на полях, тракторы-«универсалы» ползали поперек поля, они прореживали посевы хлопчатника.
— Колхоз «Озод мекнат»… «Свободный труд» в переводе, — объявил шофер.
— Знаю, на плов сюда едем, — нагло соврал Стенли.
— А облака! — оживился водитель. — Облака какие, посмотрите!
— Вздор. В жизни так не бывает, — отрезал странный клиент. — Чепуха.
— Что?
— Облаков таких, говорю, в жизни не бывает. Нереалистично. Однако мы приехали. Во-он наш знакомый, — ткнул Стенли пальцем, показывая на «универсал», урчащий на противоположной стороне поля, обсаженного рукастыми тутовыми деревьями. — Выгружайтесь, друзья, не грустите, скоро опохмелимся.
Фрэнк долго торговался с шофером, отказывался вовсе оплатить обратный прогон такси. Наконец скаредный пассажир согласился уплатить пятьдесят процентов.
— И так неплохо подработал, — бурчал синеглазый, со вздохом передавая шоферу деньги. — За сутки столько не накрутишь. А мы народ трудовой. Пампасы, прерии и джунгли — с нашим удовольствием, только к чему деньгами разбрасываться!.. Ну, бывай!
«Победа» умчалась. Путники сели на пахучую траву, спустив ноги в сухой арык. «Викинг» покусал травинку.
— Ну, аргонавты! — махнул он рукой, словно давал старт. — Выкладывайте предложения.
— Баул! — брызгая слюной, запричитал Лев Яковлевич. — Такой баул! Я купил его в такое время! В угар нэпа… в тысяча девятьсот двадцать третьем году, и он был как новый. Я купил его в городе Киеве в частном магазине «Лакмус и кооперация»!
— Послушайте, гражданин Сопако, — лениво произнес Джо. — Если вам жаль баула, можете возвратиться в гостиницу. Он там.
— Вы мерзкий мальчишка и хулиган! Стиляга! — взорвался экс-казначей. — Вам не место… в социалистическом обществе.
— А тебе, старая кляча, место! — тоже рассвирепел Джо. — В камере-одиночке тебе место! Хочешь, я сейчас из одного растратчика двух сделаю? Тоже мне социалист-утопист нашелся! Легальный марксист!
Назревал мордобой, ничего хорошего Льву Яковлевичу не предвещавший. Перед внутренним оком экс-казначея возникла трагическая фигура скинувшего жирок, но еще довольно упитанного субъекта с щетинистыми волосами, измордованного, измочаленного, окровавленного. Сопако содрогнулся и быстро согласился:
— Ладно. Я — этот самый… легальный утопист. Но мне жаль баул. Разве это плохо?
«Викинг», с интересом наблюдавший за перепалкой подчиненных, объявил:
— Творческая дискуссия закончена. Приступим к делу. Что находилось в драгоценном бауле? Ваша заготовительская фуражка… Что? Опять котлеты! Еще? Грязное белье и знаменитая кэпа? Я рад утрате баула. Кстати говоря, сомневаюсь, что вы купили его в частном магазине «Лакмус и кооперация». Баул смахивает на мешок инкассатора.
— Гранд-клептоман хапал денежки вместе с тарой, как пить дать, — вставил мстительный «стиляга». Сопако ничего не ответил на этот выпад.
— Победителей не судят, малыш, — обратил Фрэнк свои стрелы на Джо. — Но должен все же сказать, что ты вел себя довольно пошло. Вместо разящих ударов оказывал противнику первую моральную помощь. Глупо обзывать кого-либо легальным марксистом. Где ты сейчас найдешь нелегальных? И еще: не оставил ли новый казначей денег в бывшем инкассаторском мешке?
Блудный сын академика с довольным видом похлопал по куртке, которую держал перекинутой через руку.
— Отлично, парень, отлично. Нам невредно переночевать в этом… «Освобожденном труде». Гражданин легальный утопист, пройдитесь к «универсалу», попросите его водителя к нам. Нужно выяснить обстановку.
Лев Яковлевич покорно поплелся через поле. Навстречу ему двигался трактор. Парламентер протяжно крикнул и замахал руками, приглашая механизатора вступить в переговоры. Трактор приближался. Вдруг Сопако всплеснул руками и бросился наутек, он скакал по грядкам, подпрыгивая, как заяц. Тракторист кричал ему что-то вслед. Стенли перехватил парламентера и грубо встряхнул его.
— Что за скачки с препятствиями? Рехнулись, что ли?
— О-он… Э-это… о-он! — трепетал Сопако, пытаясь вырваться из рук шефа.
— Кто он? Отвечайте, малярик!
Трактор подъехал к обочине, водитель выключил мотор и, спрыгнув на землю, подошел к незнакомцам. Фрэнк от удивления и испуга чуть не выпустил экс-казначея. В трактористе он узнал Антиноя Вешнева, загоревшего дочерна, с выцветшими на солнце редкими русыми волосами.
— Антон Вишнев, — протянул руку водитель. — Что это приключилось с вашим товарищем? Бежать бросился… столько кустов помял.
Сообразив, что Вишнев не узнает их, «Викинг» воспрянул духом. Полушутя, полусерьезно ответил:
— Очень приятно познакомиться. Моя фамилия Крылов, Сергей Владимирович Крылов. Преподаватель факультета журналистики. Привез с собой студентов… В жизнь окунуть.
— Студенты? — с сомнением в голосе переспросил Вишнев и, кивнув на Сопако, добавил, — это тоже студент?
— Вечный, — пояснил Стенли, чарующе улыбаясь. — Захотелось на старости лет разить пером. Очень способный мальчик. Только пуглив до чрезвычайности. Впервые увидел живой трактор и сомлел.
— Журналисты! — глаза Антона потеплели. — Знакомое дело.
И тут, слово за слово, прямодушный Антон, ни чуточки не смущаясь, рассказал незнакомым людям о том, как слетел он с журналистской стези.
— Это я не в порядке жалобы разоткровенничался, — пояснил Вишнев. — Коль скоро вы журналисты, невредно послушать. Небольшой, но все же опыт, и к тому же горький.
— М-да… — вздохнул Джо. — Жалеете, небось, а?
— Я о чем жалею… Позорный случай, вот главная беда. А то, что в эмтеэс вернулся — хорошо. В сущности я ведь не журналист. Рабкор, селькор — это да. Я только сейчас понял: здесь мое место, а не в редакции. Вишнев-механизатор, пожалуй, лучше Вишнева-журналиста.
Лев Яковлевич, наконец, тоже смекнул, что опасаться Антона Вишнева нет оснований, и тут же, весьма бестактно, вмешался в разговор:
— На тракторе до ночи лучше сидеть? Не поверю. Это я…
— Вы, товарищ студент, жизнь сначала понюхайте, — обиделся Антон. — Сразу видать, из канцелярии. Люди до работы злые, сами до ночи на полях копошатся. Дела-то какие сейчас разворачиваются, только держись! Бригаду давали, да я отказался. Повременю малость… Между прочим, скажу вам по секрету, как газетчикам: поругаться кое с кем надо. Я уж нацелился тут на одного дядю. Рабкоровская жилка заговорила.
— На кого это? — спросил «Викинг».
— Есть один гражданин, председатель сельсовета Сатыбалдыев. Не человек, а палка в колесе… Однако мне пора. Бувайте здоровы, поспешайте. Сегодня у нас праздник, московские циркачи представление дают.
— Ну?! — чуть не подпрыгнул Фрэнк. — Московские?
— Собственными персонами. Сатыбалдыев тут как тут. Хлебом не корми — страсть как зрелища всякие любит. Речь будет говорить.
Распрощавшись с Вишневым, Стенли и его оруженосцы направились в поселок. Против обыкновения на улице, несмотря на поздний час, было людно и шумно. Колхозники спешили к ярко освещенному клубу. Репродуктор разносил на весь поселок спортивный марш. У входа толпились мальчишки. На клубной стене возле двери висела огромная афиша:
ТОЛЬКО ОДНО ПРЕДСТАВЛЕНИЕ артистов Центрального Московского цирка!
Участников гастролей в Лондоне, Париже и других эксплуататорских странах!
При участии:
I. Заслуженного и народного артиста, брата знаменитых сестер Кох, Альфреда Цеппелин-Танти (стойка на голове)
II. Лауреата всемирного фестиваля молодежи Иамо-младшего (гипноз и самовнушение)
III. Народного потомка плеяды Феррони и Вильяма Труццы Ивана Македонского (человек без костей)
IV. Чемпиона предыдущих олимпийских игр Поддубного-внука и др.
Весь вечер у ковра всемирно известный клоун Олег Попов (ТОТ).
Билеты продаются.
Прочитав афишу, «Викинг» сделал серьезное лицо и так решительно двинулся к входу, что стоявший в дверях детина с глупыми и добрыми глазами бегемота (по всей вероятности, это и был внук знаменитого борца) почтительно поклонился и не спросил билета. Он попытался было задержать Джо и Сопако, однако Стенли сухо бросил: «Эти со мной», — и контролер отступил. «Викинг» проследовал через проход к первому ряду и, убедившись, что все места заняты, нахмурил брови.
— Кто тут товарищ Сатыбалдыев? — спросил он тоном, исполненным негодования.
Румянощекий грузный дядя в кителе защитного цвета, сидевший в самом центре, мячиком подскочил к трем неизвестным и, осыпав их, словно конфетти, приветствиями, осторожно спросил:
— Откуда, многоуважаемые? Из центра?
— Что это у вас за порядки? — обрушился на Сатыбалдыева «Викинг», не удостаивая ответом на вопрос. — Где литерный ряд, спрашиваю?!
В мгновение ока румяный дядя освободил «дорогим гостям» три стула. Поминутно заглядывая им в глаза, причем особенно неотразимое впечатление произвел на него почему-то Лев Яковлевич, Сатыбалдыев зашептал:
— Может, речь перед началом произнесете? Людей вдохновите, установки дадите, задачи поставите…
— Никаких речей! — оборвал «Викинг». — Мы не на Генеральной Ассамблее. Сейчас же начинать представление!
Сатыбалдыев махнул рукой. За занавесом застучали сапогами, раздалось громкое «Тс-с-с!», и на просцениум вышел улыбающийся Женщинов. Фрэнк с облегчением вздохнул. Адонис Евграфович поклонился, сделал публике глазки и заорал на весь зал, протягивая вперед пухлые руки:
В зале засмеялись, раздались жиденькие аплодисменты. Представление обещало быть интересным.
— Э-э-э… Наш всемирноизвестный клоун Олег Попов, — заговорил Женщинов блеющим голосом, делая ударения на каждом слове. — М-э-э… он опоздал…
— А вот и я!!— послышался дикий вопль. На сцену вприпрыжку выскочило чучело. Физиономия чучела, стихийно вымазанная белой и зеленовато-голубой красками, удивительно походила на павианий зад, и потому, когда «Олег Попов» прикладывал к губам руку, рассылая воздушные поцелуи, жест этот вызывал отвращение. Публика притихла. Клоун выпустил белое облачко, тут же показал маленькую клизмочку и с дурацким смехом скрылся.
Представление началось.
Заслуженный и народный артист Цепелин-Танти сорвал аплодисменты. Работал он добросовестно и ловко: как пришел на руках, так ни на секунду не встал на ноги. Человек без костей Иван Македонский не получил признания. Лишь однажды, когда он изогнулся особенно противоестественно, кто-то сказал громко: «Вот это подхалим!», и в зале раздались смех и аплодисменты. В паузах юродствовал «Олег Попов», глядя на которого становилось понятным, почему именно понадобилось указать в афише, что всемирноизвестный клоун именно тот, без подделки. Иамо, лауреат фестиваля молодежи (гипноз и самовнушение) в индусской чалме и косоворотке оказался не таким уже младшим. Во всяком случае, если и существовал Иамо-старший, ему должно было быть не менее восьмидесяти лет. Маг в косоворотке не терял времени даром. Вытащив изо рта пальцами большой фиолетовый и слюнявый язык, он проткнул его вязальной спицей…
Слабонервные зрители стали покидать зал. Чародеи проткнул вязальными спицами щеки, руку, ухо, проглотил куриное яйцо и выпил бутылку керосина. Затем выплюнул яйцо и стал отрыгивать керосином на горящий факел. Публика зароптала.
— Последний трюк, — успокоил Иамо-младший. Подошел к стеклянной банке, вынул из нее лягушку, сунул в рот и, сделав жевательное движение губами, с видимым удовольствием проглотил ее.
Зал оцепенел. Через секунду раздались крики:
— Довольно!
— Тошно смотреть!
Мастер самовнушения и гипноза не стал испытывай судьбу. Быстро отрыгнув лягушку, он вытащил ее за лапку и, шаркая ногами, быстро скрылся за кулисами.
Сатыбалдыев смущенно поглядывал на покатывавшихся со смеха «Викинга» и Джо. Сопако сидел бледный и вспотевший, его мутило. Появление юного Поддубного внесло некоторую разрядку. Грудастый дядя флегматично почесал отвислый живот, взял трехдюймовый гвоздь и, тупо глядя в одну точку, с хрустом перекусил его зубами, после чего долго жонглировал гирями настолько громадными, что будь они полыми хотя бы на половину, каждая из них должна была бы весить не менее тонны.
Утомившись, чемпион Олимпийских игр оставил гири в покое и встал в горделивую позу,
— Обман это. Ты жирный! Не сильный. Давай бороться! — раздался в зале мощный бас.
Рослый, необъятый в плечах колхозник в замасленной спецовке решительно зашагал к сцене. В зале оживились. Колхозники любят борьбу, знают толк в кураше.
— Успеха тебе, Азиз-палван!..
— Пусть борются…
— Азиз-ака, намни холку чемпиону.
Олимпиец беспокойно заюлил глазами, очевидно, ожидая указаний от Женщинова, однако Адонис Евграфович выглянул всего лишь на секунду, оценил сложившуюся ситуацию и юркнул назад. Тем временем Азиз-палван скинул спецовку, майку и двинулся на «потомка Ивана Поддубного». Миг — и высоко вверх взлетели дряблые ноги олимпийского чемпиона, оглушительно екнув, шлепнулся он на спину.
Есть у людей любопытная слабинка. Если жулик не объявляет во всеуслышание «Я жулик!», они уличают его тем позднее, чем дольше жулик соблюдает видимость порядочности. Иной раз бывает: человек постепенно убеждается, что его обманывают, вот уже на девяносто девять процентов обман, но… медлит. Ведь остается еще один процент! Точно так произошло и во время «концерта». Колхозники, как только появился клоун (а многие, едва ознакомившись с афишей), заподозрили подвох. Уверенность в том, что их надувают, росла… и все же люди ждали: вдруг появятся на сцене настоящие артисты, акробаты, гимнасты, жонглеры! Ведь стоит же в афише многообещающее «и др.».
После позорного поражения олимпийца лопнул последний процент. Зал ревел от негодования. «Викинг», ухватив за рукава помощников, стал пробиваться к сцене, намереваясь прорваться за кулисы. Он уже уцепился за край занавеса, но тут раздался возглас, заставивший всех ринуться на ярко освещенные подмостки:
— Гастролеры удирают!!!
Образовалась толчея. «Викинг» помешкал несколько секунд, и они решили дело. Проскочив, наконец, за кулисы, Фрэнк не обнаружил мастеров циркового искусства. Он бросился во двор. Полуторатонка с ревом мчалась по улице поселка.
— Опытные жулики, со своим грузовиком прибыли — сказал Джо.
«Викинг» бросился обратно, влетел на сцену и, перешагнув через очумевшего от страха «чемпиона», все еще лежащего на лопатках, подскочил к Сатыбалдыеву, отдававшему разные директивы, вроде. «Обсудить этот позорный случай на общем собрании колхоза!», «Пресечь в будущем!» ит.д.
— Машину! Мигом! — гаркнул Стенли.
…«Газ-67» птицей летел по шоссе. Поворот, еще поворот… Впереди показалась полуторка. Преследователи нагоняли халтурщиков.
— Стойте… Стой, стрелять буду! — закричал что есть силы Стенли.
На полуторке не откликались. Освещенные лунным светом ее пассажиры в фантастических одеяниях и в гриме походили на вурдалаков. Услышав грозное «стрелять буду!», вурдалаки бросились ничком в кузов. Грузовик не сбавлял хода.
— Километров через пять дорога пошире станет. Обгоним и загородим путь, — объявил шофер.
Беглецы, однако, тоже шевелили мозгами. Из-за борта полуторки стали вылетать какие-то тоненькие палочки. Коварный Женщинов горстями швырял на дорогу запас гвоздей, приготовленный для брошенного на произвол судьбы олимпийца.
Раздался выстрел — и «Газ-67» юзом скатился в кювет.
— Задний баллон прокололи!.. Хорошо еще, что не передний, а то бы костей не собрали, — шофер, чертыхнувшись, полез за домкратом.
Фрэнк тихо бесился.
Льву Яковлевичу приснился страшный сон…
Экс-казначей вскрикнул и приподнялся на своем необъятном ложе.
— Где я? — прошептал он, отирая выступившую на лбу испарину.
Ночь таинственно шелестела листьями орешины, и они, повиснув над тахтой огромным черным опахалом, веяли прохладу. В переплетах веток елочными игрушками блестели звезды.
Сопако прислушался… Пел свою бесконечную песенку арык. Рядышком на заваленной одеялами тахте сопел Винокуров, правее, чуть ближе к дувалу, по-детски вздыхая, спал юный Тилляев. Он устроился в гамаке.
— Куда мы попали? — с беспокойством подумал Сопако.
Вдалеке проникновенно и страстно закричал ишак. Лев Яковлевич вспомнил: они ночуют у Сатыбалдыева. Сопако вздохнул с облегчением, мысленно пожелал своей далекой спутнице жизни, страдающей сердцем, счастливых сновидений, поплотнее завернулся в одеяло, зажмурился… в глазах замелькали разноцветные кружочки и искорки, сладкая истома охватила тело, экс-казначей провалился в бездонную пропасть грез и бесконечности…
Случилось невероятное. Из разноцветных кружочков выскочил и закружился в сатанинском визге большой рыжий муравей с головой Эфиальтыча. Страшный сон, только что заставивший Сопако проснуться в холодном поту, словно подкарауливал свою жертву и с новой силой вторично обрушился на нее. Лев Яковлевич стонал и плакал, пытался проснуться до наступления уже известной ему ужасной развязки… А муравей все кружился и кружился. Вот он подпрыгнул и вцепился мощными челюстями в колено экс-казначея. Все тело пронизала нестерпимая боль. С содроганием Сопако смахнул отвратительного муравья наземь. Тот упал, встряхнулся, как собака, и дико захохотал.
— Хам! — крикнул Льву Яковлевичу муравей пронзительно и зло. — Ха-а-ам!! Ха-ха-хам!
И вдруг Сопако почувствовал, как опадает и сжимается, съеживается его тело, руки и ноги превращаются в отвратительные рыжие суставчатые лапы. Никаких зеркал нет, но Лев Яковлевич ясно видит перед собой омерзительного рыжего муравья. Муравей этот он, Сопако, с небритыми щетинистыми щеками, сивой кабаньей шевелюрой и блеклыми, обшаривающими мир глазками.
Оба муравья сидят на засохшей былинке, а вокруг шагают гиганты, обутые в тяжелые, подбитые гвоздями башмаки. Головы гигантов упираются в небо, каждый их шаг — без конца и без края.
— Да ведь это обыкновенные люди, — сообразил Сопако. — Они мне кажутся гигантами, потому что я — муравей!
…Огромные башмаки вот-вот растопчут былинку с химерическими насекомыми. Эфиальтыч и Сопако спрыгивают с былинки, вырывая клочки, цепляются за борта брюк великанов, изворачиваются, чтобы не попасть под смертоносную подошву… Навстречу судорожными скачками приближается черный мохнатый паук, его немигающие сине-голубые глаза горят бешенство-м, он прыгает, впивается в руки, в ноги прохожих, брызжет ядовитой слюной, и на его спине отливает матовым блеском большой белый крест.
«Где я видел примерно такой же крест? — соображает Лев Яковлевич. — Да… Ну, конечно! Нечто подобное я видел на бортах фашистского танка, охранявшего увеселительное заведение господ офицеров в Пятигорске!.. Боже!.. Да ведь этот паук — Сергей Владимирович Винокуров… «Викинг»!
Муравей с головой Никодима Эфиальтыча Златовратского стал карабкаться на холмик. Сопако уже знал, что это муравьиная куча. Здесь сновали рыжие насекомые, и все они кого-то напоминали: законопослушного общественника Порт-Саидова, ретивого администратора Сигизмунда Кенгураева… Все они суетились, издавали отвратительные вопли, строя свой крохотный мирок, упрятанный от солнца в глубину подземелий.
— Берегитесь, Эфиальтыч! — закричал муравей с физиономией Льва Яковлевича.
К шевелящейся куче шагали великаньи сапоги. Их подошвы заслоняли небосвод, поблескивали гвоздями… Миг — и взлетела страшная подошва над муравьиным мирком. Морду муравья-Эфиальтыча исказила гримаса ужаса. Сопако заметил: этот мураш испустил дух раньше, чем сапог гиганта опустился на него, опрокинулся на спину, застыл, он даже не пискнул, когда его припечатала к земле нога великана, разворотившая муравейник.
Сопако, леденея от страха, наблюдал за агонией мирка, и вдруг синеглазый паук с шипеньем бросился на Льва Яковлевича. Железные паучьи челюсти впились ему в горло, холодно блестя страшными глазами, чудовище высасывало из Сопако жизнь… Вот-вот и конец…
Померкло небо, спрятавшееся за огромную, в стальных бляшках, подошву, великан опустил ногу, сплющил и мураша, и злобного паука…
— А-а-а-а! — пронзительно закричал Лев Яковлевич и вторично проснулся.
Рядом похрапывал Винокуров. И без того бледное, резко очерченное лицо «Викинга», с темными густыми бровями, словно серебрилось и, казалось, не живой человек лежит на тахте, а какой-то шутник завернул в простыню и уложил мраморную статую.
Но вот губы статуи зашевелились, забормотали непонятные слова. Сопако разобрал лишь «йес». Винокуров тоже, должно быть, спал тревожным сном. Лев Яковлевич наклонился к лицу шефа, напряженно разглядывая его, как если бы хотел запомнить каждую черточку. «Что, если… удрать? — мелькнула мысль. — Оторвал от семьи, обманул, раздавил, лишил спокойного доходного места в «Идеале», — экс-казначей все больше распалялся. — Сбежать?.. Душу высосет, паук проклятый! А?..— Сопако осенило: — Выдать! Выдать! По существу, я никакого вреда не причинял… Отделаюсь легко. Разоблачить! Сообщить!» — душа старика пела.
Сергей Владимирович пошевелился, открыл глаза. Сердце Льва Яковлевича с грохотом провалилось в живот и забилось, как в агонии. Экс-казначей отпрянул назад, тщетно пытаясь что-либо придумать в оправдание.
— Какого черта вы уставились на меня, как убийца на спящую жертву? — буркнул «Викинг». Он явно был не в духе.
— Я… я… я, — забуксовал Лев Яковлевич, силясь найти объяснение своему поступку. И неожиданно для самого себя, не отдавая отчета, для чего он это делает, рассказал от начала до конца, не опуская самых мелких деталей, рассказал дважды привидевшийся ему страшный сон.
Фрэнк помрачнел еще больше. Рассказ Сопако пришелся не по вкусу и даже, пожалуй, расстроил его.
— Стоило ли столько времени чесать языком, чтобы описать какую-то чушь! — резюмировал Стенли. — Только настроение испортили… Спите, наконец, черт бы вас побрал.
Лев Яковлевич послушно улегся и завернулся в простыню. Постепенно наплывала сонная нега… Вот и знакомые кружочки заплавали в сомкнутых глазах — красные, зеленые, золотистые. Кружочки разлетаются в разные стороны, плавно смыкаются
— А-а-а-а! — взвизгнул Сопако в третий раз, увидев рыжего муравья с головой Эфиальтыча.
— А-а-а-а! — как эхо, откликнулся кто-то рядом.
Лев Яковлевич вздрогнул и обернулся. Винокуров резко приподнялся с тахты и испуганно озирался по сторонам. Пожалуй, впервые экс-казначей видел шефа растерянным, охваченным страхом.
— Что с вами? — удивился Сопако.
— Так… укусил кто-то… не скорпион ли? — «Викинг» в смущении шарил руками под одеялами.
Никто его не кусал. Страшный сон, напугавший Льва Яковлевича, привиделся и Сергею Владимировичу Винокурову. Так и лежали до рассвета шеф и подчиненный, делая вид, что спят, и слушая младенческие вздохи Джо. Впрочем, и молодой «стиляга» спал не очень-то спокойно, изредка бормотал, вскрикивал. Видно, и ему снились малоприятные вещи.
Когда зарозовел небосклон, блудное академическое дитя затянуло нечто до того «стильное», душераздирающее, что посапывавший в будке огромный лохматый кобель выполз из своего обиталища, навострил обрубки ушей и, не выдержав испытаний, протяжно завыл.
Джо открыл глаза, сладко потянулся. Из дома выбежал румяный, поблескивающий после умывания водяными капельками на висках Сатыбалдыев и обрушился на пса:
— Ах ты, собачий сын! Чтоб ты сгорел! Гости спят, а ты вой поднял, — Сатыбалдыеву еще вчера тонким ходом удалось выяснить общественное лицо трех незнакомцев. Он вычитал однажды афоризм: «Журналист — рупор общественности» и потому старался произвести на газетчиков выгодное впечатление. — Ах ты, пес! Зачем выл?
— Это не пес, а я пел, — вступился за кобеля Джо. — Хау ду ю ду, мистер Сатыбалдыев?
— О! Почтенные гости проснулись? — хозяин засуетился. — Приятные ли сновидения посетили уважаемых писателей (хозяин умышленно произвел журналистов в литераторов)?.. Прошу, завтрак ждет, а затем, прежде чем отпустить вас, сделайте одолжение, ознакомьтесь с колхозом. Ведь я в некоторой мере… руковожу им, живу здесь, — румяный хозяин принял горделивую позу. — Получили установку — глубже вникать в жизнь… Я и вникаю, переехал сюда специально.
Сатыбалдыев лгал. Жил он в колхозе лет двадцать, в просторном доме, в километре от райцентра, однако считал долгом при удобном случае похвалиться своим глубоким проникновением в жизнь.
После сытного завтрака «высокие гости» в сопровождении председателя сельсовета двинулись к правлению сельхозартели. Там ожидал их «ГАЗ-67». Маленький юркий брюнет распахнул дверцу автомобиля.
— Прошу Вас, дорогие товарищи! — проникновенно произнес брюнет. Местоимение «вас» он явно произносил с большой буквы.
Тилляев-младший попросил подождать. Ему захотелось пить. В поисках воды он открыл дверь и замер от удивления. Человек десять разных счетных работников, держась за животы, покатывались от хохота, а худой и сердитый гражданин с пушистыми усами ходил в одних кальсонах по комнате с камчой[7] в руках. Обнаружив на лампочке, висевшей под самым потолком, коломенковый китель, усатый ловко сдернул его оттуда. На петлях кителя болтался запертый висячий замок. Сердитый гражданин подобрал ключ и освободил китель. Затем он разыскал в шкафу для бумаг брюки и занялся поисками башмаков.
— Любопытное занятие, — в раздумье сказал «Викинг». Он и Лев Яковлевич заглянули сюда, привлеченные хохотом. — Управленческий аппарат веселится.
Странная игра зародилась в правлении колхоза год тому назад. Едва успели Сатыбалдыева закрепить в качестве постоянного уполномоченного за колхозом «Озод мехнат», в правлении этой артели невесть откуда появилось около десятка бухгалтеров, счетоводов, письмоводителей и учетчиков. Они изнывали от безделья. И вот однажды какой-то остроумец решил излить свою энергию и… приколотил гвоздями к полу галоши главбуха. Главный финансист упал. Затаив в душе злобу, он решал отомстить ни в чем не повинному счетоводу и поручил письмоводителю привинтить пиджак счетовода к стене шурупами.
Так было положено начало увлекательной игре. Выработались даже специальные правила. В частности, по предложению владельца привинченного пиджака, было решено играть без причинения материального ущерба: сажали в ящик из под арифмометра лягушку, клали на стул кнопку острием вверх, зашивали карманы (так, что бы потом без особого труда распороть), водружали фуражки на верхушке телеграфного столба…
Сегодня получилось особенно остроумно. Все хорошо знали: усатый учетчик с утра на работе спит мертвым сном и, воспользовавшись этим, раздели его, а все предметы туалета попрятали.
— Веселый народ! — комментировал Сатыбалдыев, сидя в машине.
— Очень, — согласился «Викинг», — десяток трудодней веселится в комнате. Тонко придумано. Давайте и мы станем также веселиться, Лев Яковлевич. Первым делом я посыплю перцем ваш китель, а затем… затем просверлю в вашей щеке дырочку, чтобы вы не смогли целоваться взасос.
— Шутите — струхнул экс-казначей. — Не надо крови.
— Ну, конечно, вы пацифист… Однако мы, кажется, подъезжаем.
Машина остановилась у небольшого домика с шиферной крышей, У крыльца стояли и сидели человек десять колхозников, о чем-то с азартом спорящие.
— Почему не в поле?! — обрушился на них председатель. — Установки не знаете? А ну!..
Но колхозники не смутились. До них дошла весть о приезде журналистов, и они решили выложить все, что было у них на душе, разоблачить Сатыбалдыева.
К машине, блестя огромными глазами, подошла девушка. Слегка заикаясь от волнения, она обратилась к Винокурову:
— Товарищ!.. Уважаемый товарищ! Довольно с нас Сатыбалдыева. Бездельник, все дела завалил. Совсем недавно, в самое горячее время полевых работ, свадьбу своей племяннице устроил. Целую неделю пьянствовал… Случайный он человек в сельсовете. Распишите в газете его хорошенько!
Остальные колхозники одобрительно зашумели.
«Викинг» строго посмотрел на обвиняемого:
— Хватка у вас плохая, гражданин Сатыбалдыев. Никакой ответственности и фантазии. Тоже еще — свадьба! Разве можно пьянствовать семь дней напролет?
Колхозники окружили «газетчиков» плотным кольцом. Каждому хотелось излить душу, разоблачить Сатыбалдыева.
— Бездельник он! Совсем дубовая голова.
— Тоже уполномоченный! Женщины — в поле, а половина мужчин — весовщики да учетчики!
— Свиней запрещает разводить. Поганые говорит…
— Пьянствует!
— Жаловались на него, обещали комиссию прислать! Поторопите комиссию.
Сергей Владимирович сделал руками жест, каким докладчики скромно отвергают незаслуженные аплодисменты.
— Все понятно, товарищи! Секретарь парторганизации тоже нас информировал. Разберемся… — и, повернувшись к растерявшемуся Сатыбалдыеву, внушительно сказал: — Машину, быстро!
«ГАЗ-67» уже трогался, когда подбежал секретарь парторганизации и протянул «журналистам» свежую газету.
— Возьмите… Очень интересно. Письмо здесь одно опубликовано. Фамилию заменить — копия Сатыбалдыева. Даже еще покрепче надо!
Некоторое время «журналисты» ехали молча. Винокуров не спеша просмотрел газету. Вдруг он чертыхнулся и спросил Сопако небрежно, пожалуй, даже чересчур небрежно:
— Слушайте вы, экс-казначей… если не ошибаюсь, в вашем дурацком сне муравей Корпусов-Энтузиастов попал под рабочий сапог, не так ли?
— Угу, — буркнул Лев Яковлевич. После бессонной ночи ему страшно хотелось спать.
— Какой сон? — удивился Джо.
— Обыкновенный кошмар на почве чревоугодия, малыш. И все же сон в руку, — «Викинг» смущенно хихикнул: — Слушайте!
В газете сообщалось о снятии с работы Корпусова-Энтузиастова.
В машине воцарилась гнетущая тишина. Лишь ветер посвистывал в кронштейнах автомобильного тента.
— Бедный Корпусов, несчастный Энтузиастов, — не то сожалея, не то издеваясь, произнес Стенли. — Я вам очень многим обязан…
Льву Яковлевичу почему-то представился рыжий муравей с головой Эфиальтыча. По хребту экс-казначея пробежал холодок. Почему-то в памяти возникла его уютная квартира в Подмосковье, обставленная в стиле комиссионного магазина, дородная студенистая жена-сердечница, крохотный доходный колченогий, залитый чернилами, однотумбочный столик технорука в артели «Идеал»…
«Викинг» спокойно сидел рядом с водителем. Он был серьезен и, против обыкновения, не пытался острить. Откуда ни возьмись, крохотный паучок прыгнул ему на палец. Стенли вздрогнул, инстинктивно чуть не прихлопнул насекомое, но в последний момент удержался и осторожно стряхнул паука в придорожную траву.
Машина миновала железнодорожный переезд и, сбавив ход, вкатилась в большой поселок, полный солнца, зелени и веселой разноголосицы.
Город шахтеров походил на новую квартиру, в которую только что въехали зажиточные жильцы. Загляните в любую такую квартиру: просторные светлые комнаты, ванная, водопровод (а кое-где и мусоропровод), хорошая мебель, пианино, ковры, радиоприемник, холодильник. Через день-два не узнаешь этого уголка семейного счастья, этой, с позволения сказать, секции («Секция!» — какое печальное слово взяли на вооружение деятели жилищно-коммунального фронта!). Вот здесь, подальше от парового отопления, будет стоять телевизор, на окнах появятся занавески, письменный стол поставят возле окна, а в спальне повиснет голубым зонтом прозрачный абажур. Новоселы со вкусом, они не поволокут холодильник в красный угол, где телевизор, а установят свой любимый «Днепр», где полагается — на кухне; не повесят картину базарного Гойи, изображающую спящую толстомясую красавицу и склонившегося над ней лебедя с обликом старого развратника. Нет, жильцы украсят стены изящными сюзане, коврами и апробированным в союзе художников натюрмортом.
Все это будет. Очень скоро. А пока… Не пощелкивает холодильник (свет подключат только к вечеру), телевизор хотя и расположился на своей тумбочке, однако еще запакован… В квартире пока лишь оазисы уюта. Новоселы сидят на чемоданах, жуют крутые яйца и, расплываясь от счастья в улыбках, обсуждают, когда они смогут устроить новоселье, да кого на него пригласить и сколько понадобится в связи с этим снять денег со сберкнижки.
В городе тысячи квартир, кроме того, в нем заводы, фабрики, шахты и учреждения, улицы, проспекты, скверы, клубы, кинотеатры, школы. Благоустроить его в тысячу раз трудней, нежели… так и тянет сказать — секцию! А горняцкий город стал называться городом всего десять лет назад. Но и за этот короткий срок хозяева успели отлично распорядиться: выросли красивые дома, пролегли прямые улицы, целыми днями жужжат моторы катков, любовно полирующих асфальт, тянутся к солнцу молодые деревья. Не пешком или в попутном грузовике, как раньше, а комфортабельные автобусы доставляют шахтеров, строителей, служащих на работу; появились такие несомненные признаки благоустройства, как уличные плафоны и фундаментальные киоски с газированной водой…
Как на дрожжах растет город, и весь его облик поет чудесную песнь движению, темпам жизни.
Но может ли великое движение не втянуть за собой ветоши прошлого? В город шахтеров приехал некий гражданин и стал качать пиво. Он обосновался у проходной одного довольно крупного завода. Об этом знаменательном событии, к сожалению, не писали в газетах. И тем не менее жены заводчан быстренько узнали о существовании пивной.
В отличие от жен, многие мужья — люди романтической складки, любят помечтать с кружкой пива в руках. А некий гражданин торговал не только пивом, но (по собственной инициативе) и водкой, и за наличные и в кредит, пренебрегая опасностью испортить взаимоотношения с клиентурой.
Три раза в городской газете печатались письма, в которых выдвигались требования закрыть пивную. Трижды ее закрывали и превращали в магазин. Но ловкий гражданин отличался упрямством и как-то постепенно, незаметно и исподволь исчезали в магазине пряники, «чатка» и повидло, и утверждалось пиво. Кроме того, как мы уже знаем, некий гражданин торговал, по собственной инициативе, и водкой.
Однажды он явился в завком и поверг профсоюзных деятелей в смятение, заявив:
— Есть дело. Я пивник, и вы меня, наверное, знаете. Я торгую за деньги и в кредит. Недавно я прочитал в газете, что на вашем заводе большая текучесть кадров. Это меня взволновало. Это очень плохо, когда не дорожат кадрами! Поэтому требую внести мою фамилию в обходной листок, с тем, чтобы я мог избежать возможных убытков в результате увольнения нечестных дебиторов.
Оправившись от смущения, профсоюзные деятели прогнали его из кабинета. Пивная у проходной, однако осталась и к описываемому моменту функционировала с полной нагрузкой. И вот сейчас перед заходом солнца из заводских ворот вышел рослый человек лет тридцати трех в выцветшей офицерской гимнастерке, с тремя рядами орденских ленточек, в галифе и хромовых, аккуратно залатанных сапогах, сероглазый, черноволосый, с орлиным носом и ямочкой на подбородке. Его правый глаз скрывала черная повязка. Человека с повязкой звали Алимджаном Вахидовым. Он шел, шатаясь, как пьяный, хотя был абсолютно трезв.
Его только что исключили из партии.
Вахидов тупо уставился на голубую дворь с надписью «Лимонад, воды и прочие спиртные деликатесы», постоял, покачиваясь на месте, и шагнул через порог. Народу в пивной было мало. Алимджан пил пиво и слушал, о чем говорят соседи. По правую руку расположилась компания, душой которой, несомненно, являлся некогда рыжий, а теперь лысый толстячок, своими рассказами то и дело смешивший товарищей.
— Работает у нас экспедитором некто Жогов. Вор первостатейный, — со вкусом говорил лысоватый толстяк. — Ловили мы его, ловили — за руку никак не схватим. Как уволить? Директор, Сафаров Кудрат Сафарович, и предлагает в завкоме: «Вы, — говорит, — его пригласите, растолкуйте все, что к чему, пусть подает заявление об уходе». А Жогову и самому впору бежать, до того запутался… поработай еще недельки две — посадят.
Однако он виду не подает, марку держит, отвечает завкомовцам: «Уйду. Честное слово, уйду. Пусть только директор положительную характеристику мне даст совместно с общественными организациями». Завкомовцы — к директору. Так, мол, и так, как ваше мнение? «Дадим характеристику, — отвечает, — пусть только убирается». Выдали Жогову характеристику — конфетку, мечту! Короче говоря, с такой характеристикой в «Главмясе» Жогова с руками и ногами схватили. А Жогов, как дорвался до мяса, ну и пошел хапать — умно, тонко, только руками разведешь. Думали-думали в «Главмясе» и решили выпустить его на все четыре стороны… Конечно, с положительный характеристикой. Из «Главмяса» перебрался Жогов в Горторг, из Горторга — в плодоовощь… Мест восемь перепробовал. И везде, чтобы от него избавиться, положительные характеристики ему выдавали. И вот случилось так, что наш экспедитор уехал на Крайний Север. Мы, конечно, объявление в газету. Требуется… и так далее. На другой день смотрим: Жогов к директору вваливается. «Здравствуйте, Кудрат Сафарович! Пришел предложить свои услуги», — «Вон отсюда, жулик! — вспылил директор. — Я тебя на пушечный выстрел к материальным ценностям не подпущу». — «Не выйдет, товарищ директор, — поклонился Жогов. — Я кадровый экспедитор с безупречной репутацией. Смотрите, сколько характеристик!.. Все положительные. А вот и ваша характеристика. Не примете на работу — по судам затаскаю».
И затаскал, подлец. Пришлось зачислить. Опять ворует — умно, тонко, за руку не схватишь!
Слушатели заволновались:
— Каков типчик!
— Избить его надо!
— Директор ваш тоже хорош!
— Будет знать, как разбрасываться характеристиками.
Алимджан сидел, с болью в сердце слушая разговоры соседей. Даже в пивной люди говорили о деле, старались помочь делу, возмущались Жоговым. А он, Вахидов, кто он? Мелкий служащий с пристрастием к бутылке. А ныне вот из партии исключили. Черноволосому человеку захотелось излить душу, рассказать о своем горе… Мог ли он предполагать, что слушатели его уже близко, едут в рейсовом автобусе из большого поселка в поисках Женщинова.
«Викинг», Джо и Сопако сошли с автобуса и направились к большому клубу с древнегреческим портиком и оштукатуренными колоннами, на которых углем и карандашом кто-то нарисовал сердца, пронзенные стрелами. Невдалеке стояло несгруженными на автомашинах штук двадцать новеньких стандартных нужников из досок. На их дверцах было аккуратно выведено масляной краской краткое ругательство.
Юный Джо обратил внимание на эту особенность и высказал смелое предположение о том, что надписи масляной краской на дверцах полагаются согласно стандарта.
— Без них, — пояснил он, — отдел технического контроля, должно быть, не принимает продукцию.
— Без болтовни! — оборвал Фрэнк. — Надо искать московских гастролеров.
— Клянусь святым деепричастием! — воскликнул юный искатель приключений. — Ты сегодня не в духе, Фрэнк. Боссу необходимо выпить пару коктейлей, развеяться.
— И выпью, — раздраженно отвечал Стенли. — Но прежде разузнаем о Женщинове.
Все трое вошли в просторный вестибюль. Ни души. Прошли в зрительный зал. Лев Яковлевич поднял с пола кусок афиши, прочитал отрывок фразы, набранной огромными буквами:
ТОЛЬКО ОДНО ПРЕДСТ…
— Это они иго-го-го-го-го-гу-гу-гу!!!— загремел «Викинг».
— Конечно-ого-го-го-ге-ге!!!— вскричал Сопако.
Джо от удивления выронил из рук папиросу, хотел что-то сказать, но и сам загремел:
— Ги-ги-ги-га-га-га!!!
— Ге-ге-ге-хо-хо-у-гу-гу!!!—донеслось со сцены.
Непотребные рокоты издавал маленький человек с ружьем. Продолжая грохотать, размахивая руками, он спрыгнул со сцены и побежал к посетителям.
— Ха-га-го-гу!!!— начал было «Викинг», но человек с ружьем, оказавшийся штатным затейником и по совместительству сторожем, не стал слушать, схватил Фрэнка за руку и потащил в вестибюль.
— Чего надо? — спросил он в вестибюле обычным человеческим голосом и пояснил недоумевающим посетителям. — Га-га-га… — акустика это. Недосмотрели архитекторы и строители. Когда зал полон — не так грохочет… но больше трех «га-га-га», а ежели аншлага нет — гибельно кричит!.. Вам чего надо?
— Видите ли, — начал «Викинг», — судя по обрывку этой афиши, в клубе выступали московские гастролеры, цирковые артисты…
— Арестованы, — отвечал вооруженный затейник.
— Как так? — воскликнули Фрэнк, Сопако и Джо упавшими голосами.
— А вот так. Разоблачили их. В горкоме комсомола прочитали афишу и усомнились. Позвонили навалоотбойщику Вратарскому и экскаваторщику с вскрышного разреза Рузметову. Они в прошлом году с туристской группой в Париже были, когда наши циркачи гастролировали. Рузметов и Вратарский, конечно, отвечают: «Лисина и Синьковскую знаем, жокеев Александровых видели, а Иамо-младшего или еще кого из афиши и духу там не было. Халтурщики, должно быть». Проверили — правда, халтурщики. Судить их хотели, да пожалели. Лягушку у Иамо реквизировали и отпустили их с миром.
— Где же они сейчас? — заволновался «Викинг», ему очень хотелось настичь нелегкую добычу — Женщинова.
— Кто их знает? Слышал, в Голодную степь подались. Там насчет концертов не очень жирно… Да куда же вы, граждане? Хоть бы потолковали еще. Скука смертная…
Не обращая внимания на причитающего затейника, «Викинг» широким шагом ринулся на улицу. За ним устремились его подчиненные.
— Сейчас же на автобус! — скомандовал Фрэнк.
Но Сопако взбунтовался. Он, по его словам, умирал от голода и жажды.
— Я хочу есть! Пить и есть! Это я вам говорю, — взмолился Лев Яковлевич.
Экс-казначея поддержал молодой Тилляев. Его привлекала перспектива пропустить стаканчик-другой, погорланить свои «ба-ди, ду-ди». Фрэнк скрепя сердце согласился с мнением большинства. Троица поискала глазами и увидела невдалеке зазывно голубеющую дверь. В пивной их словно ждал Алимджан Вахидов. Места за его столом были свободны. «Викинг» заказал выпить и закусить. Чокнулись вчетвером, а немного спустя пьяный от пережитого и выпитого Вахидов, не в силах побороть желание поведать кому-нибудь о своем горе, распахнул душу перед новыми приятелями. Почему он так поступил, он и сам не мог бы объяснить. Просто, очень захотелось, а толчком явилась чепуха. Раскисший от одной рюмки Джо похлопал Фрэнка по плечу и, глупо улыбаясь, промямлил:
— Злишься на нас, Фрэ… дружище? Задержка не по душе писателю? Ничего не поделаешь. Нас большинство. Не по вкусу машина голосования? Не горюй, отыграешься с голосованием в ООН.
И не то захохотал, не то заикал.
«Голосование!» — это обыденное слово разбудило в памяти Алимджана многое: взметнувшиеся вверх руки, острый звон председательского колокольчика… Голосовали трижды: предложение об исключении из партии поддержали тридцать семь человек, за строгий выговор, с занесением в учетную карточку — тридцать четыре. Воздержавшихся не оказалось. Опасались ошибки счетчиков, Потому и голосовали трижды. Счетчики с их возможной ошибкой явились лишь предлогом. Некоторые коммунисты, в том числе и секретарь партбюро, втайне надеялись, что при переголосовании изменится соотношение голосов. Но роковое отношение 37:34 словно было вылито из стали, ибо каждый поднимавший руку считал свое решение единственно верным.
Последнее, что окончательно сломило Вахидова и заставило поделиться горем, — это сознание, что перед ним писатель, инженер человеческих душ: Алимджан перешел на почтительное «вы» и, шумно выдохнув, словно решившись броситься в глубокий колодец, сказал:
— Душа у меня горит, товарищ писатель… Сергей Владимирович, если не ошибаюсь? Не могу молчать. Сидят вот люди вокруг, слушаю их — за дело болеют люди, а я… — Вахидов провел рукой по орденским колодкам. — Посудите сами. Вы человек проникновенного ума, поймете. Что делать мне, а? Что делать? Сегодня меня из партии исключили.
«Викинг» блеснул глазами. Он уже не жалел о задержке.
— Исключили? — вмешался Лев Яковлевич. — Не волнуйтесь. Еще раз вступите.
— Не обращайте внимание на этого старика, — пожал Фрэнк руку собеседника и так глянул на экс-казначея, что тот весь съежился. — Это мой тесть, он слабоумный от рождения. Рассказывайте, друг, я слушаю вас.
Неровно сложилась жизнь Алимджана Вахидова, и закономерно подстерегла беда. В школе Алимджан блистал как математик. Учителя восхищались им, прочили ученую карьеру.
Война обрушила на девятиклассника горе и несчастье. В первых же боях пали отец и старший брат. Не пережив удара, быстро угасла мать. Алимджан ушел добровольцем на фронт, ему не могли в этом отказать. И тут война перестала преследовать юношу, она как бы старалась завоевать его расположение. Пули и осколки миловали Алимджана. Он сражался под Москвой и на Карельском перешейке, на Миус-фронте и в Сталинграде, благополучно выбрался из харьковской каши, бился под Курском и в Будапеште, освобождал Варшаву и закончил войну, расписавшись на стене Рейхстага.
Один единственный раз кусанула его пуля: выбила глаз и прошла по касательной по внутренней стенке черепа, да и произошло это неделю спустя после окончания войны — стрельнул из-за угла вервольф.[8]
У Вахидоза обнаружился военный талант. Начал войну рядовым, а праздновал победу в майорских погонах.
Началась демобилизация. Вервольф крепко саданул майора. Мучили головные боли, пришлось демобилизоваться.
— И приехал я в родной город, товарищ писатель, — Вахидов собрался с мыслями, отхлебнул из кружки. — Вначале все хорошо было. Друзья встречают, чуть на руках не носят. Еще бы! Майор, восемь орденов, медалей дюжина! Ну, на радостях каждодневные возлияния. Малость пристрастился. Прошло месяца два. Утих энтузиазм. Работать, говорят, давай. Хвать, а работать-то я и не умею. Высадить сотню парашютистов на «пятачке» — это мне раз плюнуть. Авиадесантным батальоном командовал. А работать не могу… могу, конечно… землю копать, кирпичи таскать! А школьные приятели, что в медицинском отношении никудышными были, в люди вышли. Кто инженер, кто врач, кто новатор производства. Санька хромой, тот даже за агрономию Героя Социалистического Труда получил.
Ну, естественно, товарищи дух во мне поддерживают, на подготовительные курсы в институт тянут. Походил я на курсы, бросил. Дурацкая гордость заела: де, как это я, майор, боевой командир, с сопливыми школярами за партой сидеть буду! Эх, дурак же я был! Бросил курсы, попивать стал. А затем перебрался сюда… инструктором отдела кадров. Верите ли, сидишь в пропахшей кошками канцелярийке и страдаешь: «Эх, Алимджан, утопил ты свою жизнь, таланты свои в этой вонючей чернильнице!»
Выговор получил, «строгача» по партийной линии — все за выпивки. На руку я горяч и тяжел, когда не в себе. Кого только ко мне не подсылали — и агитаторов, и директор со мной беседовал, и секретарь партбюро толковал, товарищ Васильев. А я словно взбесился: «Ишь, что выдумали, — смеюсь, — я сам не одну сотню людей воспитал. Вижу, не маленький: агитируете. Какая ж это агитация, коли я сознаю, что меня агитируют?»
Васильев разозлился даже. «К тебе, — говорит, — и на пьяной козе не подъедешь. Смотри, пеняй потом на себя».
А через неделю улыбнулось мне счастье. Перевели на наш завод инженера… Галей звать. Ну, вот. В десятый класс вечерней школы поступил. Свадьбу собирались устроить… А однажды не выдержал. Выпил. На радостях, что ли, бес попутал? Галя в слезы, я уж тогда и с горя хлебнул. Неделю не разговариваем. А надо вам сказать, существует на заводе юрисконсульт. Гладенький такой, прилизанный… в общем, гаденький. И неделю эту он отлично использовал. Случайно как-то подслушал: сутяга в любви объяснялся, а меня мужланом называл. Спасибо, Галя вступилась, а то убил бы гаденыша.
Вахидов сжал кулаки. Воспоминания давались ему нелегко.
— Да-а… А на другой день шел я из Горисполкома на завод. Смотрю, впереди вышагивает какой-то плюгавый тип и наш долговязый, как семафор, юрисконсульт. Услышал я их разговор — сознание помутилось. «Готовь три бутылки коньяку! — захлебывается долговязая мразь. — Ты месяц сроку дал, а я уже на этой неделе обработаю эту фефелу. Приперта к стенке Галочка, будь спокоен».
Ну, что ж… отвезли в больницу юриста и приятеля его заодно, а у меня персональное дело возникло. Спрашивали: за что бил? А как мне объяснить… Ведь я люблю ее! Да и возможно ли доказать? Отопрутся дьяволы, На собрании, чувствую, симпатия на моей стороне. Объяснил я, что пострадавший третировал меня, шпильки подпускал — вот и не выдержал. Заводчане не любили юриста. Очень уж он скользкий, гаденький… Поступило предложение объявить мне строгий выговор с занесением в учетную карточку. Вдруг врывается юрист, на трибуну лезет с костылями, вроде как фронтовик. «Я, — восклицает и этак плавно разводит руками, — я хоть и беспартийный, но как жертва обязан вас всех предупредить. Вахидов — хулиган, бандит, пьяница, случайный человек в партии. Гнать его надо, каленым железом выжигать!»
Это меня-то каленым железом? В голове звон и пулеметные очереди… та-та-та… та-та-т… А я ползу к доту, партийный билет добываю. Где же ты, подлец, в это время был?! Рванулся я со стула — и полетел гад с трибуны вниз головой. «Скорую помощь» вызывали…
— Все, — закончил Вахидов, вздыхая: — Что делать? Помогите, товарищ писатель!
«Викинг» напряженно думал: «Как поступить? Пора переходить в атаку, но…» Фрэнк с ужасом убедился, что обычное внутреннее состояние покинуло его. Не было хорошо знакомого, чуточку пьянящего, чувства уверенности и превосходства. Шеф обвел взглядом своих подчиненных. Они восприняли его как команду действовать.
— Я бы посоветовал… — начал молодой Тилляев. Но его тут же перебил Сопако.
— Идите к нам! — воскликнул он с отчаянной решимостью.
— Куда к вам?
— В шпионы, — сказал упавшим голосом Лев Яковлевич и смертельно побледнел.
Алимджан переводил взгляд с Сопако на Джо и с Джо на «Викинга», как бы размышляя, идти в шпионы или воздержаться. Экс-казначей почувствовал в ногах свинцовую тяжесть, сын академика сидел бледный, не сводя горящих глаз с Вахидова, готовый ко всему. Возможно, инструктор отдела кадров воспринял бы заявление Сопако как глупую шутку. Еще не все было потеряно. Однако на сей раз подкачал сам шеф. Его вдруг прошиб холодный пот, Фрэнк вскочил и быстро пошел к выходу.
— Держи гада! — вскричал Вахидов. Он поймал «Викинга» за брюки, левой съездил Сопако по уху. Завязалась драка.
— Подлецы! — бушевал Алимджан в объятиях подоспевшего милиционера. — Это шпики, товарищи! Они враги!
— Ладно, ладно, — увещевали его окружающие. — Нагрузился — и иди спать, а то за мелкое хулиганство посадят.
— Товарищи!!
Увы! Пьяным веры нет, а Вахидов явно не был трезв. К «Викингу» вернулось хладнокровие.
— Уведите этого алкоголика! — потребовал он. — Безобразие! Сколько хулиганов развелось! — Он встретился взглядом с Алимджаном и почувствовал себя скверно. Вспомнилась зеленая тетрадка Эфиальтыча, его сумбурные записи. «…
Вахидова увели. Он молчал, видимо, поняв, что сейчас к его доводам не прислушаются.
Из пивной уходили быстро, почти бежали. Загрохотали огромные железные листы, засверкали изломанные огненные стрелы, грянул настоящий тропический ливень. Промокшие до костей, хлюпая по лужам в кромешной тьме, они бежали к автобусной станции.
— Убить вас мало, малокровный недоносок! Такое дело погубить! — обрушился «Викинг» на экс-казначея. Он изливал злобу, уверял себя, что «дело» погублено из-за кретинизма Сопако. А где-то далеко-далеко в тайничке сознания неотвязно дребезжал знакомый голосок: «…
— Откуда я мог знать, что он такой идейный? — оправдывался экс-казначей, клацая от холода и страха зубами.
— В самом деле! — вмешался Джо и опасливо спросил: — А как по-твоему, Фрэнк, он… не даст знать?
— Ни в коем случае, — успокоил «Викинг». — Требовался только хороший психологический ход, и он был бы наш. А если сейчас и проболтается, кто ему поверит. С испуга Сопако сделал предложение Вахидову в такой нелепой форме, что кому ни скажи, любой только посмеется. Никакой паники. Этот одноглазый просто-напросто человек со вздорным характером.
Спутники шефа воспрянули духом, но сам шеф находился в объятиях страха. Он-то ведь понимал: никакой психологический ход» не спас бы положения.
«Разоблачит. Обязательно разоблачит!» — вертелась мысль, леденящая душу, как сигнал воздушной тревоги.
На сей раз «Викинга» не обманывало предчувствие.
Кольцо вокруг него сжималось.
Третий день гонялся «Викинг» за неуловимым Адонисом Евграфовичем. Джо и Сопако приуныли. Они страдали по бане, по чистой постели, по вкусному, хорошо сервированному завтраку и смотрели на шефа, полные тоски и скорби. Но синеглазый главарь не обращал внимания на сложные движения, происходившие в душах подчиненных, он словно взбесился, напоминая проигравшегося вдрызг картежника, решившегося идти «ва-банк». В глазах некогда остроумного, самоуверенного и нахрапистого «Викинга» появилось настороженное выражение, он стал чуточку суетлив и особенно деспотичен. Настроение Фрэнка передалось его спутникам. Лев Яковлевич оброс ежовой щетиной, ночами его мучали кошмары, и всякий раз в заключение являлся страшный сон про рыжих муравьев. Просыпаясь, охваченный трепетом, экс-казначей с ненавистью смотрел на своего мучителя, выкрикивавшего во сне непонятные лающие слова. Китель на Сопако висел теперь мешком, и это обстоятельство придавало Льву Яковлевичу сходство с аэростатом, из которого наполовину выкачан гелий.
Лишь блудный сын академика держался, пожалуй, более или менее в норме, не паниковал, беззаботно распевал всяческую чертовщину, сводившую с ума экс-казначея, подтрунивал над Сопако и даже над шефом. Единственное, что выдавало внутреннее беспокойство Джо, это его бесконечные мечты о скором завершении «свободного полета», переходе границы и веселой жизни «в стране узких штанов, буги-вуги и коктейлей». Ему тоже неважно спалось, но парень крепился, действуя порой с решимостью отчаяния.
Все трое тряслись сейчас в кузове самосвала. Вокруг расстилалась необозримая степная ширь. Перемигивались глазки полевых цветов, вдалеке белели палатки, суетились крохотные грузовички, в ясном небе плыли перистые облака. «Викинг», обсыпанный, как мукой, бежевой пылью, вьющейся за самосвалом огромным шлейфом, напряженно вглядывался вдаль, словно мореплаватель, жаждущий достичь, наконец, земли обетованной. Где только не побывал Стенли за эти дни! Он встречался со строителями каналов и трактористами, энергетиками и экскаваторщиками, побывал в новых совхозах и у степных старожилов. Везде привечали «писателя», люди делились с ним сокровенными мыслями.
«Викинг» со злобой и страхом изучал этих странных людей, оставивших теплые квартиры и бросившихся невесть куда очертя голову — в степь со страшным прозвищем «Голодная», в палатки, в тесные передвижные вагончики, под открытое небо!.. «Во имя чего?!» — Стенли задавал этот вопрос, маскируя его как риторический прием, молодым и седоволосым, холостякам и женатым, юношам и девушкам. И всякий раз — удивленный взгляд, как бы говорящий: «Не разыгрываете ли, товарищ писатель?», и стереотипный ответ: «То есть как это… во имя чего?.. К чему нам степь? Пусть здесь будет жизнь: совхозы, электростанции, города, поселки».
Фрэнк вспомнил трех девушек-трактористок: Манзуру из Коканда, полтавчанку Оксану, Марусю из Тамбова. В прошлом году они окончили десять классов, а сейчас их руки вымазаны тавотом, спецовки блестят масляными пятнами, и девушки довольны, весело смеются и гордо носят на блузках комсомольские значки. Тщетно искал «Викинг» в глазах девушек фанатический блеск. В их глазах — молодость, девушки были самые обыкновенные, веселые, кокетливые, пахло от них не только керосином и машинным маслом, но и «Красной Москвой»… Молодые ребята-строители. Эти тоже не походили на фанатиков. Простые лица, крепкие зубы, не знакомые с бритвой румяные щеки, мальчишеские губы, все время расплывающиеся в улыбке. Познакомившись с «писателем», они засыпали его темами для очерков и рассказов. «Напишите о Ганишере-ака. Он председатель соседнего колхоза, давно в степи, мастер хлопководства. Двадцать орденов и медалей имеет!.. О Манзуре можете написать. Опытным трактористам не уступает… или о Петьке-каменщике…»
Маленький строитель в гимнастерке ремесленного училища хитро сощурил чуточку раскосые глаза цвета веснушек, осыпавших его курносый нос, и произнес деланным басом, очевидно, копируя чей-то голос:
— А то и другой герой есть. Воссоздайте образ товарища Бурьяна!
Строители и трактористы покатились со смеху.
— Какого Бурьяна?
— Нашего неповторимого, — невозмутимо объяснил веснушчатый паренек. — Радамеса Ашотовича Бурьяна, секретаря комсомольского бюро. Заметьте, не Радика или там Радамеса. Именно Радамеса Ашотовича. Очень подходит для… фельетона. Яркая личность. В свое время он инструктором горкома комсомола работал, пламенные речи произносил, мол, все как один на освоение степи!.. Нас очень-то агитировать не требовалось, сами рвались сюда, однако Радамес Ашотович все же проводил агитацию. До тех пор, пока Вали, — паренек хлопнул по плечу худенького юношу со сплющенной в блин фуражкой на голове, — пока Вали не взял слова. «Я предлагаю, товарищи, — заявил Вали, — прислушаться к призыву товарища инструктора и выехать на освоение степи всем как один… во главе с Радамесом Ашотовичем Бурьяном!»
Инструктор побледнел, потом покраснел и замямлил: «Поддерживаю. Обеими руками «за»… но не знаю… позволит ли мне руководство оголить горком…»
А ребята кричат с места: «Позволит руководство! Уговорим».
Хотели мы из товарища Бурьяна настоящего комсомольского вожака сделать здесь, на целине. Да не выходит ничего. О болезнях своих говорит, климат вроде ему не подходит, губительно действует. Вострит лыжи — и никаких гвоздей, комсомольскими делами не занимается. Придешь к нему с жалобой: почему, мол, кино нет, лекций мало, вечеров отдыха не устраиваем и прочее, а он все один ответ дает: «Посоветуемся, обсудим с вышестоящими товарищами».
«Чего обсуждать? Давайте сами все организуем!» — говорим ему.
«Я придерживаюсь принципа коллективности руководства, — заявляет товарищ Бурьян. — Надо обсудить, надо посоветоваться. Поставим вопрос, проанализируем положение дел, выводы сделаем, ошибки преодолеем. Коллективность — это…»
— Так и морочит голову, — заключил веснушчатый паренек. — Напишите о Радамесе Ашотовиче. В назидание другим. Прогнать мы его все равно прогоним, однако же пропесочить в газете товарища Бурьяна очень даже невредно.
«Викинг» продолжал смотреть вдаль и с раздражением прислушивался к болтовне Джо, задиравшего Льва Яковлевича.
— Этой ночью вам вновь снились дурацкие муравьи, а, гражданин мистик? Признавайтесь. Ваши вопли опять не давали мне покоя.
— Ну да, снились! А вам какое дело! — нервно отвечал Сопако.
— Фрэнк, — развязно обратился плохой сын хороших родителей к «Викингу», — этот экс-казначей смахивает на эстрадника-конферансье… Очень ограниченный репертуар!
— Перестань паясничать! — огрызнулся «Викинг».
«Стиляга» умолк, но через минуту прицепился к шефу.
— Знаешь, босс, ты извини, но я тебя не узнаю. Ну, я понимаю… с Перменевым не вышло… с Вахидовым. Но вчера… Упустить бывшего репрессированного, отсидевшего ни за что ни про что несколько лет… Ведь этот человек для нас сущий клад!.. И обстановка была великолепная. Мы ели консервированную тушонку при свете звезд, курили, предавались воспоминаниям…. Сколько пришлось пережить этому инженеру, как его… Асадову, что ли!.. Он наверняка украсил бы твой список.
Стенли молчал. В самом деле, почему он отступился от Асадова? Отсиди он, «Викинг», невинно и втрое меньше, он посвятил бы свою жизнь мести. А этот?.. Правильно сделал, что отступился.
— А ты помнишь, как реагировал на мою шутку Асадов? — нарушил молчание Фрэнк. — Я ему сказал тогда: «Зачем на целину приехали? Вам теперь отдыхать надо. Обязали, наверное, выехать в порядке ссылки?!» Вспомни его взгляд… Вроде как пистолет навел, не по себе стало!
— Верно, — согласился Джо. — Но какого черта этот инженеришка добровольно поехал в степь? Энтузиаст он, что ли?!
— Ничего я не понимаю! — с сердцем воскликнул «Викинг». — Один стремится снять с работы мужа своей сестры, другой, едва выбравшись из лагеря, рвется осваивать целину, третий… Разве с такими можно иметь дело?! Невозможно даже предугадать, как поведет себя старушонка… Молится богу и брюзжит в очереди за маслом. А стоит лишь поддакнуть ей, как это сделал Эфиальтыч, — и ты уже в отделении милиции. Единственно, с кем еще можно иметь дело, так это с законченными подлецами!
Джо вспыхнул.
— Ты оскорбляешь меня, босс, — сказал он сквозь зубы. — Придется мне исправляться. Не хочу ходить в подлецах.
— Не сердись, малыш, — спохватился Стенли, сообразив, что сказал бестактность. — Глупости я болтаю. Нервы пошаливают…
— Нет уж, сердиться я буду. Ты сказал что думал. А нервы у тебя действительно пошаливают, верно. Пора нам закругляться. Женщинов — это, надеюсь, последний объект? Давай сматывать удочки!
— Последний, пожалуй, последний. Есть, правда, еще один персонаж, но задержки не произойдет. Он живет в пограничном городке, а мы его не минуем… Нужно уходить. Хватит с меня острых ощущений.
Встреча с Адонисом Евграфовичем произошла неожиданно. Самосвал влетел в город, которого год назад не было и в помине. Центр, застроенный одноэтажными домами, обрастал кольцом двухэтажных зданий. Со всех сторон на город глазела степь. «Викинг» и его помощники сошли с самосвала и ахнули: прямо на них из-за домика с шиферной крышей, словно поджидая дорогих гостей, вышел гладко выбритый, напудренный, в хорошем чесучевом костюме Адонис Евграфович Женщинов.
Завидев троих неизвестных, он внимательно посмотрел на них, узнал преследователей, чей «газик» напоролся тиной на гвоздь, побледнел, круто развернулся на сто восемьдесят градусов и, не прибавляя шага, двинулся в обратном направлении.
— Адонис Евграфович! — окликнул «Викинг».
Женщинов перешел на рысь.
— Остановитесь! Куда вы?!
Респектабельный администратор затопал в тяжелом галопе, прижав левую руку к сердцу и высоко вскидывая задом. Фрэнк обрел веселое расположение духа.
— Кавал-л-лерия! В обход с флангов! — скомандовал он.
Быстроногий Джо бросился за многоженцем. Женщинов оглянулся и побежал еще быстрее. Стенли следовал чуть позади и давал команды:
— Так его, малыш, так… Пусть растрясет жирок, гони работника искусств в степь широкую! Шире шаг, художественный руководитель правнука Ивана Поддубного!.. Смотрите, не вздумайте вновь разбрасывать гвозди.
Наконец Женщинов достиг степи, пробежал еще метров сто и остановился. Преследователи перешли на шаг. Дородный многоженец тяжело дышал, лицо его заливал пот, пудра свернулась на щеках сероватыми комочками. «Викингу» захотелось порезвиться, излить злобу, накопившуюся в душе.
— Не подходите ко мне! Я вас не знаю! — нахально пророкотал своим бархатным баритоном дрожащий Адонис Евграфович и сделал рукой театральный жест, как бы приказывая преследователям немедленно удалиться в степь. — Какое наха-альство! Я буду жаловаться.
— Неужели? — «Викинг» послал Женщинову воздушный поцелуй. — Жалобы, учтите, принимаются в письменном виде. У вас девичья память, Адонис Евграфович. Как же так вы нас не знаете, когда собственноручно пытались лишить нас жизни с помощью гвоздей!
Администратор с лицом актера-трагика, не чурающегося спиртного, вдруг потерял весь апломб и деловито спросил:
— Будете бить… или как?
— Ну, вот, так бы давно пора! — одобрительно кивнул Джо. — Мы будем бить вас фактами, служитель главискусства, лупцевать доказательствами, учиним телесное наказание уликами. Мы сделаем вам больно.
«Викинг» и Тилляев-младший схватили упиравшегося Женщинова за руки и усадили на землю, сели сами, поджав по-восточному ноги. Глядя на них, тяжело опустился и Лев Яковлевич, он устроился в позе дачника, наслаждающегося природой.
— В каком году вы окончили школу, гражданин Женщинов? — торжественно спросил Фрэнк.
— В двадцать восьмом.
— Прекрасно! Следовательно, вы судили Евгения Онегина судом общественности? В то время это было модно.
— Судил, — признался Адонис Евграфович упавшим голосом, — но…
— Никаких «но», сударь! Я просто хотел знать, знакома ли вам эта форма судилища. Итак, слушается дело но обвинению Женщинова Адониса Евграфовича, тысяча девятьсот десятого года рождения, до сих пор — увы! — холостого, с далеко незаконченным высшим образованием… вас ведь выгнали с первого курса института — не правда ли, подсудимый?.. — по обвинению в разных нехороших вещах, подпадающих под признаки множества статей уголовного кодекса. В моем лице, подсудимый, вы видите судью и, прокурора, в лице этого красивого темноволосого молодого человека — защитника; симпатичный старик представляет собой публику, до отказа заполнившую зал судебного заседания. Есть ли ходатайства, отводы?
Женщинов хранил угрюмое молчание.
— Ходатайств и отводов нет, — с удовлетворением констатировал судья и прокурор. — Перейдем к существу дела. Подсудимый подозревает, будто поводом для настоящего судебного заседания явился тот печальный факт, что он ровно трое суток тому назад покушался на жизнь и здоровье нынешнего состава суда, для чего расшвыривал гвозди. Но мы выше предрассудков и корыстных мотивов! Мы обвиняем Женщинова в заранее обдуманном прелюбодействе. Мы заявляем: Женщинов — прелюбодей-рецидивист. Он обманул восемь девушек. Усыпляя бдительность добротельных особ сладкими разговорами о женитьбе, он соблазнял их и затем убегал. У Женщинова девять детей, ибо последняя жертва родила двойню. Жестокосердый папаша скрывается от алиментов. Он переменил десятки служб и профессий, возглавляет ныне дикую бригаду халтурщиков… Вон она расположилась в степи цыганским табором!
Все повернули головы и посмотрели на палатки халтурщиков, сработанные из простыней. Женщинов подрагивал толстой щекой и обильно потел.
— Да… граждане судьи. Женщинов скрывается! Я, будучи журналистом, тщательно ознакомился с материалами дела и установил, что в отношении подсудимого органы милиции объявили всесоюзный розыск. Его ищут, голова его оценена в ломаный грош, а мы его нашли. И не потому, что прелюбодей Женщинов обманывал всех и вся, хвастая своим якобы пролетарским происхождением, вопил, что он родился в семье рабочего и двух крестьян. Нет! Нас возмущает хамское отношение к кодексу законов о семье, браке и опеке.
Адонис Евграфович проворно поднялся с земли и рухнулся на колени.
— Пощадите! — захныкал он и зашмыгал носом. — Отпустите меня, и я исправлю ошибку.
— Отпустить? — удивился «судья». — Что скажет адвокат?
— Я отказываюсь от защиты омерзительного, погрязшего в пороке подсудимого.
— Вы слышите, Женщинов? — возвысил голос «Викинг». — Защитник и тот негодует. А я еще не рассказал о насильственном поцелуе, который вы учинили в отношении гражданки Дебиторской в городе Выксе в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое мая тысяча девятьсот сорокового года. Акт судебно-медицинской экспертизы обследования потерпевшей до сих пор хранится в деле.
Прелюбодей-рецидивист застонал протяжно и с надрывом.
— Что скажет публика? — обратился судья к экс-казначею.
Лев Яковлевич почесал ершистый затылок.
— Я всегда был против прелюбодеев и соблазнителей, — сказал он важно. — Еще когда некий Похотлюк увел на время мою жену, я уже тогда не одобрял… Это я вам говорю. Пустые люди. Помню, я сказал тогда Похотлюку несколько слов, и он ничего не мог мне на них ответить. «Похотлюк! — воскликнул я. — Зачем тебе моя жена? Она сердечница. Ей нужна спокойная жизнь!»
«Я люблю твою жену», — ответил дурак Похотлюк.
«Но у тебя есть же своя собственная жена! — напомнил я. — Отчего же ты не любишь своей жены?»
«Люблю твою!» — настаивал дурак Похотлюк и при этом, знаете ли, обнимал мою сердечницу за плечи.
«Послушай, Похотлюк, ты дурак, — растолковывал я ему. — Подумай только. Раз ты женился, следовательно, твоя жена тебе не совсем уж безразлична. Можешь ли ты поручиться в том, что если бы ты женился с самого начала на моей жене, а потом встретил свою нынешнюю жену, ты не изменял бы нынешней моей жене с твоей нынешней женой?»
Вы бы посмотрели на физиономию этого дурака Похотлюка! Его словно обухом по голове ударило. Моя жена поняла: я умный, а он дурак, и ушла ко мне. Я простил ее, только предупредил: «Запомни раз и навсегда: ты будешь жить со мной, но я запрещаю тебе воображать, будто бы ты изменяешь со мной Похотлюку! Не забывай, что у тебя больное сердце».
«Судьи» и «адвокат» долго катались по земле, держась за животы. Тонкие рассуждения экс-казначея о любви восхитили их. Кое-как обретя солидный вид, Фрэнк сказал, срываясь на смех:
— Что скажет подсудимый Женщиной?
— Я не могу принять в расчет последнего заявления! — отчаянно, защищался Адонис Евграфович. — У меня нет жены и есть повышенная чувствительность, я высокоорганизованное существо!.. Я ненавижу мещанские пеленки-распашонки. Женская честь — это химера, которой пугают…
— Довольно!!— рявкнул «защитник» — Вы можете презирать мещанство, это как угодно, но… что, если я скажу вам: «Два миллиона приветов, Женщинов! Слышите: два миллиона приветов!..» Ха-ха-ха!
— Не спеши, малыш, — пожурил Джо «Викинг». — Мне так хотелось растянуть удовольствие. Бедный Адонис Евграфыч!.. Смотрите все: он лег, он хочет, видимо, лизать победителям пятки.
Прелюбодей-рецидивист померк, с его актерской физиономии слетела моложавость. Старый истасканный субъект смотрел на Фрэнка глазами загнанного кролика. Дальнейшая обработка Женщинова не представляла никакого труда. Он быстро сообразил, с кем имеет дело, и, не артачась, согласился на все. Возвращались в город подобно мушкетерам, держа друг друга под руки.
Увы, недолго радовался «Викинг» своему успеху. Женщинов задумчиво посмотрел на рукописный плакатик.
И вдруг сказал, не скрывая удовольствия:
— Как же я буду работать? Ничего не получится!
— Вы позабыли вывесить рекламу? — любезно осведомился Фрэнк.
— Реклама ни при чем. Мы теперь ее не используем. Опасно. Я о другом говорю. Чтобы сотрудничать с вами, необходимо где-то зацепиться, а я вынужден беспрерывно ездить… Меня ведь разыскивают!
Стенли нахмурился:
— М-м-м… как же я об этом не подумал? Впрочем, пустяки. Это даже хорошо, что вы ездите. Артистов пускают на различные предприятия, в воинские части. Только подберите бригаду поприличней. Мы дадим адрес, и вы раз в месяц сообщайте о своем местонахождении.
Женщинов ушел к своим палаточникам, Фрэнк решил послать успокоительную телеграмму супруге. Лев Яковлевич и Джо слонялись по городу в поисках столовой. Когда троица сошлась вместе с целью обсуждения дальнейших действий, выяснилось, что Адонис Евграфович и не думает возвращаться для получения инструкций. «Викинг» со своими подручными ринулся на штурм коварного Женщинова. Но им вскоре пришлось сбавить шаг: впереди двигались в том же направлении двое милиционеров. Они подошли к палаткам из простыней, перебросились с «артистами» несколькими словами… Палатки исчезли. Вереница нагруженных чемоданами и постелями огорченных халтурщиков, конвоируемая милиционерами, проследовала к городу. Впереди с печальной улыбкой на устах брел Женщинов.
«Викинг» вздохнул.
— Сбегай, малыш, узнай в чем дело.
Джо исполнил приказание.
— Арестовали, — сообщил он неутешительную весть. — За спекуляцию и халтуру. А Женщинова еще и за уклонение от уплаты алиментов.
Фрэнк опять вздохнул. С грустью наблюдали авантюристы, как грузили «гастролеров» на самосвал… Мелькнул последний тюк, взметнулись крыльями фалды пиджака прелюбодея-рецидивиста, и автомашина умчалась в степь. И тут заволновался Сопако, он кипятился, доказывал, что двоедушный Адонис Евграфович обязательно разболтает о сегодняшнем судилище, выдаст судей.
— Это я вам говорю! — бесновался экс-казначей.
— Беспокоиться нечего, — с сомнением в голосе сказал «Викинг» — Вряд ли Женщинов захочет афишировать свое знакомство с немецкой разведкой. И все же нам надо поскорее убираться из этого города, населенного людьми… короче говоря, пора завершать турне.
Вскоре Фрэнк, Джо и экс-казначей уже тряслись и пылились в кузове попутного грузовика. Нестерпимо палило солнце, сухой горячий ветер бил в лицо. «Викингом» овладела меланхолия. «Вычеркнуть или не вычеркнуть Адониса из списка завербованных?» — назойливо крутилась мысль. Джо, видимо, тоже думал о Женщинове.
— Фрэнк, дружище, — сказал он удрученно, — как поступим с арестованным моральным разложенцем? Ведь мы же его завербовали. Никто не виноват, что его арестовали за неплатеж алиментов. В конце концов, мы могли и не знать об его аресте, верно?
— Пусть убирается к дьяволу! — буркнул Фрэнк и тут же устыдился самого себя. Ему просто не хотелось сознаться перед этим мальчишкой, безмозглым «стилягой». Стенли не собирался вычеркивать из списка Адониса. Потомок викингов решил втереть очки Энди и старику Дейву, гонялся за количественными показателями.
«Викинг» и Джо молча смотрели вдаль, где в голубовато-розовом мареве прятался огромный, утопающий в зелени город, и невдомек им, какие мрачные мысли зреют в голове третьего спутника, Льва Яковлевича Сопако. Экс-казначей сверлил маленькими глазками их широкие спины и прикидывал в уме, как побыстрее осуществить свой коварный план.
С симпатичным, опрятно одетым джентльменом, представившимся, однако, весьма демократично — Энди, познакомился Фрэнк лет двадцать назад в спортивном зале колледжа. Тринадцатилетний подросток, поблескивая синими глазами, отлично вел бой с противником, старше его года на три и тяжелее, по крайней мере, фунтов на двадцать. Покуривая сигару, Энди (тогда еще молодой стройный блондин) добродушно ждал, когда же, наконец, задиристый мальчуган «скиснет» и даст себя нокаутировать. Но синеглазый юнец и не думал выдыхаться, работал одинаково хорошо обеими руками, удары его отличались удивительной резкостью, его рослый противник стал покачиваться, а в середине третьего раунда, «клюнув» на финт,[9] пропустил сильнейший удар в подбородок и лег в нокаут.
Синеглазый подросток зашел в свой угол, дал снять перчатки и крикнул довольно чисто по-русски противнику, уже сидевшему на настиле ринга:
— С тебя десять долларов, молоканин! Продул заклад.
Энди удивился еще больше: подросток говорит по-русски!
— Послушай, мальчуган, — обратился Энди к пареньку. — Где это ты научился так ловко орудовать кулаками и болтать по русски?
— Меня зовут Франком Стенли. Ко мне можно обращаться и на «вы», — отвечал подросток.
— Ладно, учту, — добродушно усмехнулся Энди. — Ты расскажи…
— Послушайте, сэр, — тринадцатилетний Фрэнк Стенли старался казаться невозмутимым. — Прежде, чем вы меня уложите, я основательно попорчу вашу физиономию.
— А ну-ка, покажи, как это делается, — улыбнулся Энди, и тотчас же в глазах его сверкнули голубые звездочки. Синеглазый чертенок обрушил на нового противника ураган ударов.
Вокруг собрались болельщики. Энди оправился от потрясений и старался покончить дело одним ударом, но чертенок летал осой вокруг грозного противника, жалил, финтил, уходил нырками… Все же он попался на приличный апперкот. Энди вздохнул с облегчением: глупая драка с мальчишкой вовсе не входила в его планы. Но, к удивлению Энди, синеглазый звереныш, пролежав до счета восемь, вскочил. Энди стало не по себе.
— Хватит, малыш, — сдался он. — Ты молодец… Идем лучше потолкуем.
— Говорите мне «вы», сэр, или продолжайте бой, — упрямо тряхнул головой Фрэнк.
— Вот дубина!..— разозлился Энди и не договорил: пришлось отбивать новый град ударов. — Прекрати!.. Слышишь! Прекратите это дурацкое занятие, мистер Фрэнк Стенли!..
Так состоялось их знакомство.
Фрэнк стал увлечением Энди. Цельная волевая натура синеглазого подростка, как полагал стройный блондин, нуждалась в повседневной шлифовке, в дальнейшем развитии. А что мог сделать в этом отношении отец Фрэнка? Вырастить первоклассного боксера-профессионала, изучившего на всякий пожарный случай русский язык! Раздробят парню челюсть — станет он переводчиком… Нет, Фрэнку нужна другая карьера! И Энди взялся за воспитание юного друга. Фрэнк очень скоро узнал о подвигах своих дальних предков — викингов, за пять веков до Гаспара Кортереаля открывших Лабрадор, о силе духа англосаксов, о полной борьбы и опасностей жизни первых переселенцев, осваивавших необозримые просторы Нового Света.
К шестнадцати годам Фрэнк был уже вполне оформившимся умным, сильным и жестоким «сверхчеловеком»: курс «наук», пройденный под руководством стройного блондина, двухгодичное пребывание в специальной школе сделали из него авантюриста, разведчика, расиста, ярого врага коммунизма. Юный Стенли не сетовал на судьбу, вся его дальнейшая жизнь знаменовала собой торжество духа и мускулов. Он орудовал в Венгрии и Польше, «фильтровал» перемещенных лиц, выполняя ответственные задания еще во время второй мировой войны. Всюду Фрэнку сопутствовал успех, ибо (так, по крайней мере, полагал «Викинг») он являл собой воплощение высшей расы, порождение высшего социального строя, высшей справедливости, чуждой таких слюнявых понятий, как человечность, снисхождение, демократизм. Он признавал лишь «благородную» демократию кулака.
И все же в жизни «Викинга» был момент, принесший некоторое разочарование. Это случилось в сорок третьем году в Тегеране. Он вышел на ринг, в противоположном углу стоял русский офицер, мастер спорта. «Мастер! — ухмыльнулся Фрэнк. — Тебя унесут в первом раунде». Фрэнк не сомневался в победе, ибо не знал поражений.
Прозвучал гонг, боксеры сошлись, и через полминуты зал взревел тысячью голосов: Стенли очутился на полу! В голове гремели колокола, подгибались ноги, и все же он поднялся. «Грогги! У него грогги!..» — услышал Фрэнк чей-то изумленный возглас и понял, что это о нем, это он в состоянии грогги![10]
— Бой! — скомандовал судья.
Проведи противник еще такой же удар — и все было бы кончено: Фрэнк чувствовал себя слабым, как младенец. Но русский медлил, а на вторичный окрик судьи «Бой!» ответил:
— Подожду… «Плывет» парень. Пусть опомнится.
«Плывет» — русский синоним английского «грогги». Это хорошо знал Стенли и… возненавидел противника. Он понял, что имеет дело с рыцарем-идеалистом. Первый раунд Фрэнк дотянул в непрерывных клинчах. Обхватив руками русского боксера, он напряженно вспоминал наиболее эффективные и незаметные для зрителя, запрещенные приемы, уничтожающие противника. В конце раунда, входя в очередной клинч, Фрэнку удалось ударить русского головой в живот, и он со злорадством убедился, что идеалист потрясен. Дальше все пошло как по маслу: русский «нарвался» на удар в висок, затем «случайно» получил головой в подбородок… Теперь оставалось только добить его в честном бою. Трижды побывал русский в нокдауне и все же упрямо лез на Фрэнка, словно тело его было отлито из стали. Потомку викингов казалось, что на него наседают несколько боксеров. Он рассвирепел. Завидев на миг открытый подбородок, Фрэнк послал удар зверской силы, вложив в него всю свою ненависть к противнику, к его миру.
Бой кончился. Ревели и заливались в свисте зрителе. Фрэнк покинул ринг победителем… А на душе было муторно, нехорошо. Не потому, что пришлось три-четыре раза нарушить правила, нет! Стенли страдал: человек, которого он нокаутировал, был сильнее победителя, да, да, сильнее! Это подсознательно чувствовал Фрэнк, и душа его трепетала в бессильном отчаянии.
И вот сейчас, почти четырнадцать лет спустя, «Викинг», лежа на узенькой кушетке, вспомнил этот бой. Почему?
Внутреннее состояние, которое охватило нынче Фрэнка, напомнило чем-то «грогги», испытанное им после удара русского. Утратилась острота реакции, нарушилась стройная логика мышления. И, как трусливого бойца тянет нырнуть под канат, страстно хотелось благополучно улизнуть за пределы громадного ринга, занимающего более двух десятков миллионов квадратных километров. «Викинг» встал, присел на подоконник. По-прежнему ярко светило солнце, голубело небо и зеленели деревья. «Иди! Покоряй, подавляй, глумись!»
Но куда девалось чувство уверенности? «И кто это меня так стукнул? — подумал Фрэнк. — Вахидов, Перменев, наставленный на путь истинный другом Сенькой? Может быть, тот, бывший репрессированный?.. Или стриженный под машинку антагонист Сатыбалдыева?.. Чудак-изобретатель, пожертвовавший кровные деньги на детдом?.. Безусые целинники?.. Ах, да!.. Вспомнил, — Стенли улыбнулся. — Меня поразил тот старик, что решил отказаться от пенсии и приступить к работе в Совнархозе, вдали от семьи, от внуков!.. Мне просто нездоровится…»
Улыбка погасла. Внутренний взор «Викинга» представил ему в мельчайших подробностях ярко освещенный ринг и наседающего на него, несмотря на беспрерывные нокдауны, русского боксера с карими и, что особенно страшно, веселыми глазами… Он нападает беспрерывно — справа, слева… вроде на ринге он не один, а несколько человек. И вдруг Фрэнк все понял! Он изнемог от бесчисленных ударов, противники наседают гурьбой. А как отражать удары? Это же не бокс, где все расписано. Здесь люди руководствуются другими, совершенно непонятными Фрэнку правилами. На них не действует шантаж, их не прельщают деньги! Они вооружены какой-то внутренней силой… Идейность!.. Неужели и впрямь это не химера?!
— Чепуха! — громко воскликнул он вслух.
— Вы что-то сказали? — раздался голос Льва Яковлевича. Он давно наблюдал с кровати за шефом.
— Да так… Чепуха, — смутился «Викинг». — Куда это запропастился наш Джо… Ах, да! Я забыл, что послал его за газетами!
— Мне надоело сидеть взаперти! — сердито сказал экс-казначей. — С чего вы решили, что обязательно должны встретить на улице клиенток, заказавших туфли? Я хочу гулять, мне необходим свежий воздух! А вообще я нуждаюсь в курортном лечении, в Мацесте…
— Сиди. Сиди взаперти, храбрец! — зло бросил Фрэнк, по-прежнему неотрывно глядя в окно. — Лимит путевок в Мацесту исчерпан. На Крайний Север не желаешь? Воздух там очень даже свежий. Не хватает только провалиться… у финиша.
«Викинг» впервые говорил экс-казначею «ты». Сопако умолк.
— А вот и Джо идет, — несколько смягчил тон синеглазый шеф. — Газеты несет. Что-то больно спешит. Ни случилось ли чего?! Лев Яковлевич заерзал на своем узком скрипучем ложе. Послышался быстрый перестук шагов по лестнице, и в комнату влетел Джо.
— Нет, вы только полюбуйтесь, что творится на белом свете! — Джо швырнул газеты на стол и, схватив графин с теплой застарелой водой, единым духом опорожнил его до половины. — Уф!.. Ну и жарища!.. Что делается! Лучшие кадры гибнут, — стиляга уже успел пропустить стаканчик, от него пахло коньяком.
Стараясь сохранить спокойствие, Стенли, не торопясь, придвинул к себе газеты и принялся небрежно их перелистывать. Ознакомившись с содержанием центральных изданий, с интересом стал просматривать местные газеты.
— Та-ак… Пока не вижу причин для волнений. — приговаривал шеф. — Газета как газета… В колхозе «Хакикат» не борются с паутинным клещикам и совкой, запущен уход за посевами хлопчатника… Очень хорошо. Студент Эркин Бабаджанов спас утопающую девочку… Бог с ним. А вот совсем интересная статейка. Из Ленинграда. Собственный корреспондент сообщает о том, что Северная Пальмира деятельно готовится к своему двухсотпятидесятилетию. Ремонтируются и украшаются дома. Какое великолепное начало — «Зимний дворец в лесах новостроек!..» Хм… ошибочка проскочила — «Дом старинной рахитектуры».
— Перестань, старина. Не до шуток! — перебил Тилляев-младший. — Вот… полюбуйся.
Молодой пройдоха стукнул пальцем по газетному листу и тут же отдернул руку, словно обжегся, на смуглом лице промелькнула растерянность.
— Фельетон, — прочитал вслух Стенли. — «Номенклатурный нуль». Очень любопытно! — и осекся.
Фельетон громил Сатыбалдыева, тонко, без брани хлестал его по щекам за самодурство, головотяпство, очковтирательство и угодничество. Под фельетоном стояли подписи:
А. Вишнев, тракторист; У. Хайдаров, секретарь парторганизации колхоза «Озод мехнат».
— Годдем! — выругался «Викинг» и швырнул газету на пол. — Проклятье! — Он хрустнул костяшками пальцев, подошел к окну и… вздрогнул: в двух шагах от него стоял молодой человек в щедро расшитой рубашка-гуцулке. Завидев «Викинга», молодой человек улыбнулся и попросил спичек.
— Извольте, — проговорил Фрэнк, протягивая коробок, и почувствовал, как под сердцем у него шевельнулось что-то холодное и колючее.
Парень в гуцулке с удивлением и тревогой посмотрел на Стенли.
— Что с вами? — спросил он. — Вы побледнели.
— Сердце… сердце пошаливает. Жара.
Молодой человек быстро прикурил, поблагодарил за спички, нерешительно потоптался на месте.
— Вам помочь?
— Спасибо. Уже проходит.
Из соседнего дома вышла светловолосая девушка. Молодой человек окликнул ее, и они, взявшись за руки, скрылись за деревьями. «Викинг» напряг волю, пытался трезво оценить обстановку, но страх разъедал все его существо. Наконец шеф принял решение. Захлопнув створки окна, он обернулся и тоном, не допускающим возражений, тихо, но отчетливо произнес:
— Слушать меня. Вопросов не задавать. Джо, ты сейчас же отправишься к хозяйке, уплатишь ей за постой и объяснишь, что нам необходимо срочно выехать в командировку.
«Стиляга» и экс-казначей разинули рты от удивления.
— Я ничего не понимаю!..— начал было Сопако.
— Молчать! — «Викинг» сжал кулаки. — Далее: сейчас же собирайте монатки. Из комнаты выходить по одному… во дворе… есть пролом в заборе. Пробирайтесь через пролом на соседнюю улицу. По городу не шляться. Ты, малыш, проведай своего академика. Сопако, вы тотчас же сядете на такси и поедете в парк. Катайтесь а озере на лодке до девяти вечера…
— Я… я не умею плавать на лодке! — возразил Лев Яковлевич. Нервный тик дергал его дряблую щеку.
— Можете забраться в кусты и лежать на траве. К десяти вечера сбор у Порт-Саидова. Если его не окажется дома, поищите ключ в ящике с пожарным краном. Я еще перед отъездом договорился с ним об этом. Все!
С трудом передвигая ноги, первым покинул комнату Лев Яковлевич. За ним двинулся Джо, он угрюмо молчал, то и дело вытирал платком лоб. Последним двинулся «Викинг».
На первом же перекрестке к Фрэнку подошел старичок в старомодном пенсне и попросил спичек. «Викинг» вздрогнул. Старичок торопливо закурил сигарету, церемонно поклонился и пошел себе прочь.
— Дяденька, дай прикурить, — раздался мальчишеский голос. С пачкой «Казбека» в руках будто из-под земли вырос подросток с нахальными глазами.
Фрэнк повеселел и дал прикурить подростку. Прохожие словно только и ждали гражданина с синими глазами. Чуть ли не на каждом углу у Стенли спрашивала спички. Он не огрызался, он веселел все больше и больше, а вытаскивая коробок в десятый раз, звонко расхохотался и сказал очередному просителю:
— Прошу вас, возьмите спички на память!
«Балда! — с восторгом ругал он себя. — Испугался какого-то мальчишку в гуцулке, панику поднял. Подумать только, человек попросил прикурить, а ты чуть в обморок не упал! Глупо, очень глупо, дружище… Впрочем, удирать надо поскорее. Агентурная сеть все же создана, интересные документы и чертежи зафиксированы на пленку. Что с того, что практически существует лишь Порт-Саидов! Я не виноват, что Эфиальтыч сыграл в ящик. Я об этом мог и не знать вовсе… То же самое и с Женщиновым. Во всяком случае, список агентов произведет на Энди и старика Дейва впечатление. О пленочных материалах я уже не говорю. За «свободный полет» они выложат мне весьма толстенькую пачку новеньких хрустящих зеленых бумажек. О'кэй, джентльмены!»
«Викинг» выбрался на главную улицу, прошел через сквер, перекинулся игривым взглядом с молоденькой официанткой из павильона с мороженым, остановил такси и через десять минут был уже в аэропорту. Назад он возвращался довольный, с двумя билетами в кармане на утренний самолет, отправлявшийся в город, расположенный километрах в двухстах от южной границы. Фрэнк решил честно выполнить обещание, прихватить с собой беспутного сынка академика. Синеглазый жаждал сенсации. А Джо — это сенсация. «Сын академика не вынес ужасов коммунистического режима!»… «Разоблачительные сообщения сына советского ученого!»
— Его можно заставить говорить, — мечтательно промолвил Стенли вслух.
— Не найдется ли огонька, товарищ?
«Тьфу, черт! Отчего это я вздрогнул?» — с неудовольствием подумал Фрэнк и грубо сказал обратившемуся к нему пожилому рабочему в спецовке с колючими, словно буравящими глазами:
— Нет спичек. Свои иметь надо.
Рабочий густо кашлянул, и долго еще потом Фрэнк чувствовал на спине его тяжелый взгляд. Настроение мигом испортилось. «Викинг» присел на скамейку под раскидистым конским каштаном. По морщинистой коре каштана карабкался большой рыжий муравей.
— Вот тебе! — Стенли злобно ткнул башмаком.
Муравья не стало. И вдруг Фрэнка поразила фантастическая мысль: «Все, кто спрашивал спички, делала это неспроста! Меня выслеживают! Все! Все абсолютно: и эта студентка с учебником фармакологии на коленях, и милиционер-регулировщик на перекрестке, и тот… в спецовке… Какой тяжелый у него взгляд! Это, наверное, он погубил Эфиальтыча. Все против меня… Все!»
Мимо проходили люди, долетали обрывки фраз. Прохожие говорили о делах, каких-то «непродуманных планах, которые до зарезу нужно пересмотреть», восхищались неизвестным Фрэнку токарем Аллабергеновым, толковали о литературе, об отпусках, курортах. Но главная тема разговоров — хлопок.
Хлопок, хлопок, хлопок!.. Весь город, вся республика жили хлопком, переживали за судьбу урожая. Это сознавал «Викинг» и раздражался еще больше. Всеобщая забота о хлопке бесила его. «Какое мне дело до урожая этой культуры на полях фермеров, пусть хоть трижды будет она называться «белым золотом!» А здесь… всеобщая забота! О хлопке кричат газетные столбцы, киножурналы, брошюры, о хлопке читают лекции… сочиняют книжки для детей!.. Отчего это у меня кружится голова?»
…Медленно плелся Стенли по шумной, громыхающей трамвайными колесами улице. На углу приютился небольшой завод с огромными решетчатыми воротами. Из занавешенного шелковой шторой окна заводоуправления доносился раскатистый бас. Фрэнк остановился, прислушался.
— А я вам говорю, довольно с меня! — кричал на кого-то бас, должно быть, в телефонную трубку. — Что?.. А? Дудки! Мой завод план имеет? Имеет. Я план выполняю? Выполняю. Я освоил новые узлы? Освоил. Я забочусь о людях? Забочусь. Я… мой… Что? Товарищу Игамбердыеву трубку передаете? — бас обрел бархатистый тембр. — Здравствуйте, уважаемый Файзулла Игамбердыевич! Как здоровье? Как семья?.. К делу? Сейчас. Товарищ Игамбердыев! Мой завод… ну, да… я освоил. Я выполняю, я…
Бас умолк и лишь изредка утвердительно гукал.
— Ясно, товарищ Игамбердыев, — заговорил, наконец, бас, на этот раз проникновенно и певуче. — Сейчас все объясню. План по ассортименту мы не выполнили, верно. Коллектив еще не освоил… А? Да-да!.. Общественные организации не организовали техучебы… Наш завод!.. Мы… коллектив… Вы только выслушайте нас, товарищ Игамбердыев! Алло! Не понимаю… Почему перестал якать? Алло…
Френк улыбнулся и отошел от окна. «Есть еще порох в пороховицах! — с удовлетворением подумал он. — Не перевелись титраевы, порт-саидовы, кенгураевы». Стенли почувствовал непреодолимое желание еще раз воочию убедиться в существовании этой группки людишек. «Загляну на работу к Порт-Саидову, — решил он, — душу отведу».
Расталкивая прохожих, «Викинг» быстрым шагом направился в «Заготбытспецвторживсырье». Он увидел издалека знакомое здание с пароходными иллюминаторами и одинокой толстенной колонной. Фрэнк ускорил шаг… Но что это? Неужели он ошибся адресом? Нет, все правильно. Почему же на окнах стоят горшки с геранью и фикусами, висят кружевные занавесочки? На дверях по прежнему сияла золотом знакомая вывеска.
Из крайнего иллюминатора выглядывал голый по пояс человек и громогласно командовал кем-то невидимым, громыхающим башмаками по железной кровле:
— Правей… правей бери! Ориентируй антенну на вышку телецентра…
— Простите, пожалуйста, — волнуясь обратился Фрэнк к молодой женщине с ребенком, показавшейся в подъезде. — Что здесь происходит?
— Как что? — удивилась женщина. — Люди живут.
— Но ведь здесь учреждение! Смотрите — вывеска «Заготсбытспецвтррживсырье»…
— Было, да сплыло. Одна вывеска осталась, да еще вот чернильный дух из комнат никак не выветрится. А если кого разыскать надо, загляните в райжилуправление. Может быть, там помогут. Оно недалеко, сразу же за углом.
Перед глазами Стенли вдруг промелькнул необычайно ясно и отчетливо страшный сон: муравьиная куча, сапог, вопли отвратительных насекомых с человечьими головами… «Викинг» скрипнул зубами и машинально двинулся туда, куда посоветовала ему пойти женщина с ребенком.
— Позвольте прикурить, гражданин, — послышался тихий голос.
Фрэнк остановился, как вкопаный, и, не сознавая комизма своего положения, в бешенстве замахал перед носом оробевшего гражданина с толстым портфелем дымящейся сигаретой:
— Я не курю! Понятно вам: не курю!!
Увидев в руке зажженную сигарету, он оборвал крик, круто повернулся и, словно спасаясь от погони, вбежал в райжилуправление. Щеки его пылали от стыда и гнева.
Рабочий день был на исходе. Работники жилуправления, потные и сердитые, объяснялись сразу с несколькими посетителями, щелкали в доказательство правоты своих слов костяшками счетов, грозились «не прописать Самолюбова и выписать Сандалиева», периодически кричали: «Тише, граждане!» и вообще затрачивали массу энергии. Пахло прелой бумагой, клубникой, старыми скоросшивателями, канцелярской мастикой и (непонятно почему!) кавалерийскими седлами. Оттого, что все присутствующие говорили разом, в комнате стоял ровный однообразный гул.
Внимание Стенли привлек плотный широкоплечий старик лет шестидесяти, сидевший за столом у шкафа для бумаг. Лицо его, словно вычеканенное из меди, изборожденное глубокими морщинами мыслителя, сохраняло невозмутимое спокойствие, гладко причесанные назад черные волосы лишь едва тронула седина. На импозантном старике была бязевая рубашка с закатанными до локтя рукавами, из открытого ворота выглядывали могучая грудь атлета и вытатуированная на ней синяя чаша. Посетители долго не задерживались возле его стола. Бравый старик решал вопросы с ошеломляющей оперативностью, а лишь возникали дебаты, прибегал к столь разительным аргументам, что оппонентам оставалось только разводить руками.
— Какой же это ремонт, товарищ управдом! — визгливо жаловалась ему дородная тетя с реденькой курчавой бородкой. — Чинили, чинили, а хлынул дождь — и закапало с потолка.
— Не визжите, мадам, — галантно улыбался старик. — Мы тут ни при чем. Бюро погоды пустило дождь на самотек. А ремонт произведен согласно титульному листу. Знаете, существуют такие листы, титульные называются.
— Начхать мне на листы! — возмутилась бородатая посетительница. — Почему капает, спрашиваю?! А на листы начхать!
— Будьте здоровы, мадам. К чему столько эмоций! Капает, говорите? Так мы же вам капремонт произвели… Вот и капает… Ясно?
— А у меня в квартире во время дождя как из ведра течет вода, — вставил заикаясь худой интеллигент, нервно передергивая плечами.
Бронзоволикий старик сделал строгое лицо, покопался в бумажках и бросил интеллигенту, словно разоблачая его во лжи:
— Течет, говорите? Не трясите перед моим носом жалобой в письменном виде. Не глухой, вижу!.. Ну, и что с того, что течет? Вам же текущий ремонт учинили. Понимать надо. А еще, наверное, с высшим образованием!
Худой интеллигент онемел от удивления и гнева. Некоторое время беззвучно шевелил губами, потом махнул рукой и выскочил на улицу. Старик приветливо посмотрел интеллигенту вслед, он явно наслаждался отправлением своих служебных обязанностей.
Стенли удовлетворенно погладил подбородок и… в изумлении разинул рот. Над бравым стариком висела на стене маленькая стеклянная табличка:
«Викинг» оторопело протер глаза, а табличка по-прежнему красовалась на облупившейся стене. Синеглазого авантюриста охватило ликование. Вот он, достойный противник и единомышленник. Украшение агентурной сети. В голове Фрэнка мгновенно созрел дерзкий план действий.
— Товарищ! — обратился он к предполагаемому великому комбинатору.
— К вашим услугам, гражданин, но… исключительно для неслужебных разговоров, — бравый старик картинно указал на стенные часы, хрипло отбивавшие конец рабочего дня.
— Великолепно! — Стенли приблизился к собеседнику, быстро распахнул на управдоме ворот бязевой рубахи, и, увидев на выпуклой, цвета старинной бронзы груди синего Наполеона в треуголке, держащего в короткой руке кружку пива, воскликнул: — Это он! Сама судьба скрестила наши жизненные пути. Вы Остап Ибрагимович Бендер!
Управдом запахнул рубаху, сказал ворчливо: — Ваши гнусные поползновения, гражданин, оскорбляют мое целомудрие… А может быть, вы совсем не дон Жуан, а дон Хуан? Может быть, вы из уголовного розыска? В таком случае предъявите ордер на обыск и выемку. Не покушайтесь на мои конституционные права!
Фрэнк задыхался от счастья. Он ласково поманил великого старика пальцем, и вскоре оба авантюриста, взявшись под руку, зашагали по мягкому, как крутое тесто, тротуару, изнывавшему от тридцатипятиградусной жары. Долгое время шли молча, изредка лаская друг друга взглядом.
— Нуте-с, юноша с задатками, продолжайте, я слу-у-шаю ва-а-с, — тихонько пропел управдом, щупая упругий бицепс «Викинга». — Чувствую по всему: вы намереваетесь командовать парадом. Для интимной беседы антр ну найдется сколько угодно муниципализированных забегаловок, и пиво в них продается ныне даже не членам профсоюза и не совершеннолетним… А я состою в профсоюзе. Нам, пожалуй, не откажут и в более крепких напитках. За ваш счет, разумеется.
— За мой, конечно, за мой! — Стенли смотрел на Бендера глазами преданного сына. — Только ради бога!.. Не в пивную. К вам, в родные пенаты.
Великий комбинатор внимательно оглядел странного собеседника.
— Я подозреваю в вас наглеца-уплотненца, зарящегося на чужую жилплощадь. Горе мне! В который раз приходится терять веру в человеческую добродетель!
Они зашли в гастроном и потом, нагруженные кульками и бутылками, долго петляли по улочкам, по проулкам и проходным дворам. Наконец Остап Ибрагимович остановился возле небольшого парадного, отгороженного от мира железной кладбищенской оградой. Управдом покопался в кармане коломенковых штанов.
— Ключ. Ключ от квартиры, где иногда деньги лежат, — не без самодовольства пояснил Бендер, доставая огромный, тронутый ржавчиной ключ, наподобие тех, которыми в старину запирали целые города.
Они вошли в переднюю, уютно пахнущую кошками, и очутились в просторной комнате с видом на мусорный ящик. Привлекало внимание внутреннее убранство управдомовских пенатов. Вдоль стены протянулась висячим мостом тощая железная кровать, застланная даже на вид колючим серым одеялом. В центре комнаты обеденный стол с фарфоровой пепельницей в виде разинувшего рот дурачка, в переднем углу под похрипывающим репродуктором стояла маленькая тумбочка, на которой библией лежал комментированный уголовный кодекс.
— По-прежнему чту, — пояснил управдом, скосив все еще моложавые глаза на заветную книгу, и прибавил нравоучительно: — Роскошь явилась причиной падения древнего Рима. Не погрязайте в роскоши, мой юный друг. Единственное, что украшает эту скромную хижину дяди Тома, это… — Он открыл тумбочку и осторожно вынул томно поблескивающего литого барашка на замечательной ленте… — Это мой орден Золотого Теленка, на ночь я вешаю его в изголовье. Ну, как вам нравится жилплощадь? Еще весной здесь квартировал и не оплачивал жировок один симпатичный старичок. Очень прогрессивный паралитик. Месяц назад закопан в нашу грешную планету. Да что вы, черт побери, краснеете и бледнеете, как кастрат накануне свадьбы?
«Викинг» вскинул на него влажные глаза, слегка рисуясь, протянул вперед руки, прошептав с надрывом: «Папа!.. Дорогой папочка!», бросился в объятия великого комбинатора, самоотверженно слюнявя его терпко пахнущую потом широкую грудь.
— Браво! — после секундного замешательства воскликнул Остап Ибрагимович и поцеловал Стенли в темя. — И как давно произошло с вами, сын мой, это несчастье?
— Не веришь, папуля! — Фрэнк продолжал тереться носом в пахучую грудь. — Я сын Грицацуевой. Соблазненной тобой бедной женщины… Ах, сколько вечеров посвятила эта святая душа рассказам о добродетелях своего коварного супруга… Она без ума была от твоего Наполеона на груди.
— Поэтому-то я и расстался с ней. Приревновал к великому полководцу, — отвечал папаша. — О! До чего же знойная женщина! А бюст!.. Не говорите мне о нем! Как поживает моя супруга, сыночек?
— Скончалась, — горестно вздохнул «отпрыск» великого комбинатора. — Скончалась, как и мой покойный дедушка по отцовской линии: в страшных судорогах.
Бендер осторожно усадил на скрипучий стул всхлипывающего «сына», разложил на столе закуски, разлил в граненые, не слишком чистые, стаканы коньяк марки «О. С.»
— Чадо мое, — похлопал он «Викинга» по плечу. — Слезы радости не должны быть долгими. Не ковыряй в носу, мальчик, это неприлично. Кстати, как все-таки зовут тебя, если не секрет?
— Сережа.
— Допустим, — невозмутимо заметил потомок янычаров. — Так вот, Сержик, кровь от крови, плоть от плоти моя, я тяжело страдаю. Обрести любимого сына и узнать о кончине неповторимой жены! О!.. Ты должен меня понять. С другой стороны, мое старое сердце обливается кровью при мысли о том, что если бы твоя мать здравствовала и поныне, она бы никогда не простила мне полукресла работы мастера Гамбса и чайного ситечка, столь модного в свое время в широких аристократических кругах Филадельфии. Поэтому давай-ка лучше лЕнчевать.
— Кого линчевать? — сын Сережа осторожно покосился на родителя.
— Конгениально! У тебя есть хватка, синеглазый сын блудного отца. Но я предлагаю пока всего лишь лЕнчевать. Есть у англосаксов положительный обычай поедать всяческие закуски между обедом и ужином.
— Ленч! — со смехом воскликнул внук турецкоподданного.
— Вот именно, дитя мое, ленч. Обыкновенный ленч и даже не Леонид. Выкури, карапуз, сигарету, пока я разогрею тушонку, и поразмышляй на тему «В чем смысл жизни».
Остап Ибрагимович заколдовал над электрической плиткой, напевая «Турецкий марш» великого композитора Вольфганга Амедея Моцарта и изредка лаская нежным отцовским взглядом так неожиданно объявившееся чадо. Фрэнк курил, полузакрыв глаза, готовился к штурму, однако блестяще задуманная атака позорно захлебнулась в самом начале. Потомок янычаров поставил на стол тарелку с благоухающим специями мясом, отхлебнул из стакана глоток коньяку и сказал с укоризной:
— Мальчик мой, неразумный Сержик, ты, наверное, знаешь, что на свете существуют неблагодарные дети, шантажирующие своих родителей. Мне повезло: ты хороший сын. Но появись у меня отпрыск, гнусный и мерзкий, он ничего не мог бы со мной поделать. Его отец всегда чтил уголовный кодекс. Ты, однако, прекрасный сын. Единственное, что мне не нравится в тебе, это манера курить сигарету: ты ее почти не вынимаешь изо рта, предпочитая мусолить в уголках губ. Именно так курят люди, обожающие ленч. Ведь сигареты без мундштука, и от них желтеют пальцы, не правда ли?
— Папа… — начал «Викинг» упавшим голосом.
— Сын мой! — торжественно произнес удивительный управдом. — То, о чем я тебе сейчас сказал, мелочь. И все же купи себе мундштук за два рубля и кури, как все. В противном случае наблюдательные граждане могут принять тебя вовсе не за того, кем ты являешься… в действительности. Прошу, не вскакивай со стула с таким видом, будто бы тебя укусил скорпион. Я твой папа, не бойся старого Остапа. В его лице ты нашел доброжелательного оппонента… Да, да, доброжелательного.
Остап Ибрагимович радостно сверкнул белыми, хорошо сохранившимися зубами и весело вскричал:
— А поворотись-ка, сынок! Экой ты смешной какой! Есть в тебе что-то янычарское и грицацуевское. Политикой, небось, увлекаешься?.. Зря. Ну ее, эту политику. Я всегда избегал этой красотки. Лишь однажды, когда мне довелось быть президентом… Впрочем, оставим мое президентство в стороне. Тебя, я вижу, грызет червь сомнения, ты хочешь знать, в чем смысл жизни, ты нервничаешь! Покайся, сын мой. Покайся, как на духу, своему единокровному и единоутробному папаше.
Черный круг репродуктора вдруг издал катаральное урчание, затем раздались звуки фортепьяно — и визгливый женский голос стал исполнять нечто похожее на «Соловья» Алябьева.
Управдом с видом знатока кивнул в сторону репродуктора: — Настоящее макулатурное сопрано.
«Викинг» сидел в состоянии полной прострации. Его воля ослабла, на ней губительно сказались события последних дней. Хотелось поделиться своими сомнениями, переживаниями.
Могучий интеллект управдома, отточенный в бесчисленных психологических боях, невидимыми щупальцами оплел душу Фрэнка. Слабо, с каким-то безразличием сознавая, что поступает глупо, неосторожно, даже губительно, потомок викингов по-детски коротко вздохнул и рассказал о себе и о своем плане вербовки известного управдома, которого, как многие другие индивиды, считал до этого вечера фигурой нереальной, вымышленной.
— Браво! — зааплодировал великий комбинатор, выслушав «Викинга». — Это речь. Речь не мальчика, но мужа. В моей власти дать вам отпущение грехов и душевное спокойствие. Дитя, я уже стар и остро нуждаюсь в алиментах. Прояви свои нежные чувства на сумму две тысячи рублей — это поддержит меня морально — и получай откровение самого высшего качества. Откровение «экстра», «люкс».
Развенчанный внук турецкоподданного с готовностью сунул руку в боковой карман кителя, послушно отсчитал двадцать бумажек. Остап Ибрагимович небрежно бросил деньги в тумбочку с орденом Золотого теленка на замечательной муаровой ленте и, подобно спикеру в английском парламенте, трижды провозгласил:
— Слушайте, слушайте, слушайте!.. Слушайте исповедь пожилого ангела без крыльев.
— Как вам известно, сын мой… Разрешите говорить вам «вы», ибо уже выяснилось, что мы с вами всего лишь дальние родственники… Общеизвестно, что обо мне написано два веселых талантливых романа. Многое, конечно, мне приписали. Например, на Грицацуевой женился не я, а бывший сердцеед и светский лев Киса Воробьянинов. Но в целом все правильно. Действительно, у меня были разногласия с советской властью, мне казалось скучным строить социализм.
Остап Бендер, запомните это, бледнолицый сын мой, — порождение определенных условий. Разве мог не существовать сын турецкоподданного, коль скоро существовали нэпманы, продавцы папирос с княжескими титулами и новехонькие стулья со свежезашитыми в их сиденьях бриллиантами экспроприированных и деклассированных баронесс и графинь. И я появился. Старый строй лез изо всех щелей; вопиял о себе с брандмауэров огромными несмывающимися буквами «Жорж Борманъ и K°», дипломами спесивых спецов, в которых через ять сообщалось о том, что их владельцы окончили старорежимные вузы. Человек не мог уйти от вчерашнего дня, от мира стяжательства. Стоило ему неосторожно сказать: «А вот бывало…», как тут же в памяти всплывали околоточные надзиратели, разные там гласные, чиновники врачебной управы, акцизные в мундирах и нафабренных усах, купцы, фон-бароны и прочие товарищи прокурора. Я знал одного весьма толкового служащего, настолько замученного образами прошлого, что он заболел на нервной почве несварением желудка и побежал в поликлинику делать клизму. Через пять минут он выскочил оттуда с диким воплем и, придерживая штаны с обрывком марки «Лодзинская мануфактура брать…», исчез навсегда в неизвестном направлении. Оказывается, когда его положили для процедуры, он узнал в хожатке ненавистную ему графиню Протуберанскую, а на стеклянной клизме, которую она поднесла, огнем горели выпуклые слова — «Патент г-на Кранцъ. 1913 г. отъ Р. X.»
Поймите, друг мой, я не мог не жить в этот переходный период. И я жил. Жил и творил. Попадись вы в то время ко мне в руки, мы бы с вами поработали на славу, у вас есть задатки. Но увы! Синеглазый… Сережа, не правда ли?.. Сережа существует в другую эпоху. Он видит в комбинациях и шантаже лишь средство для достижения своей весьма серьезной цели. Эта цель — не богатство, не жажда всеобщего почета и уважения, к чему тщетно стремился я. Вам страстно хочется всего лишь упразднить советскую власть и ликвидировать такую мелочь, как социалистический строй.
Но возвратимся к скромному управдому, которому завтра исполняется пятьдесят восемь лет. Выпьем за здоровье этого еще крепкого старика и продолжим рассказ. Итак, вы помните, чем кончилась попытка Бендера влиться в широкие массы эксплуататоров и наживал. Мой основной капитал в виде бриллиантов, долларов, золотых колец, портсигаров, медалей за спасение утопающих и архиерейского креста с надписью «Во имя отца и святаго духа»… Мой основной и, пожалуй, также и оборотный капитал, исчезли в бездонных карманах проклятой сигуранцы.[11] Я возвратился на советский берег избитым, без шапки, в одном сапоге, и громко сказал: «Графа Монте-Кристо из меня не вышло. Придется переквалифицироваться в управдомы».
О! Я не прикрывался левой фразой, я, в самом деле, захотел вести оседлый образ жизни. Время Бендера проходило — социализм наступал по всему фронту, гибли последние могикане нэпа и аристократизма, в стране стало позорно мало стульев с бриллиантовой начинкой. Но самое удивительное… как изменились люди! Новый строй, новый быт будто подменили людей: они стали гораздо умнее, они проявляли массовый героизм, они бешено жаждали построить социализм, и они его построили. Мне стало трудно работать. Стыдно признаться, но однажды я угодил в тюрьму за незаконное врачевание интимных болезней и получение гонорара за «Элегию» Томаса Грэя, поэта-сентименталиста, жившего в восемнадцатом веке. Это темное пятно в моей биографии опущено авторами двух известных книг, за что я им очень благодарен.
Мне не терпелось обрести приемлемую специальность и окунуться в общественную жизнь. Поднявшись вверх по Днестру, я в ближайшем же населенном пункте выдал себя за академика-зоолога, потерпевшего кораблекрушение в Аральском море и прожившего пять лет на необитаемом острове без соли, женщин и газет. Мне тут же выдали сапоги, ковбойскую рубашку и даже брюки клеш, какие носили тогдашние стиляги. Через два дня Остапа Ибрагимовича Бендера приняли на работу в «Горочистку» в городе N на должность инспектора по качеству. В горочистке он окунулся в общественную жизнь, редактируя сатирический листок «А воз и ныне там». Мирно и безмятежно текла жизнь. Однако вам, должно быть, знакома, Сережа, неистовая сила привычек. А в моем распоряжении было свыше четырехсот сравнительно честных способов приобретения денег и материальных ценностей.
Инспектор по качеству не выдержал, организовал всегородское игрище-фестивалище «Пой, ласточка, пой!» Оно принесло мне три тысячи рублей и прорву неприятностей. Денег едва хватило на бесчисленные переезды, дабы скрыться от преследования. Наконец я осел в совхозе-гиганте. Меня заинтересовала животноводческая ферма, я устроился в ней затейником и издавал юмористическую газету «Чья бы корова мычала…». Здесь… опять почувствовал силу привычек.
Дальнейшие вехи на моем жизненном пути освещу коротко. Работал в энергосбыте, выпускал стенную газету «Без должного напряжения». Опять подвели привычки. Директорствовал во Дворце культуры белошвейников (стенгазета «Фестоны и пистоны»). Опять привычки! Я чувствовал, что вырождаюсь как свободный художник: жизнь все меньше и меньше давала материала для творчества. Случилась поразительная метаморфоза: если раньше я был профессиональным вольным стрелком и сыном эфира, то спустя два-три года мне приходилось проявлять спекулятивные способности (в широком смысле слова) лишь в порядке самодеятельности в свободное от службы время. Новый жизненный уклад настойчиво приобщал меня к новому, трудовому, бытию.
Мне стукнуло сорок лет — возраст бальзаковской женщины. Я бросил курить и собрался жениться. Увы! В самый последний момент я убедился в том, что тещеархат не сулит семейного счастья. И тогда бывший великий комбинатор вспомнил об управдомстве.
Целый год он с гениальной прозорливостью управлял вверенным ему жилфондом в небольшом пограничном городке. И вдруг загрохотали пушки, с ревом пронеслись самолеты, а на другой день отдельно взятый Остап Ибрагимович Бендер оказался в плотном кольце капиталистического окружения.
О! Это было время бури и натиска. Я быстро, как в романе, перековался, поставив свой комбинаторский талант на службу Золотому Теленку: спекулировал презервативами и торговал танками, создавал акционерные общества по изготовлению эрзац-помидоров и заправлял комиссионным магазином имени Фридриха Барбароссы… Как вы думаете, чем окончились мои негоциантские подвиги? Я вылетел в трубу. Мешали те элементы честности, которые мне привила советская власть, вредили мне четыреста с лишком способов добычи денег, ибо они были все же сравнительно честными. А со мной конкурировала орава комбинаторов, плюющих на все и вся, то и дело пускающих в ход острые волчьи зубы. Последний чемодан с ценностями отобрал фашиствующий румынский офицер, по-моему, тот самый тип в коротком пальто с собачьим воротником, что ограбил меня на днестровском берегу.
Затрещал тысячелетний Рейх, и я, обезумев от неудач и переживаний, хлынул на Запад. Здесь тоже сравнительно честные способы увода денег не котировались. Я перебрался в хрустальную мечту моего детства Рио-де-Жанейро. Очаровательный город, жители почти все поголовно — в белых штанах. Однако хрустальная мечта разбилась вдребезги, я тяжко страдал под игом капитала. Ведь я в общем не злой индивид, не отниму последнего куска хлеба у голодающего, а мои конкуренты… Короче, я покинул бухту Гуанабара и очутился в крохотной банановой республике. Здесь мне повезло. Трое военных с могучими усами и оттопыренными карманами, из которых выглядывали горлышки бутылок с маисовой водкой, обратились ко мне за помощью, и я, используя фруктовую компанию, оперативно организовал им очередную революцию. Военные выпили водку и образовали военную хунту, а я очутился в президентском кресле.
Целых семь часов пятнадцать минут наслаждался я властью: мог объявлять войну и заключать мир, изобретать законы и объявлять иностранных дипломатических представителей персонами нон грата, казнить и миловать, воздвигать монументы и разрушать их. Очередная революция лишила меня всего. Я бежал в дебри Африки, где едва не погиб: рослый кафр, хлебнув пальмового вина, был изрядно под мухой цеце и пытался пощупать меня своим копьем.
Я странствовал по всему миру, мне не хватало воздуха, озона…
Два года назад Остап Ибрагимович Бендер прибыл в этот город, приступил к исполнению служебных обязанностей. Дышится мне легко.
Прошу извинить, что вел рассказ то в первом, то в третьем лице. Люблю намеки… Вы поняли, в чем смысл жизни, мой юный флибустьер?
— Вы стареете, — сказал Фрэнк, — и не очень-то жалуете своих посетителей.
— Я лучший управдом. Будьте покойны, завтра осмотрим протекающие крыши. Что? Почему острил? Врожденная особенность. Скучно жить со скучными индивидами. Недавно я слушал «Вертера». Боже! Как ужасно голосил этот полувековой юный мечтатель! Рядом со мной сидел маститый кандидат медицинских наук. Он тоже страдал. Однако стоило мне шепнуть ему на ухо: «Жаль, что Вертеру не суждено застрелиться в первом акте!», как кандидат всплеснул ручками и прочитал мне целую лекцию о композиции бессмертного произведения Гете. Я улыбался и мечтательно глядел на большой колыхающийся кадык умного лектора.
Управдом вздохнул, с сожалением окинув взглядом «Викинга». Это окончательно вывело из себя Стенли, и он, еле сдерживая ярость, вскричал:
— Так, значит, вы окончательно перековались?! Не втирайте очков, добродетельный управдом. Вы даже с меня сорвали деньги. Вы…
— Тупоумие не должно оставаться безнаказанным, — хладнокровно объяснил управдом. — Но буду откровенным. Я не вполне одолел привычки. Недавно мне довелось побывать в одном довольно крупном городе. Случайно заглянул в издательство и не удержался, чтобы не представиться писателем. Мгновенно мне вручили для редактирования роман «Любовь и железо». Вот он, — Остап Ибрагимович вытащил толстую папку из тумбочки. — Разве мог я отказаться от такого романа? Изобретатель искусственного железа, замученный ретроградами, влюбляется в главную бюрократку. Борьба чувства и долга. Очень психологично. Вот лучший отрывок: «Брось железо — и я твоя, — проворковала бюрократка. — Товарищ Лягушкина! — воскликнул бледный изобретатель, охваченный страстью. — Я буду жаловаться, — он со стоном схватил свою голову в руки и выбежал на улицу».
Бендер захлопнул папку:
— Как же я мог отказаться от редактирования? Такой роман! Апробированный, даже акт экспертизы романа приложен — из Политехнического института специально прислали.
Собеседники помолчали.
— Как же все-таки насчет смысла жизни? — поддразнил «Викинг».
— Очень просто, — отрезал управдом. — В свое время я консультировался по этому вопросу. Вы Дон-Кихот навыворот. Принимаете великанов за ветхие ветряные мельницы, готовые развалиться от малейшего толчка. Вы старьевщик, обреченный собирать полусгнившую ветошь. В этой стране вам не разживиться. Запомните это раз и навсегда.
— Врешь! Врешь, старик!!! Все врешь!!!— вне себя заорал «Викинг», как бы ища спасения в крике. — Я убью тебя.
Управдом улыбнулся:
— Этого от вас можно ожидать, коренной житель города Кологрива. Вы, кажется, оттуда прибыли? Во избежание эксцессов разрешите предложить руку: я провожу вас до ближайшего отделения милиции. Прошу… не стесняйтесь. Все равно вам никогда в жизни не удастся командовать парадом.
Стенли вскочил со стула. Задыхаясь от злобы и страха, он с размаха ударил управдома в подбородок. Управдом лениво зевнул. Фрэнк ударил еще раз. Управдом улыбнулся и вдруг взмахнул рукой. В глазах «Викинга» поплыли красные круги… Нет, это рыжие муравьи с отвратительными головами!..
— А-а-а! — закричал Фрэнк, охваченный ужасом…
— Гражданин, гражданин! — услышал он строгий голос и открыл глаза.
— Гражданин, — тормошил его за плечо рослый милиционер. — Здесь спать не положено. Здесь сквер, дети играют. Дома спать надо.
Ошалело мигая, «Викинг» поднялся со скамейки. Ноги ослабели, в голове завывала метель изорванных в клочки мыслей. Кое-как доплелся он до ажурного павильона с газированной водой, машинально выпил стакан сельтерской. Метель немного улеглась. Фрэнк рассмотрел устланный цветами скверик, похожий на яркий восточный ковер, в центральном цветнике стоял поросший травой чрезвычайно толстоногий слон, на зеленом хоботе его росли «анютины глазки».
«Как я здесь очутился? — усиленно соображал «Викинг», — ну конечно… вспоминаю. Я и не подумал идти в райжилуправление. Решил побродить, устал, присел на скамью. Все ясно… Очень хорошо. Значит, этот управдом — миф!» Фрэнк широко улыбнулся и на радостях игриво подмигнул пожилой гражданке, степенно пившей за столиком крем-соду.
И вдруг улыбка на его губах завяла. «Сон! Ужасный сон! Чем он лучше кошмара Сопако?» «Викинг» стиснул зубы, в душу вползла холодная змейка затаенного страха. Медленно двинулся он навстречу сумеркам в гущу принарядившейся к вечеру толпы, свернул налево и очутился у большого здания с солидным фасадом. Невдалеке, под полосатым «грибком», застыл часовой, плоский штык карабина сиял масляным блеском.
«Викинг» почувствовал облегчение, радуясь, как ребенок, разбивший вазу и оставшийся безнаказанным. «Я здесь, рядом с вами. В десяти шагах! — мысленно кричал он в окно солидного, словно заснувшего здания. — Что же меня никто не схватит? Ждете, пока явлюсь с повинной?.. Ха-ха-ха!.. Не дождетесь».
Чего не дождутся обитатели солидного здания, Фрэнк так и не договорил. Быстро перешел улицу и, спрятавшись за могучим стволом седого карагача, замер в ожидании, не сводя глаз с освещенного подъезда, из которого вышел человек небольшого роста, затем перебежал в проулок, спугнув влюбленную парочку, постоял минуту-две и, не спеша, фланирующей походкой заблуждал по улицам, изредка прислоняясь к деревьям, словно у него кружилась голова.
В глазах «Викинга», устремленных в одну точку, светилась жестокая радость.
В молодом и кудрявом парке привольно лоснилось большое искусственное озеро, ветерок надувал на его поверхности мелкую зыбь, как в чайном блюде, шелестел бесчисленными зелеными косами плакучих ив, свесившимися к воде, гонял по оранжевым дорожкам аллей хрустящие обертки «эскимо». В парке было людно. Горожане любили его, называли гордо и торжественно лесопарком и вечерами стекались огромными толпами под сень юных, недовольно пышнокронных деревьев, любовались искристым, как хрусталь, водопадом, располагались целыми семьями в густых зарослях кустарника, катались на лодках, распевая под гитары, бубны и аккордеоны песни, залегали плечом к плечу на крохотном пляже и, исполненные узкомуниципального патриотизма, припадали к фонтанчикам теплой минеральной воды, бьющей прямо из-под земли. Вода эта была обнаружена совсем недавно и, как утверждали знатоки, обладала столь многообразными целебными свойствами, что в местных газетах, пожалуй, лишь из приличия не высказывались прямые намеки на неизбежное перемещение в ближайшем будущем центра курортомании с Кавказа и Крыма в Бахкент, на берега скромного водоема, изобилующие чудодейственной влагой. В восьмом часу, когда спадает жара и прозрачная, еще светлая даль неба подергивается ласковым дрожащим маревом, в лесопарке появился экс-казначей. Вел он себя по меньшей мере странно: шел, не разбирая дороги, пробирался сквозь кустарник, словно испуганный медведь через бурелом. Достигнув павильона с источником, Сопако долго и шумно пил целебную воду, затем вновь удалился в заросли и грузно опустился на траву у густого куста. Куст издал поцелуйный звук, тревожно колыхнулся — Лев Яковлевич испуганно отпрянул в сторону, отполз на четвереньках к другому кустику и… столкнулся нос к носу с хмурым гражданином в очаровательном неглиже дачника. Он поил фиолетовым лимонадом шуструю девочку лет пяти, супруга хмурого гражданина, обрамленная в изголовье яичной скорлупой, принимала солнечную ванну. Завидев вторгшегося незнакомца, семейство сварливо и испуганно закудахтало. Экс-казначей, трудолюбиво посапывая, дал задний ход.
Минут через пятнадцать Сопако нашел все же свободное местечко на берегу, полежал животом вниз на мягкой прохладной траве, вдыхая свежесть зелени, потом подполз к живой изгороди и, просунув в нее сивоволосую голову, стал внимательно наблюдать за купающимися. Он удивительно походил на сатира, выслеживающего резвящихся нимф.
Экс-казначей выполнял задание шефа: отдыхал в парке.
Лев Яковлевич был слишком озабочен, чтобы выполнять это задание со спокойствием, хладнокровием и методичностью рядового горожанина, который испытывает мизерные муки совести лишь два раза в месяц, утаивая от жены по десятке из зарплаты. Экс-казначея муки совести грызли последнее время и днем и ночью. Бархатные кошачьи лапки бесшумно щекотали его подержанное сердце, укутанное жиром, словно одеялом; пробирались дальше, в глубь организма, заигрывая с печенью, желчным пузырем; явственно скребли камень, издавна поселившийся в левой почке, и вдруг, выпустив огромные острые когтищи, продирались к легким. Лев Яковлевич задыхался, со стоном хватался за дряблую грудь, неизменно перед внутренним оком его с возмутительными подробностями возникало, как на экране телевизора, небольшое помещение с крохотным, зашторенным снаружи оконцем и массивной дверью, обитой листовым железом, а может быть, и сталью. Утробу Сопако охватывал ментольный холод, по хребту пробегал морозец, растекаясь по коже гусиными пупырышками. Он настолько явственно представлял помещение с удивительно прочной дверью, что обонял даже царивший в нем запах — грустную смесь извести, карболки и одиночества.
Что и говорить! Экс-казначей тяжело страдал от душевного неустройства, катастрофически сбавлял в весе и охотно принимал кровянящие душу кошачьи когти за проявление гражданских чувств. Лицо Сопако побурело от солнца и нехороших мыслей, в глазах поблескивали тревожные огоньки. «Викинг», занятый собственными переживаниями, не предполагал, что очутился в глупом положении укротителя, который изо дня в день, десять лет кряду, просовывал старому, затюканному «политикой кнута и пряника» тигру голову в пасть и вот стоит сейчас на арене, освещенной пыльными лучами прожекторов, треплет, улыбаясь, огромного полосатого кота по морде, не обращая внимания на блестки юмора в его зеленовато-желтых глазах и повисшей в углу пасти многозначительной гастрономической слюнки.
Экс-казначей решил «съесть» своего укротителя, а заодно и академического отпрыска. Простой до гениальности и необычайно легко выполнимый план избавления от страшного Винокурова и бездельника Джо родился в его голове внезапно и эффектно, как откровение, когда Сопако, покидая город в степи, перекидывал ногу через борт грузовика: «Пойти и сообщить!» Экс-казначей замер — одна нога на скате, другая — в кузове, — почувствовал сладкое головокружение. Ничего не подозревающий стиляга дружелюбно подтолкнул его, прибавив, по обыкновению, очередную полудерзость: «Удивительно мягкий мужчина!»
«А вот я покажу тебе, какой я мягкий!» — злорадно подумал экс-казначей, звучно шлепаясь на дно кузова. Всю дорогу сверлил он своими посуровевшими глазками широкие спины попутчиков и разрабатывал план в деталях. К концу путешествия была готова пламенная речь, обращенная к следователю. В общих чертах она выглядела примерно так:
«Гражданин следователь! Я честный человек. Это я вам сказал. А теперь знайте, что в ваш город прибыл ужасный шпион, объявивший себя Винокуровым Сергеем Владимировичем. Он очень сильный, и он умеет хорошо, даже отлично драться, и очень ловко разыскивает разных мерзавцев, и делает из них тоже шпионов, и фотографирует разные бумаги. Вместе с Винокуровым, а он такой же Винокуров, как я… Короче, он не Винокуров, а Фрэнк. Так его называет один обормот по имени Джо. Но он такой же Джо, как я… в общем, он сын академика Тилляева и тоже по просьбе Винокурова стал изменником и хочет бежать. И они… Откуда я все знаю, гражданин следователь? Знаете ли, я приехал сюда вместе с этим негодяем Винокуровым, который раньше был мсье Коти. Но он такой же Коти… Только, ради бога, не путайте меня с ним. Он приехал шут его знает откуда, а я технорук артели «Идеал». Спросите моего районного прокурора, и он скажет вам, кто такой Лев Яковлевич Сопако. Мсье Коти, Винокуров и Фрэнк обманул меня, позвал искать разные кольца и алмазы, целую кучу… на два миллиона рублей, наврал мне, что где-то закопан клад. Что мне оставалось делать? Я решил помочь государству… О, я очень люблю государство! И я сообразил: найдем клад — разоблачу француза, сдам ценности в пользу тяжелой… как это… как это… индус… трии… Поехал, а клада нет, и француз — не француз! Он следил за мной… я ему был нужен как спец по… как он выражался, «по деталям быта». Кроме того, он считал, что моя фигура успокаивает окружающим нервы. Он очень следил. Но я, рискуя жизнью, пришел исполнить долг. Прошу: не выпускайте меня, пока вы не поймаете Винокурова и этого хулигана Джо!»
В общем и целом речь, безусловно, не была лишена правдивости. Она грешила против истины лишь в деталях. Экс-казначей не собирался, например, оказывать материальную поддержку тяжелой индустрии и, тем более, разоблачать Пьера Коти. С того памятного вечера у стога сена, когда мечты о миллионах развеялись в прах, Сопако воспылал к шефу лютой подпольной ненавистью. Но и тогда он не собирался заниматься разоблачениями, ибо смертельно боялся «Викинга» и видел в нем своеобразное божество, неподвластное законам, всевидящее и всесильное, верил в безнаказанность его авантюры.
«Божество» само подписало себе суровый приговор. Оно стало… нервничать. Лев Яковлевич с ужасом убедился, что синеглазый шеф боится людей, страшится возмездия. Опасность кралась по пятам, грозная и таинственная, подернутая дымкой неизвестности. Страшный сон кричал о ее неотвратимости. «Викинг» заговорил ночью на лающем языке, и экс-казначей понял: «он» вовсе не сверхчеловек, «он» трусит, есть люди сильней голубоглазого идола с золотящимися бронзой волосами, они срывают его планы, обращают в бегство. Таких людей много, очень много.
Лев Яковлевич, трепеща от страха, потрогал идола руками — на пальцах осталась золотая фольга.
И тогда из затаенной мозговой извилинки, осторожно озираясь по сторонам, выскользнула хрупкая пугливая мысль и пискнула чуть слышно: «Спастись и отомстить». Это случилось в такси, когда «Викинг», Джо и Сопако бежали от Перменева — человека со странностями. Лев Яковлевич ощутил внутри себя болезненную пустоту. Идол не оглянулся. Он коротко сказал разговорчивому шоферу, показывавшему на розовые облака: «В жизни так не бывает».
Болезненная пустота сгинула, по телу растеклось приятное тепло. Хрупкая мысль окрепла и уже крикнула: «Спастись и отомстить!» Потом по-хозяйски расположилась в черепе и загорланила, алмазно сверкая словами, полными надежды и восторженного злорадства: «Спастись и отомстить!! Спастись и отомстить!!!» В уголке расплывчатого рта экс-казначея показалась гастрономическая слюнка.
Сопако предавался мечтам. Поначалу это были наивные мечты. Специалист по хозяйственным преступлениям подумывал о бегстве. Он видел себя в поезде, в жестком купированном вагоне, похожем чем-то на комфортабельную уборную, в серебряном самолете, пожирающем пространство, дрожа от нетерпенья. Однако Лев Яковлевич мыслил слишком логично: видел далее себя, идущего вечером домой, и умиротворяющую вспышку пистолетного выстрела, ощущал в подреберье тошнотворный холодок ножевого лезвия. «Нет, бежать нельзя, — решил он. — Хорошо бы разделаться с ним совсем. Но как?» На помощь опять приходила фантазия… Вот он, Сопако, свирепый «Пират» с огромными желтыми клыками, он перегрызает шефу горло! Лев Яковлевич воображал себя не морским разбойником, но соседским догом с вечно высунутым аршинным языком. На смену фантастическому перевоплощению являлись более реальные идеи. «Написать анонимное письмо? — размышлял Сопако. — Это реально, но глупо. Схватят и меня!.. Склонить на свою сторону стилягу?.. Этого еше не хватало! Убьют на месте».
«Пойти и сообщить! — явился, наконец, гениальный план. — Если и узнают о моих пятигорских делах и о том, что я помогал этому самозванцу Винокурову, то, учитывая чистосердечное признание… Это дело. Это я тебе говорю!»
…Экс-казначей лежал в прибрежных кустах, рассматривал купающихся, а в душе его колебались чаши невидимых весов. Он все же страшился «Викинга».
Все решил непредвиденный мелкий случай. Через горбатый мостик, переброшенный к пляжу, под руку с удивительно белотелым брюнетом в оранжевых плавках шла Юнона Вихревская-Винокурова. Вначале Льву Яковлевичу показалось, что она позабыла надеть купальный костюм, однако он вскоре убедился в своей ошибке. Кое-что на ней все-таки было. Заливисто хохоча и сверкая шафранными пятками, белотелый поволок Юнону в воду; при этом он дрыгал голенастыми ногами, наступая на мелкие камешки. Очутившись по колено в воде, он деликатно взвизгнул и плюхнулся плоским задом на дно. Примеру белотелого последовала Юнона,
Жадно наблюдал Сопако за купальными манипуляциями коварной супруги шефа. Юнона зашла в воду по грудь, и белотелый стал учить ее плавать, добросовестно придерживая за разные места. Очевидно, он опасался, как бы его дама не пошла ко дну. Обоим было очень весело. Ликовал и Лев Яковлевич. Аналогичным флиртом в водяной стихии началась в свое время связь супруги-сердечницы с мерзавцем Похотлюком. Тогда Сопако не обратил внимания. Сейчас, умудренный опытом, обратил. Позолота идола безнадежно померкла: у экс-казначея и синеглазого шефа обнаружилась общность судьбы. Шеф уязвим и в этом отношении.
Резво вскочив на короткие ноги, экс-казначей удовлетворенно хмыкнул и с просветленным лицом стал продираться к ближайшей аллее. На улице энтузиазм Сопако несколько утих. Он шел, кренясь на бок и шаркая подошвами, шел долго, ибо забыл о существовании трамваев и автобусов.
— Скажите, где здесь?..— петушиным голосом спрашивал Лев Яковлевич прохожих, но не договаривал, что же все-таки его интересует.
Так странствовал он часа полтора. Сопако шел, шел, шел — и остановился, сердце забарабанило по грудной клетке, как бы требуя, чтобы его выпустили на волю. Интуиция подсказала: вот оно, нужное здание! Лев Яковлевич описал у подъезда восьмерку, с уважением посмотрел на штык часового и на негнущихся ногах втащил свое тело в вестибюль.
— Пропуск, — раздался тихий голос.
— Ам-мам-мам… — Сопако зажевал губами, опуская руки по швам.
— Пропуск покажите, гражданин, — из-за маленького столика у двери поднялся молоденький и серьезный старшина в ловко подогнанной гимнастерке, глянул на млеющего посетителя. — Вам кого, гражданин? — добавил он менее официальным тоном.
— Самого главного! — отчаянно выпалил посетитель неестественно и скрипуче.
Дежурный старшина опять сделал строгое лицо и потребовал пропуск.
— Мне по делу, — выдавил Лев Яковлевич, а затем добавил довольно глупо: — По личному делу.
— К чему пререкания гражданин? Зайдите в комендатуру, выпишите пропуск. Все. Здесь стоять не положено.
Сопако неловко потоптался, повернувшись задел столик, вышел, мелко семеня и покашливая. С каждым шажком решимость его улетучивалась, словно эфир из флакона. К комендатуре он приплелся совершенно опустошенный, потерянный. В зале, похожем на маленький вокзал, было пусто. Экс-казначей поцарапался в кассовое окошечко, отгороженное металлическими перильцами, и ему пришло на ум, что вот сейчас выглянет кассир и с улыбкой протянет билет. Но выглянул не кассир, а солдат в фуражке и без всяких улыбок не то спросил, не то приказал:
— К кому?
— 3-здра-авствуйте. Это я, — шевельнул губами Сопако, потом вдруг попятился и почти выбежал из зала.
Солдат удивленно пожал плечами и, многозначительно покрутив пальцами у виска, тихонько присвистнул.
Как пьяный, шел Сопако по улицам, натыкаясь на прохожих, наступая на ноги. Сколько шел — пять минут или час, — он не знал, как разыскал дом Порт-Саидова, тоже не ведал. Лишь поднявшись на второй этаж, он увидел знакомую дверь и приколотый к ней кнопкой голубой конверт.
«Наше учреждение ликвидировано, — сообщал «законопослушный общественник», — выехал в рекомендуемый город подыскивать работу».
Лев Яковлевич пошарил в условленном месте рукой, нашел ключ и, войдя в комнату, тут же в изнеможении опустился в просиженное кресло, с ужасом ожидая прихода шефа.
И шеф пришел удивительно веселый, светлоглазый и ласковый, включил электроплитку, поставил на нее чайник, осведомился о здоровье экс-казначея.
— Я… ничего, — ответил Сопако, в волнении закрывая глаза.
— Придется помочь вам, — успокоил «Викинг». — Я знаю средство… Кто там? А, это ты, малыш. Запри-ка дверь на ключ. У нас появился инфекционный больной, надо изолировать.
Лев Яковлевич удивленно повел глазами в поисках носителя инфекции. «Да ведь это я!» — страшная догадка с грохотом пробила голову навылет. «Викинг» обернулся к Сопако и подтвердил спокойно и неумолимо:
— Носитель инфекции — вы. Болезнь у вас, на мой взгляд, смертельна… Не делайте круглых глаз. Уверяю, это совсем не больно.
— Что случилось? — Джо растерянно заморгал. В его глазах цвета переспелой вишни мелькнул испуг.
— Этот, еще в общем нестарый, человек хотел сегодня нас выдать, мой мальчик.
— А-а… — протянул Джо, словно ожидая услышать нечто более интересное.
— Это неправда! — громко вскричал Сопако, не соображая, что говорит. — Я только полежал в кустах. Я видел на пляже вашу жену. Она в опасности! Это я вам… Ваша честь!..
— Я не английский судья!
«Викинг» схватил экс-казначея за горло:
— Помните, я рассказывал об окошке? — в светло-синих с сумасшедшинкой глазах «Викинга» переливалось холодное бешенство. — Мы всего только на втором этаже, поэтому придется вас для верности придушить.
Сопако видел в чернильных подрагивающих зрачках убийцы свое отражение и с тупым равнодушием сознавал, что начинает задыхаться.
— Что ты делаешь?! — громко закричал Джо, по-мальчишески скривив губы.
Раздался громкий стук в дверь. «Викинг» отдернул руки.
— Спросите, кто, — прошептал он экс-казначею.
— Кто там?! — крикнул Сопако не своим голосом.
— Телеграмма.
— Телеграмма?
— Телеграмма, — подтвердил спокойный голос.
Фрэнк понял все. Сработало шестое чувство. Он бросился к окну, за ним последовал Джо. В дверь уже громко стучали. Сопако выглянул в зияющую теменью пропасть и тихо ахнул. Справа и слева на узеньких, в четверть кирпича, карнизах, прильнув к скользкой кирпичной стене, каким-то чудом держались шеф и сын академика. Экс-казначей бросил на них прощальный взгляд и, словно в тумане, ощупью стал искать дверь. Наконец щелкнул замок. В комнату шагнули трое в штатских костюмах. Лев Яковлевич сделал протестующий жест.
— Вы Сопако Лев Яковлевич, технорук артели «Идеал»? — спросил коренастый со смеющимися глазами и, не дожидаясь ответа, скомандовал: — Взять его.
— За что же? — едва пошевелил Сопако деревянным языком. Он не слышал своего голоса.
— Как за что? — удивился коренастый. И прибавил уже неофициально, по-домашнему: — Разве вам не известно, что вы проворовались в своем «Идеале»? Работники розыска с ног сбились. Нехорошо так, папаша. Людей утруждаете… Да что с вами?!.
По лицу Льва Яковлевича скользнула мутная слеза, он смотрел восторженными глазами на милицейских работников, протягивая к ним коротенькие загребущие ручки:
— Родные вы мои! — страстно прошептал экс-казначей, плача от счастья, и упал в надежные объятия. — Берите меня, берите!..
В небольшом пограничном городе, раскаленном добела ослепительным ливнем солнечных лучей, «Викинг» и Джо очутились лишь на третий день после ареста экс-казначея. Дорога оказалась не из легких. Пропусков в пограничную зону у них не было, поэтому пришлось ловчить. Они сошли с самолета километрах в двухстах от заветного рубежа, стремительно льющегося полноводной и широкой рекой, левый берег которой так манил беглецов. Затем пришлось добираться в попутных грузовиках, а под конец отмахать километров семьдесят пешком, хоронясь в ночи от людей.
Перед тем, как пробраться в город, Стенли и молодей Тилляев переночевали в одной из ниш полуразрушенного мавзолея ученого-богослова, жившего почти тысячелетие тому назад. Вокруг лежала выжженая солнцем земля. «Викинга» слегка знобило, Джо без конца вздыхал, гадал, как именно поведет себя Сопако на следствии; эти его рассуждения все больше вселяли смятение в душу шефа.
В город проникли благополучно, без каких-либо происшествий отыскали двоюродного дядю Джо, еще не старого улыбчивого крепыша Турсуна Хамидовича Хамидова. Он страшно обрадовался приезду племянника с приятелем, предоставил свою квартиру в их полное распоряжение. Говор у Турсуна Хамидовича не мог не вызвать веселой улыбки: русские слова он произносил с ярко выраженной восточной интонацией, но на «о»: в годы войны Хамидов был командиром танкового экипажа, состоявшего из вологодцев.
Турсун Хамидович работал механиком на хлопкоочистительном заводе. Как передовик производства он получил недавно квартиру, чем очень гордился. Во-первых, это была хорошая двухкомнатная квартира, а во-вторых, мало кому доводилось жить в… паспортном столе отделения милиции. Городские власти потеснили многие административные учреждения, расположившиеся слишком просторно. Хамидовское жилье еще хранило следы официального учреждения: в двери, соединяющей обе комнаты, имелось квадратное окошечко с подставочкой, на которую посетители выкладывали метрические и брачные свидетельства; со стены на Фрэнка сурово глядел румяный милиционер, судя по надписи внизу, подозревавший всех в несоблюдении правил уличною движения.
«Граждане! — увещевал плакат. — Переходите улицу только на перекрестках. Не прыгайте в трамвай на ходу».
— Понятно, — буркнул Фрэнк: ему не нравились соседи. — Не очень-то запрыгнешь здесь в трамвай, и тем более на ходу.
— Верно. Трамваев пока нет, — расхохотался Хамидов. — И не надо. Гремят. А плакат я специально оставил. Приедут жена с дочкой из санатория, пусть любуются… Пусть сама уют наводит. Мне лично плакат нравится.
Турсун Хамидович взглянул на часы, засуетился и побежал на завод, пообещав явиться поздно ночью.
«Викинг» и Джо остались наедине.
— Ну, долго нам здесь отсиживаться, старик? — нетерпеливо спросил Джо.
Фрэнк не ответил, лег на диван, обитый пестрым ситцем, потухшими глазами обвел комнату, предназначенную, надо полагать, для столовой: круглый обеденный стол, четыре венских стула, нераспакованные чемоданы, в углу стоял огромный старомодный шифоньер с зеленоватым зеркалом.
Шеф чувствовал себя скверно. Беспричинный страх, словно лобзик, трудолюбиво выпиливал в его душе, разные фантастические фигуры. Очень своеобразный страх. Фрэнк не то чтобы опасался провала, хотя и это его беспокоило. Он страшился другого, чего-то громадного, необоримого. «Чего же?» — спрашивал «Викинг» сам себя, и тотчас в памяти всплывали чуть стершиеся образы добродушного старичка, едущего в Совнархоз, стриженного под машинку агронома, бессребреника-изобретателя, девушек-трактористок, юных строителей и других незначительных людей.
То, что «Викинг» хорошо помнил технолога Перменева — «человека со странностями», «вздорного человека» Вахидова, — это понятно. Но к чему лезут в голову разные безымянные трактористки и вчерашние школьники? Фрэнк мучительно искал ответа на вопрос. И ответ пришел издалека. «Вы Дон-Кихот навыворот. Вы принимаете великанов за ветряные мельницы!..» Стенли досадливо поморщился. «Кто это сказал?.. Да ведь это мои слова! Я вложил их во сне в уста другому, и он мне все объяснил!.. Я боюсь этого народа…»
Послышался шорох. «Викинг» привскочил с дивана.
— Это я, — успокоил Джо, присаживаясь в ногах шефа. — Так когда же? Или мы не собрали достаточно материалов? Тебе стыдно возвращаться с пустыми руками?
Шеф чуть повеселел.
— Приготовь пальцы, малыш. Начнем считать трофеи.
Итоги получились внушительные — моральная диверсия («самоубийство» Коти), фотокопия важного документа, перехваченного у Сигизмунда Кенгураева, расчеты академика Тилляева и чертежи отца Юноны Вихревской; создана агентурная сеть. Порт-Саидов, Женщинов…
«Викинг» замялся.
— Еще и Эфиальтыч, — подсказал. Джо. — Мы не знаем, что с ним произошли неприятности.
— Вери уэлл, — совсем развеселился Фрэнк. — Ты мне нравишься, малыш. Я с самого начала угадал в тебе талант. Ну, сообрази, что мы еще везем?
— Здесь у нас какое-то дело?
— Верно, но не то, бой. Сегодня мы встретимся с одним старцем. Бывший бай, бывший басмач, бывший контрабандист… Одним словом, весьма приятный индивид. Мне о нем рассказал один перемещенный — еще там, в кабачке «Свободная Европа». Сплошь «бывший» поможет нам перебраться на тот берег. Однако, что же еще мы везем?.. Эх ты, глупыш! Тебя везем, конечно. Сын академика будет выступать по радио и телевиденью, устраивать пресс-конференции, сочинять книги!
Джо замер с открытым ртом, лицо его порозовело.
— Что?! — вскричал он.
— Ну, ну… Не надо переживать, — Фрэнк дружески обнял молодого человека за плечи. — Не желаешь — не надо. А мне так хотелось видеть тебя богатым и знаменитым!
Последний довод заставил Джо призадуматься.
— Мне… мне стыдно и… страшно, — немного поколебавшись, проговорил он в смущении.
— Стыдно? Но ведь ты станешь говорить и писать только правду. И бояться нечего. Никто тебя не тронет. Ручаюсь.
Фрэнк вновь обрел уверенность и решительность, принялся острить, затеял даже небольшую борьбу с будущей знаменитостью. Победитель не определился, так как единоборство окончилось довольно неприятно для хозяина квартиры, лишившегося красивого хрустального графина, слетевшего с обеденного стола.
— Плевать на графин. Уплатим, — успокоил Стенли. — Идем-ка к нашему старичку Мамарасулу Ходжибекову. Вечереет. Пора за дела.
Вышли, миновали густой, тенистый парк и, изредка справляясь у прохожих, правильно ли они отыскивают нужный им адрес, очутились в узенькой улочке. На углу сидел на корточках, привалившись спиной к стене, суровый старик в поношенном халате. Он задумчиво растирал пальцами нежно-зеленый листочек.
— Салам алейкум, бобо, — радостно приветствовал старика «Викинг».
— Алейкум салам, — с достоинством отвечал бобо.
— Где здесь живет Мамарасул Ходжибеков? Старик сурово посмотрел на незнакомцев:
— Вы к нему? Пятый дом слева. А то и здесь можете подождать.
Они решили не ждать, сделали несколько шагов, остановились…
Из-за поворота показалось человек шесть-семь молчаливых мужчин, тащивших на себе длинные носилки. Мужчины шли быстро, почти бежали.
— Похороны. Старинные похороны, — шепнул Джо. Молчаливая процессия прошла мимо и скрылась за углом.
— Вот он, — медленно сказал суровый старик в поношенном халате, — Что же вы стоите? Идите за ним. Аллах призвал к ответу Мамарасула Ходжибекова, великого грешника. Омин!
Стенли, изумленный и растерянный, уставился на старика, Джо поскреб затылок. Старик поднял глаза в красных веках, задумался. Солнце багрово блестело, скользнув к основанию небосвода.
— Не успеют похоронить до заката, — убежденно сказал старик. — Дурной был человек. Очень дурной.
— Все? Кончились наши дела? — Джо взял шефа под руку.
Шеф скрипнул зубами. Его «надежду» уносили на кладбище.
Возвратившись на квартиру Хамидова, Фрэнк снова лег на диван, прежнее настроение подавленности и безотчетного страха охватило его. Джо вздохнул и спросил нерешительно:
— Может быть, у тебя еще что есть на примете?
— Нет, — угрюмо ответил «Викинг».
— Абсолютно?
— Черт возьми! Ты даже не предполагаешь, насколько ты близок к истине. Но мы что-нибудь придумаем. Джо с улыбкой посмотрел на шефа.
— Я придумал. Великолепный выход из положения! «Викинг» вскочил, словно его кольнули шилом.
— Мальчик мой! Я всегда был поклонником твоего таланта. Ну? Выручай!!
Джо не очень спешил.
— Ой, боюсь, потеряет талант поклонника. Уж очень поклонник непостоянен. Нервный какой-то стал, — темно-вишневые глаза Джо неожиданно утратили обычное глуповатое выражение, они были полны юмора.
— Ну!.. Ну же!
— Сесть на диван и поднять руки вверх… Что вы так уставились на меня, сэр? Прислушайтесь, майор, к совету капитана государственной безопасности.
Джо сунул руку в боковой карман куртки. На «Викинга» уставился с тупым любопытством немигающий зрачок пистолета.
Если бы потомка викингов изо всех сил ударили кувалдой по затылку, в голове не было бы и подобия того звона и грохота, что заполнили сейчас его череп. Фрэнк качнулся, глаза его налились кровью.
— Шуточки, — прохрипел Стенли, тяжело шагнув вперед.
— Сесть на диван! Руки на затылок!
Изнемогая от бешенства, чувствуя, что вот-вот расплачется. Фрэнк встретился глазами с молодым человеком, которого столько времени считал стилягой и вертопрахом. С минуту «Викинг» ломал встречный взгляд, спокойный и насмешливый, и, ничего не добившись, опустил голову.
— Так, малыш, — пробормотал он.
— Капитан Каюмов, — поправил молодой человек.
— Ах, капитан Каюмов, — как-то странно протянул «Викинг». Резко шагнув вправо, он мгновенно вцепился в руку, сжимавшую пистолет, и вывернул ее. Грохнул выстрел. Казалось, пистолет выстрелил сам, отлетая в угол к шифоньеру. Фрэнку обожгло скулу. «Ранен?» — мелькнула мысль. Нет, Стенли не был ранен, скулу ожег удар кулаком. Капитан метнулся к пистолету, Стенли замер на месте: зеркальная дверца шифоньера распахнулась, и из него вышел широкоплечий полковник госбезопасности.
— Добрый вечер, мистер Стенли! Вы, я вижу, не изменились. Все шалите. Не угодно ли пройти через этот шкафик в соседний кабинет? Там просторней, можно будет поговорить по душам.
Вежливо подталкиваемый стволом пистолета, Фрэнк переступил порожек шифоньера, оказавшегося своеобразным тамбуром, ведущим в большой светлый кабинет. С противоположной стены из прямоугольника тонкой полированной рамы на «Викинга» внимательно смотрел Феликс Эдмундович Дзержинский.
— Прошу, — полковник указал на кожаное кресло у письменного стола, а сам сел напротив. — Что же вы молчите, сэр? Или вы и, в самом деле, погибли во время автокатастрофы в Лунной долине? Перед нами, стало быть, дух? Весьма злой дух, не так ли?
В голове Стенли творилось нечто невообразимое, словно кто-то размешивал ему поварешкой мозги, как кашу в котелке, опасаясь, что она может подгореть. Не отдавая отчета, для чего он это говорит, Фрэнк пробормотал:
— Же сюи Пьер Коти, ситуайен де ля репюблик Франсез…
— Полноте, сэр, — деликатно перебил полковник. — Вы запамятовали. Гражданин французской республики Пьер Коти ушел в мир иной, он пал жертвой… Впрочем, у вас еще будет время дать на этот счет объяснения мировой общественности. Меня сейчас огорчает другое: как это вы могли настолько раскиснуть, что даже не узнаете старых знакомых?
«Викинг» встрепенулся и впился взглядом в глаза полковника.
— Лейтенант Грановский? — Фрэнк побледнел, глаза его просветлели от ярости и отчаяния. Вспомнился ярко освещенный ринг, рев зрителей, медленно, точно в замедленной киносъемке, падающий на настил русский боксер-идеалист.
— Память в общем не плохая, — одобрительно кивнул полковник. — Петр Ильич Грановский. Только чин другой. Но и вы, мистер Стенли, насколько известно, давно уже не сержант, а майор… Ловко вы тогда меня нокаутировали. Честно — не скажу. Именно ловко. Ну-с, а узнаете ли вы этого молодого человека, которого звали «малышом» и «Джо»?
— Нет, — «Викинг» встретился глазами с Каюмовым — и поспешно отвернулся.
— Странно, — задумчиво сказал полковник, и в голосе его проскользнули нотки разочарования. — А между тем он так похож на своего отца, Азиза Каюмова, подполковника, которого вы похитили… Что с ним сталось?! — тоном приказа бросил Грановский. — Отвечайте!
Ошеломленный, духовно уничтоженный, «Викинг» сгорбился.
— Мы с Энди не… довезли его. Он слишком упорно защищался, — как во сне проговорил Фрэнк.
— Энди — это полковник Эндрью Митчел?
«Викинг» кивнул головой и вдруг, словно опомнившись, вскочил, бледный, с подергивающейся щекой. В светло-синих глазах, казалось, разливался горящий спирт.
— Ненавижу! — прошептал он, сжимая кулаки. — Не-на-ви-жу! Виноват случай… Нелепый случай! Я сильнее вас, сильнее. Вы не посмеете в меня стрелять. Я вам нужен! Попробуйте задержать меня!.. Ну? Не-на-вижу!!
Каюмов бросился к окну и захлопнул его. Фрэнк нехорошо улыбнулся.
— Держись, молокосос, — почти ласково сказал он, медленно приближаясь к капитану. И вдруг почувствовал, что его схватила широкая крепкая рука. Перед ним стоял Грановский.
— Хотите выпрыгнуть в окно? Вы правы: до поры до времени мы постараемся не попортить вашу шкуру пистолетным выстрелом. Ну, что ж, попытайтесь улизнуть, — полковник прищурил глаза, махнул рукой Каюмову. — Марат, голубчик, не вмешивайся. У меня с этим дважды покойником старые счеты…
Петр Ильич не докончил фразы. Молча, как смертельно раненный вепрь, «Викинг» кинулся на Грановского. Атака была слишком эмоциальна и сумбурна, чтобы закончиться успехом. Полковник хладнокровно отражал удары и вдруг неожиданно молниеносным крюком левой бросил Стенли на пол.
— Как в первом раунде, помните? — удовлетворенно заметил Грановский.
Вскочив на ноги, Фрэнк стремительной пружиной ринулся вперед, схватил со стола тяжелую мраморную пепельницу, замахнулся… Полковник парировал удар согнутой в локте правой рукой, быстро просунул левую позади руки противника, резко припал на бок, и «Викинг» кувыркнулся в воздухе громадной тряпичной куклой. Не успев упасть, еще в воздухе Фрэнк получил точный, сокрушительной силы, удар в подбородок.
«Викинг» открыл глаза. В молочном тумане перед глазами плавала никелированная люстра. Голова шумела морской раковиной. Фрэнк перевернулся на живот, мокрые волосы упали ему на лоб, видно, его поливали водой.
— Долго же вы заставляете себя ждать, — послышался далекий голос. — Мы уже успели сыграть партию в шахматы.
В двух шагах за шахматным столиком сидели полковник и капитан.
— Сами виноваты, — продолжал Петр Ильич. — Не любите честного боя… Ну как, мистер Стенли, нокаут, не правда ли?
Фрэнк попытался встать, но лишь приподнялся на руках, дрожа всем телом от слабости и злобы.
— Нет, полковник, — ответил он тихим голосом. — Я не в нокауте. В нашей схватке другие правила: один из нас должен лечь навсегда, а я пока дышу.
— Пока, — согласился Грановский.
— Наша схватка продолжается: за нашими плечами народы, два мира-антагониста. Мой мир победит, полковник. Слышите? Победит, раздавит…
Впервые Петр Ильич утратил невозмутимое спокойствие.
— Оглянитесь вы, Дон-Кихот с пристрастием к убийствам! — воскликнул полковник, вставая. — За вашими плечами всего лишь кучка стяжателей и негодяев. От вашего мирка разит зловонием разложения. Народы! Они защищают наш мир. Эх, вы, «потомок викингов»! Утлый челн занес вас в страну великанов, а не ветряных мельниц.
«Дон-Кихот!..» Фрэнк вздрогнул. Напрягая все силы, он поднялся на колени, встал покачиваясь. По лицу его бежали слезы бессильной злобы.
Плохо спалось в эту ночь Марату. Нахлынули воспоминания об отце. Не давал покоя и «Викинг»: он бесновался в камере, в припадке слепой ярости набросился на старшину Ходжаева, решившего утихомирить «беспокойного клиента», пытался разбить собственную голову о стену… Фрэнка пришлось связать. Лишь на рассвете он забылся в беспокойном сне, бредил, осыпая проклятиями Джо.
Стенли и во сне находился под впечатлением вчерашнего дня. Потрясение было слишком велико.
Марат еще лежал в постели, когда в комнату к нему через дверь-шкаф вошел Петр Ильич, в руке он держал чемоданчик наподобие тех, с какими ходят на занятия здоровяки-штангисты и ученицы хореографических училищ. На лице полковника, также хранившем следы бессонной ночи, играла улыбка.
— Вставай, капитан! — затормошил он Каюмова, напевая детскую песенку о веселом зеленом кузнечике «с коленками назад», вытряхнул Марата из постели. — Вот так, хорошо. Теперь умываться… Так. Неплохо прикрыть наготу… Э, не! Курточки с молниями оставь в покое. Не забывай, что как «стиляга» ты вышел в отставку, а я заботу о человеке проявил, форму твою привез.
Полковник открыл чемоданчик, вручил Марату чесучевый китель и темносиние с кантом брюки:
— Прошу… Вот так! Совсем другой коленкор.
Каюмов подошел к зеркалу и опешил. Смутился и Петр Ильич:
— Что за наваждение? Это не твой китель, Марат!
— Как не мой? Мой.
— Отчего же на нем майорские погоны? — полковник расхохотался, погрозил Марату пальцем. — Вот ты какой франт. Одеваешься под майора и вертишься перед зеркалом.
— Ладно уж, не мучайте. Выкладывайте новости! — заулыбался Марат. Он уже кое о чем догадывался, глядя на сияющее лицо своего наставника.
— Со смекалкой подросток. Не проведешь его, — Петр Ильич дружески похлопал Марата по плечу. — Так и быть. Слушай — и на ус мотай. Сегодня ночью говорил с Москвой. Теперь можешь спокойно носить погоны с двумя просветами и одной большой звездой. Заслужил, говорят.
Завтракали они с аппетитом. Наконец Петр Ильич распорядился привести в кабинет арестованного.
— Эх, поговорить бы еще! — мечтательно сказал Каюмов. — Распирает всего от впечатлений.
— А мы и потолкуем. Не стесняйся своего бывшего шефа. Это ему только на пользу. Пусть послушает.
«Викинг» переступил порог кабинета, сделал несколько нерешительных шагов, остановился. Полковник и майор ожидали увидеть разъяренного тигра. Перед ними же стоял рослый меланхолик с огромной шишкой на лбу. Видимо, бешеное неистовство сменилось, у Фрэнка холодным расчетом, он смирился с печальным фактом: попался — и попался основательно, в крепкие руки.
— Здравствуйте, «Викинг», — приветствовал его Петр Ильич. — Садитесь.
— Называйте меня мистером Стенли. О! За ночь произошли изменения. Еще вчера этот… — «Викинг» запнулся. — Этот молодой человек оказался капитаном, а сегодня…
— Это произошло не без вашей помощи, «Викинг», — холодно ответил Каюмов.
— Майор прав, — Петр Ильич сдержанно улыбнулся. — Кроме того, и мы имеем удовольствие наблюдать некоторые изменения. Вы, должно быть, отбивали земные поклоны?
Фрэнк смутился, осторожно потрогал шишку на лбу:
— Нервы. Вообще-то я предпочитаю в своих приключениях традиционный хэппи энд.
— Счастливый конец? Этого мы не можем вам обещать… Да не смотрите на майора такими злыми глазами. Он ведь не убивал вашего отца, не так ли? Кстати, зачем вам тогда понадобился военный инженер Азиз Каюмов?
Постепенно Стенли оправлялся от смущения. С затаенным злорадством, изредка поглядывая на майора, ответил:
— Каюмов-старший располагал весьма ценной информацией о ракетном оружии. Я имею в виду «Катюшу».
Марат побледнел, весь напрягся. Казалось, он борется со своим телом, неудержимо рвущимся вперед, на врага.
— Убийца! — прошептал Марат.
— Мач эду эбаут насинг,[12] — пожал плечами «Викинг». — Я ведь могу теперь говорить не только по-русски? Не так ли?
Лицо полковника выражало безмятежное спокойствие. Взял себя в руки и Каюмов.
— Товарищ майор, — обратился к нему Петр Ильич. — Не находите ли вы, что мистер Стенли весьма походит на унтер-офицерскую вдову, которая, как известно, сама себя высекла? — и повернувшись к Фрэнку: — Вы уничтожили отца для того, чтобы быть… уничтоженным его сыном. Признайтесь: как сильная личность, как «сверхчеловек» вы уже не существуете на белом свете? Не стесняйтесь! И в этом серьезно помог вам майор Каюмов. А почему он пошел в органы госбезопасности? Решил посвятить жизнь борьбе против шпионов, диверсантов и убийц. Выходит вы сами себя и высекли.
Теперь уже напрягся Стенли. Опустив глаза, сказал с легкой хрипотцой:
— Ладно, там разберемся, кто кого высек. Приступайте лучше к допросу, пока я в хорошем настроении.
Полковник согласно кивнул головой, вызвал стенографистку. Часа два записывала она показания «Викинга». Он рассказывал обстоятельно, пускался порой в психологические рассуждения, сообщил немало интересных подробностей о пожилых джентльменах в скромных костюмах — Энди и старике Дейве.
— Пожалуй, достаточно? — Петр Ильич зевнул и вопросительно посмотрел на Стенли. — Впрочем, добавьте еще вкратце о ваших действиях в Венгрии… я имею в виду диверсии в моральной сфере, и назовите лиц, числившихся в списке фашистских агентов, но которых вы не смогли разыскать, так как они отбывают наказание за уголовные преступления.
«Викинг» рассказал все.
— Благодарю вас, — обратился полковник к стенографистке. — Сможете ли вы расшифровать этот монолог к вечеру? Сможете? Очень хорошо. Большое спасибо. А то ведь мы сегодня улетаем.
— Улетаем? — вырвалось у Фрэнка.
— Не к чему засиживаться здесь. Сравнительно недалеко отсюда находится небезызвестный вам Порт-Саидов. Между прочим, он выехал позавчера в очередное «турне». Вот мы и прихватим его заодно. А теперь… позвольте задать вам нескромный вопрос. Вот передо мной враг. Хитрый, дерзкий, сильный расист до мозга костей. Он презирает людей, имевших несчастье (Петр Ильич усмехнулся) не иметь своими дальними родственниками северных морских разбойников, а также Гарольда Синезубого и Вильгельма-завоевателя.[13]
Под врагом я подразумеваю вас, мистер Стенли. Скажу прямо: передо мной не наемный диверсант, но идейный враг, жестокий авантюрист, искатель острых ощущений. Вы пробрались в нашу страну не только для того, чтобы организовать агентурную сеть и заполучить кое-какие документы и чертежи. «Викингу», совершавшему «свободный полет», не терпелось убедиться в своем расовом превосходстве, в слабости советского строя. Ваши надежды рухнули, а сами вы провалились. Но вы идейный враг! Отчего же «потомок викингов» с такой готовностью дал показания, не пощадив даже двух пожилых джентльменов, ожидающих в Лунной долине своего любимца? Может быть, вы несли околесицу?
Фрэнк медленно поднял на Грановского нестерпимо синие глаза.
— Не сомневайтесь, полковник. Показания абсолютно точные. Я не такой осел, чтобы лгать в подобной ситуации. Дело в том, что я провел вас, а особенно майора Каюмова, и сделал хороший бизнес. Выигрыш? Всего-навсего такой пустячок, как жизнь! Подобно Гамлету я прикинул сегодня утром: «Ту би, ор нот ту би»…
— Все ясно! — нарушил молчание Марат. — Гордый «Викинг» попросту струсил. На вопрос «быть или не быть?» он ответил: «Быть. Я сохраню свою жизнь, раскрыв карты и разоблачив своих хозяев!» А вот мой отец вел родословную от простых дехкан. И он не подумал спасти жизнь ценой предательства! Отец любил Родину, строй, который сделал из него человека. Отец любил жизнь!
— Чепуха. Софистика! Философия саранчи! — в голосе Фрэнка зазвучали металлические нотки. — Человечество, все живое подчиняется одному закону, и он гласит: «Стралг фор лайф». Борьба за существование! Всюду он: в джунглях и на Уолл-стрите, в пучине океана и на бирже. Различны формы проявления этого закона, но суть его в том, что каждый отвечает за себя.
— А у нас, — отчеканил Грановский, — все за одного, один за всех.
— К чему это? С какой стати мне платить жизнью? Чтобы выгородить какого-то там Эндрью Митчела?! У меня есть надежда когда-нибудь подержать вас за горло. На кой черт дорожить репутацией старика Дейва… Дейва Хартли! Мне вовсе ни к чему отправляться к праотцам раньше времени. Дорожить благополучием порт-саидовых и кенгураевых? — «Викинг» расхохотался. — Да после меня — хоть потоп! Кто такой Фрэнк Стенли? Человек, пробившийся в жизнь вот этими кулаками.
— Селф-мейд мен. Так, кажется, у вас называют…
— Именно, майор. Я не имею права на слюнявые акты самопожертвования во имя… во имя…
Стенли запнулся. Петр Ильич посмотрел с нескрываемым юмором на «Викинга».
— Продолжайте, мистер Стенли. Что же вы замялись?
— Во имя торжества западной цивилизации! — очень громко и потому неубедительно закончил Фрэнк.
— Во имя торжества закона джунглей, — мягко поправил Грановский.
— Пусть будет так. Мое кредо: человек человеку волк!
— А наше: человек человеку друг. Вот почему вы боитесь наших людей! Мистер Гулливер, вы хотели порезвиться в стране лилипутов, а попали к великанам. Боже, какой вы крохотный! Хорошенько разглядеть «потомка викингов» можно только под микроскопом. Что стоят ваши личные качества, когда вы волк даже своему пестуну Эндрью Митчелу!
Петр Ильич досадливо махнул рукой.
— И вообще… О каком народе вы изволили вчера толковать? Вы разжигаете войну, а она ненавистна простым людям, труженикам. Вы духовный банкрот, мистер Стенли, и защищаете всего лишь собственный эгоизм.
Удар попал точно в цель. «Викинг» вскочил, похватал руками воздух.
— Успокойтесь, сэр, — миролюбиво сказал Марат. — Мне остается лишь добавить, что «потомок викингов», познакомившись в общих чертах с советскими людьми, стал почему-то разговаривать по ночам по-английски. Чем могли смутить его душу молодые целинники, случайные попутчики, Алимджан Вахидов или некогда споткнувшийся, но удержавшийся на ногах технолог Перменев? Гордый «Викинг» их попросту испугался…
— Нет!
— Не так уж трудно было охотиться за вами, Стенли. Всюду нам помогали люди. Начальник милиции Парпиев, тот, что выдал вам паспорт, оказался вовсе не ротозеем, председатель колхоза счел своим долгом поводить вас за нос, изображая в ресторане подвыпившего гуляку… Даже такой занятой человек, как академик Тилляев, охотно согласился усыновить меня. Он сказал: «Капитан, я знал Азиза Каюмова. Это был талантливейший инженер… а его убили. Мой старший сын Тахир — музыкант — не вернулся с фронта. Как же мне не помочь правому делу?»
Наступило молчание. Полковник протянул было руку к звонку, как вдруг «Викинг» задал вопрос:
— Растолкуйте, полковник, на чем же конкретно я «посыпался»?
— Случайность. Закономерная случайность. — Петр Ильич встал и прошелся по кабинету. — Майора благодарите…
— Полковника Грановского, — продолжил Марат.
— И вашего журналиста, — закончил Петр Ильич. — Вначале вызвало недоумение письмо Коти. Зачем ему писать Нарзановой по-французски? Затем мы внимательно ознакомились с сообщениями вашей печати о загадочной гибели французского туриста и, наконец, наткнулись на эти строчки.
Грановский вынул из блокнота вырезку и подал «Викингу». Тот несколько раз внимательно перечитал ее вслух:
«Если бы Коти действительно собирался покончить самоубийством, он без сомнения не забыл бы распорядиться своим часовым магазином…»
— Черт возьми! Ничего не понимаю. Как это сообщение могло меня разоблачить?
— Вы попросту упустили из виду, сэр, что мы, во-первых, и пальцем не трогали Коти, а во-вторых, безвестный газетчик подал хорошую мысль: разве порядочный собственник уйдет добровольно в мир иной, прежде чем распорядится своей второй душой — собственностью?
— Ту-пи-ца! — раздельно сказал «Викинг», красный от гнева. — Бумагомарака.
— Дальше пошло своим чередом. Догадки, ознакомление с сообщениями о «гибели» Фрэнка Стенли, воспоминания, вызванные фотографией Коти. Мы объявили розыск. Получили сообщение о том, что некоего московского журналиста обокрали и ему требуется новый паспорт, вас задержали с каким-то стариком, и через несколько часов мы уже любовались вами через глазок милицейской камеры, после чего помогли… бежать! Арестовать сразу? О, вы бы молчали как рыба. Ведь к тому времени на счету «Викинга» не было ничего существенного, никто не контролировал его поступков. Вот мы и приставили к вам гувернером майора Каюмова.
Стенли закрыл лицо руками:
— Сплошная цепь невезений.
— Не стоит переживать, сэр, — заметил Марат. — Если бы мы и проморгали, подсказал бы народ. Сообщили колхозники о бегстве независимого лейбориста лорда Фаунтлероя, звонили Перменев, Вахидов… Вы были обречены. Вам это известно теперь не хуже, чем нам. Помнится, в первый день нашего знакомства «Викинг» рисовал грандиозные планы ухода восвояси… Захват самолета, истребление экипажа, перелет с пассажирами через границу. Сенсация! Два десятка советских граждан бежали от ужасов коммунизма! Беженцы помешались от радости и временно помещены в психиатрическую больницу!.. Зачем же отказались от столь эффектной авантюры?
— Мне надоело…
— Вам сделалось невмоготу, — перебил Марат. — Стали пугаться собственной тени. Только и мечтали, как бы ноги унести!
Стенли поднялся со стула, задыхаясь от злобы. Светлые прозрачные глаза убийцы сузились.
— Торжествуете? — прошептал он, срываясь на фальцет. — Все, что произошло со мной, дикая случайность! Что ваш народ! Мир клином не сошелся на тилляевых и вахидовых. Есть еще и ротозеи и разини; тихонько ненавидят вас эфиальтычи, орудуют типы вроде Сопако, Кенгураева.
«Викинг» запнулся. С улицы донеслось протяжное:
— Стар ве-еш покпа-а-а-ем!.. Бархло-о!
И Петр Ильич, словно угадав, что делается в душе Фрэнка, усмехнулся:
— Ваш своеобразный конкурент, мистер Стенли. Конкурент в смысле скупки гнилья, ветоши. Неходкий товарец. Сочувствую вам, сэр.
Не отвечая, Фрэнк круто повернулся, направился к двери. Полковник позвонил охране.
В коридоре раздался грохот шагов, тяжелых как неизбежность.
— Ну, Маратушка, — облегченно вздохнул полковник. — Невредно теперь и пообедать… Да что это с тобой, друг? Зачем это!
По щекам Марата скользнула радужная капелька.
— Петр Ильич! — молодой человек перестал бороться со своими чувствами. — Ведь этот зверь отца моего убил… Вы не думайте, я не от слабости. Гнев душит. Я с этим типом столько времени спал чуть ли не в одной кровати… Так и тянулись руки к его горлу. А мне приходилось улыбаться. Даже во сне из роли нельзя было выходить. Поймите меня правильно.
Полковник обнял Марата за плечи.
— Понимаю. Всем сердцем понимаю тебя, друг. Такая уж у нас работа. Нервная и… благодарная. Подумай только, сколько гнили вычистили. Скольким людям помогли избавиться от бюрократов, чинуш, проходимцев. Кое-кому глаза на жизнь открыли, поддержали. Вспомни Перменева, Вишнева. Насчет Вахидова представление написали в горком партии… будто второй раз родился человек. — Грановский благодарно улыбнулся. — Нет, Марат! Очень даже хорошо, что тебе пришло в голову превратиться на время в «стилягу». Спасибо тебе, дружище!
Было еще светло, но уже угадывалось приближение сумерек, когда полковник и майор вышли на безлюдную улицу, притихшую в ожидании вечерней прохлады.
— Что же вы не «попилите» меня немножко, Петр Ильич? — неожиданно спросил Марат.
— За Юнону?
— Угу, — разочарованно кивнул головой Каюмов. Он надеялся, что полковник разведет руками и удивится: за что «пилить»?
— Да. Сплоховал ты, Марат, с Вихревской. Как же это ты свадьбу допустил, а? Жалко все-таки ее. Для отца удар большой. А умолчать нельзя. Должен Федор Иванович выводы для себя сделать. Лучше плохая правда, чем хорошая ложь.
— Откуда я мог предположить, что так скоропалительно все произойдет. Раз, два — и в дамки. Сегодня познакомились, а завтра расписались. Я и ахнуть не успел.
Грановский взял молодого человека за локоть, тихо промолвил, хотя вокруг не было ни души:
— Что сделано, то сделано. А вообще-то… нам все предугадывать надо. Забылся на миг, не учел пустячка — хлопот потом не оберешься, сотни людей в беду могут попасть. Все надо учитывать. Это уж, брат, по штату нам положено.
Фрэнк сидел рядом с пилотом хмурый и непричесанный. Отросшая за два дня рыжеватая борода как-то мешала, стоило прижать подбородок к груди, и борода щетинилась тысячью тупых уколов. Но несмотря на это (а может быть, именно поэтому), Стенли периодически пригибал подбородок, с любопытством и раздражением прислушиваясь к своим ощущениям.
Он хотел отвлечься. Час назад «Викинг» получил новый удар. Садясь в самолет, полковник Грановский сказал как бы невзначай:
«Ну-с, мистер Стенли, если вы жаждете славы, то мы вам ее гарантируем. Весь мир будет склонять вашу фамилию дня три-четыре, а то и целую неделю».
«Я не любитель ребусов и чайнвордов, — пробурчал Фрэнк после некоторого раздумья. — Говорите яснее».
«Можно и яснее. Только что прослушали произведенную на магнитофон запись нашей сегодняшней беседы. Просто великолепно получилось. Особенно восхитило меня, как вы мастерски обрисовали внутренний и внешний облик своих шефов — скромных пожилых джентльменов. Их теперь каждый из тысячи узнает».
«А мне показалась славной концовка, — заметил майор. — Старьевщик аккомпанировал мистеру Стенли весьма остроумно».
«Викинг» медленно обернулся, сказал, стараясь казаться непринужденным:
«Не трудитесь, господа, все равно я не умру от разрыва сердца».
«Ах да! — майор вскинул тонкие густые брови. — Вы правы. Как же сердце может разорваться, если его у вас нет!»
— «Ошибаетесь. Есть у меня оно, и очень прочное».
— «Каменное?»
— «Стальное. Но не в сердце дело. Мне бы хотелось узнать, что вы намереваетесь делать с записью беседы?»
Полковник серьезно объяснил:
— «Синхронизировать с кинопленкой и предложить вашим телевизионным компаниям. Они, конечно, не очень-то обрадуются этому предложению, но, думается, найдутся все же подходящие телекомпании. Начнем же мы с пресс-конференции».
Петр Ильич с удовольствием заметил, что плечи арестованного, возвышающиеся над спинкой сидения, сникли, и сам он как-то сразу усох. Немного погодя Фрэнк вновь обернулся.
— «Все это мне на пользу, не правда ли, полковник?»
— «Еще бы!»
— «Нет, я не о том, — проговорил Стенли и смутился. — Как насчет высшей меры?»
«Весьма благоприятно, — успокоил полковник. — Мне почему-то кажется, что вас передадут в руки трудящихся Венгерской Народной Республики. Уж очень вы там распоясались, крови много пролили! А впрочем, не могу утверждать точно».
Стало прохладно. Механик оторвался, наконец, от шасси, стукнув напоследок гаечным ключом по колесу, пилот нажал стартер — и винт, судорожно вздрогнув, превратился в ревущий прозрачный диск. Самолетик взмыл в чистую черноту вечернего неба.
…Еще раз потерев подбородком грудь, «Викинг» оглянулся. Полковник читал книжечку из серии «Библиотечка «Крокодила», майор дремал. Ровно жужжал мотор. Пилоту не было нужды ориентироваться по компасу: его вела, как Ариаднина нить, сверкающая под крылом самолета лента могучей реки. Вдоль правого берега ползла металлическая змейка — железная дорога. Вот она круто изогнулась вправо, на север, словно налетев на невидимую преграду, дальше на северо-западе, притаились пески. Лицо Стенли посуровело, покрылось молочной бледностью. Еле сдерживая бившуюся изнутри дрожь, он нервно позевывал и поглядывал искоса на пилота. Вот пилот слегка отжал ручку управления вперед, и легкокрылая птица заскользила вниз, перешла на горизонтальный полет. Стрелка альтиметра застыла на левой стороне циферблата, на цифре «20», скользнула чуть ниже… «Викинг» судорожно вобрал в себя воздух, откинулся на спинку кресла…
Книжка вылетела из рук Петра Ильича, жужжанье мотора мгновенно превратилось в рев, в кабину хлынул воздух, плотный, как вода. Грановский и Каюмов встрепенулись, но было уже поздно: «Викинг», неуклюже скособочась, вывалился за борт. Кресло рядом с пилотом опустело. Откинутая дверца кабины, удерживаемая державкой, трепетала под напором встречного воздуха.
Разевая в беззвучном крике рот, Марат рванулся к дверце. Полковник отбросил его назад, сделал страшное лицо, погрозил кулаком.
Фрэнк до боли напружинил мышцы и чуть наискосок врезался в свинцовую воду. Обожгло грудь, щеку, в голове помутилось. Со всех сторон обступила ледяная тьма. Через мгновенье жестоко ударился обо что-то ногами, беззвучно вскрикнул, захлебнулся, потянуло вверх…
Свежий ветер возвратил Стенли к жизни. Он огляделся: сверху хитро подмигивала луна. Левый берег манил, он был так близко, правый казался далеким, как горизонт. Над самой головой с тревожным стрекотом промчалась крылатая тень. «Викинг» нырнул. Тень проносилась еще несколько раз, наконец, исчезла. Фрэнк вынырнул, отдышался и поплыл к правому берегу. Он боролся с течением, подныривал под водовороты и плыл, плыл, плыл. Силы его убывали, словно эфир из откупоренного флакона, башмаки набухли, тянули ко дну, но Стенли не сбросил их с ног — крохи здравого смысла еле слышно подсказывали: «Без обуви пропадешь в песках!»; захватывающий мозг бредовый хмель бубнил: «Все равно. Все равно».
Теперь уже плыло не живое существо — плыл автомат, робот. И истощив до предела остатки энергии, робот, последний раз взмахнув неуклюжими руками, ткнулся в прибрежный песок и замер.
…Медленно возвращалось сознание, оно занималось трудным зимним рассветом, с тягучей неторопливостью одолевая мрак. Фрэнк отполз к черному кусту, сел. Правая ступня ныла, левая сторона тела горела огнем, но в голове прояснилось, а это жизнь! «Викинг» несколько отдышался. «Что теперь?! — мелькнула мысль. — Куда идти? На той стороне — дорога, но дорога — это люди, а людей надо бояться. Вниз по реке километрах в сорока — город… нельзя! Вверх и вниз по реке все населенные пункты уже, конечно, оповещены!»
Фрэнк встал, забрел в реку по колено, наклонившись, долго по-собачьи лакал воду. Затем он выбрался на берег, постоял в раздумье, вспоминая направление течения реки, и заковылял на северо-восток навстречу безмолвию и шелковому шелесту песчаных барханов.
…Он шел, увязая в хрустящем песке. К рассвету он обессилел, лег. Испуганная ящерица юркнула в песок. Фрэнк криво улыбнулся и вдруг сам стал быстро зарываться в песок. Он услышал гул самолета. Поблескивая серебристыми крыльями, чуть в стороне пронесся большой пассажирский самолет. «Викинг» выбрался из норы. На зубах скрипел песок, за шиворотом кололо, как иголочками. Он собрался с силами, встал, двинулся дальше.
Пески раскалялись, непокрытую голову нестерпимо жгло солнце. Фрэнк снял китель, обмотал его наподобие чалмы. Голове полегчало, но майка не спасала от ожогов тело. Он вновь натянул китель, а через полчаса ему показалось, будто стали плавиться мозги. К вечеру «Викинг» уже полз, в голове было темно, как в могиле, все существо его кричало: «Пить! Пить!» Наконец он уронил голову, затих.
Фрэнк очнулся от скользящего прикосновения. Лениво приоткрыл глаза: через него переползала желтовато-серая змея. Он оцепенел, в глазах забегали искорки. Змея не тронула, уползла, извиваясь и повиливая хвостом. Стенли собрал последние силы, поднял голову и не поверил глазам: вдали белели палатки!
Первой мыслью было вскочить, закричать, позвать на помощь. Он попытался даже подняться на ноги… «Стой! — одернул звериный инстинкт. — Куда?! Там люди! Подожди». И «Викинг» остался на месте. Вид палаток вливал в него новые силы, заставлял биться в нетерпеливой дрожи тело — скорей бы тьма!
И наступила тьма. Фрэнк подполз к ближней палатке, тихонько приподнял край… Тишина. На ящике теплится крохотный фонарик «летучая мышь», на кошме чуть слышно посапывает мужчина с профессорской бородой. «Викинг» вздрогнул: в головах бородача стояла большая фляга, рядом с ней рюкзак.
Фляга оказалась увесистой, как и рюкзак.
К утру кончились пески. Запрыгало в восторженной пляске сердце: по розовеющему горизонту, оставляя за собой темный и длинный султан дыма, бежала вереница крохотных вагончиков. «Викинг» допил остаток воды, проглотил целую пачку печенья. Холодея от радости и тревоги, словно подкошенный упал он в канавку и заснул мертвым сном.
…Сутки спустя товарный поезд, бесконечный, как неостроумный анекдот, подъезжал к древнему городу, в котором вот уже более пяти веков покоился прах завоевателя, низвергнутого с высоты своего величия смертью, историей, жизнью.
Состав, грохнув буферами, остановился перед семафором. Из-под брезента, прикрывавшего какую-то машину, стоявшую на четырехосной платформе, осторожно вылез грязный бородатый человек в изжеванном кителе с продранными локтями. Зажав в руке рюкзак, бородатый оглянулся, не спеша соскользнул с насыпи.
Город встретил Фрэнка утренним гомоном. Вид прохожих, пусть шла навстречу даже старушка, заставлял трепетать сердце, сжимать кулаки. «Что делать? — грызла ехидная мысль. — Куда податься? Порт-Саидов арестован… Где найти пристанище?..»
«Викинг» добрел до сквера, тяжело опустился на скамеечку в укромной аллейке. Рюкзака у него уже не было. Фрэнк выкинул его в глубокий арык, оставив себе лишь десять двадцатипятирублевок и серенькую книжку кассы взаимопомощи на имя Данилова В. С., сотрудника одного из московских научно-исследовательских учреждений. Очевидно, она принадлежала бородачу, спавшему в палатке.
В конце аллеи показался человек. Стенли насторожился. Человек медленно приближался… Фрэнк застыл от ужаса: к нему подходил, поблескивая очками, Вениамин Леонидович Нарзанов, философ-неудачник. Увидев «Викинга», Нарзанов остановился, как вкопанный, словно испугавшись оборванца, протер очки, высоко вздернув кверху жиденькие брови, и, наконец, пролепетал в крайнем замешательстве:
— Мсье Кота… Вы ли это!..
— Кхгмкг, — прохрипел «Викинг».
— Ах, простите! Опять ошибся. Ну, да… вы Сергей Владимирович! Но как вы изменились!
Фрэнку стало легче дышать. Он улыбнулся симпатичному чудаку с высшим образованием.
— Не подаю, гражданин, — ответил он голосом, хриплым и грубым, протянув Нарзанову ладонь, сложенную ковшиком. — Сам побираюсь… Поможем, гражданин, жертве алкоголя и наследственного сифилиса!
Вениамин Леонидович испуганно заморгал, щеки его покрылись багровыми пятнами. Срывающимися пальцами шарил он по карманам, бормоча:
— Ах, извините!.. Я знаю двух людей. Это непостижимо!.. Каприз материи. Еще Кант сказал… Нет, это Энгельс сказал… Тончайшая мысль! А я вас принял за других. От меня ведь жена ушла… борьба противоречий. Об этом я, кажется, говорил. А, это не вам! Теперь я учительствую здесь, в школе… Ах, вы же не в курсе дела!.. Ужасные дети. Смеются. Неуважительный коллектив. А Кант сказал… Ароматная мысль!.. Но как вы похожи!..
Попрошайка, изумительно смахивающий на француза Коти и писателя-мариниста Винокурова, осклабился:
— Похожий я?.. Это бывает. И я однажды ошибся, привели это меня в милицию, заводят к начальнику, а я и бахни: «Гражданин начальник, что с вами? Усы чернявые, на голове вместо волос лысина… Почему так изменились? Десять лет знакомы, а нонче узнать нельзя». И оконфузился я. Нового начальника, оказывается, поставили.
Нарзанов изумленно уставился на бродягу, сжав двумя пальцами лохматую рублевку. Глаза его отражали бешеную работу мысли. Десятки силлогизмов заполняли нарзановскую голову. На всех логических фигурах висели ярлычки с красивыми и непонятными, как заклинание, словами из учебника логики Челпанова: «Дарапти»… «Целярент»… «Каместрес»…
Личико Вениамина Леонидовича озарилось вдруг сиянием, исследователь Диогена колыхнулся и, не оглядываясь, побежал по аллее, размахивая руками и восклицая:
— Тончайшая мысль! Не тот начальник! Еще Маркс сказал… Нет, это сказал Фихте… Нет, Платон… Трое близнецов от разных матерей! Блестящая диссертация в аспекте анализа философских категорий… Единство формы при разности содержания! Помешаться можно!..
— Можно, — согласился «Викинг», глядя вслед Нарзанову. — Еще как можно. Ты уж наверняка свихнулся.
Фрэнк пощупал ладонью отросшую бороду и, как бы увидев нечто любопытное, устремил взор мимо деревьев. Там, куда он смотрел, белело небольшое здание, У дверей его сияла черная блестящая доска с золотыми буквами, напоминающая кладбищенское надгробие. Только вместо эпитафии на ней поблескивало одно слово:
АПТЕКА
— Сама судьба послала мне эту аптеку. Попытаем счастья вторично. В Венгрии ведь получилось великолепно, — сказал сам себе Фрэнк и захромал к аптеке. Ступня у него еще побаливала.
…Пожилой провизор оторвал глаза от фарфорового пестика, которым он долбил вонючее снадобье, и вздрогнул. За барьерчиком стоял здоровенный детина, грузный и оборванный. Левая щека детины вздулась, посинела.
«Наркоман! — мелькнуло в голове провизора. — Сейчас начнет дебоширить, требовать морфия или пантопона».
— Здравствуйте, — очень вежливо сказал детина, глупо щурясь и ковыряя в носу. — Нет ли у вас телефона-автомата?
И оттого, что детина заговорил очень вежливо, провизор еще больше испугался.
— Автомата нет, — ответил провизор и мгновенно вспотел.
— Ничего. Я могу подождать, — нежно улыбнулся оборванец.
— Обождать?!
— Обождать, — приветливо кивнул головой детина и запел: — Обожда-ать! Обожда-а-ать, обожда-а-а… ать, два, три, четыре! Ать, два!.. Разрешите поцеловать вас в подреберье!
Пожилой провизор побледнел и, неловко бормоча «с удовольствием»… «сейчас»… «я только на минутку», скрылся в соседней комнате. Из-за закрытой двери донесся глухой шепот:
— Да-да, скорей. Психически невменяем. Не исключена возможность буйства и разгрома аптеки.
Детина, блаженно улыбаясь, ждал провизора и телефон-автомат. И он дождался. К аптеке подкатила «скорая помощь», ражие санитары схватили больного за руки и, преодолевая его отчаянное сопротивление, потащили к выходу.
«Газ 69» мчался, словно на крыльях, со свистом врезаясь в воздух. Рокот мотора, напряженный шелест протекторов сливались в тревожный гул. Почти не сбавляя скорости, машина одолевала повороты, иногда на ее пути попадались небольшие бугорки, и тогда она отрывалась на миг от земли, как будто бы подпрыгивала от нетерпения. Петр Ильич искоса поглядывал на Марата, сидевшего за рулем, в уголках его губ притаилась усмешка.
Впереди показалась железнодорожная насыпь. Полого поднималась на нее широкая полоса асфальта. Марат на огромной скорости погнал машину к насыпи. «Газ-69» взлетел на ее верхушку и, точно лыжник с трамплина, стремительно взмыл в воздух, описывая плавную дугу, довольно мягко приземлился на обратном скате шоссе.
Грановский посмотрел на спидометр.
— А ну-ка, парень, ограничь свой темперамент хотя бы шестьюдесятью километрами в час.
И, так как Марат никак не реагировал, добавил официальным тоном:
— Выполняйте приказ, товарищ майор! Каюмов сбавил ход. Перестало мельтешить в глазах, исчезла дрожь, одолевавшая корпус машины.
— Странный ты человек, Марат, — как ни в чем не бывало заговорил Петр Ильич. — Непоследовательный какой-то. Неделю назад пытался обвинить пилота в воздушном лихачестве, рапорты на него собирался писать. Так, мол, и так, нарушил инструкцию, без нужды на бреющий полет переходил дважды, в результате чего… и те де и те пе. А теперь сам гонишь, как оглашенный машину! Шею свернуть хочешь? От ответственности уйти?
— Какая уж тут ответственность! Доканаем голубчика. Не разбился и не утонул, а через пески ушел, — Марат покачал головой. — Ну и волчище этот «Викинг»!
Настроение у полковника и майора было неплохое. Моральную поддержку оказал генерал. Узнав о дерзком побеге Стенли, он долго сердито сопел в телефонную трубку, однако разноса не учинил, а сказал Грановскому в общем миролюбиво: «Однако «Викинг» ваш — гусь порядочный! Вот стервец! То, что майора удержали в кабине, спасибо, Передайте ему: пусть не печалится. Очень много шансов за то, что плывет сейчас «Викинг» кверху животом в Аральское море. Короче говоря, не расстраивайтесь. Главную задачу вы выполнили. Ну, а коли живой «Викинг»… Основное — не оставить его без наказания. Розыск объявлен по всей Средней Азии. Действуйте. — Генерал помолчал и заключил: — Насчет пилота вы, конечно, правильно сделали, что доложили. Но я, между прочим, его хорошо знаю. Честнейший парень. В войну летчик-истребитель. Захотелось человеку лунной ночью прогуляться над землей бреющим полетом, подобно лермонтовскому Демону, вот и все. Выговор ему за это, конечно, объявят. А потом… откуда вы знаете, может быть, «Викинг» решил покончить самоубийством? В таком случае двадцать или там пятьсот метров одинаково бы его устроили.
Генерал закашлялся и закончил разговор по-домашнему:
«Не огорчайтесь, друзья. Но впредь вам да и нам наука. Проморгаешь какую-нибудь микроскопическую ерундистику, а потом хлопот полон рот… И как это только ему в голову пришло! Ну, желаю успеха».
Целую неделю метались полковник и майор по дорогам, летали над песками, связывались по телефону с сотнями организаций. Тщетно. Стенли как в воду канул.
— Может быть, и в самом деле канул в воду? — усомнился Петр Ильич.
Марат категорически отвергал эту мысль. Поиски продолжались. И вот сейчас они спешили за очередным «Викингом». За последние три дня органы милиции задержали пять шатенов с синими глазами. Быстро являлись полковник и майор, с огорчением убеждались, что перед ними «Федот, да не тот», извинялись перед задержанными и вновь пускались в поиски.
Буйствующего Фрэнка доставили в больницу. План его был прост: изобразить эпилептика, находящегося в сумеречном состоянии, одержимого бредовой идеей величия, сочетающейся с манией преследования, учинить в больнице дебош и тем самым соответствующим образом «зарекомендовать» себя, продержаться возможно дольше в учреждении, которое вряд ли поставили в известность о бегстве «Викинга».
И фортуна улыбнулась Стенли. Она явилась ему в образе известного московского психиатра профессора Делириозова, длинного как жердь, страшно костлявого старика с мохнатым взглядом и раскатистым басом. Делириозов приехал по приглашению местного медицинского института проконсультировать своих коллег, а заодно подобрать несколько «интересных случаев».
…Московский профессор шел по больничному двору в сопровождении свиты из молодых врачей и студентов. Говорил, в основном, Делириозов, окружающие ограничивались лишь тем, что изредка бросали реплики и задавали вопросы.
— Итак, мои юные коллеги, — рокотал профессор, — я высказал вам мои взгляды на классификацию форм психопатии, предложенную в свое время Крепелином. Клиническая ценность описанных Крепелином типов общепризнана. И все же крепелинова классификация психопатий содержит существенные недостатки. Она основана на психологических описательных признаках, лишена определенных принципиальных обоснований и составлена без учета связи психических и соматических свойств личности и динамики их развития. Все это заставило меня, осуществив критическую переоценку указанной классификации, разработать…
Профессор умолк. Из проходной будки выскочил рослый дядя с бородой сказочного разбойника и с диким воплем устремился к автору новой классификации психопатий. За дядей гнались по пятам санитары.
— Больной находится в ярко выраженном моторном состоянии, — едва успел проговорить профессор и тут же очутился на земле. Бородатый подмял его под себя.
— Ах, вот ты какой!! — злорадно взревел сумасшедший. — Я проник в тайну вещей, просверлил от полюса до полюса земной шар, вставил в отверстие стальную ось, а ты, завистник, хочешь погубить меня!
Налетели санитары, опомнилась свита. Толпа медработников бросилась на помощь Делириозову, проявлявшему в столь трагической ситуации мужество настоящего ученого.
— Как мы себя чувствуем? — прохрипел профессор, пытаясь отодрать цепкие пальцы ненормального от своего горла. — Хрр… вы чем-то взволнованы?..
Мужественный психиатр стал сипеть. Но над буйным сумасшедшим уже трудились санитары, студенты, врачи. Объединенными усилиями им удалось освободить профессора из могучих рук больного. Началась свалка. Фрэнк сражался, как раненый ягуар, он швырял санитаров и врачей, кусался, бешено рыча, раздавал направо и налево удары. Силы, однако, были неравными. «Викингу» скрутили руки, связали.
Профессор бегло осмотрел нового пациента. Санитар подал Делириозову книжку члена кассы взаимопомощи на имя научного сотрудника одного из московских исследовательских институтов В. С. Данилова, пачку денег, изъятых у больного. В кустарнике бровей психиатра блеснули глаза
— Лю-бо-пы-ытно! — пробасил Делириозов, все еще потирая шею. — Весьма любопытно. — Он отвел в сторонку врачей: — Великолепный случай. Суля по всему… крайняя агрессивность, комбинированный бред величия и преследования. Вы ведь слышали: он, видите ли, обеспечил земной шар не воображаемой, а стальной осью и теперь опасается преследования завистником. Судя по всему, мои юные коллеги, перед нами эпилептик. Взгляните: атлетическое телосложение, сильно развитая нижняя челюсть, дрожание в пальцах рук, очень густые волосы на голове и сравнительно скудная борода. И потом, взгляните yа огромную шишку на лбу и желтоватый синяк на щеке. Как больной мог ими обзавестись? Очевидно, во время судорожных припадков. Ну, а такое доказательство, как книжка члена кассы взаимопомощи московского института? Этот… мм… Данилов… Оговариваюсь — диагноз еще нуждается в уточнении. Этот Данилов — эпилептик, страдающий драмоманией, то есть такой интересной формой сумеречного состояния, как транс.
Профессор оживился и, сам того не замечая, затеял лекцию.
— Находясь в состоянии транса, больные при поверхностном наблюдении кажутся близкими к норме. Иногда они совершают длительные путешествия. Классический пример мы имеем у Легран-Дюсоля: больной из Парижа приехал в Бомбей и, только очнувшись там, был удивлен, как и почему он туда попал.
При таких состояниях у больных обычны изменения настроения и бредовые идеи, которыми и определяется их поведение во время транса. В данном случае больной… м-м… Данилов спасался от преследования воображаемых завистников и врагов. Как только больной очнется, он страшно удивится, ибо в памяти его не сохранится воспоминаний о прошедшем.
«Эпилептик» сидел на скамье обессиленный, медленно вращая глазами. Воспользовавшись тем, что больной положил ногу на ногу, Делириозов не спеша приблизился к нему, незаметно вытащил из кармана блестящий молоточек, стукнул им по колену «эпилептика». Нога взлетела, чуть не ударив профессора по подбородку.
— Повышенный сухожильный рефлекс, — удовлетворенно пробормотал психиатр. — Зрачки расширены. Весьма интересный случай!.. Вот что, — вновь отвел в сторонку «юных коллег» Делириозов. — Я прихвачу этого больного с собой в Москву. Во-первых… м-м… Данилов — москвич, и его все равно надо доставить домой, к родным, если таковые у него имеются. Во-вторых, больной представляет несомненный научный интерес. Ведь он преодолел четырехтысячекилометровое расстояние. Этот яркий пример украсит мою монографию.
«Викинг» ликовал. Он попросил у санитаров разрешения поцеловать их в подреберье. Они отказали ему в этом и ввели беспокойного пациента в просторную светлую комнату. На дверях ее отсутствовали ручки, и открывались они с помощью проводницких ключей. Обитатели комнаты не проявили к новичку ни малейшего интереса, они были заняты собственными маниями. Рядом с койкой Фрэнка лежал очень смирный человек со свежеостриженной под машинку головой и монотонно бормотал:
— Шурин… Подлец шурин… сукин сын шурин!
Вскоре помешавшегося на шурине увели, и больше он в палате не появлялся. Зато явился парикмахер, веселый и добродушный толстяк, из выздоравливающих. Он постриг Фрэнка, побрил (во время этой процедуры «эпилептик» чувствовал себя не в своей тарелке) и вдруг выложил такую новость, что Стенли подскочил на стуле.
— А вас, дружок, домой завтра отправят. В Москву… Э э!.. Осторожно! Зарезать могу. Сам Делириозов забирает. Поэтому сейчас до вас никто не дотрагивается.
Стенли задрожал от радости. Фортуна сияла ему ослепительной улыбкой.
Утром «эпилептик» уже лежал на полке в купированном вагоне. А в этот момент, когда полковник Грановский воскликнул: «Где же он?», Стенли переезжал Волгу по знаменитому Камышинскому мосту. Облаченный в серый больничный халат, он стоял у закрытого окна, размышлял о превратностях судьбы и корчил дурацкие рожи.
Рожи предназначались санитару и проводнику, зашедшему немного поболтать с видавшим виды усмирителем буйно помешанных. Но ни проводник, ни санитар не обращали внимания на «эпилептика». Санитар рассказывал удивительные истории.
— Или вот, к примеру, случай был четыре дня назад, — степенно говорил санитар. — Привезли одного к нам… Буйствует, кричит: «Куда все памятники и монументы подевались?! Зачем пивную, где продавцом Викентьевна, в книжный ларек превратили?!» Ну, его, конечно, в палату. Плюхнулся сердешный на койку и стал слезой обливаться. «За что, мол, меня? Очень даже я здоровый. Только вовсе я из другого города!» Практикант в то время дежурил, из студентов. Посмотрел он в паспорт больного и говорит: «Это эпилептик с уклоном на бродяжничество. Из другого города приехал».
Сидит эпилептик, плачет. Потом вдруг как хлопнет себя по лбу: «Шурин! — кричит. — Подлец шурин… Сукин сын шурин!»
Так с тех пор проклинал шурина всю ночь и все утро! А потом палатный врач пришел, оконфузил практиканта. Человек тот, что шурина проклинал, нормальный оказался. Дело так обстояло: человек за галстук закладывал изрядно, а шурин ему все грозил, де проучит его так, что на всю жизнь от бутылки шарахаться будет. Долго грозил.
Недавно пациент наш хлебнул, как полагается, шел-шел до дому — и лег аккурат у проходной аэродрома. А шурин-то его — летчик гражданский. Идет он на аэродром, в рейс лететь, и видит: зятек его под оградой прохлаждается, упился до потери сознательности. Кликнул шурин своего дружка-летчика, и потащили они зятя через аэродром к самолету.
Через два часа прилетел самолет в наш город. Выгрузил шурин зятя, аккуратненько положил его у ограды аэродрома и улетел обратно. Проспался зять, встал на ноги, и завертелось у него в голове: идет по городу — не узнает. Ни одного знакомого памятника нет — одни памятники старины. Пивной знакомой не сыскать, дома своего найти не может!.. Ходил-ходил зять, да вдруг как завопит: «Караул!.. Помогите! Рассудка лишаюсь!»
Ну, естественно, мы его и загребли. Спасибо, палатный врач все определил, а там вскорости и шурин пришел. Опять прилетел, кое-как разыскал зятя. Потеха!
— Ловко проучил! — восхитился любознательный проводник.
— Тяжелая у нас специальность, — санитар явно набивал себе цену. — Езди вот с такими идолами. Ишь уставился в окно, того и гляди, выпрыгнет. Оно известно… Центральная нервная система. Это тебе не шутка, брат.
«Эпилептик» задрожал плечами.
— Начинается, — недовольно буркнул санитар. — Сейчас наземь грянет.
Проводник опасливо покосился на здоровенного «эпилептика» и поднялся с полки.
Фрэнк, однако, и не думал симулировать даже пти маль.[14] Он отлично знал, что бывают случаи эпилепсии, протекающие без судорожных припадков. Ему было удивительно весело, хотелось хохотать. Как он здорово провел Грановского и Каюмова! Как все здорово получилось!
— Ха-ха-ха! — загремел «Викинг». — Ха-ха-ха!!— Он смеялся над рассказом санитара, над своими преследователями, над всем миром!
— Ха-ха-ха!!!— хохот Френка разносился по всему вагону, хохот явно ненормального человека.
Пассажиры, знавшие о существовании опасного попутчика, с тревогой поглядывали на дверь крайнего двухместного купе, откуда неслось до жути веселое:
— Ха-ха-ха-ха-ха!!!
Генерал пригласил к себе полковника Грановского и майора Каюмова. Он погладил седой ежик на голове, вздохнул, подошел к большому, зеркальной полировки, письменному столу, на котором лежала только автоматическая ручка с закрытым пером, и, приоткрыв ящик, вынул из него распечатанную телеграмму.
— Мы тут случайно нарушили тайну переписки, — усмехнулся генерал. — Приняли эту телеграмму за служебную корреспонденцию. Впрочем, она ею и является. Однако телеграмма адресована Грановскому и Каюмову. Поэтому прошу ознакомиться.
Петр Ильич развернул телеграфный бланк и побагровел. Марат заглянул в телеграмму и тоже залился краской. На желтоватой бумаге белели полоски небрежно наклеенной телеграфной ленты:
«ПОКИДАЯ ГОСТЕПРИИМНУЮ ЗЕМЛЮ ЗПТ ШЛЮ ИСКРЕННИЕ ПОЖЕЛАНИЯ УСПЕХОВ ВАШЕЙ РАБОТЕ ТЧК ПРИВЕТОМ ТЧК
Генерал сочувственно посмотрел на Грановского и Каюмова, спросил полушутя:
— В бочку меда — ложку дегтя?
— Товарищ генерал! — воскликнул Марат.
— Не на заседании, Марат Азизович. До чинов ли сейчас! Зовите по имени и отчеству.
— Мухтар Шарафович! Это же московская телеграмма! Как ему удалось попасть в Москву?
— Не могу знать, — улыбнулся генерал, чуть сощурив глаза. Они молодили его лицо. Однако длинный застарелый шрам через всю правую щеку, напротив, старил Мухтара Шарафовича. В общем получалось так на так. Генералу было пятьдесят семь лет и на столько же лет он и выглядел.
— Не могу знать, — повторил генерал и засмеялся. — А я ведь, признаться, думал, что «Викинг» давно в Аральском море. Рыб кормит. Живучий дьявол, хитрый! Но я уже сообщил в Москву. Розыск там идет полным ходом. Не пора ли и вам туда перебраться? Хочется, небось, подержать волка своими руками, а?..
— Нет, не пора! — нарушил молчание Грановский. — Не верю я в эту телеграмму.
— Что? — удивленно вскинул брови генерал. — Не верите? Мы запросили Москву. Телеграмма отправлена с Внуковского аэродрома. Приемщица телеграмм запомнила даже лицо отправителя. «Высокий, очень интересный, синеглазый, в шляпе, но, кажется, стриженный под машинку», — вот как отозвалась молоденькая связистка о вашем подопечном. Кроме того, в милицию поступило заявление некоего…
— Вы не совсем правильно меня поняли, Мухтар Шарафович. Подобно вам, я тоже полагал, что Стенли разбился и утонул. Но когда мы выяснили, что у руководителя научной экспедиции Данилова пропал рюкзак с вещами, продуктами и документами… Я изменил мнение. Я хотел сказать… Зачем он послал эту телеграмму? Поиздеваться? Вряд ли. Стенли — не мальчишка. Зачем ему рисковать, обнаруживать свое местонахождение?
— Вот что, товарищи, — сказал генерал после минутного раздумья. — «Викинг» не должен уйти. И не только потому, что его ожидает возмездие, а он сбежит и явится потом с новым визитом. Он не явится. Другие «викинги» — это другое дело, а он — никогда! Я внимательно изучил ваши доклады. Стенли теперь уже никакой не «Викинг». Морально он уже давно уничтожен, а сейчас спасает лишь шкуру. Маленький штрих — взгляните на подпись в телеграмме. Никаких «викингов». Забыл о своей кличке. А ведь он так с ней носился!
Скажу больше. Едва Стенли возвратится домой, старик Дейв и Энди позаботятся обеспечить ему автокатастрофу или еще что-нибудь в этом роде. Очень серьезные старички, насколько известно. Не любят они разоблачительных интервью. А сейчас, после пресс-конференции с показом фильма «Фрэнк Стенли и его хозяева — убийцы Пьера Коти», они чувствуют себя довольно неважно. Старички серьезные, повторяю. Уж одного-то из них я хорошо знаю.
Полковник и майор недоумевающе переглянулись,
— Сомневаетесь? — весело сощурился генерал. — Так и быть, посвящу вас в мои знакомства. Видите этот шрам? — Мухтар Шарафович потрогал щеку. — Это память от старика Дейва. В девятнадцатом году он не был, конечно, стариком. Официально числился коммивояжером известной иностранной фирмы. Довольно метко стрелял из кольта. Уже тогда считался специалистом по Средней Азии, точнее, по Туркестану.
Но возвратимся к Стенли. Отчего нельзя его упустить? Совершенные им злодеяния требуют возмездия. Далее, если он уйдет, его хозяева, прежде чем разделаться с Фрэнком, устроят свою пресс-конференцию, на которой всеми силами постараются оклеветать нашу страну. Стенли, как резаный, будет орать о том, что давал показания под угрозой смерти и пытками. Не исключена возможность, что он попросту выдаст себя за Пьера Коти, «сбежавшего из ужасных застенков чекистов».
Я уже не говорю о тех личных взаимоотношениях между вами и Стенли и между мною и стариком Дейвом.
Генерал провел еще раз по щеке и заметил не без юмора:
— Я лично не желаю, чтобы старик Дейв вышел сухим из воды. Не упражняйся он в стрельбе по живым мишеням, я бы выглядел сейчас лет на десять моложе. При моем возрасте это было бы весьма кстати.
В психиатрическую больницу, возглавляемую профессором Делириозовым, Стенли прибыл в самом прекрасном расположении духа. Он вновь почувствовал себя «Викингом», «сверхчеловеком», великаном среди лилипутов. Обвести вокруг пальца умнейших контрразведчиков! Выпрыгнуть, словно с трамвайной площадки, из самолета! Перейти через пески! Кому под силу такие подвиги?
Фрэнк снова подвергся беглому осмотру психиатров, искусно симулировал эпилептика-драмомана с тяжелой психической деградацией и под конец настолько разошелся, что схватил женщину-врача за грудь, наслаждаясь своей безнаказанностью. «Эпилептика» повели по аллеям огромного больничного сада. Стенли хорошо знал: как только профессор Делириозов внимательно осмотрит «больного», из больницы его выгонят, а возможно, отведут в милицию, поскольку вызовет подозрение книжка члена кассы взаимопомощи В. С. Данилова. Больничная администрация наведет, конечно, справки. «Викинг», однако, не собирался задерживаться в больнице.
Он шел по аллеям в сопровождении санитаров и мысленно улыбался. Вдруг «эпилептик» остановился. Черты лица его обострились, плотно сжались губы. А виной всему была мысль, выскочившая словно чертик из елочной игрушки «с фокусом».
«Эх ты, «Викинг»! — дразнила она. — Провалился с треском, мировой скандал устроил, хозяев разоблачил, а теперь жизнь спасаешь! К чему? Ты думаешь, тебя дома по головке погладят? Как бы не так! Шкуру спустят, в буквальном смысле слова».
Стенли отгонял от себя эту мысль, но она вела себя, как назойливая муха, досаждала, не давала покоя.
«Глупости, — успокаивал себя Фрэнк. — Все уладится. Мой провал случаен. Кто от этого гарантирован? Старик Дейв меня поймет. Он сам хорошо знает, что такое провалы. В свое время он еле-еле унес ноги из Туркестанской республики, а заодно и пару унций свинца притащил в своей шкуре. Полтора года выхаживали! Я не виноват. Цепь несчастных совпадений. А что касается моих разоблачительных показаний… Я стану все отрицать».
Вошли в одноэтажное приземистое здание, выкрашенное в белый цвет. На окнах — решетки. Фрэнк улыбнулся: «Я вроде советника президента буду заседать в Белом доме!».
В палате стояли четыре койки. На одной из них сидел подросток в тяжелом ступоре.[15] На другой койке лежал некто, с ног до головы завернутый в простыню. Остальные койки пустовали. Стенли лег, устало прикрыл глаза.
Проснулся он от мягкого прикосновения чьей-то руки. Перед «Викингом» стоял на коленях пожилой сумасшедший с небритыми впалыми щеками. На голове его дыбился густой ворс стриженных под машинку пепельных с проседью волос, и казалось, что прическа у душевно больного сделана из серого фетра-велюра. Он нежно поглаживал Фрэнка по плечу, умильно заглядывал ему в глаза.
— Что тебе нужно, псих? — рыкнул Стенли, приподнимаясь с постели.
Сумасшедший посмотрел на него до жути умными глазами и произнес:
— Два миллиона приветов! Два!..
«Викинг» содрогнулся от ужаса, инстинктивно ударил собеседника в грудь. «Провалился!» Сердце оборвалось, стремительно полетело куда-то вниз, к черту на рога, к центру земли.
Душевнобольной взвизгнул, покатившись по полу, заплакал, засмеялся, опять заплакал, встал на четвереньки и пополз вдруг на коленях к Стенли, протягивая к нему руки, словно Мессия:
— Два миллиона приветов! Два миллиона приветов!
— О-о-о-о! — отчаянно закричал Фрэнк, бросаясь к двери. Он почувствовал, что сходит с ума…
Прибежали санитары, врачи. Стенли ничего не симулировал «Викинг»… бился в истерике!
Когда Фрэнк пришел в себя, он увидел склонившееся к нему лицо палатного врача, женщины лет сорока пяти, сохранившей еще девичью фигуру и миловидность.
— Как мы себя чувствуем, дорогой? — спросила врач. — Вы совсем молодцом. Завтра утром придет профессор Делириозов. Вы скоро поправитесь. Уверяю вас.
«Викинг» молча показал миловидной женщине язык, повернулся на бок и… вскочил. Рядом на койке сидел, поджав под себя ноги, сумасшедший с шевелюрой из серого фетра-велюра, раскачивался из стороны в сторону и бормотал:
— Два миллиона приветов. Два миллиона приветов…
— Убью! — заревел Фрэнк.
Врач ласково взяла буйного пациента за плечи.
— Не волнуйтесь, дорогой. Ваш сосед — очень милый и спокойный человек. Вы можете с ним познакомиться. Его зовут Мирослав Аркадьевич Тихолюбов.
Тело Стенли вдруг обмякло. Потомок викингов уткнулся лицом в подушку. Радость сладостным огнем разливалась по жилам. Он сел, улыбнулся врачу и тихонечко захихикал.
— Ну, и отлично! — успокоилась добрая женщина. — Вечерком я проведаю вас. Отдыхайте.
Оставшись наедине с Тихолюбовым, Фрэнк первым делом взял его за горло и прошептал, дрожа от ненависти:
— Заткнись, псих! Убью!
Однако бывший председатель артели «Идеал» и не думал «затыкаться». С адским терпением, то едва слышно, то словно оратор перед тысячной аудиторией повторял Мирослав Аркадьевич полюбившуюся ему фразу. Больной, казалось, глумился над «Викингом», развенчивал его в его же собственных глазах. Иногда он даже подмигивал Фрэнку.
Сама того не ведая, жертва Стенли и собственной алчности окончательно доканала Фрэнка как потомка викингов. Стенли дрожал от злобы и страха. Ему хотелось одного: спастись, уйти от наказания, скрыться далеко-далеко. Можно было бы задушить Тихолюбова. Но Фрэнк стремился избежать шума. Он ожидал вечернего визита врача.
И миловидная женщина пришла. За окном сгустились сумерки. «Больной» покосился на часы-браслет на руке врача, «Пора». Фрэнк вытащил из-под одеяла веревку, сплетенную из изорванных на полоски простыней.
— Для чего это…
Врач не договорила. «Эпилептик» сдавил ручищами ее тонкую шею. Она закрыла глаза, Фрэнк связал ее, заткнул рот наволочкой, достал из кармана халата ключ. Женщина пошевелилась, открыла глаза, полные боли и страдания.
— До свидания, мадам, — раскланялся «Викинг» и показал язык. На всякий случай он продолжал кривляться, изображать психически больного. — Я улетаю на луну, мадам!..
Выбраться из больницы не составило для Фрэнка большого труда. Прокравшись мимо дремавшего санитара, он выскользнул в парк, вскарабкался на дерево у забора, перебирая руками, добрался до конца большого шершавого сука, повис метрах в пяти над землей.
Земля внизу чернела таинственно и заманчиво, обещая свободу, жизнь, новые надежды.
…Фрэнк бежал по тихим окраинным улицам, пугая больничными кальсонами влюбленных и постовых милиционеров. Однажды за ним все же погнался бравый сержант, зычно крича вслед;
— Остановитесь, гражданин! Покажите хотя бы, куда скрылись грабители!
— Они бегут в обратном направлении! — довольно резонно ответил Стенли. — Ловите их!
Бравый сержант в растерянности остановился.
В ушах звенело, рубаха промокла от пота. «Викинг» все бежал. Наконец он перешел на шаг, отдышался и остановился у неосвещенного парадного. «Грабеж! Обыкновенный грабеж!» — подсказал внутренний голос. Фрэнк взглянул в окно: в большой комнате спиной к окну сидел щуплый человек, обложившись толстыми книгами, и ерошил жиденькие волосы. Фрэнк подождал немного. Никто больше не появлялся в комнате. Стенли решительно подошел к двери, постучал. Через минуту послышались шаги, мучительно знакомый голос с нравоучительными нотками окликнул:
— Кто там?
— Телеграмма. Молния!
За дверью залязгали щеколды. «Викинг» рванул на себя створку, шагнул вперед в полутьму, захлопнул дверь.
Щуплый человек выронил толстую книгу, и она больно ударила Фрэнка по босой ноге.
Щуплый смутно блеснул очками, испуганно пискнул, пытаясь освободить ворот рубахи от цепких пальцев «почтальона». Стенли втащил его в комнату, освещенную настольной лампой.
— Мсье Коти! — воскликнул щуплый. — Сергей Владимирович! Не знаю, как уж вас звать! Вы ли это?.. Третий, что ли?
«Викинг» в смятении отступил на шаг, волоча за собой очкастого книгочея.
Он держал за шиворот Вениамина Леонидовича Нарзанова.
Все же Фрэнк взял себя в руки. Противник его был слишком ничтожен.
— Какой я тебе мусью, штымп! — пропел он хамским тоном. — И никакой я не третий. Васька Скок я. Пискнешь — душу выну!
— Я не со-обираюсь пищать, — пролепетал специалист по Диогену. И сам не зная, для чего он все это говорит, пояснил льстивым голосом: — Я философ, только сегодня прилетел из Средней Азии. Мама и папа на курорте, а я не могу работать в школе. Для меня мысль — все!
— Деньги! — просипел «Васька Скок».
— Деньги — ничто, — прошептал Вениамин Леонидович краснея.
— Так давай деньги, тебе говорят! Ну!!
Нарзанов вежливо показал на ворот рубахи, пояснил:
— Подтащите меня к шифоньеру, мсье…
— Ша! Я тебе дам мусью!.. Сколько здесь?
— Полторы тысячи.
— Костюм теперь давай, шляпу.
Стенли выпустил философа, и тот засеменил к стенному шкафу, бормоча: «Мои костюмы вам малы. Вот если папин примерить…»
— Давай.
Грабитель занялся примеркой одежды и шляпы, а Нарзанов мало-помалу осознав, что кровавой сцены не предвидится, перестал дрожать и вновь погрузился в философские размышления. Мыслей у него было много, очень много. И все гениальные, не меньше.
— Послушайте, гражданин… Васька, — стал приставать он к грабителю. — Вы удивительно походите на троих людей, которые… Нет, это невозможно!
— Возможно, — отрезал «Васька», натягивая брюки.
— Гм… собственно говоря, с точки зрения чистой логики… Но позвольте… у третьего близнеца на лбу существовала шишка… Механическое повреждение. И у вас…
— Заткнись!
— Заткнулся, — с готовностью согласился Нарзанов, однако тут же заговорил: — Поразительно! Вы знаете, я пишу новую диссертацию. Ах, почему я не могу вас сфотографировать!.. Явление формы… Тенденция к феномену. Гегель сказал…
— Заткнись! — воскликнул бродяга умоляющим голосом.
— Виноват, я хотел сказать, что Фейербах сказал…
— Все равно заткнись! Убью талмудиста и начетчика!
Вениамин Леонидович испуганно захлопал глазами. Его не ужаснула перспектива погибнуть насильственной смертью. Философ устрашился слов «талмудист и начетчик».
— Ну, вот, — пробормотал он обиженно. — Разве так можно вести дискуссию? Ярлычок уже навесили, аргументум ад хоминем.[16]
— Какой там хоминем? Аргументум ад рем![17] — выпалил неожиданно «Васька Скок» и этим окончательно терроризовал Нарзанова.
Образованный грабитель направился к выходу.
— Постойте! — воскликнул Нарзанов жалобно. — Куда же вы? Оставьте хотя бы расписку. Как же я докажу, что меня ограбили?!
— Сиди здесь три часа, не шелохнись. Высунешь нос — конец твоей философии. Ясно? — «Васька Скок» приветливо помахал рукой — и хлопнул дверью.
Через полчаса «Викинг» был на аэродроме. Против ожидания, билет он достал без каких-либо ухищрений. «ТУ-104» уходил в неплановый рейс. Фрэнк полюбовался голубеньким, похожим на облигацию билетом и пошел в контору связи отправить телеграмму Грановскому и Каюмову.
Взвыли двигатели, серебристая стрела вонзилась в небеса.
Тем временем Нарзанов смирно сидел и размышлял, силясь проникнуть в существо наблюдавшегося им сверхъестественного явления:
— Четыре совершенно одинаковых и в то же время абсолютно различных и самостоятельных индивида! Невозможно. Хотя с точки зрения логики…
Быстро и споро, словно по проторенной дорожке, бежали в голове мысли, образовывая различные логические фигуры. Чистая логика утверждала: «Явление невероятное, но все же возможное. Ведь каждый из индивидов категорически утверждал, что — он именно он, а не кто-то другой». Философ успокоился, обратился к более житейским делам: стал подсчитывать приблизительную сумму ущерба, причиненного вторжением «Васька Скока», и вдруг Нарзанова словно ударили по затылку. Он ощутил боль (пальцы «Викинга» намяли ему холку), а вместе с болью пришла поразительная по новизне мысль: «С точки зрения теории все правильно. А как на практике? На практике… Может быть, это вовсе и не четыре субъекта, а всего один-единственный, и он всякий раз мне врал!»
Вениамин Леонидович долго вертел головой. Наконец в глазах его появилось нечто похожее на здравый смысл. Нарзанов подошел к двери, осторожно выглянул на улицу и пустился бежать в милицию.
Он, кажется, просыпался от двадцатипятилетнего сна.
Петр Ильич задумчивый сидел в кресле, покусывая палец.
Была поздняя ночь, но полковник и не думал ложиться. Его мучила мысль о телеграмме Стенли, зачем он ее послал?
Заливисто раздался звонок. Ночной посетитель не снимал пальца с кнопки.
— Кто там еще среди ночи? — довольно невежливо окликнул полковник, подходя к двери.
— Петр Ильич! Скорей открывайте! — раздался взволнованный голос Марата. — Ну, скорей же! Молодой майор бурей ворвался в номер.
— Петр Ильич, дорогой! Генерал уже распорядился прекратить в республике розыск Стенли?
— Да, — полковник удивленно рассматривал возбужденное лицо Марата.
— Надо срочно объявить о продолжении розыска!
— Успокойся, вундеркинд. Зачем искать преступника там, где его нет?
Марат схватил своего пестуна за руки:
— Петр Ильич, голубчик! Я разгадал его хитрость, смысл телеграммы «Викинга», клянусь честью! Стенли возвращается назад, сюда к нам! Звоните к генералу. Скорей!
К телефону подошел Мухтар Шарафович.
— Слушаю. А, это вы, Петр Ильич! Что-нибудь стряслось? Ну, что ж… приезжайте.
И вот Грановский и Каюмов у генерала. Петр Ильич доложил о новых соображениях относительно загадочной телеграммы, попросил продолжать розыск «Викинга».
— Башковит, весьма башковит, полковник, — просиял генерал и, сделав значительную мину, лукаво сказал Марату: — Учитесь, товарищ майор. Очень умное предположение. И как я сам не догадался? Это ведь так просто, как фокус с колумбовым яйцом!
— Извините, товарищ генерал, — слегка смутился Петр Ильич. — Но идея эта вовсе не моя — майора. Смутился и Каюмов.
— Ну! — обрадовался генерал. — Вот так Марат Азизович. Дал нам с вами пару очков вперед. Недаром вы, Петр Ильич, зовете его вундеркиндом. Сейчас же же прикажу продолжить розыски.
Мухтар Шарафович поднял глаза к потолку, долго в задумчивости изучал трещинку и, наконец, сказал без особого энтузиазма:
— Искать. Искать иголку в стоге сена… Дела…
— Разыщем иголку, товарищ генерал! Весь стог переворошим. Люди помогут, народ, — майор говорил, волнуясь. — «Викинг» теперь, как волк во время облавы. Все против него, нет у волка защитников.
День за днем продолжались поиски. Изредка обнаруживались плечистые стриженые шатены с голубыми или синими глазами. Все это были хорошие честные люди: трактористы и токари, инженеры и агрономы, врачи и учителя. В небольшом городке задержали даже одного поэта, приехавшего в творческую командировку. Через четверть часа поэту приносили извинения. Любимец муз небрежно кивнул головой, сел за стол дежурного милиционера и, видимо, вдохновившись чрезвычайным событием, происшедшим в его жизни, так быстро написал балладу «Я — око народа», что окружающие только ахнули от удивления и больше уже не извинялись перед голубоглазым поэтом.
Итак, поиски продолжались. «Викинг» будто сквозь землю провалился. Догадка майора относительно нахальной выходки Фрэнка с посылкой телеграммы стала вызывать сомнения.
Но вот однажды ночью в номер Петра Ильича опять вломился Марат, Глаза его блестели, как вымытые, блаженная улыбка блуждала по смуглому лицу. Да, да! Именно блуждала. Улыбались губы, глаза, щеки. И сам Марат, казалось, не шел, а летел, едва касаясь пола.
Бросившись в кресло, молодой человек мечтательно закинул руки на затылок и воскликнул:
— Петр Ильич, родной мой! Глаза! Ох, какие глаза!
— Синие? — оживился Грановский.
— Как вечернее небо! А косы… Ах, какие косы!
— Что?!
— Русые… Зиночкой зовут, — по инерции сказал Марат и вдруг умолк, глянув на изумленного полковника.
— Так… понятно, — Петр Ильич насупился. — Значит ты решил разбудить меня, чтобы рассказать о глазах и косах? Все ясно.
— Что вы, Петр Ильич! — окончательно потерялся Марат.
— А я-то думаю… Нет, нет! Не перебивай. Дай и мне сказать… Гадаю куда «Викинг» девался? Где уж его найти! Тебя самого теперь по темным закоулкам искать надо. Как в песенке: «Любовь нечаянно нагрянет…» Так, что ли?
Грановский лукаво прищурился.
— Нет… то есть, да… Не то, совсем не то, — запутался майор. — У меня… вроде личное с общественным. Да не смейтесь же! Выслушайте лучше. Здесь Стенли.
И Марат рассказал все по порядку.
— Сегодня вечером решил я пройтись по всем паркам. Терпения не хватило ждать у моря погоды. Захожу в один — ничего, во второй — тоже нет, в третий, в четвертый, в пятый… Попадаю, наконец, в шестой…
— А навстречу — косы. Угадал?
— Угу, — Марат стал рассматривать свои ногти. — Но вы слушайте, Петр Ильич. Интересно.
— Еще бы!
— Да что вы, в конце концов! О деле сейчас речь пойдет. Зиночка, оказывается, стюардессой на «ТУ-104» работает. Четыре дня как прилетела в Бахкент из Москвы и осталась здесь у тетки. Отпуск у нее. Гуляем мы по парку…
— Мороженое Зиночке догадался купить? — осведомился Петр Ильич…
— Догадался. Рассказываем разные забавные истории… Хорошая девушка, удивительно хорошая, Петр Ильич, остроумная.
— Все ясно. Ты о деле давай.
— Сейчас. И вот Зиночка возьми и нарисуй сценку, да так смешно!.. Взлетели они с Внуковского, стала Зиночка раздавать пассажирам целлофановые футлярчики для авторучек. Вручила она футлярчик и пассажиру в светло-сером костюме. Представительный такой мужчина. Зиночка так его обрисовала: «Артист не артист, но театральный администратор наверняка». Вертел, вертел в руках этот администратор футлярчик, а у него на костюме чернильное пятно расползается. Забыл, оказывается, что у него в боковом кармане вечное перо.
Полковник провел по лицу рукой и словно стер этим жестом добродушную улыбку:
— Он?
— Как вылитый представляется мне. «Викинг». Собственной персоной.
Петр Ильич зашагал из угла в угол и, заложив назад руки, остановился на полпути:
— Надо ехать к генералу. Сейчас же. Зазвенел телефон. Грановский взял трубку.
— Да, я слушаю… Здравствуйте, Мухтар Шарафович… К вам домой? На работу? Через пять минут будем у вас, — и, положив трубку на рычаг, повернулся к Марату. — Генерал срочно вызывает. Машина сейчас подойдет.
Мухтара Шарафовича они застали оживленно беседующим со стариком в белой рубахе местного покроя с глубоким вырезом на груди.
— Знакомьтесь, — генерал сделал широкий жест. — Султанходжа Мирахматов, наблюдатель горно-лесного заповедника. Судя по его рассказу, последние два дня он сопровождал вашего подопечного.
— Где? — не удержались полковник и майор.
— В заповеднике. Синеглазый писатель назвал его довольно поэтично: «Ущелье дикого спокойствия».
— Такой шайтан, — вмешался старик-наблюдатель. — Все время улыбается, цветы нюхает, а спать ложится — голову прячет в угол шалаша. Очень громко кричит, когда спит, настоящий шайтан! Я пугался сначала, потом догадался: если честный человек, зачем ночью кричать?
Султанходжа Мирахматов перевел дух.
— Хотел ружье снимать, конвоем назад вести. А как сделать? Я старый, а он, как барс, сильный. Как его по тропкам вести? Столкнет. Туда-сюда, как сай переходить? Султанходжу аллах не наказывал, у него голова работает… Горы. Сай. День ходить до базы. Как его приведу? Хитрить надо.
— Как же вы ушли от своего шайтана, уважаемый аксакал? — нетерпеливо спросил Марат.
— Сам просил. «Уходи, — говорит. — Один ходить буду. Дорогу хорошо запомнил. Одна неделя кончится — назад прихожу. Конечно, я говорю: «Хоп, хоп» Сразу ухожу. Хаер булмаса! До свидания!» Скорее на лошадь садился — и к вам.
— Спасибо, отец, большое спасибо, — поблагодарил генерал.
Старик расцвел, но тут же нахмурился:
— Это, конечно, ошибку я давал… В районе был, ничего не сказал. Волновался очень!.. Теперь один шайтан ходит. Где Кзыл-Тепе есть, гора такая… геологи там. Беды не будет ли им от него?
Петр Ильич позвонил в геологоуправление. Телефон не отвечал. Подняли с постели начальника. Он приехал отекший от сна, злой.
— Сколько в заповеднике моих ребят? — угрюмо бурчал геолог. — Из-за этого шум подняли? Спать не даете. Привыкли к ночным бдениям, товарищи!
Однако, узнав в чем дело, руководитель геологического управления перестал ворчать. Лицо его вытянулось.
— Как же это так? — произнес он упавшим голосом. — Ведь там остался один Назарматов, и час назад за ним вылетел вертолет. Как же это так? Что теперь будет?
— Срочно связаться по радио с экипажем вертолета! Предупредить, — распорядился генерал.
Петр Ильич и Марат помчались на аэродром.
Маленький подвижной радист долго бился, вызывая вертолет «20103», «Довейко» и просто «Петю», Наконец микрофон кашлянул, произнес голосом Стэнли насмешливо и весело:
— Пригласите для разговора полковника Грановского.
— Слушаю, — отозвался Петр Ильич, бледнея.
— Ах, это вы, полковник? Я так и знал, что вам захочется попрощаться со мной. Право, я чувствую себя крайне неловко. Уж лучше бы мне разбиться, прыгая тогда с летающей керосинки. Подвел вас, не правда ли?.. Между прочим, десять минут назад я перелетел границу. Гуд бай, мистер Грановский! Привет майору Каюмову. Как ни крутите, но вы должны все же признать, что «Викинг» зе райт мен ин зе райт плейс.[18]
Микрофон донес вежливый хохоток Фрэнка.
— Ну прощайте, сэр, — закончил Стенли. — Для дружеских бесед нет времени. Тайм из мани.[19]
Фрэнк рассчитал все правильно. Посылая телеграмму Грановскому и Каюмову, он надеялся дезориентировать их, не задерживаясь в Бахкенте, пробраться в какой-нибудь тихий уголок под видом писателя, изучающего природу, отсидеться там и, спустя недели две-три, когда его преследователи склонятся к мысли, что «Викингу» удалось все же бежать, придумать наиболее безопасный и эффектный способ перехода границы. Его, в частности, не оставляла мысль захватить самолет с пассажирами. В случае удачи этой операции, можно было рассчитывать на большую снисходительность Энди и старика Дейва.
Мысль о горно-лесном заповеднике явилась неожиданно. Шагая по притихшим улицам Бахкента, Стенли вспомнил недавние перипетии: бегство из колхоза «Маяк» независимого лейбориста лорда Фаунтлероя, бешеный гон на мотоцикле в горный район, мостик через бурлящий сай…
«Да ведь там есть прекрасное местечко! — осенило Фрэнка. — Заповедник! Полтора десятка тысяч гектаров гор, первозданной флоры, фауны и дикого спокойствия».
…Финский домик прилепился на склоне холма, поросшего курчавкой и миндалем. Занимался рассвет, порозовели вершины далеких гор, все прозрачней становился воздух, и уже стало отчетливо видно, как бурунящий вокруг огромных валунов горный поток, ворча и захлебываясь от усердия, лижет пенными языками желтую подошву холма. Вместе с саем из ущелья лился прохладный горный ветерок.
На противоположной каменистой стороне ущелья показались три волка, за ними еще три… целая стая. Волки шли след в след, их вовсе не пугал человек в сером костюме, пробиравшийся по тропинке к финскому домику. Человек находился далеко, метрах в пятистах, за саем. Он обогнул маленькую пасеку осторожным звериным шагом.
Волки исчезли.
Человек подошел к дощатому крылечку, поднялся по зыбким ступенькам.
— Здравствуйте! — весело приветствовал человек в сером костюме обитателей финского домика. — Разрешите представиться: писатель Завойский Виталий Анатольевич. Хочу познакомиться с флорой и фауной вашего заповедника.
Обитатели заулыбались.
— Милости прошу, — отвечал квадратный мужчина страшным басом. — Хуснутдинов Гулям, старшина второй статьи, черноморец. Ныне лесник заповедника. Это моя жена, фенолог Хуснутдинова Наталья Ивановна. Причаливайте.
Завтрак прошел весело. Общительный писатель рассказывал забавные истории из своей жизни, острил. Гулям и Наталья Ивановна хохотали. К ним редко кто приезжал в гости, а живого писателя и вовсе не доводилось видеть за своим столом.
Хлебосольная пара долго упрашивала писателя погостить хотя бы еще денек. Литератору, однако, не терпелось поскорее ознакомиться с флорой и фауной, его тянуло в горы, в ущелья, к далекой, будто вылитой из меди вершине с экзотическим волнующим названием Кызыл-Тепе.
— Ах, вот куда вас тянет? — развел руками Гулям. — Интересное место. Красивое, — и пояснил: — Где-то там, у Кызыл-Тепе, километрах в тридцати отсюда, за бурными саями и перевалами, копошатся геологи, таинственно постукивают своими молоточками.
И писатель отправился в путь. Его еле уговорили взять в сопровождающие тонкого знатока заповедника наблюдателя Султанходжу Мирахматова, а также сухарей, консервов и рыболовных принадлежностей для ловли удивительно вкусной (если ее жарить на углях) рыбешки маринки.
«Викинг» ехал верхом.
На замечание проводника о том, что неплохо бы быть повнимательней на горной тропинке, Фрэнк только посмеивался. Он был в крайнем возбуждении. «Писатель» спасал свою жизнь. Риск свалиться в пропасть? Чепуха! Это не главное, что грозит жизни!
Два дня пространствовал «Викинг» в горах. Днем любовался жизнью, нагромождением скал, радовался своему существованию. А ночью в душу его закрадывался страх, пугала темнота, вздохи и повизгивания лохматой овчарки Мирахматова, которой, вероятно, снились разные собачьи неприятности; страшили тишина и ропот водопадов, безлюдье и то, что люди, может быть, поблизости, притаились, ждут. Фрэнка замучили кошмары. На вторую ночь привиделся страшный сон: крохотный, как козявка, «Викинг», задыхаясь от ужаса, бежал от великана, выше пояса ушедшего в облака. «Викинг» карабкался по скалам, бежал по узеньким тропкам, падал, сдирая когти, цеплялся окровавленными пальцами за камни, и опять бежал. А великан шагал через горы, догонял пигмея, сверкая подковками на подошвах тяжелых рабочих башмаков. Великан поднял ногу… Померкло солнце!..
Позеленевший от ночных переживаний, «писатель» заявил старому проводнику за завтраком:
— Езжай, отец, назад. Сам теперь доберусь. Дорогу знаю. И продукты сэкономим. Мне еще с недельку странствовать.
И Султанходжа Мирахматов, сдерживая радость, уехал.
«Викинг» продолжал путешествие. Ему хотелось уйти из заповедника, бежать куда глаза глядят. К вечеру, одолев еще один перевал, Фрэнк спустился в низину; его глазам открылась полянка, у края которой дрожало красное пламя костра. Навстречу Стенли спешил человек в непромокаемой куртке с откинутым капюшоном.
— Вот так сюрприз! — еще на ходу вскричал мужчина. А узнав, что перед ним писатель, пришел в восторг: — О аллах! Почему ты не существуешь! Кто же тогда сотворил чудо и заставил литератора забраться в эти горные дебри, да еще совершенно одного, без сопровождающих! Чудо. Чудо — и никаких гвоздей!
Фрэнк сидел у костра, пил чай и спирт, ел жареную маринку, улыбался, шутил и думал: «Ликвидировать этого юнца Назарматова?.. Рискованно. К чему?.. Как к чему? Он же меня видел!.. Ну, и что с того? Ведь я писатель всего лишь! Но… А вдруг за ним не сегодня-завтра приедут?..»
Сомнения разрешил сам Назарматов. Он сказал с сожалением:
— Очень жаль оставлять вас в одиночестве. Очень жаль!
— ?!
— Видите ли, Виталий Анатольевич, — отвечал геолог на немой вопрос. — Сегодня ночью за мной прилетит вертолет.
— Вертолет!!!— вскричал Фрэнк, вскакивая с травы.
— Удивляетесь? Да-да, вертолет. Самый настоящий. Прошли времена, когда нашему брату приходилось неделями пробираться по горным кручам. В три часа ночи пожалует. Наш начальник хронометру подобен. Дал мне ровно неделю… Чего это вы так смотрите?
Назарматов улыбнулся до ушей и продолжал:
— А я, между прочим, не на щите, а со щитом возвращаюсь. Говорил, есть здесь свинец. Искали — не нашли. А я все же остался на недельку. Явлюсь к нашему аксакалу и рюкзак с образцами — на стол. Впечатление. Недаром я здесь вырос. Мальчишкой по горам лазил.
Слушая Назарматова, Стенли кивал головой: «Вертолет! Вертолет! Вертолет!»
Спать легли в землянке. Восточное гостеприимство молодого геолога не знало границ, он даже уступил «писателю» свой спальный мешок и теперь ежился под тонким байковым одеялом. Спать ни тому, ни другому не хотелось, разговаривать тоже. Геолог предвкушал триумф. Мечтал о триумфе и Фрэнк. Лежали молча. В третьем часу ночи Назарматов поднялся и, завернувшись в одеяло, направился к выходу.
— Куда вы? — привскочил Стенли, подозрительно глядя в спину геологу.
— Костер разжечь. Вертолетчикам ориентир соорудить.
— Постойте-ка. С вами пойду, помогу. Я, пожалуй, тоже улечу, не проживу один в землянке — волком взвою.
Назарматов и Фрэнк вышли наружу. Близко, казалось, над самой головой подрагивали отборные звезды, их словно знобило от ночного холода. Воздух, студеный и вкусный, как ключевая вода, вливался в легкие. Стенли чудилось, будто бы он и не дышит вовсе, а пьет эликсир жизни, чуточку пьянящий, веселящий душу.
Они быстро собрали сухие ветки, валежник. К небу взметнулся длинный язык пламени.
— Совсем как на партизанском аэродроме, — задумчиво сказал Назарматов. — Только там несколько костров зажигали. Я ведь два года партизанил… Хорошее было время. Хорошее и грозное.
Молодой геолог вздохнул. И осталось неизвестно: вздыхает ли он о безвозвратно ушедших партизанских годах или же вспоминает товарищей своих.
— Сколько же вам лет, что вы успели попартизанить? — рассеянно спросил Фрэнк. Голова его была занята совсем другим: «Как поступить с этим… Назарматовым?» — мысль походила на навязчивую идею.
— Я подростком попал в отряд. Поехал с отцом летом в Брянск. Друг там у отца. Поехал и застрял…
Геолог не договорил, взмахнул руками и повалился лицом в траву. «Викинг» откинул далеко в сторону камень, тяжело дыша, сбегал к землянке, принес веревку, опутал ею Назарматова, сунул ему в рот носовой платок. Фрэнк злился на самого себя. Удар оказался неверным, сорвалась рука. Более того, она отказалась ударить вторично. «Баба! — ругал себя Стенли. — Истеричка!» Он взвалил на плечо жертву, отнес ее в сторону, бросил в кустарник, остановился прислушиваясь. Издалека доносился рокот мотора. Немного погодя в небе показались огоньки. Пилот заметил костер, вертолет пошел на снижение.
Машина с ревом устремилась к земле, в темном небе светился алюминиевым блеском огромный винт, он нес с собой грохот и ураган. Вертолет плавно коснулся травы. Из кабины вылезли двое в скрипучих кожаных куртках. Фрэнк устремился навстречу.
— Ага! Вот он, новый Робинзон, держи его! — добродушно воскликнула одна куртка.
— Хватай монаха-отшельника! — отозвалась другая. «Викинг» выжал из себя смешок, приблизился к летчикам, крепко пожал им руки.
— Что за черт! — воскликнул вдруг пилот, зажигая карманный фонарик. — Никак мы адресом ошиблись? Мы к Назарматову…
— Он уехал верхом, — пояснил Фрэнк. — Придется другого Робинзона вывозить.
В ночной тишине раздался крик:
— Держите его-о-о! Это преступник!!— Назарматов, видимо, очнулся и ухитрился освободиться от кляпа.
Летчики прислушались.
— Кто это?
«Викинг» молча ударил одного ногой в пах, бросился на другого. Противник оказался крепким, но он был ошеломлен внезапным нападением, а Стенли хватался за жизнь. Удар головой в подбородок — и пилот покатился по траве.
«Викинг» бросился к вертолету. Щелкнул пистолетный выстрел, другой, третий — это, превозмогая боль, стрелял первый пилот. Фрэнку обожгло левую руку. Взревел мотор. Напрягая последние силы, пилот полз к вздрагивающей машине. «Викингу» стало страшно. «Этот пилот из тех парней, что, не задумываясь, уцепятся за шасси, полетят хоть к черту на рога! — подумал он и, скривившись от боли, потянул ручку вертикального управления.
Вертолет взвился в черное звездное небо.
Час свободного парения в воздухе — и Стенли преобразился. Вернулось чувство уверенности, в душе ощутился какой-то крайне нужный стерженек, на котором держался весь «Викинг». А как давно не было этого таинственного стерженька! Вот и простреленная рука перестала донимать злой и горячей болью. Он, правда, ее перевязал, но не поэтому утихла боль. Вернулись к Фрэнку и нахальство, и давно утраченное чувство юмора.
Вертолет мчался к границе, до нее оставалось, каких-нибудь сорок-пятьдесят километров.
— Я вольный сын эфира! Вольный сын эфира! Вольный… Вольный сын эфира! — Фрэнк в восторге орал эту фразу, невесть как пришедшую ему на ум. Орал во все горло.
Нестерпимо хотелось поспорить, рассказать о своем торжестве. И вот заработала рация. Взволнованный голос вызывал «вертолет 20–03», «Довейко» и попросту «Петю». Фрэнк понял все, изнемогая от восторга, откликнулся:
— Пригласите для разговора полковника Грановского.
Мысленно он видел полковника, словно живого, видел, как он побледнел, услышав в микрофоне всего три слова: «Я перелетел границу». «Я вольный сын эфира! Вольный! Вольный сын эфира!..»
Солнце еще пряталось в громадном навале гор, напоминающих развалины крепости, построенной сказочными великанами, но тьма уже немного рассеялась, стала серой, чуточку прозрачной. Где-то совсем близко пряталась заветная река… Вот она слабо блеснула линией горизонта. Фрэнк отключил рацию, улыбнулся. Разговор с Грановским доставил ему удовольствие. Он отомстил, как мог врагу и в то же время обезопасил, насколько возможно, свой полет. Ведь он немного покривил душой, заявив о перелете границы, как о свершившемся факте. Пусть полковник и мальчишка-майор покусают локти! К тому же, они вряд ли поднимут шум ни границе, коль скоро их подопечный уже скрылся. Им же известна пословица: «После драки кулаками не машут».
Ровное пение мотора вдруг нарушилось. «Викинг» бросил взгляд на приборы и похолодел от ужаса. Горючего остались считанные капли, маленькая невзрачная стрелка равнодушно колебалась на нуле. «Болван! Не удосужился проверить, сколько в баках горючего», — мелькнула злая мысль. И тут же другая: «А если бы проверил? Что с того!» Фрэнк перешел на бреющий полет. Вертолет едва не касался земли колесами. Минута — и мотор заглох, машина ткнулась, запрыгала по кочкам, опрокинулась на бок. Потирая ушибленное плечо, из кабины выполз Стенли.
Рубеж! Каким далеким казался он теперь «Викингу». Словно всесильный чародеи мановением руки отодвинул его на тысячу миль. Фрэнку почему-то вспомнилась стая волков в заповеднике. Волки шли спокойно, не торопясь, след в след. Но какими трусливыми и опасными они становятся, когда на них устраивают облаву. «На меня идут с облавой!.. Я волк!..»
Над головой со свистом промчался военный самолет.
«Ищут! Меня ищут!» Фрэнк встал, зажав в руке прихваченный в кабине большой складной нож, мягким волчьим шагом двинулся во тьму.
Он таился в сухих арыках, переползал, по-звериному распластываясь на сухой шершавой земле, обдирая в кровь руки, лицо, грудь, забирался в колючий кустарник. Ему везло. Каким-то чудом он пробился к реке, залег в густом ивняке. Вот он, заветный рубеж! Над ним плавает предутренний туман.
Мухтар Шарафович выслушал доклад Грановского внешне спокойно.
— Проворонили, значит. Ушел. М-мда, — констатировал он.
Марат теребил в руках носовой платок. Петр Ильич казался равнодушным, лишь голос, глухой и напряженный, выдавал его внутреннее волнение.
— М-да-а, — еще раз протянул генерал, подходя к карте.
Он взял циркуль, пошагал его тонкими блестящими ножками по пескам, горам и рекам, спросил:
— Тип вертолета?
— «МИ-2», товарищ генерал, — пояснил майор.
— «МИ-2»…«МИ-2», — Мухтар Шарафович еще раз заставил циркуль прогуляться по карте и расхохотался: — Надул… надул нас «Викинг». Ох, как схитрил!.. Немедленно оповестить обо всем погранзону.
Недоумевающий Марат бросился к телефону.
— Так… очень хорошо, — заметил генерал, как только Каюмов положил, наконец, трубку, — А теперь и вы отправляйтесь за «Викингом». Вам предоставят весьма приличный самолет. Через полчаса доставит на место.
— Товарищ генерал, почему вы решили… — заикнулся было Марат.
Мухтар Шарафович улыбнулся одними глазами.
— Не мог ваш «любимец» перелететь границу. Это он прихвастнул… Нет, умышленно ввел в заблуждение. Дальность полета «МИ-2» — четыреста тридцать километров. Пусть даже на два десятка километров больше. Вот я и прикинул…
— Не дотянул! — восторженно вскричал Марат, готовый обнять генерала. — Не дотянул!
— Именно. Километров пятнадцать-двадцать, — Петр Ильич порозовел от удовольствия.
— Слава аллаху! — откликнулся Мухтар Шарафович, весьма забавно воздев руки. — Догадались все же.
Военный самолет, промчавшийся над головой «Викинга», имел на своем борту полковника Грановского и майора Каюмова.
Фрэнк сидел в прибрежном ивняке. Его знобило. Страх, панический страх овладел всем его существом. «Неужели я так боюсь смерти? Боюсь, верно. Но это чувство какое-то особенное. Чувство обреченности. Моей? Нет, нашей!.. Почему нашей?! Отчего, когда я думаю об этой стране, ее народе, мне не представляются отдельные люди?.. Я вижу, как во сне, великана, шагающего через горы!.. Какая чушь… Уже светает. Если сейчас не переплыть — конец! Пора уходить в мир иной. Потомку викингов пора уносить ноги».
Осторожно раздвигая кусты, Стенли пробрался к самому берегу. Он шел как в бреду. Фрэнк развел руками последние кусты и остановился, словно увидел нечто крайне любопытное. Это нечто оказалось новеньким автоматом.
— Руки вверх, — негромко сказал коренастый раскосый солдат в маскировочном халате и, нервно подмигнув, добавил почему-то по-немецки: — Хенде хох, слышишь?
Задержанный равнодушно вскинул руки. Вдруг неожиданно шагнув вправо, отбил автомат в сторону. Прогремела длинная очередь. «Викинг» ударил солдата ножом в грудь. Солдат пошатнулся, но не упал. «Как во сне!» — подумал Стенли и второй раз взмахнул рукой.
Солдат повалился на спину, но все же успел ухватить Фрэнка за штанину.
— Не пущу, — прохрипел он. — Не пущу, подлюга!
Обезумевший «Викинг» рвался к воде, он совсем потерял голову, выронил нож, кусался, напрягал все силы. Тщетно. Рука солдата не разжималась. «Как во сне! — опять мелькнула мысль. — Нет… Это не сон! Это такие люди. Он не отпустит!»
На миг глаза «Викинга» встретились с глазами солдата.
— А-а-а! — закричал Фрэнк, охваченный ужасом.
— Не пу-щу, — прошевелил губами солдат. «Викинг» еще раз рванулся в сторону, рука нащупала рукоятку ножа…
Солдат закрыл глаза и пошевелил губами.
«Не пущу!» — догадался Франк. Пальцы солдата намертво сжались в кулак. Стенли полоснул ножом по штанине. «Наконец-то! Сообразил!» Пьяным шагом он побрел к воде.
…Он плыл, равнодушно прислушиваясь к всплеску пуль. Но выстрелов он не слышал. В голову лезли странные мысли: «Зачем я плыву?.. Ах да! Я спасаюсь! Зачем спасаюсь? Я давно уже труп. Зачем?.. Что зачем!»
К берегу подлетел запыленный автомобиль, из него выскочили полковник и майор.
— Уйдет, мерзавец! — чуть не плача, воскликнул Марат. — Петр Ильич, уйдет ведь!
— Темновато еще… ныряет, шельмец. На-ка, сынок. Я что-то волнуюсь, — полковник взял у сопровождавшего их солдата снайперскую винтовку, протянул ее Каюмову.
Марат стал на колено, пристроил ствол на крыле автомашины, глянул в оптический прицел и дрогнул: еще несколько взмахов — и «Викинг» доплывет до пограничного буя. Майор, затаив дыхание, плавно нажал на спусковой крючок.
…«Викинг» дернулся. Свет померк, будто великан заслонил подошвой гигантского сапога полнеба. «Что случилось? Меня укусила оса?.. В воде оса? Глупости. Это пуля… А вот и пограничный буй!.. Спасен! Мы еще с вами встретимся!.. Всплески прекратились… Они строго соблюдают соглашения… Глупцы! Я бы им показал международное право!.. Отчего это у меня в глазах огонь?.. Багровые круги… Да ведь это отвратительные рыжие муравьи с человечьими головами… О, это не муравьи… Кровь! Я захлебываюсь. Чья это кровь? Рабочих Пешта, Азиза Каюмова, раскосого солдата… Какой омерзительный муравей! Похож на паука… Сейчас его раздавит Великан. Да ведь этот муравей — я!..»
Он перестал взмахивать руками, покорно пошел ко дну. Бороться не было больше сил. «Викинг»! — электрической искрой ожгла ироническая мысль. — Ты всего-навсего муравей!»
Ноги его нащупали дно. Волоча тысячепудовое тело, Стенли с трудом выполз на берег и рухнул на мокрый песок. Полежал. Удивительно быстро прибывали силы. «Викинг» поднялся на ноги. Как в тумане увидел он на той стороне две фигуры. Фрэнк не разглядел полковника и майора, но догадался, что это именно они.
Глаза Стенли стали бледно-голубыми, почти бесцветными. Он задыхался от злости, ненависти и боли.
— Я еще вернусь! — Фрэнк скрипнул зубами и погрозил кулаком. — Мы еще посчитаемся… Бой не окончен…
Но вот «Викинг» ощутил, словно внутри у него что-то оборвалось. «Что со мной? — с тревогой подумал он, продолжая грозить кулаком. — Я жив. Наши дипломаты помогут… Что со мной? Ах, мне припомнился взгляд раскосого солдата!.. Ненавижу!..»
Стенли рухнул на колени. Кулак его по-прежнему вздымался над головой. «Я еще вернусь!» — попытался обмануть самого себя «Викинг» и повалился головой в мутную воду.
…Марат отнял от глаз бинокль:
— Кажется, нокаут, Петр Ильич?
Полковник медлил с ответом. Он еще раз посмотрел на «Викинга», пенные волны наполовину скрывали недвижное тело.
— Да, нокаут. Но бой не окончен. Схватка с господами вроде «Викинга» — схватка не на жизнь, а на смерть — продолжается…
Стриженый затылок Стенли отливал бронзовым блеском, словно шлем древнего морского разбойника.
На советской стороне вставало багряное солнце.
Скэб — штрейкбрехер.
Джентильом — дворянин.
Комильфо
Эсетера
«Рама» — фашистский двухфюзеляжный самолет-разведчик.
Сорокопятки — сорокапятимиллиметровые противотанковые пушки.
Камча — кавалерийская плеть.
Вервольфы — гитлеровские молодчики, террористы, фанатики-фашисты, пытавшиеся спасти гибнущий «тысячелетний Рейх».
Финт — обманное движение.
Грогги — состояние боксера, получившего сильный удар (потеря ориентации, помутнение сознания и т. д.).
Сигуранца — тайная полиция в довоенной Румынии.
Много шума из ничего.
Нормандские герцоги. Вильгельм-завоеватель в 1066 г. покорил Англию.
Пти маль
Ступор — двигательное и психическое оцепенение.
Аргумент, основанный на мнениях, чувствах или интересах того, кого убеждают.
Аргумент, основанный на подлинных обстоятельствах дела, на фактах.
Человек на своем месте.
Время — деньги.