Хмелик был для ребят из параллельных классов, сбегавшихся на него поглядеть, пареньком с завидно меткой рукой, который ловко созорничал, но – случается со все­ми! – попался. И они спорили без устали: мог Хмелик угодить через форточку в класс с первого раза или не мог? Многие настаивали, что сначала был недолет и только по­том уж – попадание... Гена Конев повторял всем любопыт­ным одно и то же:

– Хмель ни в какой класс ничего не закидывал. Мы с ним играли в снежки и ни от кого не прятались, его и увидели из окна. А он даже мне снежком не влепил!

Иногда Конев еще добавлял:

– У него вообще по физкультуре тройка.

Увидев вместо мускулистого дискобола худенького, смирного и печального мальчика с тройкой по физкульту­ре, любопытные расходились. Что касается одноклассников Хмелика, то их не нужно было убеждать, что Леня не ви­новат. Они сочувствовали ему. И лишь две одноклассницы преследовали Хмелика коварным вопросом:

– Леня, почему у тебя в волосах нет пера?..

Если б Хмелик клюнул и спросил: «Почему у меня должно быть перо?» (на это девочки очень рассчитыва­ли), – тут бы они ему великолепно ответили: «А дикари без перьев не бывают!» И получился бы намек на «дикар­ство», о котором говорилось в фельетоне.

Но Хмелик рушил хитрые планы девочек: на их во­прос, такой нарочно нелепый и интригующий, он не отзы­вался вовсе... Он шагал по коридору и молчал, кто бы с ним ни заговаривал.

К нему подошла классная руководительница.

– Как это тебя угораздило, Леня? – спросила она, со­крушенно качая головой.

Гена Конев тотчас принялся энергично объяснять:

– Он никуда ничего не закидывал!.. Мы с ним... – В заключение Гена напомнил о тройке по физкультуре и для наглядности помял в пальцах дряблый бицепс Хме­лика. – Пощупайте сами, – предложил он классной руко­водительнице.

Однако классная руководительница не стала щупать бицепс, а продолжала качать головой – совсем слабо, едва-едва: так качают головой уже не в укор другому, но в такт своим мыслям... Учительница оставила ребят, сказав, что вечером зайдет к Хмелику домой. А к Лёниному бицепсу протянула было руку староста. Леня резко, обозленно вы­рвался.

– Хмелик, почему у тебя в волосах нет пера? – уста­ло и безнадежно вопросили в этот момент упрямые де­вочки.

– Почему у меня должно быть перо?.. Какое пе­ро?.. – внезапно откликнулся Хмелик, озираясь по сторо­нам, точно не очнувшийся от сна.

– А дикари без перьев не бывают! – дружно, радостно крикнули обе девочки, не веря себе, что Леня все-таки поймался на их удочку.

Хмелик прыгнул вперед и без звука, с остервенением дернул за косы обеих девчонок сразу. Те, заголосив, даже присели от боли. Он развязал им ленты и, возмущенно сопя, отошел.

Девочки повели себя по-разному. Одна легко отвела душу, произнеся: «Дурак!» – после чего быстро распле­ла и заново заплела косу. Другая не стала приводить себя в порядок, а, причитая: «Пусть все увидят, что он наде­лал, пусть ему будет, пусть ему будет...» – направилась в учительскую. Впрочем, она намеревалась скорее попугать обидчика, чем действительно пожаловаться.

Эта девочка и попалась прежде всего на глаза Вале­рию, когда он поднялся на третий этаж.

– Кому это «пусть будет»? – спросил Валерий. – А, Ветрова?

Девочка подумала, что ответить вожатому, который все-таки тоже школьник, не значит наябедничать, и ука­зала на Хмелика. Тут возле них очутилась Наталья Нико­лаевна. Наталья Николаевна была учительница. Правда, сегодня она почему-то повязала красный галстук, что удивляло, но все-таки учительница... Ветрова запнулась.

– Ну, кто обидел? – спросила Наталья Николаевна, положив Ветровой на голову руку. – Я с сегодняшнего дня старшая вожатая. Мне теперь все надо знать. – Она слегка взъерошила девочке волосы.

Участие разбередило почти улетучившуюся обиду, и Ветрова, всхлипнув, призналась:

– Хмелик чуть косу не оторвал! – Но тут же добави­ла: – Его сегодня зря по радио обругали... А вообще-то он тихий.

– Приходите ко мне после уроков все – Хмелик, ты члены совета отряда, – велела Наталья Николаевна, – звеньевые тоже. И вы, Валерий. Будет совет дружины. В пионерской. Разберемся в фельетоне, сообщим потом в «Школьные новости», что думаем... Почему без галсту­ка? – Последнее относилось уже к проходившему мимо пятикласснику Тишкову: Наталья Николаевна входила в круг своих новых обязанностей.

Воспользоваться приглашением на совет дружины Ва­лерию не пришлось. После занятий собралась комсомоль­ская группа 9-го «А». Предстояло обсудить поступок Кавалерчика, крикнувшего, когда влетел в класс снежок: «Бомба!» – и уйти было нельзя.

«Хорошо, что Наталья Николаевна теперь старшая вожатая, – подумал Валерий. (Прежняя старшая вожатая с начала года много болела, так что пионеры редко ее ви­дели.) – Она и без меня разберется...»

Он не забывал откровенного, необычного, хорошего их разговора.

Пришли Зинаида Васильевна и Макар Андронович, и Станкин открыл собрание группы.

С того дня когда Макар Андронович удалил Бориса с урока, а Зинаида Васильевна упомянула на комитете о «деле» Кавалерчика, все ребята знали, что им тоже при­дется высказываться о случае на уроке географии. Ждал этого и Борис.

...Зинаида Васильевна встала первой.

– Комсомольцы, – сказала она, – нам нужно сегодня настроиться на самый серьезный лад, на очень, очень серьезный лад...

И Зинаида Васильевна заговорила. Она говорила о Североатлантическом пакте, Европейском оборонительном сообществе, воинственных речах генерала Грюнтера и непреклонно смотрела на Кавалерчика, который беспокойно ерзал на парте. А ребятам тревожно и неловко было на него глядеть. Ведь если речь о его проступке учительница начинает с Грюнтера и других страшилищ, виденных лишь на карикатурах, то, может быть, Боря, так хорошо знако­мый, чем-то им сродни?.. Эта мысль возникала не у всех и, наверное, не дольше, чем на мгновение. Но она мелька­ла все-таки.

Конечно, некоторые из ребят, слушавших Котову, сла­бо разбирались в международном положении. Конечно, среди них были такие, которые читали газеты только по­тому, что историчка «гоняет по современным событиям». Они просто не решались сейчас что-либо сказать, считая, что для этого надо быть более сведущими в вопросах ми­ровой политики. И, хотя чтоб догадаться и заявить, что Кавалерчик не имеет отношения к североатлантическому генералу, достаточно было всего-навсего верить собствен­ным глазам, после речи Зинаиды Васильевны воцарилось молчание. Затем, после обычных просьб быть поактивнее, комсомольцы стали подниматься один за другим. Все го­ворили очень коротко: Борис сорвал урок, он поступил неразумно, ему нужно объявить выговор. Никакие призы­вы не помогали, подробнее не высказывался никто.

– Предоставим слово групоргу... Пожалуйста, Стан­кин, – предложила Зинаида Васильевна, забывая, что Станкин сам ведет собрание.

– Ну, так вот, – произнес Стасик, видимо раздумы­вая, с чего начать.

Макар Андронович скупо, поощрительно кивнул. Так опытный, немолодой учитель на уроке ли, где присут­ствует инспектор, или на экзамене дает понять хорошему ученику, что вполне надеется на его здравый ум и робеть совершенно не к чему.

– Я считаю, – сказал Станкин, – что Борис, безуслов­но, заслуживает взыскания. Этот его нелепый выкрик на уроке географии... – Стасик развел руками. – Конечно, это такое мальчишество, которое девятикласснику не к лицу! Еще в шестом классе, я понимаю, такое озорство можно как-то, что ли...

– Озорству вообще не место в школе, – вставила Котова.

– А может быть, и вообще не место, – согласился Станкин менее убежденно. – Так или иначе, но Кавалерчик непроизвольно всегда что-нибудь откалывает. И ста­вит себя в глупое положение. Ну и, конечно, класс. Что же касается того, будто Борис сеял страх, то тут Зинаида Васильевна, по-моему, неправа: Борис сеял, наоборот, смех. Он это изо всех сил старается делать – и довольно назойливо. Как я уже сказал, это его ставит в глупое по­ложение, – безжалостно закончил Станкин.

В общем, все это было правильно, хотя недостатки Бо­ри Кавалерчика были чуточку преувеличены и судил о них Стасик немного свысока. Но на то уж это был Стасик!

Главное же, Станкин отверг самое опасное обвинение Котовой. И в ту минуту, когда он учтиво, твердо и бес­пристрастно возражал ей, Валерий от души восхищался обстоятельным Стасиком, который еще несколько часов назад его бесил.

Но Зинаида Васильевна не сдалась.

– Товарищи! – проговорила она звонко, как бы взы­вая к дремлющей совести ребят. – Вместо того чтоб остро, принципиально критиковать нетерпимый поступок, Стан­кин нам фактически предлагает амнистировать Кавалер­чика. Амнистировать, а обсуждение свернуть! Ведь это он предлагает? – спросила она тоном человека, который рад бы обнаружить, что заблуждается, и взять обратно свои слова.

– Амнистируют только преступников, – внятно сказа­ла Лена.

– Но комсомолу адвокаты не нужны! – воскликнула Зинаида Васильевна не слыша. – Взыскание помягче, и кончен разговор – вот чего хотел бы Станкин! Но суть ведь не только в том, – продолжала Котова тише и вкрад­чивее, – оставим мы Кавалерчика в комсомоле или нет. Мы вынесем дело Кавалерчика на комитет, на общешколь­ное комсомольское собрание прежде всего потому, что на этом деле нужно воспитывать всех ребят. Вот поэтому... – Она словно бы доверительно приоткрывала перед ними, молодыми да зелеными, чистоту и значительность своих намерений. – А что сознательность в вас нужно воспиты­вать – об этом свидетельствует беззубое выступление Станкина, который не потрудился отдать себе отчет в том, что крикнул Кавалерчик. Долг Станкина – исправить свою ошибку на общем комсомольском собрании.

Так Станкин был втянут в орбиту «дела» Кавалерчи­ка. Тучи сгущались. Наступила тягостная тишина. Вале­рий с Леной шепотом препирались, кому из них говорить раньше. В это время им передали записку:

Вы, иже с ними! Цыц мне! Слово беру я!!

Готовый к услугам и борьбе

Ляпунов.

– Ребята, вы знаете... – Ляпунов изобразил смуще­ние, как когда-то, сообщая Терехиной, что собирается же­ниться. – Мне случалось и сболтнуть что не надо, и на­куролесить... – Он махнул рукой, прерывая себя: что, мол, распространяться, сами знаете. – Кажется, поэтому мне неудобно – верно? – критиковать Кавалерчика: сам вроде такой же... – Он сделал паузу, будто справляясь со сму­щением.

Все, кто знал Ляпунова, видели, что он хитро прики­дывается, наслаждается своей точной игрой и вот-вот со­вершит выверт, который заметят они, но вряд ли разга­дают учителя.

Вот какой выверт – это пока что не прояснялось.

– Все же скажу, – продолжал Ляпунов, точно пре­одолев сомнения. – Помню, недавно критиковали меня на комитете за то, что употребляю, обращаясь к девочкам, дурацкое, бессмысленное слово. Не стоит его здесь и по­вторять.

Зинаида Васильевна удовлетворенно кивнула.

– Это он про «ложкомойниц»... – перешептывались де­вочки.

– Мне тогда Зинаида Васильевна и другие члены ко­митета помогли понять – именно попять, какое вредное у меня было поведение! Пусть ребята скажут, слышали от меня потом хоть раз это слово или нет... – Ляпунов передохнул. – Мне, между прочим, в память запало из Ломоносова: «На итальянском с женским полом говорить пристойно», – сказал он, простодушно улыбаясь и как бы извиняясь, что касается посторонних вещей. – Иногда ду­маешь даже: неплохо бы, верно, итальянским этим вла­деть...

– А что же, а что же, не могли бы вы час в день уде­лять иностранному языку?! – перебил Макар Андронович, совершенно растрогавшись. – У вас же хорошие способно­сти, вы же могли бы второй иностранный изучить шутя! – Это был конек Макара Андроновича: он постоянно ратовал за то, чтоб в школе преподавали два иностранных язы­ка. – Итальянский, французский – какой выбрали бы!..

Он всплеснул руками и осекся, словно осознав вдруг бесплодность этого разговора.

– Или взять другой эпизод. Помню, в пятом классе угораздило меня на диктанте закричать «Кукареку!» – продолжал Ляпунов совсем уже в тоне воспоминаний о далеком и милом прошлом. – И сошло мне это с рук. Не придали значения. Так я потом этот номер раза два повто­рял! Поэтому мы правильно делаем, что не сквозь пальцы глядим на выходку Кавалерчика. Что это такое?! – Ляпу­нов повысил голос: – Какой-то хулиган бросает в класс снежок, а Борис орет: «Полундра!»

– То есть как... – вмешалась было Зинаида Василь­евна.

– Я сейчас кончу, – заверил Ляпунов, не делая пау­зы. – Так вот – полундра! Что это значит? Бомбят, что ли?.. Я сперва так понял. И только потом уж я доискал­ся, – сообщил Ляпунов с увлечением завзятого исследо­вателя, – что на морском жаргоне это означает примерно «свистать всех наверх!». Как же ты, Борис, выкрикива­ешь, понимаешь ли, жаргонное словечко в нашей замеча­тельной школе да еще на уроке географии!

– Значит, вы утверждаете, – сказала Зинаида Ва­сильевна, – что Кавалерчик крикнул «полундра»? – Она в упор смотрела на Ляпунова.

И тут Ляпунов доказал, что недаром написал о себе «готовый к борьбе...».

– А Борис отрицает? – встрепенулся он, рывком по­ворачиваясь к Кавалерчику. – Юлишь?..

– Я не юлю! – вяло огрызнулся Кавалерчик, совер­шенно не соображая, что происходит.

– Холина, что крикнул Кавалерчик? – спросила Котова. – Как член комитета несете ответственность за ответ.

– Полундра, – ответила Лена, улыбаясь обезоружи­вающе лучезарно. – Пусть он сам, Зинаида Васильевна, несет ответственность, если орет как ненормальный... Нет, серьезно! – обернулась она к засмеявшимся подругам и села.

– Комсорг, – обратилась Котова к Станкину, – поче­му в своем выступлении не сказали, что именно крикнул Кавалерчик?

– Я воспринял его вопль, – вдумчиво и корректно от­ветил Станкин, – как междометие. Для моего слуха это было нечленораздельно.

Ответы остальных ребят совпадали с рассказом Ляпу­нова. «Полундра, полундра», – твердили опрашиваемые. С каждым новым повторением этого слова оживление в классе все увеличивалось. Росло число улыбок, заслоняе­мых ладонями, и довольных смешков, маскируемых сухим кашлем. В конце концов это стало заметно.

– В чем дело? – осведомился Макар Андронович.

Девочки пошушукались между собой, после чего, под­талкиваемая другими, встала Терехина.

– Неудобно, что мы все время произносим жаргон­ное слово, – сказала она, раздувая ноздри, и как-то с раз­маху опустилась на парту, точно ее дернули сзади.

Другие девочки, багровея, шумно задышали. У одной сдерживаемый смех прорвался тоненьким всхлипом. Она тотчас выбежала в коридор, прижимая к носу платочек.

– Так, – сказала Котова. – Откуда же нам в редколле­гии радиогазеты стало известно относительно возгласа «бомба»? Может быть, я с потолка это взяла?

Ребята молчали.

– Вероятно, вы узнали об этом от меня, – откликнул­ся Макар Андронович.

– Тогда, прошу вас, установите окончательно, что крикнул Кавалерчик: «бомба» или «полундра»?

– Откровенно говоря, – сказал Макар Андронович, – не вижу различия: так или иначе, была недостойная по­пытка нарушить порядок на уроке.

– Нет, – возразила Котова учтиво, но категориче­ски, – различие коренное.

– Не берусь наверняка... – медленно начал было старый учитель. – Я полагаюсь на эти молодые уши! – не­ожиданно закончил он, сделав жест в сторону класса.

Наступила пауза. Все исподволь поглядывали на Зи­наиду Васильевну.

– Что же вы не ведете собрание? – спросила она Станкина.

Станкин выжидательно посмотрел на ребят, как бы прося подсказать, что от него сейчас требуется. С полми­нуты никто не мог припомнить, что положено объявлять председателю в этот момент.

– Надо принять решение, – нашелся первым Ляпунов.

– Поступило предложение принять решение, – под­хватил Стасик. – Какие будут предложения?

– Выговор...

– Ага, выговор!

– Без занесения...

– Будут ли другие предложения? – Стасик скосил глаза на Зинаиду Васильевну.

– Товарищи, решать вам, – сказала она. – Не нужно на меня оглядываться.

Выговор был объявлен единогласно.

Из школы вышли гурьбой и только в переулке стали поздравлять Кавалерчика, крепко хлопая его по плечам и спине, шумно, шутливо болтать и тузить друг друга.

Кавалерчик улыбался, как именинник перед несмет­ным числом приятных, но нежданных гостей. Он шагал рядом с Ляпуновым, порываясь что-то сказать ему, а тот неутомимо дурачился, и к нему нельзя было сунуться с прочувствованными словами.

– Ляпа! – Станкин взял руку Ляпунова и тряс, пока не привлек его внимания. – Что здорово, то здорово!

– Сметка! – пожал плечами Ляпунов.

– Ляпунов, спасибо, – воспользовался минутой Кава­лерчик. – Сам понимаешь, как я...

– Брось! – сказал Ляпунов.

– Хотя и противно, что врать пришлось, – раздумчи­во и доверительно добавил Борис и еще раз пожал руку Ляпунову.

– А ты раньше завучу, директору про бомбу не гово­рил? – спросил тот.

– Нет, с ними я только так, вообще...

– Ну, и все, – закончил Ляпунов.

Уже далеко от школы, когда ребята все еще шумно обсуждали случившееся, их нагнала и окликнула Наталья Николаевна:

– О чем вы?

– Так просто... Вообще... – неопределенно протянул кто-то.

– Ребята, Наталье Николаевне можно рассказать, – вмешался Валерий. – Как у вас совет дружины закончил­ся, полный порядок? – спросил он, простотой и приветли­востью своего тона давая понять ребятам, что остерегаться нечего.

– Полный не полный, но все-таки вникли. Завтра передадим в «Школьные новости» опровержение по поводу Хмелика.

– Вы ему, он – в эфир! – обрадовался Валерий, зна­комя Наталью Николаевну со Станкиным.

Затем Наталье Николаевне коротко рассказали, что было на собрании комсомольской группы 9-го «А», и взя­ли с нее обещание хранить их секрет.

– Могила! – произнесла Наталья Николаевна шутли­во, не желая показывать вида, что придает какое-либо значение услышанной истории.

– Нет, серьезно, – слегка обеспокоился Валерий.

– Еще я знаю такую клятву: «И пусть я паду безды­ханной на землю, если пророню хоть слово!» Устраивает вас?..

И тут Наталья Николаевна перехватила устремленные на Валерия тревожные взгляды. Шутки были неуместны.

– Ну, честное мое слово, ребята! Довольно с вас? – проговорила она поспешно.

– Мы бы вам и так поверили... – покривил душой Ва­лерий, только теперь по-настоящему успокоенный.

Наталья Николаевна простилась.

– Что ж, по домам? – спросил Стасик. – Час позд­ний.

Расставаться не хотелось, но надо было.

– Ребята! – воскликнул Ляпунов. – Вот ты, Валерий, Стась, Борька, девчата, – вы чуете, что Новый год надви­гается?

Да, это чувствовалось, и даже не по погоде (она была то снежной, то по-осеннему слякотной, и только в послед­ние дни установился морозец), а по другим, всегдашним приметам. По тому, что на бульварах и в скверах уже тор­говали сваленными в холмы елками. По тому, что в витринах магазинов появились мишура украшений и огромные деды-морозы, не очень-то сказочные, когда на улице ноль градусов...

– Слушайте, соберемся на Новый год у меня! – пред­ложил Ляпунов. – А? Родители мои за город едут – нам раздолье! Патефон есть – пластинки будут. Ну как?

Валерий и Станкин согласились, девочки сказали, что посоветуются с мамами. Условились подробно обо всем договориться завтра и, может быть, привлечь еще Гайду­кова.

– Тебя дома отпустят? – спросил Валерий Лену.

– Не знаю, – ответила она. – Впрочем, тебе это долж­но быть все равно.

– Почему? – негромко спросил он.

– Потому. – Она отошла от него и взяла под руку Терехину.

– Так, значит, до завтра, – сказал Ляпунов. – А ты, Борис, с нами будешь?.. Чего мекаешь? Мы не посмотрим на твой выговор – в компанию примем!

Когда Наталье Николаевне предложили работать старшей вожатой, она слегка растерялась. Она представ­ляла себе, что придет в эту школу снова примерно через полтора года, сдав государственные экзамены, уже не на практику, а учительствовать. А пока что она собиралась целиком сосредоточиться на учении, и такой план казал­ся ей единственным: других она не строила.

Первым побуждением было отказаться от предложен­ной работы. Вторым – трезво и взросло ответить, что ей надо обдумать и взвесить. Хотя, правду сказать, подобный ответ, исходил ли он из собственных уст или из чужих, всегда казался Наталье Николаевне ненатуральным, наро­чито солидным, чуть ли не напыщенным. Сама она все касающиеся ее вопросы решала очень быстро.

Сказав «я обдумаю», она тотчас сочинила себе: это бу­дет расценено как важничание. И покраснела.

В это время мимо открытой двери учительской прошел Валерий. В голове у Натальи Николаевны промелькнуло: «У меня будет возможность разобраться на деле в том, в чем мы с ним разбирались на словах. Если я откажусь – значит, чураюсь дела, значит, я болтала тогда...»

– В принципе я согласна, – заявила она. «В принци­пе» было привеском для «фасона». Никаких возражений у Натальи Николаевны не было.

Накануне зачисления в штат Наталью Николаевну принял директор школы. Переступая порог его кабинета, она, хоть и была студенткой-третьекурсницей, испытала некоторый трепет. Не потому, что была наслышана о тре­бовательности и строгости директора, с которым ей до сих пор не доводилось сталкиваться, а по другой причине. Во время педагогической практики у нее не раз возникало ощущение, если можно так выразиться, собственной не-всамделишности, которая вот-вот кому-нибудь откроется. Проще говоря, ей порой казалось, что она слишком мало изменилась за два с половиной года ученья в институте, чтобы возвращаться в школу уже воспитателем; что она почти такая, какой была, хотя и сдала с тех пор много трудных экзаменов. И поэтому, когда она, Наташа, пред­ставляется ребятам как Наталья Николаевна, то это, по­жалуй, мистификация, которую могут разоблачить.

Здороваясь с директором, она и подумала, что он мо­жет все разгадать. И с этой наивной боязнью отвечала на его первые вопросы, совершенно забыв на время то серьез­ное и зрелое, что говорила Валерию о школе, руководимой этим самым директором.

Но постепенно волнение Натальи Николаевны заменя­лось изумлением. Она никогда не посмела бы так нетороп­ливо, мягко и покровительственно потчевать кого-нибудь общими фразами, как потчевал ее сейчас директор. Не­сколько раз его прерывал телефонный звонок. Но ни разу не было досадно: перебили!.. Да и нельзя было перебить, потому что все соображения директора были и очень об­щи, и не вытекали одно из другого.

После того как он в очередной раз повесил трубку, Наталья Николаевна встала.

– Очевидно, я отняла у вас много времени, – сказала она, не чувствуя уже ничего, кроме скуки.

Директор протянул ей руку:

– Вот все это вам необходимо учесть, приступая к работе, – заключил он.

Выйдя на улицу, Наталья Николаевна вдруг останови­лась, напряженно морща лоб, как человек, обнаруживший пропажу. «Что же мне все-таки необходимо учесть?» – по­думала она, но, сколько ни старалась, ничего не могла вос­становить в памяти.

Наталья Николаевна быстро втянулась в жизнь 801-й школы. Она думала, что к своему новому положе­нию воспитателя будет привыкать постепенно. Ведь когда она была здесь на практике, лишь ребята относились к ней, как к полноценному, не отличающемуся от других педаго­гу. Сама-то она знала, что еще не учит и не воспитывает, а пробует свои силы и дает другим проверить свои умения (недаром же на ее уроках сидел и наблюдал опытный, ста­рый методист).

Теперь она – воспитатель, и никто со стороны не на­блюдает безотрывно за ее действиями, чтобы сказать по­том, какие ее слова и жесты были правильны, а какие из­лишни. Это чувство самостоятельности было в первые дни для Натальи Николаевны и радостным и немного тре­вожным.

А потом безграничная работа старшей пионервожатой настолько поглотила ее, что она просто не успевала взгля­нуть на себя со стороны. И так странно звучало, когда ее спрашивали дома: «Привыкаешь понемногу?» Она не при­выкала к работе, а разом окунулась в нее с головой.

Поначалу, когда она еще не узнала людей, которые трудились бок о бок с ней, Наталья Николаевна наивно полагала, что одна только явственно видит недостатки в своей школе. Ее глаз цепко и изумленно подмечал многое.

Прошло немного времени, и Наталья Николаевна убедилась, что есть в коллективе люди, которые не только всё видят не хуже ее, но и ведут со всем, чего она не приемлет в 801-й школе, настойчивую, трудную борьбу. При­чем борьбу совершенно открытую; неизвестно о ней было разве что только ребятам.

Наталье Николаевне как-то пришло на ум, что если б даже ее теперешней работе не предшествовала педагоги­ческая практика здесь же, если б она решительно ничего не знала раньше о 801-й школе, то и тогда смогла б опре­делить без колебаний, кто в идущей борьбе принципиа­лен и честен, а кто – нет.

Ведь Ксения Николаевна, Макар Андронович и другие педагоги, думавшие, как она, неизменно выносили важные вопросы на обсуждение открытого партийного собрания, на обсуждение педсовета – словом, желали, чтоб обо всем судил коллектив.

Андрей Александрович, напротив, предпочитал и стре­мился все важные вопросы, и спорные в том числе, ре­шать сам. Иногда он советовался с Котовой или с теми из педагогов, кто его не критиковал, для чего приглашал их к себе в кабинет.

Коллективным обсуждениям он противился под пред­логами то внушительными, то туманными и был на эти предлоги неистощим. Все это было достаточно красноречи­во само по себе, если и не вникать в суть спора, шедшего между лучшими педагогами и директором. А о сути этого спора, превратившегося в борьбу, Наталья Николаевна не смогла бы сказать четче и ясней, чем это сделала на ее глазах Ксения Николаевна.

– ...Коллектив не хочет незаслуженной славы, – го­ворила Ксения Николаевна с трибуны открытого партсо­брания. – В районе половина школ больше достойна названия лучшей школы в районе, чем наша восемьсот пер­вая. Если судить по совести, а не по проценту успеваемо­сти, наше место не первое, а одно из последних. Наша школа – горько, но правда – работает на троечку с ми­нусом.

– Я не согласен с вашей оценкой работы советской школы, – сказал Андрей Александрович. – Весьма стран­но слышать такую хулу от человека, который, казалось бы, должен представлять себе...

– Я вам не позволю меня не понять, – перебила Ксе­ния Николаевна. – Я с вами говорю не о советской школе, а о восемьсот первой школе города Москвы. Тут есть раз­ница. Советская школа завоевала свой авторитет делом. Она его завоевала десятилетиями благородной работы. Ее авторитет стоит высоко. Я далеко не все страны на земле объездила, но вот думаю: нет в мире лучше советской школы – она самая человечная.

– Так, следовательно, мы с вами думаем одинако­во! – воскликнул Андрей Александрович с широкой, хоть и несколько принужденной улыбкой. («К чему тогда весь инцидент?»)

– Повремените протягивать мне руку, – сказала Ксе­ния Николаевна. – Договорю сначала, и тогда – извольте, если не раздумаете... Беда, что у восемьсот первой школы авторитет сейчас дутый. Не делом он завоеван, а бойким словом и... – Ксения Николаевна сильнее опирается рука­ми на стол, на ее лице появляется выражение боли и гадливости, – и обманом! – заканчивает она. – Заслонять авторитетом всей советской школы недобросовестную ра­боту восемьсот первой мы не позволим!

Так резко Ксения Николаевна говорит впервые. Ната­ша догадывается об этом по лицам своих соседей. Поддержат ли парторга? Что будет дальше?.. И тотчас Наталья Николаевна ловит себя на том, что такими вопросами мо­жет задаваться зритель, читатель, тот, от кого не зависит, как будет дальше развиваться действие. А от нее отчасти зависит это! Она – полноправный член коллектива, она, во всяком случае, поддержит Ксению Николаевну!

И вслед за теми, кто, соглашаясь с парторгом, крити­ковал директора и Котову за процентоманию, за свисто­пляску вокруг проступка Кавалерчика, вышла на трибуну старшая пионервожатая.

Зал слушал ее впервые, на нее смотрели пристальней, чем на других ораторов, и, чувствуя это, она волновалась, проглатывала окончания слов и даже фраз. Но тем не менее многие испытывали удовлетворение от ее несклад­ной речи. Особенно – Ксения Николаевна. Она обнару­живала сейчас в этой девушке такую непримиримость ко лжи и околичностям, которая прямо подкупала.

А Наталья Николаевна и сама впервые открывала в себе эту непримиримость. Она не ожидала, например, что утратит всякую симпатию к молодому учителю Бельскому, веселому и находчивому собеседнику, по одному тому, что Бельский, пряча глаза, предпочтет отмолчаться на этом собрании.

Накануне Бельский пришел в школу в новом костюме, который был ему чересчур узок. Он комично поругивал халтурщика-портного и, смеясь, объявил, что будет теперь воздерживаться от голосования: едва он поднимает руку – рукав трещит... Он на славу позабавил Наташу.

Но вот Бельский в самом деле не подал голоса в от­ветственную минуту, и Наталья Николаевна даже смот­реть на пего не могла по-прежнему. Он заговорил с ней как ни в чем не бывало о чем-то постороннем. Она пре­рвала:

– Что ж помалкивали?

– Директор – грозный мужчина, – ответил Бельский непринужденно. – С ним, знаете ли, ухо держи...

– Бывают, бывают, конечно, и такие соображения... – сказала она. – А как же тогда быть с требованием партии: развивать критику, если необходимо, невзирая на лица?

– Смелость нужна большая, чтоб откликнуться на это требование, – помедлив, смущенно ответил Бельский на заданный в упор вопрос.

– А без смелости – какой же мужчина?! – И Наталья Николаевна оставила Бельского, ушла стремительно...

О том, что ответ совета дружины на фельетон о Хме­лике не будет передан в эфир, Наталья Николаевна узна­ла от Станкина. «Вето наложено директором», – учтиво и с сожалением пояснил он. Наталья Николаевна тотчас отправилась к директору.

Она начала было с того, что глубочайше убеждена: снежок брошен не Хмеликом...

– Дело ведь не в проступке данного ученика, – пре­рвал ее директор, как бы давая понять, что если уж она является к нему, то надлежит по крайней мере ставить вопросы крупные. – Суть...

– Мне не известен проступок, – вставила она.

Она предвидела, что этим замечанием лишь раздражит его, чувствовала, что они изъясняются на разных языках, и, несмотря на это, считала долгом высказать все, что наки­пело. Он с выражением непреклонности покачал головой – нет, об этом мы с вами спорить не будем! – и гневно про­говорил:

– Вы что же, хотели бы, чтоб во втором номере «Школьных новостей» опровергалось то, что передавалось в первом, в третьем – то, что во втором, в четвертом – то, что в третьем, в пятом...

«Любопытно, на сколько номеров хватит заряда?» – холодно подумала Наталья Николаевна, заливаясь все-таки краской.

Заряд иссяк на восьмом номере.

– Если у нас появилось новое средство воспитания – радиогазета, то нам нужно создавать ей авторитет, а не дискредитировать ее, – закончил директор.

– Авторитет сам должен создаваться, – не премину­ла заметить Наталья Николаевна.

Но директор не уловил возражения, заключенного в этой фразе.

– Вот вы подтверждаете, что это так, – сказал он и остановился, как бы задерживая на этом ее внимание и приглашая признать, что отсюда вытекает и все остальное.

Наталья Николаевна ответила, делая ударение на каж­дом слове:

– Я считаю, что у нас в школе остаются безнаказан­ными очень серьезные проступки... больше, чем проступки... И вот, закрывая глаза на них, нельзя в то же время обрушиваться на пионера, который не только не прови­нился, но наоборот...

– Что касается пионера, – директор встал, – то уре­гулируйте это сами, без «Школьных новостей», не задевая, разумеется, Зинаиды Васильевны Котовой, с которой вам нужно работать в контакте. Последнее: о каких безнака­занных поступках вы упоминали?

Наталья Николаевна рассказала, как Котова при ней жаловалась учителям: «Выхожу вечером из школы и в переулке среди сброда, который бы за версту обошла, узнаю наших учащихся. Конечно, делаю вид, что не заме­тила, – что же остается?»

– Но как не замечать?! – воскликнула Наталья Ни­колаевна, хотя дала себе зарок ни за что не повышать го­лоса во время этой беседы. – Ведь если те, о ком шла речь, видят, что их делишек «не замечают», это же дей­ствительно, Андрей Александрович, дискредитирует (она употребила для проникновенности его же слово) нашу воспитательную работу. Это фактически обрекает...

Директор, слушая, смотрел в стол, а Наталья Николаев­на – на нарядную книгу, лежавшую на его столе отдельно от других. Говоря, она все вглядывалась в перевернутые золотые буквы заглавия и вдруг прочла: «Аэлита».

Наталья Николаевна подняла глаза на непроницаемое, бесстрастное, как у экзаменатора, лицо Андрея Алек­сандровича и вспомнила Гусева. Как он по-русски картин­но рассказывал марсианам о гражданской войне, спохва­тывался, что не понимают его, и продолжал, продолжал агитировать...

«Вот так и я сейчас...» – подумала Наталья Нико­лаевна, с некоторой надеждой ожидая все-таки, что ска­жет директор.

– Вы, наверное, удивляетесь, откуда книга эта? – сказал Андрей Александрович, не желая, может быть, кри­вотолков о приключенческой книге на столе директора в рабочее время. – Отобрана на уроке в пятом «А». Верните владельцу, но втолкуйте попрочнее, чтоб на уроках не читал.

Он протянул ей книгу.

«Неужели это все?.. Нет...»

– Переулок вы путаете со школой... – Директор вы­двинул из стола два ящика. – Отвечать за то, что происхо­дит там, – скорее дело милиции... В уличные знакомства наших учащихся, – он пожал плечами, – мне не верится...

Фразы эти произносились разрозненно, с паузами, которые приходились не на раздумывание, а на по­иски бумаг в ящиках и очень беглое их перелистывание. Разговор с Натальей Николаевной стал для него уже побочным занятием, главным было укладывание бумаг в портфель.

– Ну, мне – в роно.

Взяв портфель, он вышел из кабинета вместе с нею. Спустившись на несколько ступенек по лестнице, обернул­ся и сказал:

– А регулярной радиогазеты нет пока ни в одной школе района, кроме нашей! Сегодня – второй выпуск!

Он ушел, и тут же зазвенел звонок. Началась большая перемена. Раздался голос дикторши.

Наталье Николаевне казалось, что этот второй выпуск будет звучать нестерпимо лживо. А он был просто зауря­ден: отличники непринужденно рассказывали, как они по­лучают пятерки, троечники давали обязательства подтя­нуться; десятиклассник, у которого на днях прорезался баритональный бас, запел романс, но под конец постыдно пустил петуха...

И коридор, что называется, грохнул дружным хохотом. Приседали, изнемогая, девочки, и смеялись во всю глотку мальчики, повисая друг на друге...

Ложь, неразоблаченная, оставалась позади, а ребята откликались уже на новые впечатления, – продолжалась бурливая и суматошная школьная жизнь.

Наталья Николаевна пошла в 5-й «А» – возвращать «Аэлиту».

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Последние недели перед концом четверти были для Валерия, как водится, заполнены делами до отказа. Не только учебная четверть кончалась – истекал пятьдесят четвертый год; хотелось вступить в каникулярную пору без долгов и с достижениями. Впрочем, для некоторых школьников расквитаться с долгами (а иными словами – сносно ответить преподавателю, которому до этого отвечал неудачно) – само по себе достижение. Валерий же, хоть и был доволен, что сумел ответить Ксении Николаевне на пятерку, испытывал по этому поводу не гордость, а, скорее, облегчение. Наконец-то он сумел не мямлить, не запинать­ся, не тяготиться тем, что своими паузами нагоняет на Ксению Николаевну тоску!

Как ученик Валерий мог, вероятно, с удовлетворе­нием оглянуться на прошедшее полугодие. Как вожатый он чувствовал себя в долгу, а порой и немного виноватым перед своими пионерами. Он с ними возился, организовы­вал для них развлечения, защищал от хулиганов, но чего-то он им недодал...

Конечно, Валерий не умел, как взрослый человек, обоб­щить свои наблюдения. Но он вспоминал изредка эпизоды из собственного, не очень-то давнего, пионерского прошло­го, ставил на свое место сегодняшних пионеров и делал вы­воды – вполне пригодные на первый случай.

...Однажды, сказочно счастливым для него летом, один­надцатилетний Валерий служил проводником на детской железной дороге. Длина этой дороги была невелика. От начальной до конечной остановки поезд шел минут две­надцать. Детская дорога соединяла два дачных поселка, граничащих друг с другом. На взрослой дороге расстояние между этими поселками укладывалось в один перегон. Да, взрослая железная дорога была в тридцать раз длин­нее! И, однако, хотя и короткая, детская дорога была со­вершенно настоящей и даже образцовой магистралью.

Поезда (сказать по правде, состав был всего один) от­ходили и приходили точно по расписанию. Касса вокзала работала четко. Маленький паровоз блистал на солнце, на нем не было следа копоти, как и на исполненной достоин­ства физиономии четырнадцатилетнего машиниста. Изящ­ные вагончики – раза в два меньше обычных – содержа­лись в зеркальной, прохладной, абсолютной на взгляд пассажира, чистоте. Юные проводники во всамделишной железнодорожной форме холили вагончики с их полиро­ванными скамейками, кремовыми занавесочками на окнах, столиками и багажными сетками так рьяно, что пассажиру впору было на все смотреть и ни к чему не прикасаться – как в музее.

Примерно посредине недолгого пути в вагон являлся малолетний контролер, на лице которого сознание высо­кого служебного долга сменялось то и дело неудержимо счастливой улыбкой, и пробивал стандартные картонные билеты миниатюрными щипчиками.

Трудно передать, сколько удовольствия получали ре­бята, обслуживавшие дорогу, и Валерий в их числе, от своей работы! Казалось, все это не могло надоесть. И все-таки это стало понемногу приедаться.

А причина была проста. Через поселки, которые соеди­няла детская дорога, проходила и взрослая железная доро­га. По ней очень часто, в обоих направлениях, мчалась электричка, и ею пользовались пассажиры. Детская желез­ная дорога была фактически не нужна для дела. Пассажи­ров поэтому бывало немного. Но и те, что были, не ехали, а катались. Ребята видели это и жалели, что их поезд не курсирует по трассе, где другого транспорта нет, где они бы перевозили, а не катали людей...

Будь сейчас Валерию не шестнадцать лет, а побольше, он, вспоминая свою «службу» на железной дороге, навер­ное, сформулировал бы:

«Любимая работа не приедается никогда. А самая за­нятная игра может наскучить».

Валерий говорил проще:

«Ребятам нужно дело дать – чтоб видели, что от них может быть польза».

Поэтому, когда Наталья Николаевна сообщила Вале­рию, что пионерам его отряда, как и всем пионерам школьной дружины, поручается на днях провести сбор металли­ческого лома, он сказал:

– Это – дело. Ребята с охотой пойдут.

– Очень хорошо. Вы побеседуйте с ними перед этим.

– Зачем?

– Чтобы знали, для чего необходим металл.

– Так знают они, Наталья Николаевна, будьте уве­рены.

– Что именно?

– Что металл – для промышленности.

– А вы им поконкретнее растолкуйте, Валерий, вос­пользуйтесь случаем. Что, к примеру, металл идет на трак­торы, а тракторов сейчас требуется уйма, чтоб поднять целину. И тут у вас очень хороший повод рассказать об освоении целины.

Валерий перечитал кое-какие газеты и журналы, в ко­торых шла речь о целинных землях, собрал в голове воеди­но то, что показалось ему самым интересным, и пошел беседовать со своими пятиклассниками. Но в глубине души он сомневался в том, что его беседа сыграет какую-нибудь роль: неужели после его рассказа ребята соберут металла больше, чем если б он не беседовал с ними вовсе?.. Как многие скромные люди, Валерий пуще всего боялся гово­рить о том, что и без него известно, и убеждать людей в том, в чем они уверены и сами.

Но, против ожидания, слушали его с увлечением, за­бросали вопросами – не обо всем они знали сами, – и ста­ло ясно, что беседа была нелишней. Совет Натальи Нико­лаевны оказался правильным.

Через два дня отряд 5-го «Б» отправился собирать металлический лом. Поначалу ничто не предвещало ни успеха, ни знаменательных встреч, из которых поздней одна отразилась отчасти на судьбе Валерия. Шумной гурь­бой ребята носились по этажам, препираясь между собой, кому звонить в квартиры. На вопрос: «У вас металлолома нет?» – им несколько раз отвечали сквозь двери: «Нету, нету ничего!»

Посовещавшись, ребята переменили тактику.

Теперь Гена Конев и Леня Хмелик звонили, а осталь­ные ребята оставались этажом ниже, чтоб не пугать жиль­цов гамом. Если спрашивали: «Кто?» – Леня отвечал: «Из восемьсот первой школы, извините за беспокойство». После этого им открывали, и Гена говорил, что нашей про­мышленности нужен металл, а Леня тем временем снимал шапку и галоши, что производило на домохозяек самое благоприятное впечатление.

Но и эта новая тактика не принесла все же большого успеха: помимо прохудившегося чайника, они, обойдя полдесятка квартир, ничего не насобирали. Тут Гена Ко­нев вспомнил беседу Валерия и придумал говорить, что они собирают металл на трактор для целины. Теперь его первые фразы, обращенные к жильцам, звучали так:

 «Целине нужны тракторы. Наша школа собирает ме­талл на трактор для целины. Нет ли у вас металла?» – И для наглядности Гена жестом указывал на чайник, кото­рый держал за ручку Хмелик.

Таким образом они обошли еще пять или шесть квар­тир, но обогатились лишь одной кривой кочергой, что, впрочем, всех немало воодушевило. Ободренные, они во­шли в новый, суливший, быть может, добычу двор, а впере­ди шагал Гена Конев, держа кочергу, как палицу.

Гена не унывал ни на минуту. После того как в одной квартире приветливая девушка сказала, что им ни за что не собрать лома на целый трактор, и, между прочим, до­бавила:

– Если б вам килограмма лома не хватало – тогда еще, я понимаю, была б надежда...

Гена воскликнул:

– Будем говорить, что нам не хватает одного кило­грамма!

Это возымело совершенно неожиданное действие. Все стремились найти для мальчиков недостающий килограмм металла. Из темноты чуланов и углов женщины извлекали дырявые кастрюли, старые кровати, поломанные приму­сы. Ребятам достались даже два старых, несколько помя­тых, но щегольски блистающих самовара...

Маленькая хитрость принесла невиданный эффект. Ни­чуть не удивился этому один только Тишков, который ска­зал, что всегда таким способом собирает деньги на кино, говоря всем соседям по очереди, что «не хватает десяти копеек». Остальные были в восторге. Не стыдно будет прий­ти в школу. Трактор не трактор, а что-нибудь такое серьез­ное из их лома после переплавки, безусловно, получится.

На участке, который отвели отряду, оставалось обойти еще один дом. Когда пионеры, нагруженные ломом, ввали­лись во двор этого дома, к ним подбежал мальчишка, ска­завший, что в их квартире – он знает точно – очень мно­го ненужных «железяк», но сейчас дома никого нет, кроме ответственного съемщика. По словам мальчишки, это означало, что дело – дрянь, потому что ответственный съемщик – человек необыкновенной суровости и «держит квартиру в кулаке».

Гена Конев не обратил на эти слова никакого внима­ния, переспросил номер квартиры, богатой «железяками», и сказал:

– Хмель, пошли.

Они несколько раз звонили, прежде чем послышались шаги и басовый голос:

– Кто пожаловал?

Дверь отворилась, и они увидели высокого, худого муж­чину с бородой клинышком, в желтом байковом халате и, как ни странно, темной тюбетейке, что напоминало о лете.

По-видимому, это и был страшный и непреклонный от­ветственный съемщик. Он держал дверь на цепочке и очень сердито смотрел на маленького мальчика с чайником и большого крепкого мальчика с кривой кочергой. Возможно, он решил, что к нему приехали погостить дальние незнако­мые родственники. А может быть, он подумал, что к нему явились за кипятком, и ему было жалко кипятку.

– В чем дело? – спросил грозный ответственный съемщик, хмурясь пуще прежнего, и, не дожидаясь отве­та, слегка потянул на себя дверь, отчего щель, в которую он смотрел на ребят, сузилась наполовину.

На это Гена Конев ответил очень удачно.

– Здравствуйте! – сказал он. – Мы к вам. Централь­ный комитет комсомола...

– Прошу, – произнес ответственный съемщик уважи­тельно, – прошу заходить. Пожалуйста.

В коридоре Хмелик снял галоши и шапку, а Конев продолжал:

– Центральный комитет комсомола считает, что очень важно освоить целинные земли. Для этого нужно много, очень много тракторов...

– Но, собственно... – проговорил ответственный съемщик.

– И вот наша школа собирает металлический лом, чтоб переплавить его...

– И чтоб потом хватило на трактор! – одним дыха­нием докончил Хмелик.

Не говоря ни слова, мужчина в тюбетейке ушел в глубь квартиры и тут же вернулся, неся перед собой решетку.

– Каминная решетка, – сказал он,– вещь ныне, при паровом отоплении, бесполезная. Прошу!.. Не слишком тяжела? Пожалуйста.

В сущности, «улов» и так уже был богатый, но ребята, раззадоренные успехом, решили постучаться еще в одну квартиру в том же подъезде.

Им открыл молодой румяный мужчина в спортивном костюме, должно быть только что вернувшийся с лыжной прогулки. Он радушно пригласил зайти всех, кто стоял на лестничной площадке.

– Все? – спросил он, когда человек семь ребят с ме­таллическими трофеями заполнили коридор. – Богатство можете оставить в коридоре, сами в комнату заходите.

Комната была большая, с высокими окнами, обставленная совсем новой, легкой и светлой мебелью. Сиденья и спинки стульев и дивана были плетеные, садиться на них, как просил хозяин, было в зимних пальто немного боязно: вдруг продавятся?..

– Маша, – сказал мужчина вошедшей девушке в про­зрачном, цветном, как детский шарик, переднике, – вот то­варищи – познакомься, пожалуйста! – ищут старые, от­служившие, так сказать, вещи. С образцами можешь озна­комиться в коридоре. Что бы им предложить?

– Так у нас же, Миша, отслуживших вещей и быть не может, – ответила, улыбаясь, девушка. – У нас вещи слу­жить только начинают... Откуда ж взяться лому?

– Это так, – согласился мужчина. – Действительно. Но ты пошарь все же. Вдруг, понимаешь...

– Так ведь у нас же, Миша, и места даже такого нет, куда б мы хлам складывали! – сказала девушка с гор­достью.

– Н-да... – протянул Миша озадаченно.

Воспользовавшись паузой, Гена Конев стал объяснять, зачем они собирают металлолом и для чего он пригодится после переплавки.

И, надо сказать, ни на кого еще рассказ Гены не про­изводил такого прямо-таки чарующего впечатления.

– Здорово объясняешь! – восклицал мужчина и со­крушенно смотрел на Машу: неужели, мол, таких ребят отпустим с пустыми руками?

Польщенный Гена старался вовсю. С помощью Хмели­ка, изредка его дополнявшего, он в быстром темпе повто­рил слово в слово все, что говорил им Валерий.

– Абсолютно верно! – сказал Миша. – Молодцы!

– Миша, – сказала девушка, – ты знаешь что... Чтоб тебе не огорчаться потом, отдай, пожалуй, ребятам чайник наш электрический.

– Он сломался? – обрадовался Миша.

– Он не сломался, – ответила Маша. – Но ведь к нам газ провели...

Кончилось тем, что ребятам вручили старые Машины коньки-снегурочки, о которых Гена потом сказал, что на них, может быть, еще можно кататься, и пионеры попро­щались.

– До свидания! – сказал хозяин. – Желаю успехов! А в делах промышленных и целинных разбираетесь на славу!

– Нам вожатый наш, Валерий, рассказывал, – скром­но пояснил Хмелик.

– А фамилия вашего Валерия?

– Саблин.

– Привет переедайте Валерию Саблину!

– От кого? – спросил Гена.

– Скажите – от Жильникова, он меня знает...

Если б ребята, вернувшись на школьный двор, так Ва­лерию и сказали, он, несомненно, сразу понял бы, кто ему шлет поклон: Жильников был первый секретарь райкома комсомола – тот самый, что вручил Валерию в прошлом году комсомольский билет, пожал торжественно и крепко его руку. Но по дороге ребята забыли фамилию хозяина последней квартиры, сообща потом припоминали ее, и в результате Валерий получил привет, «кажется, от Жилкина». Таковой был Валерию неизвестен. Он собирался ска­зать ребятам, что они, должно быть, ошиблись, но тут Наталья Николаевна попросила тишины.

– Отряд пятого «Б» класса вышел на первое место в дружине по количеству собранного металлолома! Второе место...

Пионеры 5-го «Б» ходили, выпятив грудь и задрав но­сы. Они в душе ликовали, а напоказ комиковали немно­го – чтобы кто-нибудь не сказал, что они всерьез задаются.

Валерий же был откровенно рад. С улыбкой, самую ма­лость покровительственной, он поглядывал на своих пионе­ров. Потом переводил взгляд на Наталью Николаевну, как бы говоря ей: полюбуйтесь-ка на них!

На ребят сейчас в самом деле было любо-дорого смот­реть.

Валерий с Игорем условились, что после уроков отпра­вятся закупать продукты для встречи Нового года. Во вре­мя хождений по магазинам Валерий собирался, кстати, и посоветоваться с Игорем. (Кстати – не потому, что совет был нужен по второстепенному поводу, а потому, что он робел спросить совета, так сказать, специально, не «меж­ду прочим».) А касалось это Лены.

После ее внезапной обиды тогда вечером события в следующие дни развивались прямо-таки диковинным об­разом.

На другое же утро Валерий спросил у нее, что про­изошло.

– Ничего, – ответила Лена с таким безразличием, что у него пересохли губы.

– Но я же вижу, ты дуешься, – сказал он, улыбаясь с некоторым усилием.

– Нет.

– Ну не дуешься. Во всяком случае, тебя что-то за­дело.

– И дальше?

– Я не представляю – что.

– Вот как?

– Честное слово!

Лена помедлила.

– Тем более, – сказала она прежним тоном.

– Что – тем более?

– Слушай, отцепись ты от меня, сделай милость!

Это она произнесла капризно и довольно громко, так что обернулись три одноклассницы, гулявшие в обнимку по коридору немного впереди. Валерий, побагровев, шаг­нул к стенгазете и здесь постоял, упрямо перечитывая ка­кую-то заметку и остывая.

После этого он больше с Леной не заговаривал. На пе­ременах она не расставалась теперь с Терехиной, своей бывшей соседкой по парте; с нею же уходила из школы. На уроках она иногда обращалась к Валерию, и он зами­рал. Но оказывалось, что ей нужна промокашка, или ла­стик, или учебник. Возвращая ему что-нибудь, она не за­бывала сказать «спасибо». И то, что она держалась так чопорно, по-чужому, а сам он невольно подражал ей, было для Валерия тяжелее, чем если б они совсем не смотрели друг на друга, даже не здоровались бы.

Размолвка продолжалась, Новый год приближался, всё очевиднее становилось, что они с Леной встретят его врозь...

Но не это собирался открыть Игорю Валерий, не свои переживания – о них он не смог бы проронить ни слова, – а только историю размолвки. Может быть, Игорю со сто­роны будет яснее, что отстранило от него Лену.

Игоря Валерий застал в пионерской комнате. С не­сколькими своими одноклассниками тот склонился над ка­кой-то бумагой.

– По-моему, все, – говорил Игорь товарищам. – Впол­не. Чего еще?.. А, Валер! – Он заметил Валерия. – Я сей­час. Мы тут, понимаешь, корпим над посланием в город Ташкент.

– С чего это вдруг?

– С того, что мы уже давно переписываемся. Это нам, брат, завещано еще сплошь девчачьим восьмым «Б» – они в прошлом году начали с этой школой переписку, а мы развиваем... Покажем ему, ребята?.. Ничего особого тут, Ва­лер, нет – просто погляди: все на месте? А там стиль и всякая такая штука – к этому сейчас не придирайся. – Он передал Валерию письмо. – Мы потом на сей предмет Ксении Николаевне покажем.

– Ну как? – спросили Валерия, когда он прочел.

– Я лично под таким посланием ташкентским школь­никам подписываться не стал бы! – Он небрежно отбросил письмо на стол.

– А мы подписать можем? – спросил Игорь.

– Вы – как знаете.

– А точнее, как любит выражаться Зинаида Ва­сильевна?

– Точнее? Нечего хвалиться! Например, радиогазетой. Достижение какое!

– Во всяком случае, довольно редкое, – сказал один из мальчиков.

– Может быть, редкое. А какая важность, что она три раза в неделю выходит?

– А что – важность? – спросил Игорь, как спраши­вают, когда недосуг докапываться самому и все на свете кажется не слишком важным.

– Как будто ты не знаешь? То, что в первом выпуске зазря оболгали моего пионера. То, что последние выпуски стали скучные такие – и не слушает почти никто!

– Это так. – Игорь зевнул и медленно, словно неохот­но, сомкнул челюсти. – Но нельзя же все тащить на прин­ципиальную высоту.

– А если лень тащить на высоту, так нечего и раззванивать на всю Европу!

– Не знаю, чего ты кипятишься,– увещевающе и устало сказал Игорь. – Письмо как письмо.

Вообще к наскокам Валерия он отнесся беззлобно, уста­ло и с удивлением, таким искренним, что Валерий заколе­бался: «Не зарываюсь ли?..» Тем не менее он энергично спросил:

– А какие будут последствия этой информации? – И хотел уже сдобрить ученую фразу простецким «куме­каешь?», как заметил на пороге директора.

– О чем спор? – осведомился директор тоном старше­го, гордого самим фактом, что питомцы доросли уже до рассуждений о высоких материях, и очень бегло интере­сующегося сутью.

– Да тут мы, Андрей Александрович, письмо написа­ли девятому классу ташкентской школы. Ответ на их по­следнее, – сказал Гайдуков.

– Очень хорошо.

– Вот Саблину не нравится, – добавил один из маль­чиков.

– Саблин разве в вашем классе?

– Нет, я в параллельном, в «А», – ответил Валерий.

– Значит, это вас, в сущности, мало касается, – ска­зал директор. – Что ж, пройдемте, ребята, ко мне. Дайте-ка письмо.

У дверей кабинета Валерий замешкался было, но Андрей Александрович жестом предложил войти и ему.

Директор сел в кресло (прямо над ним висел на стене большой застекленный портрет Макаренко), протер и на­дел очки и принялся читать письмо. А Гайдуков с одно­классниками переглядывались: не вкралась ли, случаем, синтаксическая или, хуже того, орфографическая ошибка? Или стилистический изъян какой-нибудь...

– Грамотно, толково – можно отправлять, – удовлет­воренно произнес Андрей Александрович. И вскользь спро­сил: – А у вас что там было, Саблин?

– У меня? – Валерий встал. – Я сказал, что гордить­ся нашим радиоузлом можно было б, если б от него была польза.

– Считаете, значит, что ее нет?

Валерий повторил – правда, более сдержанно – то, что несколькими минутами раньше говорил Гайдукову.

– Че-пу-ху вы болтаете! – отчеканил Андрей Алек­сандрович. – И встреваете в то, что вас не касается!

Подвижное лицо Игоря нахмурилось, он заморгал и мелко затряс головой. Это была немая подсказка Валерию: не ершись, брат, ни-ни! Не лезь в бутылку!..

Но Валерий почему-то смотрел не на Гайдукова, а на портрет Макаренко. И в том, что он ответил директору, не проявилось ни его самолюбие, ни строптивость, а только склонность сопоставлять и все мерить свежеобретенной меркой.

– Зачем же вы сидите под этим портретом? – спокой­но спросил он.

– Под каким портретом?

С поспешностью, необычной при его представительных манерах, директор обернулся, увидел портрет Макаренко, висящий вполне надежно, и понял, что только что выслу­шал дерзость.

– Попросите от моего имени кого-либо из родителей явиться в школу, – сказал он. – В течение ближайших двух дней.

– По-моему, – сказал Гайдуков, когда они, выйдя из школы, направились в магазин, – ты свихнулся. Ей-богу!

Валерий понуро молчал.

– Я понимаю, – горячился Игорь, – ты искал, кто к мальцам присосался?.. Надо было! Хулиганье пугнул, так? Дело! С Зинаидой схлестнулся – от нее не убудет. Ладно. Теперь растолкуй: от письма кому потеря? Мы им написа­ли, они нам написали, – кому какой урон? Что тебя допек­ло? На директора стал бросаться – новая мода!

Валерий кисло усмехнулся.

– Не знаю, как тебя выгородить, черт... Пойди хоть завтра повинись, а там...

– А чего виниться? Будь Макаренко живой, наш Андрей Александрович его портрет в кабинете не вешал бы. Это – будь надежен. Он, наоборот...

Тут Игорь рассердился. Он заявил, что, по его мнению, выбирать портреты для кабинета – как-никак право само­го директора. И прикидывать, кто красовался бы на стене директорского кабинета, не умри Макаренко, – значит раз­водить антимонию и рассусоливать.

С этим Валерий был не согласен, но так как и сам не прочь был переменить тему разговора, то по возможности беззаботно (хотя и взяв сначала слово все хранить в тай­не) рассказал Игорю о размолвке с Леной.

Игорь не сразу отозвался: он, размышляя, выпятил, а за­тем закусил губу, повел перед собой невидящим взглядом, чуть сдвинул брови, и Валерию понравилась такая вдум­чивость – человек не пытался ответить с бухты-барахты.

Они дошли до магазина, в витрине которого из наклон­ной бутылки шампанского лилась в бокал витая струя. Жидкость в бокале искрилась и пенилась, но бокал не переполнялся, и это обстоятельство привлекало зевак, тщившихся найти разгадку чуда.

Только в магазине, приближаясь к прилавку с колбаса­ми – тучными, розовыми, обрамленными белым жиром, и темными, сморщенными, – Гайдуков вдруг спросил:

– Ты вообще-то ее целовал?

Валерий запнулся. Ему показалось, что это мог слы­шать молодой продавец в берете, орудующий чудовищным ножом.

– Да? – переспросил Игорь, уже получая в кассе чек и принимая сдачу.

– Вообще-то нет...

– А пробовал?

Игорь успел получить у продавца сверток, прежде чем Валерий выдавил:

– Нет...

– А объяснялся? Мне, когда я, помнишь, к тебе до­мой заходил, показалось, ты вот-вот... Дай-ка список.

В составленном девочками списке значились продукты, которые им с Игорем следовало приобрести в счет своего пая.

Валерий молча передал ему листок. Его коробило, что, расспрашивая о сокровенном, Игорь в то же время узнает цены, сверяется со списком, усмехается, глянув на реклам­ный плакат, где краб несет на себе банку со своими кон­сервированными родичами.

– Всё! – объявил Игорь, засунув Валерию в карманы шубы склянки с горчицей. – Теперь на свободе договорим.

Они пошли тихой, почти безлюдной улицей, по которой не так давно Валерий вел Лену спиной к ветру. Сейчас ветра не было вовсе.

– О чем же мы? – сказал Игорь. – Да... Значит, не объяснялся? Может, ты считал, что если она с тобой под руку ходит, то все убито – любит. Так?

На это нечего было сказать, потому что примерно так Валерий в глубине души и считал. И еще одно побуждало его молчать. Хотя он и отвечал Игорю на вопросы только отрицательно, но смутно чувствовал, что разговор этот чем-то, однако, нехорош. Он не мог бы определить – чем. И ощущал лишь, что небрежные слова обо всем, чего еще не было у них с Леной, словно бы отрезают путь к тому, чтобы это могло быть в будущем.

– Черт, за четыре дня красная икра успеет испортить­ся, – заметил Гайдуков, похлопывая себя по карманам, – и паштет...

– У Ляпунова есть холодильник, у Терехиной есть хо­лодильник, – уныло сказал Валерий.

Он посмотрел на свои оттопыренные карманы, в кото­рых лежали горчица и халва, и подумал, что не нужно никакого новогоднего пиршества, потому что праздновать ему нечего.

С Леной кончено. За сегодняшнее могут вышибить. Хо­тя отметки сносные. Так что неизвестно... Но матери явиться к директору!.. Неплох новогодний подарок...

– Выше нос! – потребовал Гайдуков. – Проживем как-нибудь.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Гости собрались у Жени Ляпунова часам к одиннадца­ти. Все они, или почти все, были здесь впервые.

Мальчики, повесив пальто, тотчас проходили в комна­ты. Волосы они приглаживали на ходу. Девочки же надол­го задерживались в коридоре. Здесь они разглядывали се­бя в большом овальном зеркале, то пятясь от него, то почти прикасаясь к нему лицом. Здесь, вынув из газеты туфли (мамины?), становились на высокие каблуки и де­лали первые, пробные, неверные еще шаги. Здесь наво­дили последний лоск на новогодний облик, расправляя кудряшку, примятую под шерстяной шапочкой, и делали последний выбор: брошь или бант? Наконец заключитель­ным жестом тут пудрили носы и щеки, а затем решитель­но стирали с лиц белую пыльцу, так что от нее не остава­лось следа. И, порозовев после этой несколько загадочной процедуры, девочки появлялись на пороге комнаты, где стоял праздничный стол и у стены болтали мальчики – почти такие же, как в школе на перемене, только более тщательно отутюженные. Эти привычные мальчики смот­рели во все глаза на преображенных девочек: они были выше, стройнее, кудрявее и взрослее. Они были не те, что на уроке. Они не были похожи на тех презрительных не­дотрог, которые с таким шумом турнули мальчиков со своих парт в начале года. И они не были похожи на про­стых и спокойных товарищей-одноклассниц, какими вскоре после того незаметно стали.

Сегодняшние девочки не походили ни на тех, ни на дру­гих. Они и смущали и смущались сами. Рядом с этими на­рядными девочками Валерий почувствовал себя на начи­нающемся празднестве совершенным чужаком.

Садиться за стол было еще рано, и, пока Ляпунов зна­комился с принесенными пластинками, складывая фок­строты возле патефона, гости исподволь осматривали не­знакомую квартиру.

В Женькиной комнате на стенах висело несколько фо­тографий плотного улыбающегося человека в летном шле­ме. Он был снят возле самолета то в гимнастерке, среди окруживших его людей со счастливыми лицами, то в мехо­вом полярном обмундировании, такой громоздкий и не­уклюжий, что белый медведь рядом с ним не казался особенно внушительным. А раз, тоже у самолета, он был снят, должно быть, на очень ярком солнце, с малышом лет четырех. Они обнимали друг друга и глядели радостно, чуть ошалело на огромную толпу, обступившую их и про­тягивавшую к ним букеты.

– Женя, это ты? – спросила Ляпунова одна из дево­чек, указывая на малыша.

– Я.

– А это твой отец? Тот самый Ляпунов? – спросила Лида Терехина, хотя само собой было ясно, что это так.

– Ага, – сказал Ляпунов.

– Он и теперь летает?..

– Нет, – ответил Ляпунов, меняя патефонную игол­ку. – Возраст не позволяет. Теперь преподает.

– Ты даже не рассказывал никогда про отца! – уди­вились девочки.

– А чего там? – сказал Ляпунов. – Ребята знали. И не я же летал!..

А Валерию подумалось, что и в самом деле Ляпунов никогда не поминал всуе о старой, позабытой немного и некогда такой широкой славе отца. Чем-чем, но ею он не хвалился.

Пока Ляпунов не поставил пластинку и не начались танцы, все с любопытством разглядывали предметы, гово­рившие об этой славе конца 30-х годов. Они не занимали в комнатах видных, почетных мест, их, вероятно, уже очень давно не замечали.

Бывают вещи, которые отходят в прошлое вместе с со­бытиями. Такими вещами были тут модели самолетов и планеров, подаренные когда-то пионерами. Они стояли между книгами на полках под потолком. На шкафу поме­стился почти не видный снизу пластилиновый макет запо­лярного поселка, где совершал посадку во время одного из перелетов Ляпунов-старший. Фигурки людей на макете ссохлись и скрючились, а крошечное самолетное крылыш­ко отломилось и лежало отдельно.

Ребята заглянули в комнату летчика. Здесь не было да­же тех фотографий, что висели в комнате его сына. Ляпу­нов-старший не хотел превращать квартиру в музей, напо­минающий о его славе.

– Прошу! – провозгласил Женька, включая патефон.

Он, Кавалерчик и Станкин пригласили и закружили де­вочек. Валерий почти не умел танцевать, хотя в хорошем настроении, может быть, и решился бы. Сейчас он ни­кого не пригласил, и они с Терехиной остались вдвоем у стены, где их все время задевали танцующие. Терехина настойчиво предлагала поучить его, но он отказывался, повторяя:

– Сейчас придет Гайдуков, и все будет в порядке!

На время следующего танца он остался у стены с дру­гой девочкой, и ему опять пришлось объяснять, почему он не танцует, и сулить, что вот-вот явится Игорь...

Не желая повторять этого в третий раз, Валерий, пока меняли пластинку, скрылся в Женькину комнату. Тотчас в голове всплыли события последних дней.

...Заседание комсомольского комитета, где его без дол­гих слов освободили от обязанностей вожатого 5-го «Б» как недостойного воспитывать младших и способного пока­зать им лишь дурной пример. Игорь считал, что он отде­лался очень легко, потому что, кроме того, ему вынесли только устное замечание.

...Та минута, когда он сообщил матери, что ее вызывает директор школы, и растерянное выражение ее лица, которое все встает перед глазами, будоража и мучая, как уязвленная гордость.

Действительно, никогда еще Ольге Сергеевне не прихо­дилось держать за него ответ. Каждый из них отвечал за се­бя сам и рассказывал о себе другому скуповато – скупее, чем желал бы Валерий. Но в этой сдержанности он в по­следнее время видел признак отношений людей взрослых и равных.

И вот, после того как он в присутствии товарищей об­ратился к директору с вопросом, самым зрелым, какой ког­да-либо задавал, вызывают в школу мать, точно речь идет о нашкодившем птенце. И мать смотрит на него, как бы спрашивая: «Неужели за тобой не углядела? Может, на­прасно чересчур доверяла?..»

Должно быть, это непоправимо: Валерию не простить ей этого взгляда и почти суетливой, жалкой, казалось ему, поспешности, с какой она собиралась в школу.

Гайдуков явился без четверти двенадцать.

– Попрошу одеяло! – донесся из коридора его голос, и все ринулись туда, позабыв о пластинке, которая враща­лась на диске уже вхолостую.

До Валерия донесся гомон, в коридоре происходила какая-то веселая возня. Он выключил патефон и отправил­ся следом за всеми – не потому, что любопытно было, что за шум и зачем Игорю одеяло, а потому, что не к чему держаться особняком: лишние расспросы.

Ребята дружно пеленали в стеганое ватное одеяло бри­кеты с мороженым, принесенные Игорем. «А кажется, нам ничего больше не положено было закупать», – отметил про себя Валерий.

– По законам физики, теперь не растает, – объявил, отдуваясь, Игорь.

– Стась, – сказал Ляпунов, – подтверждаешь? Это твоя наука. Не растает?

– Если не будет привходящих обстоятельств, – зага­дочно ответил Станкин. – А тебе что, накрываться потом этим одеялом?

– Именно! – сказал Ляпунов. – Да ладно уж! Прошу к столу...

Валерий слегка посторонился, пропуская ребят в сто­ловую, и вдруг нос к носу столкнулся с Леной.

Это было новогоднее чудо! Ее никто не ждал, и она появилась! Всем было известно, что осталось прийти одному Игорю. Все знали, что больше не должен прийти никто. Но вот она – перед ним!

Когда сталкиваешься с чудом, не знаешь, а вернее, не успеваешь подумать, как себя вести. И сплошь и ря­дом ведешь себя как-нибудь глуповато, безалаберно. Если б появление Лены не было чудом, Валерий совер­шенно автоматически принял бы равнодушный и независимый вид. Это было бы довольно просто. Но поскольку Лена была овеяна магией новогодней ночи и все вокруг для него счастливо переменилось с быстротой, очень сма­хивающей на волшебную, он разинул рот и, восхищенно тараща глаза, рявкнул:

– С наступающим!

На что Лена, опустив ресницы, ответила менее громо­гласно:

– Тебя – тоже, – и села за стол.

...Любители чудес, изумившись, начинают затем обык­новенно рассуждать и доискиваться, какой аппаратурой пользовался иллюзионист. И после того, как пробка от шампанского, стукнувшись о потолок, упала на торт, по­вредив кремовую завитушку; после того, как Терехина запричитала: «Ой, ребята, уговаривались же без вина», и все выпили до дна по бокалу; после того, как пробили по радио куранты, а затем рядом – стенные часы, и, очу­тившись в 1955 году, все принялись закусывать, – после всего этого Валерий стал мысленно докапываться, как все же оказалась здесь Лена.

Несомненно, ее привел Игорь. Но как ему удалось? И главное – интересуется он Леной сам или заботится о Валерии?

Определить это было нетрудно.

Лена сидела напротив Валерия, а Игорь справа, во главе стола. Гайдуков, потешно крякая, пил лимонад, шу­тил со своей соседкой, переговаривался со Станкиным, но на Лену не обращал ни малейшего внимания.

Валерию захотелось сказать ему что-то доброе и дру­жеское. И, когда Игорь предложил выпить за дружбу, он, встав, первым чокнулся с ним и поглядел ему в глаза, как бы показывая, что думает сейчас обо всем том хорошем, чего оба они ждут от будущего. Игорь кивнул, подмигнул и на миг скосил глаза на Лену, точно удивляясь, что Ва­лерий не проявляет инициативы.

Валерий улыбнулся. Он не торопился проявлять инициативу. Не оттого, что помнил обиду: обида улетучилась и он больше не чувствовал ее. Не ждал он и того, чтобы непременно сама Лена сделала первый шаг. Это было со­всем неважно сейчас. Просто на душе у него было на ред­кость спокойно. Предстояла длинная новогодняя ночь с гуляньем по городу, с хороводами вокруг высоченных елей на площадях и взаимными провожаниями, и он поче­му-то убежден был: они с Леной неминуемо объяснятся в эту необыкновенную ночь.

Стол с остатками яств отодвинули к стене. Снова за­вели патефон. Теперь Валерий остался у стены вместе с Леной. Певец запел о симпатичном дяде Ване, в бодром темпе перечисляя его достоинства, а танцующие, наращи­вая скорость, оттеснили Валерия с Леной в угол. Прибли­зительно в середине перечня дяди Ваниных положитель­ных черт Лена сказала:

– А ты, значит, не умеешь танцевать?

– Нет.

– И не учился?

– Нельзя. Я очень больно наступаю на ноги.

– Нарочно?

– Конечно, нечаянно.

– Поучись сегодня. Надо пользоваться случаем!

– Что ты! В тапочках нужно, а не в таких вот... – Он указал на свои ноги в больших ботинках, грубых и увеси­стых, как чугунные утюги.

Это был разговор пустой и пустячный, но обоим было важно только то, что они опять как ни в чем не бывало говорят друг с другом и отдаляются от размолвки.

После танцев поиграли немного в шарады и наконец вышли на улицу.

Падал снег, сухой, точно осыпавшаяся известка, и ще­потками, не тая, лежал на рукавах, плечах и воротниках. Молодежь гуляла шеренгами, во всю ширь мостовых, не­торопливо сторонясь редких автомобилей. И странно было, что для этих вот редких машин безостановочно работают светофоры на перекрестках и стоят посреди площадей одинокие регулировщики. Звучали песни, то приближаясь, то удаляясь, то мешая одна другой...

Компания Ляпунова со студенческой песней шагала по центральной аллее Тверского бульвара. От Никитских во­рот ребята собирались спуститься по улице Герцена к Ма­нежу, а потом выйти на Красную площадь.

У памятника Тимирязеву задержались. Он выглядел необычно. Снег лежал лишь на челе мыслителя – благо­родной сединой, и на груди – ослепительно белой маниш­кой. Снег нигде больше не коснулся серого камня статуи, но пьедестал равномерно и шероховато был тронут измо­розью, на которой кто-то уже выскреб: «С Новым годом, орлы!»

– С Новым годом! – крикнул кто-то за спинами ребят.

Все разом обернулись. Это был Шустиков.

– А, привет, – сказал равнодушно Ляпунов.

Остальные тоже безразлично поздоровались.

– Как встретил? – без большого интереса осведомил­ся Ляпунов, в то время как остальные стали уже сходить по ступеням с бульвара на тротуар.

– Так! – вызывающе ответил Шустиков. – Чистюля дешевый! Жалко было к себе пустить?

Он сделал два размашистых шага к Ляпунову, вдруг остановился, точно желая обрести равновесие, прежде чем сделает новый шаг, расслабленно качнулся, и все поняли, что Шустиков под хмельком.

– А на что ты мне нужен? – спросил Ляпунов. – Если б ты был веселый парень, я б, может, тебя сам по­звал. Ты двигай потихоньку домой, а то еще налетишь на кого-нибудь. Пока!

– Чистюля! – выкрикнул Шустиков, загораживая ему дорогу. – Побоялся меня пустить! Я в последний раз хотел, как полагается, погулять! Товарищ называется!

– Я к тебе в товарищи не набивался. Так что зря ты, – спокойно сказал Ляпунов. – Ты с кем всегда хо­дишь? С Костяшкиным, что ли? Вот с ним бы и празд­новал.

Но Шустиков не хотел считаться с тем, что Ляпунов действительно не был его приятелем, – он продолжал, надрываясь от жалости к себе, упрекать Ляпунова так, точно тот делил с ним досуг в хорошие дни и отшатнул­ся от него в беде.

– Ладно, хватит. Счастливых каникул! – прервал его Ляпунов.

– Мои каникулы уже там будут, – ответил, понизив голос, Шустиков, – где сейчас Костяшкин. Понятно?

– Да брось! Ты серьезно?.. – спросил пораженно Ля­пунов, разом переменив тон.

Шустиков кивнул, быть может удовлетворенный отчасти, что смог ошарашить Ляпунова, прощально махнул рукой и пошел прочь по бульвару.

Компания накинулась на Ляпунова: что имел в виду Шустиков, когда говорил, что Женька побоялся его к себе пустить? Почему Щустиков намекал, что хотел погулять в последний раз?

– А черт его знает, на что он намекает! – беспечно пропел Женька, пытаясь отшутиться. – Услышал насчет нашей встречи, стал напрашиваться, я его отшил.

– А чего ж он тогда тебе: «побоялся, побоялся»? – спросил Кавалерчик.

– Да тут такая история... – неохотно сказал Ляпу­нов. – Встретил я его, значит, дня три назад, прошу про­щения, в бане. Одеваемся рядом. Он мне показывает часы ручные с серебряной браслеткой. «Хороши?..» – «Хоро­ши, – говорю. – Откуда у тебя?» Отвечает: «Достал». Я еще раньше почему-то понял, что не дареные. «Не ку­пишь у меня? – спрашивает. – Им цена четыреста рублей, отдам за триста пятьдесят». – «Нет, говорю, не требуется». Он вздыхает: «Придется в скупку нести». Потом меня просит: о часах – никому. А напоследок стал ко мне на Новый год навязываться.

– Вот подлец! – сказал Валерий.

– Н-да, действительно, – произнес Станкин с тем на­пряженным выражением лица, которое не разглаживает­ся, пока человек не свыкнется с услышанным.

– Да не скажи он про часы, я б его все одно не пустил. Душа к нему не лежит, и все, – добавил Ляпунов, как бы успокаивая товарищей тем, что Шустиков никоим образом не мог оказаться с ними за одним столом.

Все помолчали.

– Между нами девушками говоря, – нарушил тишину Гайдуков, – дабы, как выражаются ученые люди, поста­вить точки... Стась, над чем вы ставите точки?..

– Над «и», – откликнулся Станкин с постным видом, осуждающим Игорево балагурство.

– Так вот, чтоб поставить эти точки: стянул, что ли, Лешка Шустиков часишки с браслеткой?.. Или как? А, Ляпа?

– Стянул ли, нет ли, а была у них с Костяшкиным афера – это точно. Ну, шут с ними, ребята! – заключил Ляпунов.

– Жень, – сказал Станкин, волнуясь, – это паршивая история, конечно... Но у меня к Шустикову доверия не бы­ло. Нет, знаешь, такого впечатления: невероятно! Этого нет. Но я не могу представить другого. Ты же фактически знал об этой уголовщине и никому ни слова не сказал! Мы же узнали случайно.

– И что переменилось, – осведомился Ляпунов, – от­того, что теперь узнали?

– Как «что»?

– Ну, что бы ты делал, если б узнал три дня назад?

– Поставил бы в известность, как же иначе?

– Кого? О чем?

– О том, что он предлагал тебе в бане. Само собой, надо было сказать в школе.

– Во-первых, как я мог бы что-нибудь доказать? Вон Валерий пробовал его прижать, когда Лешка с Костяшкиным пятиклассников лупил. И что?

– Ничего не вышло, – сказал Валерий. – Отверте­лись оба.

– Все-таки, – упорствовал Станкин, – не нужно дохо­дить до абсурда. Из школы могли бы сообщить в милицию. И милиции это, вполне вероятно, помогло бы.

– Ты сам доходишь до абсурда! Это из нашей замеча­тельной школы...

– ...доложат, по-твоему, в милицию, что у нас, мол, вроде завелся ворюга? – докончил Ляпунов.

– Так что, с этой точки зрения, остается – невмеша­тельство? – наседал Станкин.

– Молодцом, Стасик, всегда бы так! – и поддержала и уколола Лена.

– Так речь же идет об уголовном проступке одно­классника! – произнес Станкин, точно втолковывая.

– Жуть все-таки, а, Ленка? – поежилась Терехина.

– Об уголовном! – отозвался Ляпунов с некоторым вызовом.

В разговор вклинился Кавалерчик.

– Ребята, – сказал он примирительно, – к чему спо­рить, что надо было сделать три дня назад? Когда только что не один Женя, а мы все слышали, как Шустиков го­ворил, что мечтал погулять в последний раз! И что он будет там, где Косгяшкин! А Костяшкин, как теперь можно понять...

– За решеткой, если Лешка не врет, – сказал Ля­пунов.

– Вот о том, что слышали мы все, – Кавалерчик обвел рукой остановившуюся полукругом компанию, – мы мо­жем сообщить. Всем уж поверят.

– Резонно, – одобрил Станкин.

– А по мне, – сказал Ляпунов, – хоть Лешке часы, ко­нечно, достались обманным путем, негоже нам его топить. Он сам попадется.

– Ну, знаешь, с такой позиции... – возмущенно начал Станкин.

– Действительно, Женька! – укоризненно вставила Терехина.

– Погоди, – ответил Ляпунов подчеркнуто спокой­но, – ведь Кавалерчика, например, мы выручили обманом. И Шустиков – он паршивый тип, а насчет «полундры» фискалить все же не побежал.

Этот довод смутил всех. Станкин молчал. Гайдуков со­средоточенно мял в кулаке горстку снега, не слипавшуюся в комок.

Вдруг заговорила Лена.

– Дело Кавалерчика, – сказала она, – это была ерун­дистика. Раздули муху до размеров слона.

– Конечно, – ответил Ляпунов. – Только мы ж этого на собрании не говорили. А просто «муху» на «божью ко­ровку» подменили. Так?

– Ой, Женька уж скажет! – вздохнула Терехина с нежностью и сокрушением.

– И коли мы теперь пойдем про Шустикова гово­рить, – продолжал Ляпунов, – как бы он нашу «полундру» не выдал. Вот какая вещь...

«Вещь» была серьезная.

– Что же, – сказала решительно Лена, – если полу­чается, что фокус с «полундрой» заставляет нас покры­вать Шустикова, придется прежде всего самим открыть, что это был фокус.

– Неплохо! – похвалил Ляпунов. – А как сам Бо­рис?..

Даже при слабом уличном освещении видно было, как побледнел, вспыхнул и точно разом осунулся Кавалерчик. Он ничего не ответил.

– А по-твоему, Саблин? – спросил Ляпунов. – От­крыть про «полундру»?

– Ни за что! – резко, громко отрубил Валерий. – По­лучится такая заваруха, в которой Борису достанется гораздо больше, чем Шустикову! И нам всем тоже. А Бори­су вообще не выбраться!

– Резонно, – заметил Ляпунов, передразнивая Станкина.

– У меня предложение, – сказал Гайдуков. – Сейчас примете единогласно. Перенесем-ка решение этой пробле­мы на какое-нибудь ближайшее утро, поскольку оно вече­ра мудренее. А сейчас все же новогодняя ночь...

На это возразила одна Лена, и разговор о Шустикове, таким образом, прекратился.

– Так, – сказала вкрадчиво Лена после паузы, – зна­чит, отвоевался, Валерик?

Она впервые назвала его Валериком. Но это было не слишком приятно. Хотя из грамматики известно, что суф­фикс «ик» – уменьшительно-ласкательный, однако сейчас он, как ни странно, был пренебрежительно-уничижи­тельным.

– Как это – отвоевался? – переспросил Валерий хмуро.

– Да так, устал, видно. – Лена вздохнула, насмешли­во соболезнуя. – И за малышей больше не вояка?

– На словах – нет. А кулаками буду защищать.

– Такой глупенький? – спросила она в прежнем тоне.

– Такой! – отрезал он, с болью почувствовав, что опять они ссорятся и объяснению в любви уже не бы­вать.

И тотчас, как к Золушке, которую расколдовали, к не­му вернулись усталость, воспоминание о недоверчивом взгляде матери и будничная тревога: забыл ключ от вход­ной двери, придется стучать...

– Ребята, внимание – новый завуч! – вполголоса объ­явил Гайдуков.

Все встрепенулись. Какой новый завуч? Все привык­ли, что обязанности завуча исполняет Макар Андронович, а над тем, постоянная это для него работа или временная, никто не задумывался.

– Макар Андронович теперь преподает только. А это­го я сегодня видел с директором. Мне Ксения Николаевна сказала... – торопливо пояснил Игорь и смолк.

Человек среднего роста в черном пальто и пыжиковой ушанке, вышедший из переулка на улицу Герцена, при­близился к ним. В руках у него была простая самодельная палка, каких не встретишь в большом городе, да еще зимой. Он то опирался на эту палку, то просто помахивал ею, но потом опирался снова.

Когда человек поравнялся с ними, Игорь поздоровался и, поколебавшись, добавил:

– С Новым годом!..

– С Новым годом! – тотчас откликнулся новый завуч, приподымая над головой ушанку жестом, каким приподы­мают шляпу. Он приостановился и, слегка улыбаясь, смот­рел на Гайдукова, как бы испытывая неловкость, что, к сожалению, не узнает.

– Мы из восемьсот первой, – нашелся Игорь.

– О! – сказал новый завуч. – Это встреча! А я думал, что рассмотрю вас как следует только после каникул. Гу­ляете?

Он в самом деле внимательно и откровенно рассматри­вал ребят. И они застеснялись немного, а Ляпунов отстра­нился от Терехиной, которую держал под руку.

Новый завуч отвел взгляд в сторону.

– Д-да, – произнес он как бы про себя. – Вот что значит новогоднее торжество в стариковском обществе! Никого даже не смог выманить на воздух... Вы в какую сторону?

– Туда, – указал Гайдуков в сторону Манежной пло­щади. – Может, вы...

– Да, – сказал новый завуч, – мне тоже. Можно вме­сте. Если вас не раздражит темп моего передвижения.

– Ну, что вы! – корректно вставил Стасик.

– Мне-то самому кажется, что я скороход, – заметил новый завуч, – но вам это, боюсь, не покажется.

Чтоб пожилому попутчику не было тяжело, шли со­всем медленно, а так как говорить при незнакомом чело­веке было неудобно, то и молча.

– Так, – сказал новый завуч. – По-видимому, вы меня приняли за инвалида. Вы следуете за мной с быстротой похоронной процессии. Этак мне к вам придется принорав­ливаться! – Он обернулся и неожиданно спросил: – Я что-нибудь не так делаю? Мне, может быть, по долгу службы, надо вас отправить по домам – спать?

– Что вы...

– Евгений Алексеич, – подсказал новый завуч.

– Что вы, Евгений Алексеич! Во-первых, Новый год, во-вторых, мы уже взрослые – девятый класс, – ответил Гайдуков.

– Да, девятый класс – третья ступень. Конечно... – согласился Евгений Алексеевич.

Евгений Алексеевич смотрел на площадь. Он смотрел, то едва качая головой, то неподвижно, то со скупой и од­новременно блаженной улыбкой, то с выражением совер­шенной замкнутости. И Кавалерчику, который бывал на утренниках в Консерватории, подумалось, что с такими вот лицами немолодые посетители концертов слушают музыку.

– Очень непривычно, – сказал вдруг новый завуч, круто поворачиваясь к ребятам, – что нет больше трамвай­ной колеи. Почему-то для моего глаза эта перемена особо разительна... Уже несколько лет, как сняли?

Никто из ребят не знал, когда с Манежной площади исчезла трамвайная колея. Сколько они себя помнили, здесь никогда не было трамвая. Но что-то удержало их от того, чтоб поправить Евгения Алексеевича. Только Терехина начала было:

– Это когда-то очень, очень...

– Да несколько лет назад, Евгений Алексеевич, – перебил ее Валерий.

Вскоре они расстались с новым завучем.

– Мне, пожалуй, пора и домой, – проговорил он.

Девочки быстро пошептались между собой, потом Лена приникла к уху Станкина, и Стасик заикнулся о том, что они могут Евгения Алексеевича проводить.

Новый завуч поколебался:

– Да нет, гуляйте. Думаю, что стесню вас все-таки. Познакомимся – другое дело. А так – что ж... Желаю вам всех благ на каникулах!

Евгений Алексеевич приподнял шапку и несколько раз наклонил, прощаясь, седую голову с редкими черными прядями.

Люди редко седеют и старятся так. Обыкновенно с воз­растом шевелюра из черной превращается в пепельную – старость не обрушивается на голову, а вкрадывается в об­лик. С этим человеком было как-то по-другому.

В нем соседствовали старость и будто нетронутая моло­дость. Позиции старости были обширны и прочны. Но сродни совершенно черным прядям были глаза Евгения Алексеевича: донельзя усталые, невеселые и – молодые.

– Он, кажется, ничего... – заметил Гайдуков.

– Вроде, – согласился Ляпунов, – простой такой...

– Ну, это в работе будет видно, – сказал Валерий.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

На каникулах среди учеников 9-го «А» и всех старше­классников распространилась весть, что арестованы Шустиков и Костяшкин. Говорили, что за грабеж, но подробно­сти известны не были, и, как всегда в подобных случаях, не обошлось без кривотолков. Кто-то, например, клялся, что Шустиков прикончил собственную бабушку, дознав­шуюся о каких-то его грехах. Но эта версия опровергалась, поскольку мать Кавалерчика видела бабушку Шустикова, знакомую ей по родительским собраниям, в керо­синовой лавке – несомненно живой и с двумя полными бидонами.

Многие удивлялись тому, что одновременно с Шустиковым арестовали и Костяшкина. Васю Костяшкина уже давненько не видели с Алексеем вместе. При желании можно было заметить, что Костяшкин сторонился Шустикова и явно перестал быть его «адъютантом».

Никто, кроме самого Костяшкина, не знал, как случи­лось, что однажды он снова вышел из школы вместе с Шустиковым и, бесшабашно махнув рукой, согласился ему помогать в опасном и постыдном деле.

...В тот вечер Шустиков впервые после долгого пере­рыва заговорил с Костяшкиным. Он сказал будто вскользь:

– Васька, а я все ж прав был: приняли меня в ВЛКСМ. А ты сомневался, помнишь?

Шустиков несколько опережал события. Его рекомен­довала пока что в ВЛКСМ лишь комсомольская группа 9-го «Б», предстояли еще прием на комитете и утверждение на бюро райкома. Но Костяшкин об этом не догадывался.

– Приняли, значит? – переспросил он хрипловато.

– Так что зря ты тогда сомневался. Сказал, что рань­ше тебя вступлю, и вступил. – Шустиков упивался заме­шательством Костяшкина.

«Значит, Лешка верней меня рассчитывал, – думал Ко­стяшкин. – А я-то дурак...»

Что-то надломилось в нем, и, когда Алексей исподволь, еще осторожничая, стал посвящать его в какой-то план, он, даже не дослушав, согласно и тяжело кивнул...

Ни об этом, ни о том, что произошло позже, ребята во время каникул не знали. Только те, кому нужно было за­чем-нибудь бывать в школе, приносили оттуда время от времени свежие новости.

Свежую и достоверную новость принес, например, Гай­дуков, который был дедом-морозом на елке для младших классов и облачался в свой тяжелый костюм на вате в пионерской комнате. Там Игорь видел в руках у Котовой характеристику Шустикова.

На вопрос Гайдукова, что произошло, Зинаида Ва­сильевна ответила очень смутно и, ничего фактически не сказав, просила тем не менее «никому не болтать». Этой просьбой Гайдуков, конечно, пренебрег, и ребята возбуж­денно рассуждали о случившемся.

...В одну из встреч девятиклассников, – а было их за ка­никулярное время несколько и происходили они на буль­варе или в парке, – Валерий с Леной условились пойти в кино. Собственно говоря, посещением кино заканчивались почти все прогулки, но то бывали коллективные посеще­ния. А тут оказалось, что, кроме них, никто больше идти не собирался: кто не хочет, кто занят другим, кто видел уже картину.

Поэтому Валерий приобрел два билета на вечерний сеанс, сверился с планом кинозала – места были отмен­ные: не слишком далеко, не слишком близко, и самая се­редина – и зашел за Леной. То есть, точнее, нажал кноп­ку звонка, а она открыла ему дверь уже одетая, и они отправились.

Картину им предстояло увидеть итальянскую. По до­роге в кино они перебирали названия итальянских филь­мов, которые смотрели раньше, вспоминали актеров, и бе­седа шла без сучка без задоринки, если не считать того, что к итальянским картинам Валерий причислил одну французскую. Но это сошло ему довольно гладко.

Уже совсем близко от кино Лена спросила, думал ли он над проблемой, над которой они все бились в новогод­нюю ночь. Он ответил, что нет: Шустикова все равно арестовали, так что вопрос, выдавать ли его, ушел в про­шлое.

– И, кроме того, я вообще в нашей школе не буду больше соваться во что не просят. Еще вылетишь! А мне надо десять классов кончить.

Эти слова были отголоском его разговора с матерью. Мать, вернувшись от директора, не бранила и не упрека­ла Валерия, она только сказала ему:

– Я тебя прошу об одном: кончи школу. Получишь аттестат – поступай по-своему, иди куда душе угодно. Но сперва доучись. И дай слово, что так будешь себя вести, чтоб не остаться недоучкой.

Он неопределенно пожал плечами и, сам чувствуя, что некстати, беспечно усмехнулся.

Лицо Ольги Сергеевны налилось кровью, она почти за­кричала о том, о чем они с Валерием никогда не говорили вслух:

– Я тебя воспитывала без отца! Я себе поклялась, что дам тебе образование! Я своих сил не жалела! У тебя все есть. Все решительно! Что с тобой стало?!

Его напугала эта вспышка. И упоминание об отце, о котором он знал только, что тот погиб в финскую войну, зимой сорокового года (дома даже фотографии его не бы­ло), и исступленный какой-то вопрос: «Что с тобой ста­ло?» Он понимал, что объяснять бесполезно, и, желая только удержать слезы, которые стояли в глазах матери, торопливо сказал ей:

– Все будет хорошо, я обещаю... вот я тебе говорю, и никогда тебя больше в школу из-за меня не вызовут – слово даю! Точно! Ну, мама...

Он не избавил себя все-таки от боли увидеть, как из ее глаз выкатились слезы. Но постепенно мать успокои­лась. И Валерий дал себе мысленно зарок никогда отныне не причинять ей таких огорчений.

Лена об этом не знала. То, что сказал Валерий, пора­зительно не вязалось со всем, что ей приходилось от него слышать раньше. Когда он противоречил ей и поддержи­вал Ляпунова в новогоднюю ночь, Лене была ясна под­оплека этого. Он был неправ, но она представляла себе, почему он заблуждается. Сейчас все обстояло иначе.

Лена не успела ответить Валерию: их разъединили в толпе у кинотеатра. У входящих в вестибюль громко ос­ведомлялись насчет «лишнего билетика», У Валерия тоже несколько раз спросили. Вдруг откуда-то снизу до него донесся вовсе не громкий, но внятный вопрос: «Билет не нужен?» Такой вкрадчивый и опасливый голос бывает только у спекулянтов. И вместе с тем это был знакомый голос.

Валерий осмотрелся вокруг и увидел снующего рядом Тишкова. Того самого Тишкова, с которым он познако­мился в первый же свой приход в 5-й «Б».

Валерий поймал его за плечо, вытянул из гущи толпы и, нагнувшись, глядя на него в упор, приказал:

– Дуй отсюда! Чтоб я тебя здесь не встречал!

Тишков вначале струхнул, но потом то ли припомнил что-то, то ли ободрили его мигом сгрудившиеся вокруг со­братья по перепродаже, только он нагло проговорил:

– Тебе что надо? Ты нам больше не вожатый и не пищи!

Последнее услышала Лена, на минуту потерявшая Ва­лерия из виду. Она шагнула к нему. Валерий отпустил Тишкова и следом за нею вошел в кино.

– С кем это ты там?.. – спросила Лена.

Валерий ответил как можно небрежнее:

– Да мальчишка один из пятого «Б» билетами спе­кулирует.

– И что же ты?

– Что же я? Я – ничего! Я ведь у них больше не во­жатый. Не знаешь разве? Отстранен. – Он независимо за­свистел.

– Я тогда не была на комитете.

Валерий пожал плечами, не прерывая трели.

– Перестань свистеть! – сказала Лена.

– Могу и не дышать, – ответил он, однако свистеть перестал.

...Их обоих захватила картина. Они желали счастья влюбленным: славному грубоватому парню, бедному и гордому, и красавице девушке, нежной, дерзкой и отчаян­ной. Но счастье все не давалось им в руки. Мешала нищая жизнь, мешал отец девушки, сухощавый прохвост и вы­жига, мешало еще многое...

В конце фильма парень и девушка соединили все-таки свои жизни. И, хотя у них по-прежнему не было ни гро­ша, ни крова, Валерий испытал огромное облегчение от того, что они вместе.

Валерий с Леной вышли из кино на улицу через узкий темноватый двор. Здесь, при ярком свете фонарей, Вале­рий взглянул на Лену, сравнил ее мысленно с девушкой из кинокартины, и вдруг его осенила великолепная идея.

Он вскользь скажет Лене, что относится к ней так, как... И тут он обнаружил, что забыл имя героя картины. Он несколько раз повторял про себя: «Я отношусь к тебе так, как... к Кармеле», надеясь, что на пустом месте перед именем девушки возникнет запропавшее имя героя. Но оно не находилось. Это было невыносимо досадно. Он чув­ствовал, что был бы в силах произнести эту фразу, найдись только имя... Нелепо! Неужели нельзя обойтись как-нибудь? «Я отношусь к тебе так, как парень из картины к Кармеле». Никуда не годится! В картине много парней... Ужасно!

Пока Валерий с большим упорством припоминал имя молодого итальянца, необходимое ему для хитроумного выражения своих чувств, Лена задавала ему вопросы о Шустикове. Он отвечал невпопад. Его бесило, что из всех итальянских мужских имен он с натугой вытащил из па­мяти одно-единственное: Луиджи. Но в сегодняшней кар­тине не было никакого Луиджи!

Он очнулся разом оттого, что сзади выкрикнули его собственное имя с присовокуплением длинных и гнусных ругательств. Оглянувшись, он увидел в десяти шагах ора­ву подростков, чьи лица частью были ему знакомы по стычке с Шустиковым. Тогда им пришлось утереться и отступить. Сейчас он был против них один. «Подстерегли или Тишков привел?..» – мелькнуло у него в голове.

Лена ускорила шаг. «Напрасно», – подумал он, поспе­вая за ней. Действительно, преследователи тоже рвану­лись вперед, похабные выкрики раздавались совсем рядом. Редкие прохожие шарахались в стороны. Валерий сказал Лене:

– Ты иди вперед, я им тут вложу ума. – Он понимал, что его жестоко изобьют, но не мог позволить, чтоб оскорб­ляли Лену. И, во всяком случае, она убедится, что он не трус.

Лена зашептала, удерживая его за рукав:

– Их много, они тебя побьют... Не надо, Валерий!.. Давай побежим!

Валерий усмехнулся – ему, конечно, не дали бы убе­жать, да и не в его правилах это.

Он высвободил руку и повернулся к хулиганам. Его вдохновила тревога Лены за него. Он с удовольствием по­думал, что кое-кого успеет, может быть, стукнуть как надо...

– Ну, вы, кто хочет получить? – спросил Валерий и отскочил к забору, чтобы его нельзя было окружить и ударить сзади.

Дальше все разворачивалось очень быстро. Он действи­тельно успел, не глядя, два-три раза угодить кулаком в чьи-то физиономии. Но мальчишек было слишком много. Валерия живо притиснули к забору так, что он уже не мог размахнуться. И тут его сильно ударили по шее, чем-то острым по ноге и наискось по лицу железным прутом вро­де тех, какими мальчишки-конькобежцы цепляются за ку­зов грузовика. «Паршиво», – подумал Валерий, силясь вы­дернуть руку и заслонить лицо. Но внезапно от него от­прянули. Отпрянули и стали удирать. Это было невероят­но. Однако через мгновение все разъяснилось: по переулку мчались Лена и два милиционера. Увидя Валерия – живого и даже стоящего на ногах, милиционеры были, казалось, заметно успокоены. Должно быть, со слов Лены, происшествие рисовалось им куда в более мрачном свете, и, быть может, они теперь считали, что масштаб переполо­ха не соответствует значению случившегося.

– Целый, в общем, девушка, твой молодой человек, – сказал добродушно Лене пожилой сержант.

– Ну, я пойду, пост нельзя оставлять, – сказал второй милиционер.

Валерий, приходя в себя, ощупал лицо: болел лоб, на котором наливалась дуля, саднило щеку, немного заплы­вал глаз. Если б здесь не было Лены, он бы сказал мили­ционерам: «Не подоспей вы вовремя, покалечили б меня страшно». Сейчас он проговорил только:

– Бывает хуже. Спасибо. Пришлось вам беспокоиться.

– Ничего, – сказал сержант. – Хорошо, не пырнули тебя.

Лена взяла из сугроба горстку чистого снега и прило­жила Валерию ко лбу. Затем все трое направились к углу улицы, откуда Лена привела сержанта.

– Столько тут во дворах хулиганья, – говорил на хо­ду сержант, – беда! Знаем об этом, да разве милиции од­ной с этим сладить? Всем надо навалиться на такую бе­ду – тогда сладим.

Они простились с сержантом, и так как были теперь почти возле Ленивого дома, то Лена предложила зайти к ней, чтоб немедля промыть Валерию ссадины и смазать их йодом. Однако Валерий категорически не пожелал впер­вые показаться ее домашним в таком растерзанном виде. В результате он пошел домой, а Лена вызвалась его про­водить, против чего Валерий возражал очень слабо. Ему не хотелось с нею расставаться, и, кроме того, придя вме­сте с ним, она освобождала его от необходимости одному все объяснять Ольге Сергеевне.

К счастью, мать ограничилась только тем, что промы­ла ему царапины перекисью водорода и потребовала, чтоб он прижал к шишке что-либо холодное. Валерий, хоть и с явным опозданием, покорно приложил ко лбу металличе­скую рукоять столового ножа. Рукоятка была узковата, и синие края шишки остались неприкрытыми.

Лена глубоко вздохнула.

– Я, откровенно говоря, жутко перепугалась, – при­зналась она, устало улыбнувшись.

– Вообще-то основания были, – ответил он и непосле­довательно добавил: – Но, конечно, ты зря...

– Что – зря?

– Хотя, конечно, ты меня спасла.

– Ну, знаешь, с тобой пойми что-нибудь! – шутливо возмутилась Лена.

– С тобой тоже иногда трудно бывает понять! – отпа­рировал Валерий.

– Например?

– Да вот хоть перед Новым годом – чего ты тогда на меня взъелась?

– А разве я тогда на тебя взъелась?.. – Лена хитро прищурилась, откинула назад голову, точно стараясь оты­скать что-то в памяти.

– Представь себе!

– Это, что ли, после группы, где с «бомбой-полундрой» была история?

– Тогда.

– Тогда... – Лена помедлила, – мне, во-первых, было очень обидно, что никто, и ты тоже, не сумел придумать ничего более умного, чем Ляпунов.

– Так ведь и сама ты, по-моему...

– А может, я от тебя ждала большего, чем от себя?

– Ну, это уж ты... – Он смешался.

– А во-вторых, – продолжала Лена, – мне, если тебя интересует, очень не понравилось, что ты сразу же согла­сился встречать у Ляпунова Новый год и даже не полю­бопытствовал сначала, хочу ли я быть там. Я до этого ду­мала, что у нас дружба. А тут показалось, что ты ко мне относишься как-то так...

«Я отношусь к тебе так, – произнес Валерий мыслен­но, – как...» И он вспомнил вдруг имя героя кинокартины: Антонио. Его звали Антонио! Как просто!

«Я отношусь к тебе, как Антонио к Кармеле!» Теперь ничто не препятствовало ему сказать это. И лучшей ми­нуты не будет, потому что сейчас эти слова – ответ ей.

Он отвел ото лба нагревшийся нож и встал, чтоб вы­молвить: «Я...» Но, на беду, увидел в зеркале над дива­ном свое отражение. Его лицо было неизмеримо страш­нее, чем он представлял себе. Он не знал, что бугор на лбу лилов, что щека распухла, а под глазом разлился синяк...

Валерий потрогал пальцем синяк, прикрыл теплым но­жом дулю и ничего не стал говорить.

После каникул, когда в школе возобновились занятия, уже у всех учеников было на устах преступление Шустикова и Костяшкина. Известно было, что скоро суд. Стар­шие говорили об этом деле глухо. Тем больше было и шу­ма и шушуканья по этому поводу.

И еще одно приковывало к себе в те дни внимание ребят – впрочем, главным образом старшеклассников: поведение нового завуча.

Как-то после очередного выпуска радиогазеты «Школь­ные новости» он подошел к Станкину и сказал:

– Если я не ошибаюсь, только что передавали, что «интересно прошло занятие литкружка, на котором руко­водительница рассказывала о творчестве малопопулярных, но талантливых поэтов первой четверти века – Блока и Есенина». Так передавали, я правильно расслышал?

– Так. Совершенно правильно, – без удивления отве­тил Станкин, отметив про себя только, что у нового зав­уча завидная память.

– Значит, вы считаете, Блок и Есенин – малопопу­лярные поэты? – спросил Евгений Алексеевич, напирая на «мало».

– Я, собственно, не занимаюсь в литкружке, – сказал Станкин.

– Это неважно. Я спрашиваю вот о чем: по вашему мнению, этих поэтов мало сейчас читают?.. Мало читали?.. Ну, относительно прошлого мне, пожалуй, лучше известно.

– Мало читают? – Станкин прикинул. – Да нет. В магазине приобрести фактически невозможно. Есенина просто никак. И Блока... А что, Евгений Алексеевич?

– А то, что как же у вас, в таком случае, затесались «малопопулярные»?

– Кто-то из ребят написал. Ну, я подумал, что так, видно, нужно. Что... ну, принято, словом, так оценивать, – легко ответил Станкин.

– У нас с вами, – медленно сказал новый завуч, – чрезвычайно серьезный и важный разговор. Нужно, чтоб вы отдавали себе в этом отчет.

– Да, Евгений Алексеевич... – проговорил Станкин с напряженным и подчеркнуто внимательным выражением лица.

Раздался звонок, но завуч не отпустил его, и они оста­лись вдвоем в коридоре, сразу ставшем гулким.

Сдерживая голос, Евгений Алексеевич негромко про­должал:

– Я убежден, что комсомолец может говорить не то, что есть в действительности, или не то, что думает, в од­ном случае: если он выполняет задание Родины в тылу врага. Там это необходимо. Здесь – недопустимо. Я с вас не взыскиваю, – нужно, чтоб вы поняли.

Новый завуч распахнул перед Станкиным дверь 9-го «А» и на мгновение остановился на пороге. Класс встал.

– Станкина задержал я, – сказал Евгений Алексее­вич учителю и осторожно затворил за собой дверь.

Вероятно, слова завуча ошеломили Станкина, потому что он, изменив своему обычаю, на уроке написал записку Валерию. В ней он привел замечание, которое получил от Евгения Алексеевича. Передав записку, Стасик то и дело оборачивался назад: «Что скажете?» У Лены был торже­ствующий вид, у Валерия – невозмутимый. Наконец запи­ска вернулась к нему на парту с односложным ответом Валерия: «Сильно!»

Это Стасик чувствовал и сам.

Стасик привык смотреть на людей, которые воспиты­вали его и сверстников, как-то со стороны. Ему казалось, что воспитатели с их речами о долге, о возвышенном и ге­роическом существуют для тех, кто учится так себе, у кого хромает дисциплина. Ему они не были нужны, так как он уже был воплощением того, к чему они призывали. Он от­лично учился, не нарушал дисциплины, знал, кем будет. И комсомол, в который Станкин вступил вместе со сверст­никами, казался ему организацией, работа которой каса­лась опять-таки не его, а менее сознательных товарищей.

Стасика мудрено было тронуть красивой фразой. Но то, что сказал завуч, тронуло его. Он доискивался: чем?..

На это ответила Лена, которая прочитала записку Ста­сика, адресованную Валерию.

– Ты не представляешь себе простой вещи, – говори­ла Лена Станкину после уроков, глядя поочередно то на него, то на Валерия, – что за его словами стоит жизнь! Точно так же, как за всеми словами Ксении Николаевны стоит жизнь.

– Какая жизнь? – Стасику, внешне во всяком случае, снова не изменяли спокойствие и дотошность.

– Хорошая жизнь, красивая! Та, которую прожила Ксения Николаевна. Или Евгений Алексеевич. Жизнь на­стоящих коммунистов!

– Конечно, Лена... – начал рассудительным тоном Стасик.

– Да это ж просто! – перебила Лена. – Почему мы так слушаем Ксению Николаевну? Потому что она сама живет так, как нам советует.

– Безусловно! – горячо поддержал Валерий.

– Если Ксения Николаевна, – продолжала Лена, – говорит нам: «Не ищите в жизни легких путей», – мы ве­рим ей. Она сама легких путей не искала. И, я думаю, Евгений Алексеевич – то же самое.

– По-видимому, – задумчиво произнес Стасик, – в значительной степени ты права...

– «В значительной степени»! – передразнила Лена. – Каменный ты какой-то, честное слово! Погружаешься с головой в свою геометрию, потом выныриваешь оттуда вдруг и удивляешься чему-нибудь...

– Во-первых, – сказал Стасик, – не в геометрию, а в физику.

– Ну, все равно – в физику!

– Далеко не все равно!

– В данном случае – абсолютно...

– Ребята, – вмешался Валерий, – чего вы? В школе хорошим человеком больше стало, а они спорят!..

Синяк на лбу у Валерия был еще свеж, когда Гайду­ков однажды сказал:

– Надо все-таки против таких вещей принимать дей­ственные меры, – и вытянул указательный палец в на­правлении саблинского лба.

– Принимал уж, – неохотно отозвался Валерий, – свинцовой примочки пузырек целый извел.

– Не то, – усмехнулся Игорь, – я про другие меры: к недопущению, так сказать, подобных случаев. Чтоб, значит, в будущем не приходилось примачивать...

Затем, уже серьезно, Гайдуков рассказал, что у него и у Лены родилась идея, одобренная комитетом: органи­зовать комсомольский патруль. Комсомольцы будут патру­лировать по переулку в часы, когда начинает шевелиться хулиганье. Тех, кто посмеет нарушать порядок, они доста­вят в милицию. Это, безусловно, осуществимо и, безуслов­но, настоящее дело. Как только, спрашивается, раньше на ум не пришло?..

– А как Зинаида Васильевна на это смотрит? – пере­бил Валерий. – Или ее не было, когда комитет вашу идею одобрял?

– Да нет, была, – сказал Игорь. – Ну, она не то что­бы возражать стала, а вопросы задавать: кто, мол, в отве­те будет, если кого-нибудь из нас ножом пырнут? Кто, мол, докажет, что мы были правы, если у нас с хулигана­ми драка завяжется? Не набросят ли на нашу школу тень стычки, которые могут завязаться?..

– Ну, а вы что на это? – спросил Валерий.

– Ты ж понимаешь мое положение, – ответил Игорь. – Я – секретарь комсомола, а Котова просто ком­сомолка. Но, с другой стороны, она – мой классный руко­водитель. Тут такой переплет, что большая тактичность нужна. Я сказал, что мы, конечно, в райкоме комсомола посоветуемся, ее мнение передадим, а там уж как райком решит, так и поступим.

– Толково! – вставил Валерий.

– А в райкоме, – продолжал Гайдуков с довольной улыбкой, – как раз к нам собирались обратиться по тому же поводу: «Встречная инициатива!» – как Жильников выразился. Они организуют районный комсомольский рейд по борьбе с нарушителями порядка. Участвовать бу­дут рабочие, студенты, и десятиклассников тоже привле­кают. Но только десятиклассников – не моложе. Я гово­рю: «У нас в девятых есть ребята покрепче десятикласс­ников. С такой спортивной подготовочкой...» Ну, из девятых тоже согласились привлечь – тех, кто покрепче.

– Что ж, я хоть сегодня готов, – сказал Валерий. – А рейд когда?

– Вид у тебя больно страшенный... – ответил Гайду­ков. – Да до рейда заживет еще! Через неделю рейд бу­дет. Но это – секрет. А идея патрулирования по переулку поддержана. Меня даже связали с комитетом комсо­мола милиции. Завтра наш первый патруль выйдет в переулок.

– Меня назначь!

– В завтрашнюю пятерку тебя не включили. Ничего, ты пока хорошей! Станешь опять красивый – тогда дру­гое дело. Комитет о тебе не забудет – можешь на меня рассчитывать!

Секретарь райкома ВЛКСМ Жильников и новый завуч Евгений Алексеевич пришли на заседание школьного ко­митета комсомола. Явилась, по обыкновению, и Котова. У Лены Холиной и Стасика Станкина замерли сердца от предвкушения чего-то захватывающего. Что-то должно было произойти на их глазах. Слишком разными людьми были секретарь райкома, новый завуч – с одной стороны, и Котова – с другой.

Правда, за последнее время в тоне Зинаиды Васильев­ны поубавилось непререкаемости. Она стала вроде бы при­ветливее. Она даже сама зашла как-то в радиорубку к оза­даченному Стасику, осведомилась, как дела, и, между прочим, сказала, что надо бы опровергнуть упрек, который был адресован Хмелику: мальчик ни при чем в истории со снежком.

Все это было сказано так, точно она не сомневалась, что именно из ее уст Станкин впервые узнает о невинов­ности Лени Хмелика. А то, что затем, без паузы, Зинаида Васильевна заговорила о музыкальной «странице» радио­газеты, подчеркивало к тому же, что перед этим речь шла о сущей безделице... Итак, собственную немалую ошибку Котова исправляла, как чужую мелкую оплошность. Стан­кин, конечно, заметил это.

Стасик и Лена опасались одного перед заседанием ко­митета: вдруг Зинаида Васильевна поведет себя в этот раз, на глазах Жильникова и завуча, как-нибудь безобид­но и невыразительно?

Но она повела себя, как всегда.

– Относительно, значит, вашей новогодней пирушки с танцами, – сказала Зинаида Васильевна. (Она проведа­ла недавно о новогодней встрече у Ляпунова.) – Я проси­ла вас, Гайдуков, составить для меня списочек пластинок, которые там проигрывались. У вас готов?

– Нет еще, – ответил Игорь. – Я, оказывается, боль­шей частью помню мотивы, текст тоже, а названия – нет. Я зайду к Ляпунову, спишу с наклеек.

– Пожалуйста, не забудьте, – сказала Котова. – И не очень откладывайте.

– Хорошо, – ответил Гайдуков.

Вечеринку у Ляпунова Зинаида Васильевна не объяв­ляла пока предосудительной, но старательно собирала о ней подробности.

Лена спросила:

– А Игорю, Зинаида Васильевна, имена исполнителей арий и романсов и названия музыкальных коллективов тоже указывать?

– А почему вы задаете этот вопрос, Холина? – спро­сила Котова.

– Потому, – смиренно ответила Лена, – что это трудо­емкая работа. И, может, ее Гайдукову с кем-нибудь разде­лить?

– Сами не справитесь, Игорь? – обратилась Зинаида Васильевна к Гайдукову.

– Как-нибудь урву время, – сумрачно ответил тот.

– Когда комитет принял решение, обязывающее ком­сомольцев сообщать письменно, какие мелодии они слу­шают на досуге, – проговорил Жильников, – он, вероятно, чем-то руководствовался. Так чем же?

Вопрос был задан всем, в тоне спокойного любо­пытства. Возникла короткая пауза, потом Лена ска­зала:

– Ничем. Потому что комитет такого решения не при­нимал.

– Значит, это вы в порядке личного любопытства? – спросил Зинаиду Васильевну Евгений Алексеевич. – То­гда другое дело. Тогда, конечно, секретарь комитета Гай­дуков может тратить время на составление для вас спи­ска, может и не тратить... А вообще, хочу вас спросить, Зинаида Васильевна: вопрос о музыкальном воспитании представляется вам сейчас первостепенно важным?

– Важный, очень важный вопрос, Евгений Алексее­вич, – сказала Котова так, точно соглашалась с его утверждением, а не отвечала ему.

– Вот всем нам известно... – Жильников встал и ска­зал громко, напористо, как бы не желая больше о живо­трепещущих вещах говорить чинно, неторопливо и туман­но. – Всем здесь известно: возле школы, к нашему стыду, случаются еще хулиганские выходки. Ученики Шустиков и Костяшкин совершили преступление. Что же все это – последствия главным образом плохого выбора музыки для досуга?

– Преимущественно других причин, – степенно про­молвил Стасик.

– Вот именно! – поддержала Лена.

Гайдуков, раздумывая, усмехнулся.

– Бывает, конечно, музыка с разлагающим, как гово­рят, влиянием, – сказал он полувопросительно и точно со­бираясь с духом. – А бывает, что коллектив без музыки разваливается! – неожиданно закончил Игорь и дерзко сверкнул своими за минуту до того скучными, снулыми вроде бы глазами.

– Так чем же вы тогда, товарищи, занимаетесь?.. И неужели для секретаря комитета Гайдукова, энергич­ного, кажется, человека, не найдется дела серьезней, чем списывание названий с патефонных пластинок?! – спро­сил секретарь райкома.

Лицо Котовой как-то клочковато покраснело, а ребята холодно наблюдали ее растерянность.

Котова давно внушила себе, что жила бы безбедно, не будь в школе Ксении Николаевны. И когда она узнала о том, что Ксения Николаевна заболела, то решила вдруг: неприятности позади. Говорили, будто болезнь Ксении Николаевны нешуточная. Может быть, она вообще не вер­нется в школу.

Однако надежды Котовой не сбывались. Ксения Нико­лаевна и вправду поправлялась медленно, но во время ее болезни на заседание комитета явились новый завуч и секретарь райкома комсомола; с Жильниковым у нее было затем весьма неприятное объяснение. Жильников говорил с нею жестко, винил в недомыслии, и после этой именно встряски Котова проявила себя, как говорится, во всей красе.

Придя домой, она швырнула портфель в угол и приня­лась ругать всех и вся, ища, требуя сочувствия остолбе­невших родителей.

Она ругала райком комсомола за то, что он во все вме­шивается; коммунистов школы – за то, что они поддер­живают Ксению Николаевну; Андрея Александровича – за то, что он тряпка.

Отец молча слушал разбушевавшуюся дочь, потом сказал:

– Лучше б ты уехала, куда тебе по распределению полагалось, – в Удмуртию, что ли...

Это ее отрезвило немного. С Андреем Александровичем она назавтра говорила куда менее воинственно, чем соби­ралась; она не упрекнула его в том, что он не защищал ее перед Жильниковым, а лишь посожалела об этом, потупясь.

Андрей Александрович был спокоен, собран и деловит. Он настоятельно посоветовал ей не таить обид и на всех, кто проявил к ней нечуткость, написать жалобы. Дирек­тор полагал, что ей стоит обратиться с письмами в гороно, в редакции газет, может быть, в министерство... Он про­водил ее словами:

– Унывать не следует.

Зинаида Васильевна воспрянула духом. В течение ве­чера она составила четыре жалобы, затем хорошо выспа­лась и утром пошла на почту – отправлять свои письма заказными. В переулке, которым она шла на почту, Котова увидела вдруг знакомые детские лица. Да, это были мальчики и девочки из 801-й школы. Их было десятка полтора. Они толпились возле небольшого трехэтажного дома с балкончиками, с которых по сосулькам капала на тротуар вода. Ребята чего-то ждали. Это походило на не­большую экскурсию, но в переулке не было музея или картинной галереи...

Зинаида Васильевна остановилась незамеченная. До нее доносились обрывки разговоров:

– Да не уйдет она на пенсию!

– А говорят, уходит...

– Ребята, а кто первый про это слышал?

– Ага, и от кого?

– Вчера, возле учительской Макар Андроныч сказал: «Может случиться...»

– Ребята, вдруг мы станем просить: «Не уходите», а она вовсе и не собирается!

– Ну, вы идите, идите. Вперед!

Две девочки вошли в подъезд. Оставшиеся ребята на минуту притихли. Потом как-то сразу, точно по команде, все взгляды устремились вверх, и ребята закричали хо­ром, довольно стройным:

– Ксения Николаевна, не уходите от нас! Мы вас не отпустим!

В это мгновение Котова увидела в окне второго этажа Ксению Николаевну. У той был недоумевающий вид: по-видимому, сквозь двойные рамы она не слышала, что кри­чат ребята, и не понимала, что происходит. Обернувшись к девочкам, стоявшим за ее спиной, она о чем-то спроси­ла их, потом отошла от окна.

Ребята, посовещавшись, повторили громче, скандируя:

– Ксения Николаевна, не у-хо-ди-те от нас!

И вдруг внизу, на пороге подъезда, появилась Ксения Николаевна. Ребята подбежали к ней.

Ксения Николаевна сказала:

– Это какой умник такое придумал, а? Я собираюсь на будущей неделе в школу прийти, поправляюсь изо всех сил, а вы меня пугаете страшным ревом и весь дом за­одно... Навещайте меня, пожалуйста, только не все сразу. Хорошо? А теперь по домам!

Но ребята смотрели на нее и не уходили. И Котова то­же смотрела на Ксению Николаевну со странным чув­ством.

Ксения Николаевна не показалась ей поздоровевшей. У нее было желтоватое, пожалуй, отекшее немного лицо. Она выглядела постаревшей. И, однако, в эту минуту Ко­това, здоровая и двадцатитрехлетняя, желала бы быть на ее месте! С необыкновенной остротой ощутила Зинаида Васильевна: «В моей жизни этого не будет...» Да, если все сложится наилучшим образом, если Андрей Александро­вич останется директором, если он от всех ее защитит, – все равно и тогда этого в ее жизни никогда не будет... Так вот не придут ребята под ее окно. Никогда!

И на мимолетное, но не изгладившееся потом из памяти мгновение Котова почувствовала поистине физиче­ски, как зыбко ее положение в жизни. Зыбко до тошноты. До отвращения к себе. Потому что ее не любят. Ни взрос­лые, ни дети – никто. Она пошла против коллектива, и этого не простят.

Когда Ксения Николаевна ушла, кто-то из ребят заме­тил Зинаиду Васильевну. Все разом повернулись к ней затылками и рассеялись с немыслимой быстротой, точно провалились сквозь землю. Тогда, с растущим отвращени­ем к себе, Зинаида Васильевна выхватила из сумки пись­ма, которые несла на почту, и яростно и брезгливо стала рвать в клочья над урной свои лицемерные жалобы...

Это продолжалось минуты три. Потом она опомнилась и уцелевший конверт опустила в почтовый ящик.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Хотя в школе никто не сообщал ребятам о дне суда над Шустиковым и Костяшкиным, в зале суда, где слу­шалось их дело, оказалось немало старшеклассников. Каждый из них, приоткрывая дверь в этот зал, испытывал робость, но тут же обнаруживал, что здесь одни только свои ребята, и мигом осваивался. Аудитория в самом деле подобралась совершенно такая, как на школьном комсо­мольском собрании.

Ребятам приходилось читать в газетах, что на судах присутствуют представители общественности. Но они не предвидели, идя в суд, что этой общественностью сами же и будут: незнакомых людей можно было здесь насчи­тать не больше трех-четырех.

Перед самым открытием судебного заседания (дело Шустикова и Костяшкина слушалось в это утро первым) в зал вошли Андрей Александрович, Зинаида Васильев­на, Ксения Николаевна, классная руководительница 8-го класса, где учился Костяшкин, Наталья Николаевна и новый завуч. Они сели в одном из первых рядов.

Директор не осматривался по сторонам, так что неиз­вестно было, заметил ли он, что здесь столько учеников его школы. Но вот, оглянувшись, он говорит что-то Зинаиде Васильевне. Вероятно, это замечание, потому что Котова отвечает торопливо и с таким выражением лица, точ­но винится и – в еще большей степени – недоумевает. Ре­бята с легкостью расшифровывают «язык жестов» – по ее расчетам, их никоим образом не должно было здесь быть...

На сцену вышли судья с заседателями, и сразу исчезло сходство со школьным собранием. Те, кто на школьных собраниях сидел в президиуме, сейчас встали вместе со всеми. И уже ввели милиционеры одного за другим Шу­стикова и Костяшкина.

Две женщины, сидевшие впереди и немного правее Валерия, подались вперед и стали вглядываться в подсу­димых – жадно и в то же время скорбно. Потом отклони­лись к спинкам стульев, и та, что моложе, сказала другой:

– Мой похудел. А ваш?..

– Осунулся, – ответила женщина с крупным бледным лицом и, как промокашку к кляксе, приложила к краю глаза уголок пестрого платочка.

Но Валерий не сказал бы, что Шустиков и Костяшкин особенно переменились. И держались они довольно непри­нужденно, хотя Костяшкин казался более подавленным.

Обвинялись Шустиков и Костяшкин в том, что за не­сколько дней до Нового года, в десять часов вечера, на 2-й Мещанской улице ограбили гражданина Куницына. Сам гражданин Куницын, низенький человек лет пяти­десяти, показал, что два молодых человека остановили его, когда он шел домой, и попросили дать им денег. По словам потерпевшего, он вначале решил, что молодые люди по какому-то недоразумению оказались без денег на проезд, и протянул им рубль. Но в ответ на это один из молодых людей (гражданин Куницын указал на Шусти­кова) выразился совершенно нецензурно и потребовал от­дать все деньги, какие имелись у него в наличности.

– Я подчеркнул, – продолжал гражданин Куни­цын, – что предложенный рубль составляет в настоящую минуту все мое достояние. Тогда, по знаку Шустикова, Костяшкин вынул складной нож. Угрожая им, меня за­ставили свернуть в безлюдный переулок.

В безлюдном переулке Костяшкин угрожал ножом гражданину Куницыну, в то время как Шустиков снял с него часы марки «Победа». По мнению потерпевшего, вдохновителем преступления явился Шустиков, хотя хо­лодное оружие находилось в руках «другого молодого че­ловека».

И Шустиков и Костяшкин сознались в преступлении. Они рассказали, что им необходимо было отдать карточ­ный долг. И, чтобы добыть деньги, «пришлось» – так ска­зал Шустиков – идти на грабеж.

– И на Новый год ни копейки не было, – вставил Костяшкин.

Может быть, это была мысль вслух; может быть, он приводил смягчающее обстоятельство.

Перед судом прошли те, кому подсудимые вернули долг, продав часы гражданина Куницына в скупочный пункт. Они были вызваны сюда в качестве свидетелей. Первый из них был щегольски одетый человек средних лет, который ахал, что случилась такая беда, стыдил подсудимых и уверял, что Шустиков мог повременить с возвратом денег до тех пор, пока смог бы их заработать честным трудом. Сам он, впрочем, не трудился и имел су­димость за мошенничество. Второй свидетель не строил из себя благородного человека. Он, видимо, был сильно напуган вызовом в суд, который неприятно приплюсовы­вался к двум приводам в милицию, бывшим у него рань­ше, и дрожал в самом буквальном смысле этого слова.

Прокурор спросил Шустикова:

– Когда вам случалось в прошлом проигрывать в карты – ведь это бывало с вами и раньше, не так ли? – где вы тогда доставали деньги?

– Родители нам давали небольшие суммы, – сказал Шустиков.

– Их хватало, чтобы расплатиться?

– Мне лично – да.

– Ему лично – нет! И мне лично – нет! – с неожи­данным ожесточением воскликнул Костяшкин, увидя, на­верное, в последнем ответе Шустикова попытку в чем-то отделить себя от него и увильнуть от одинаковой уча­сти. – Мы с ним – осенью это было – отбирали деньги у ребят поменьше, когда те из школы шли. Вон этот нам всегда помогал! – Костяшкин размашистым движением указал на второго свидетеля.

– Подтверждаете ли вы это? – обратился к Шустикову прокурор.

– Да. Я сам не сказал об этом, потому что это были совершенно незначительные суммы, – ответил Шустиков, снова употребляя строго научное слово «суммы», напоми­нающее школьные уроки арифметики и алгебры.

– Я говорил! – яростно шепнул Валерий Игорю.

– Ваш сын сделал хуже и себе и Леше! – зло ска­зала впереди женщина с крупным бледным лицом мате­ри Костяшкина.

– Может, за чистосердечное смягчат им, – точно оправдываясь, ответила та.

Затем, по просьбе защитника, суд допросил в качестве свидетеля Зинаиду Васильевну Котову.

Она сообщила, что в тот день, когда «это случилось», Шустиков и Костяшкин пробыли в школе до 9 часов ве­чера. Они находились в пионерской комнате и мастерили елочные игрушки.

Переход от самого невинного из занятий к довольно предосудительному был для Зинаиды Васильевны загад­кой.

– Я все-таки уверена: то, что ребята делали до девя­ти часов, характеризует их гораздо больше, чем то, что с ними случилось позже...

При этих словах встрепенулся потерпевший Куницын, справедливо желая, может быть, возразить, что «случи­лось» как-никак все-таки с ним...

Обращаясь к суду, Котова просила учесть явную не­преднамеренность преступления и позволить мальчикам вернуться в школу, где им обеспечено «благотворное вли­яние замечательного коллектива»...

Вслед за Котовой, также в качестве свидетеля, высту­пила Ксения Николаевна.

– Меня вызвали сюда для того, – сказала Ксения Николаевна, – чтобы я характеризовала подсудимых, двух учеников школы, где я работаю. – Она проговорила это медленно, с трудом. – Но не менее важно, по-моему, ха­рактеризовать и обстановку в восемьсот первой школе. Ее можно назвать только обстановкой показного благополу­чия. Чем же она характеризуется? Прежде всего боязнью уронить школу – некогда действительно образцовую – в глазах общественности. Именно эта боязнь стала у дирек­тора школы всепоглощающим, я бы сказала, чувством. Поэтому серьезнейшие недостатки в работе школы он ста­рался скрыть.

Если итог учебной четверти обещал быть неутешитель­ным, учителей побуждали завышать оценки учащимся, чтобы любой ценой добиться искомого – высокого средне­го процента успеваемости.

Если становилось известно, что ученики школы не­достойно ведут себя на улице, директор старался «не ве­рить» этому, «не замечать» этого и в итоге – все замять. По его словам, все в школе обстояло превосходно. А ребя­та, которые видели, как обстоит дело в действительности, слушали эти слова без уважения.

Так слово некоторых педагогов начинало для ребят существовать отдельно от дела. Оно утрачивало силу и цену...

Мне тяжело и больно об этом говорить. Ведь я много лет работаю в восемьсот первой школе. И, конечно, я то­же несу ответственность за обстановку, которая сложи­лась в ней в последнее время. В нашем педагогическом коллективе немало здоровых сил. Они вели борьбу с не­достатками, но без должной настойчивости. Они, я уве­рена, будут теперь энергичнее и последовательнее. Пото­му что необходимо, чтоб наши дети росли в обстановке, где Слово и Дело дружны и слитны. Тогда ложь для них станет чудовищным нарушением норм поведения. Тогда невозможно будет стать на путь обмана и на путь пре­ступления. Мы создадим такую обстановку в восемьсот первой школе!

Даже о приговоре, вынесенном Щустикову и Костяшкину – Шустиков был приговорен к двум, а Костяшкин – к трем годам заключения, – ребята, выйдя из суда, гово­рили куда меньше, чем об этой части речи Ксении Ни­колаевны.

Конечно, на эти темы думал и однажды рассуждал с Натальей Николаевной Валерий; конечно, они тревожили Лену; конечно, подобными, хотя и менее зрелыми, мысля­ми делились иногда между собой десятиклассники. Но многие вовсе не размышляли об этом. Но были девочки, которые с первых лет учения привыкли знать и гордо по­вторять, что учатся в лучшей школе района – в той са­мой, 801-й!

И вот теперь и первые и вторые услышали с трибуны народного суда полную, беспощадную правду о своей школе.

Как ни странно, эта правда показалась обидной не только директору Андрею Александровичу, но и кое-кому из девочек. Во всяком случае, Лида Терехина сказала:

– Но ведь как же так, ребята?.. Хотя мальчишки не знают... Но нам-то с первого класса внушали: лучшие, такие-сякие, почет и слава! Как же теперь понимать? Это ж прямо наоборот! Просто не сходится даже...

– Если ты решаешь задачу, – проговорил Станкин, – и ход рассуждения у тебя верен – и, само собой, не пута­ешь в вычислениях, – то получаешь точное решение. И те­бя не должно смущать, если с ответом не сходится. В от­ветах бывают ошибки.

– Правильно, Стась, – понял и поддержал его Вале­рий. – Нам нужно, чтоб точно, чтоб правда!.. «Не схо­дится»! – передразнил он Терехину. – И пусть не со­шлось с ответом! Зато – правда.

– Правда, – подтвердил Евгений Алексеевич, неза­метно присоединившийся к ребятам, пока они, стоя на пе­рекрестке, ждали, чтоб остановился сплошной поток авто­мобилей.

Им пришлось постоять здесь еще минуту, и, раньше чем огонек светофора позволил им идти, к переходу подо­шла Зинаида Васильевна.

– Да, необходимую правду сказала нам Ксения Ни­колаевна, – заметила Лена специально для нее.

– Все-таки уж очень она, мне думается, жестоко и резко... – отозвалась Котова.

– Что – жестоко? – спросил Евгений Алексеевич. – Правда?

– Именно, Евгений Алексеевич, – ответила Зинаида Васильевна.

Они перешли улицу, и уже близко от школы завуч негромко сказал:

– О жестокости правды толкуют обыкновенно те, кто не ощущал жестокости лжи.

Жильников стал часто бывать в 801-й школе. Секре­таря райкома комсомола видели на уроках, на собраниях комсомольских групп, на пионерских сборах. Как-то, по­бывав на сборе отряда 5-го класса на тему «Каким должен быть пионер», он сказал Наталье Николаевне:

– Чего-то все-таки явно недоставало. Давай-ка поло­маем над этим головы.

На сборе, о котором шла речь, пионеры пересказывали то, что читали о Володе Дубинине, Павлике Морозове, Се­реже Тюленине. И говорили, что хотят быть на них похо­жими. Но так как Павлик разоблачил кулаков, которых теперь не было, а Дубинин и Тюленин отличились на вой­не – теперь же царил мир, – то ребята, говорившие, что хотят на них походить, не очень-то себе представляли, как этого достичь. И некоторые из них, видно, считали так: подвиг – в будущем, а пока поозорничаем вволю. Во­лодя Дубинин, как известно, был тоже озорной, а Тюле­нин – даже отчаянный парень.

– Обязательно нужны примеры не только воинской отваги, – сказал Наталье Николаевне Жильников, – но примеры гражданского мужества. И примеры сегодняш­ние. Чтоб, понимаешь, обстановка в них была современ­ная. Это очень важно... Пусть иногда скромный подвиг будет, не обязательно великий.

Наталья Николаевна подумала и рассказала ему о Ва­лерии. Как он, рискуя, что хулиганы с ним расправятся, вместе с товарищами из боксерской секции решительно защитил малышей. И хотя ему самому потом досталось все-таки от хулиганов, не простивших своего поражения, но маленьких с тех пор никто в переулке не смел тро­нуть пальцем.

– Молодец парень! – сказал Жильников. – Что ж ты думаешь, это ведь пример для подражания.

– Я к тому и клоню, – ответила Наталья Николаев­на. – Только это еще не конец истории.

И она рассказала о том, как Валерий поспорил с ди­ректором и как его комитет комсомола отстранил за это от работы вожатого.

– Теперь он, кроме учебы, интересуется одной Леной Холиной. Между нами говоря, конечно. И больше ни­чем, – закончила Наталья Николаевна.

– Ушел в личную жизнь! – рассмеялся Жильни­ков. – Так надо ж его тянуть обратно в общественную! Тем более, что в инциденте с директором он был только по форме неправ. А по существу, я бы сказал, напротив.

Спустя несколько дней после этого разговора Котова на перемене подошла к Валерию и предложила ему снова стать вожатым 5-го «Б». Валерий, считая, что он может доставить себе удовольствие и поартачиться, ненатураль­но зевнул и осведомился, не поручить ли это дело кому-нибудь более достойному. Зинаида Васильевна ответила, что, по ее мнению, он в последнее время вел себя хорошо и загладил свой некрасивый поступок. Валерий разозлил­ся не на шутку, заявил, что ему нечего было заглажи­вать – каким был, таким остался.

– И вообще я вам больше не актив! – закончил он в сердцах анекдотической фразой, сказанной однажды Ля­пуновым, когда Котова по какому-то поводу утверждала, что «активисты должны...».

Зинаида Васильевна ушла, а через минуту вернулась с Жильниковым. Жильников пожал Валерию руку, Кото­ва оставила их, и секретарь райкома спросил просто:

– Ну, как тебя понять: блажишь или обиделся крепко?

– Да нет, что вы... – неопределенно ответил Валерий, которому одинаково не хотелось признаваться как в том, что он блажит, так и в том, что он обиделся. – Просто, знаете, уроков очень много нам задают, времени совер­шенно не хватает...

– Значит, обиделся, – сказал Жильников, точно Ва­лерий только что подтвердил это. – Это нехорошо. Цыкну­ли на тебя, и ты в сторонку. Обиделся. А мне по душе че­ловек, который, если считает, что прав, свою правоту доказывает. Я вот знаю, например, одного коммуниста. Он настаивал на своей правоте – речь шла об отношении к товарищу по работе – и нескольким нечестным людям очень этим мешал. Они оклеветали его. Он был исключен из партии, но не опустил рук, доказывал свою правоту, и вот недавно его восстановили в партии, а клеветников разоблачили и наказали. Интересно, что такой человек сказал бы о твоей обиде, а? – И совсем неожиданно Жильников закончил: – Ты зайди сегодня после уроков к завучу.

Евгений Алексеевич принял Валерия в пустой учи­тельской.

– Садитесь, Саблин, – сказал Евгений Алексеевич.

Валерий опустился на громоздкий клеенчатый диван, и завуч сел рядом с ним.

– Кого-то мне ваша фамилия напоминает, – сказал завуч. – Вы-то, наверное, не можете мне подсказать, кого?

– Не могу, – согласился Валерий.

Ему пришло вдруг в голову, что, может быть, завуч знал его отца. У Валерия не раз раньше мелькала мысль, что в жизни ему доведется, наверное, встречать людей, которые знали его отца. Неужели именно Евгений Алексеич?..

– Сообразил, – сказал завуч. – Мне ваша фамилия напоминает похожую: Саблер. Был такой красный коман­дир в гражданскую войну. Слыхали когда-нибудь?

– Читал где-то, по-моему.

– Наверное, читали... Ну что же... Я с вами буду го­ворить не как завуч, а как член партийного бюро, которо­му поручена работа с комсомолом. Не хотите больше быть вожатым? Мне говорили, вы с душой начинали.

– Меня потом отстранили. Пионеры знают. Теперь, выходит, сызнова начинать? Мне после перерыва еще трудней будет...

– Но что же делать? Поработаете – станет легче, станет хороший отряд. Я хотел бы быть завучем в хоро­шей школе. А работаю, как знаете, в неважной. Однако, раз она такая, надо же ее сделать иной?

– Я не отказываюсь вовсе быть вожатым...

– Надеюсь. А правда, – спросил он вдруг, – будто вы сегодня заявили: «Я – не актив...»?

– Говорил. Так ведь...

– Вот хуже этого не придумать. Это лыко я вам, по­ка жив, всегда буду в строку ставить!

– Почему, Евгений Алексеевич? Я ведь Зинаиде Ва­сильевне потому, что она... – И Валерий передал завучу свой последний разговор с Котовой.

– Все равно! – проговорил Евгений Алексеевич. – Какова бы ни была Котова, вы не могли так сказать о се­бе! Меня, Саблин, тоже отстраняли. На срок более долгий, чем вас. Но у меня перед назначением в вашу школу не было вопроса: «Что ж, начинать сызнова?» – который за­даете себе вы.

Валерий молчал.

– Знаете, это простая вещь, но не все постигают: бу­дущее, для которого мы живем, приближается не оттого, что проходит время, а только если мы – актив! Просто, верно?

– Да, – согласился Валерий, думая, как неудачно получилось, что его случайную, назло сказанную фра­зу – собственно, даже не его, а ляпуновскую! – завуч принял всерьез. Никогда он не желал так сильно обелить себя. Но не видел, как это сделать, не роняя достоинства.

В это время приоткрылась дверь, и показалась на миг голова Хмелика.

– Ко мне? – спросил громко Евгений Алексеевич.

– Нет... Я к нему вот... – ответил Хмелик, останавли­ваясь на пороге и бросая быстрые взгляды на Валерия, завуча и в коридор.

– А что такое? – спросил Валерий.

Хмелик нерешительно взглянул на завуча – тот при­сел к столу у окна – и вполголоса возбужденно заговорил:

– Стоим мы с Генкой... возле пионерской... Вдруг Тишков... А говорят, вы опять у нас... И мы...

– Ладно, сейчас, Леня, – прервал Валерий, обняв Хмелика за плечи и радуясь, что Хмелик за ним при­шел. – Евгений Алексеевич, я пойду.

ОТЧИМ

Мне было семь лет, когда мои отец и мать рас­стались. Мать собиралась выйти замуж за че­ловека, о котором я поначалу знал только, что фамилия его – Комиссаров. Затем я услышал, что у Комиссарова есть автомобиль, на кото­ром он ездит на работу и с работы, в театр и в гости. Это его персональная машина. Он и сам умеет ее водить.

В то время я очень интересовался автомобилями, а разрыв между отцом и матерью не воспринимал трагиче­ски – оба они продолжали жить со мною и никогда при мне друг с другом не ссорились. Поэтому я спросил мать:

– Машина с собачкой на радиаторе?

– Нет, – ответила она, – попроще. Марки «ГАЗ» – первая советская. Совсем новенькая.

– А гудок какой? – полюбопытствовал я. – С резино­вой грушей?

– Откровенно говоря, сыночек, не обратила внима­ния, – ответила мама, пудрясь перед зеркальцем и взыска­тельно глядя на свое отражение. – Вот на днях познаком­лю тебя с Александром, вы с ним, конечно, подружитесь, он тебя и покатает и все тебе объяснит насчет машин. – Мама защелкнула пудреницу, из которой при этом вырва­лось крошечное ароматное облачко и тотчас опало розова­тыми пылинками на паркет.

Потом мама обняла меня и ушла.

Через несколько дней ко мне пришла бабушка, мами­на мама, чтобы вести меня в гости к Комиссарову, кото­рый жил неподалеку вместе со своей сестрой и племянни­ком-студентом. Перед тем как мы отправились, мамина мама спросила у папиной мамы, не возражает ли она против того, что я иду знакомиться с Комиссаровым и его семьей. Папина мама отвечала, что не может этому пре­пятствовать.

– Иди, мой дорогой, – сказала она мне, – и не задер­живайся в гостях долго: помни, что я буду тут без тебя скучать! Потом расскажешь нам с дедушкой, как тебе там понравилось.

О Комиссарове ни мой отец, ни его родные никогда не говорили дурно. Но о том, что мама выходит за него замуж, упоминали всегда с оттенком жалости к ней.

Придя, мы не застали Александра дома. Он задержался на работе. Нас ждали его сестра и племянник. Племянник, отложив в сторону книжку, включил электрочайник. Се­стра Комиссарова сказала радушно:

– Дайте-ка, дайте-ка я посмотрю на своего нового племянника! О, какие у него большие глаза! – И она по­целовала меня.

Я вытер щеку, так как со слов деда-медика знал, что при поцелуе на кожу переносятся тысячи микро­бов.

– Глаза у него материнские, – сказала бабушка.

– Да, – сказала сестра Комиссарова, – совершенно как у матери. Это прежде всего замечаешь.

– У дочери мои глаза, а у него – материнские, – сообщила бабушка.

– Действительно, – сказала сестра Комиссарова. – У вас тоже темно-карие. Да.

Разговор было увял, и тут бабушка взглянула на меня просительно.

– Пожалуйста, политика, – сказала она. – Междуна­родное.

Это значило, что я должен высказаться о современном международном положении. Бабушка желала продемон­стрировать, сколь необыкновенно я развит для своего воз­раста. Ей не терпелось доказать мою незаурядность. Она не могла дождаться прихода Комиссарова.

Я сказал несколько слов о внешней политике Англии. Собственных мыслей на этот счет у меня не было, но я запоминал дедушкины. Сестра Комиссарова казалась весь­ма удивленной. Бабушка наслаждалась ее изумлением.

– Рассуждай! – потребовала она, обратясь ко мне.

Это «рассуждай» произносилось как «играй», обра­щенное к юному музыканту, или «читай», обращенное к юному декламатору. Бабушка была родом из Одессы, где вундеркиндов пестовали и растили сотнями. Ей мечталось, что я стану вундеркиндом. Однако к музыке у меня не об­наружили серьезных способностей. Стихи я читал с боль­шою охотою, но был гнусав и картав, что в значительной степени портило дело. Мне оставалось, по-видимому, только рассуждать.

– Рассуждай! – настаивала бабушка.

– Про что? – спросил я тихо.

– Что-нибудь, – ответила бабушка. – Международное.

Мне было неловко, не по себе, но упираться – и вовсе бесполезно.

Пожав плечами, я осудил тред-юнионизм. Я был ка­тегоричен и краток. Сестра Комиссарова была поистине потрясена. Впрочем, тут же выяснилось, что ее поразило больше всего не мое раннее развитие.

– Удивительно! – сказала она вполголоса молчали­вому сыну-студенту. – Беспартийный интеллигент рассуж­дает, как Александр!

Что это значит, я не понял. Меня в то время еще никто не называл беспартийным интеллигентом. Но, конечно, сестра Комиссарова и не имела в виду меня. Она гово­рила о дедушке, чьи слова я повторял. К нему относилось ее удивление.

– Ну, а что Литвинов? – спросила она меня с ласко­вым любопытством.

– Литвинов дает десять очков вперед всем этим заграничным министрам! – отвечал я. –Он их берет за ушко да на солнышко! – добавил я уже от себя.

Этого дедушка не говорил. Это было написано в газете под рисунком, где изображался Литвинов, тянущий за длинное ухо к солнцу маленького реакционного китайца. Солнце было нарисовано совершенно так, как рисовал его я и все вообще маленькие дети, а китаец напоминал того, что продавал на бульваре бумажные веера и резиновые игрушки «уйди-уйди».

– Вот это да! – воскликнула сестра Комиссарова.

Вероятно, до сих пор она считала, что беспартийные интеллигенты должны ругать Литвинова. И вдруг оказа­лось наоборот. Конечно, именно это произвело такой эф­фект, а не мое раннее развитие. К счастью, бабушка в этом не разобралась. Она видела только, что эффект огромен. И все-таки тщеславие ее еще не было утолено.

– Великие державы, – проговорила она с мольбой.

Она хотела, чтобы я сказал что-либо о пяти влиятель­нейших странах. Ей не хватало чувства меры. Будь она иллюзионисткой, то, без сомнения, показывала бы зрите­лям за один раз столько фокусов, что им на целую жизнь приелись бы чудеса.

– Все зависит от того, найдут ли великие державы общий язык, – скупо промолвил я напоследок и надел матросскую шапочку, на ленте которой было выведено золотом слово «Неукротимый». (Буквы осыпались на пальто блестящими точечками.)

Мне церемонно вручили картонную коробку с лото. Сестра Комиссарова опять поцеловала меня. Я снова вы­тер щеку, помня о микробах. Визит был окончен.

Самого Комиссарова в тот день я так и не увидел.

Дома я рассказал обо всем, что было в гостях, бабуш­ке Софье (так я называл папину маму).

Бабушка Софья была человеком с необычайной, фан­тастически преувеличенной ответственностью за свои сло­ва. Даже литераторы, для которых слово – деяние, броса­ют иной раз слова на ветер. А бабушка Софья, мать семей­ства, на все и всегда отвечала людям так полно и точно, как если б на свете не существовало пустых и праздных вопросов или формул вежливости, не согретых живым те­плом. Она никогда не изменяла этому обыкновению. Я замечал, что она не говорила при встрече «здравствуйте» тем, кому здравствовать не желала; она просто кивала им.

Из меня бабушка Софья стремилась воспитать наблю­дательного и абсолютно правдивого мальчика. И сама была для меня примером, как строчка в букваре, выпи­санная бесхарактерными в своем совершенстве буквами, служит примером для начинающего грамотея...

Итак, я подробно и точно, как она любила, рассказал бабушке Софье о своем знакомстве с племянником и сестрой Комиссарова. К моему удивлению, бабушка Софья смеялась от души. Ее тучное тело колыхалось, и большое расшатанное кресло скрипело, как кроватка укачиваемого младенца. Когда пришел дедушка, бабушка Софья поспе­шила его обрадовать.

– Наш Миша, – сказала она, – научился рассказывать не только хорошо, но, знаешь, очень смешно! Я смеялась только что буквально до одышки и никак не могу прийти в себя.

– Отлично, – отозвался дедушка. – Юмористический угол зрения довольно редок, особенно в таком раннем воз­расте. Несомненно, хорошая черта. Тревожит меня, Софья, твоя одышка. Дурной симптом. Тебе необходимо больше себя щадить. – И, отряхнув руки над массивным мрамор­ным умывальником, стоявшим в его кабинете, дедушка вышел в столовую, чтобы с нами поужинать.

Мне были, конечно, очень приятны дедушкины слова в той части, в какой они касались меня, но, будучи абсо­лютно правдивым мальчиком, я отклонил незаслуженную похвалу своему юмористическому дару.

– Смешно, – сказал я, – само получилось. Я не знал, что получится...

– Александр очень жалел, что не смог с тобой вчера познакомиться, – сказала мне мама на следующий день, – у него было долгое заседание, и он не мог уйти. Ну, теперь уже придешь к нам на новоселье.

Оказалось, что Александр получил новую квартиру из двух комнат, в которую они с мамой на днях переедут.

– А со мной ты теперь не будешь больше жить? – спросил я.

– Я буду приходить к тебе каждый день, – ответила мама, – и ты сможешь приходить ко мне каждый день. Ты увидишь, как здесь близко, два шага. Так что все останется совершенно по-прежнему, единственно только ночевать я здесь не буду, но ведь ночью ты спишь, не просыпаясь, до самого утра, и тебе решительно все равно, в комнате я или нет. Это когда ты был маленький, то просыпался ночью и звал меня. А теперь ты большой мальчик, правда, сыночек?

И все-таки я проснулся ночью. Мама не предупрежда­ла меня, что эту ночь проведет уже под новой крышей, но почему-то я проснулся и во тьме слипающимися глазами увидел на месте маминой кровати большой сугроб. Это бы­ло невероятно. Я широко открыл глаза, и все оказалось проще: пустая мамина кровать под белым покрывалом, с пышной подушкой под белой накидкой. Странно выгля­дела она посреди ночи в своем дневном аккуратном убранстве. Я смотрел на нее и думал: «Это теперь не мамина кровать. Просто – кровать. А была мамина...» Не спалось. Ночь проходила медленно. Яркие лунные блики лежали на белом покрывале, желтые пятна уличных фонарей ше­велились на нем. Потом погасли лунные блики. Позже, когда темноту в комнате разбавило слабым светом пасмур­ного утра, расплылись без следа и желтые фонарные пятна. Часы пробили семь раз. В это время мама, бывало, будила меня, говоря: «Если хочешь позавтракать со мною – вставай».

А мне не хотелось иногда вставать. Как-то раз я про­бормотал: «Мам, еще посплю чолпасика...» Я хотел ска­зать «полчасика», но со сна сказал так, и мама весело переспросила: «Что? Что?»

С тех пор я уже каждое утро говорил: «Мам, еще чол­пасика», а мама смеялась и тормошила меня. Некому мне теперь будет сказать «чолпасика...». Это только наше с мамой слово, а мамы больше не будет здесь по утрам... И от мысли о таком пустяке я заплакал. Я открыл дверцу тумбочки, в которой всегда лежало множество мелких маминых вещиц и фруктовая карамель для меня, увидел, что в ней остались только порожние флаконы из-под ду­хов с гранеными пробками, и заплакал пуще. И уже по-иному, чем три дня назад, подумал о Комиссарове. Не с одним только любопытством – с чувством более слож­ным, от которого на мгновение становилось знобко.

Между тем домашние после маминого переезда нача­ли гораздо больше прежнего говорить о ней, Комиссарове и особенно – о моем отце. Ему было тогда тридцать лет, и он преподавал ботанику в школе.

Многие не понимали, почему маме вздумалось рас­статься с таким человеком, как мой отец. Никто не видел, чтоб он когда-либо причинил ей обиду. Я наблюдал лишь однажды вспышку маминого гнева против отца. Она бы­ла совершенно загадочной.

Как-то, в начале лета, отец пришел под вечер домой с большим букетом полевых цветов.

– Чудесные цветы! – сказала мама, подымаясь ему навстречу. – Это мне?

– Пожалуйста, – ответил отец, – если хочешь. Если тебе нравятся.

Мама взглянула на него недоуменно.

– Да, пожалуйста, – повторил отец. – Возьми. Я, соб­ственно, думал для гербария... Но, если тебе нравятся, возьми. Можешь взять все. Тогда сейчас поставим их в воду. А хочешь, отбери часть. Но можешь и все. Как хо­чешь. Пожалуйста. Они, кстати, сильно пахнут. Можно их здесь поставить в кувшин, но перед сном нужно будет их куда-нибудь вынести. Не забыть это сделать.

– Мне не нужны эти цветы! – сказала мама резко.

– Они тебе не нравятся? – спросил удивленно отец.

– Нет, – ответила мама, и глаза ее наполнились слезами. – Совсем не нравятся.

– А мне показалось... – начал отец.

– Тебе постоянно что-нибудь кажется! – перебила его мама дрожащим и в то же время презрительным голосом.

– Например?.. – осведомился отец.

– Что толку говорить! – Мама стремительно вышла, с размаху закрыв за собой дверь.

Отец развел руками и, постояв минуту неподвижно, пошел следом за нею с видом человека, который готов по­верить во что угодно, даже в то, что сам виноват, но отка­зывается что-либо понимать, пока ему не приведут приме­ров и доводов. Мама, однако, ни в этот раз, ни потом не приводила никаких доводов. Но она ушла к Комиссарову.

Оставленный, мой отец никогда не говорил о мамином замужестве. Почти все вечера он проводил дома, сидя один за шахматной доской. Он играл партию по переписке со своим другом Давидом Тетельбаумом, проходившим службу в Красной Армии.

Письма от Тетельбаума приносили не чаще двух-трех раз в месяц. Но отец склонялся над доской почти каждый вечер. Он передвигал фигурки и вполголоса рассуждал вслух... Партия длилась уже около года. Почему-то это тревожило моего деда и бабушку Софью. Иногда дед подходил к подоконнику, куда днем убирали доску с рас­ставленными фигурами, и недолго, но печально вгляды­вался в позицию.

Первые ходы были сделаны прошлым летом. К осени противники рокировались. Под Новый год разменяли фер­зей. В январе папа объявил шах. Его конь занял выгодную позицию в центре. Ранней весной Тетельбаум начал атаку на королевском фланге. Папа предложил жертву пешки, сулившую выигрыш темпа. От удовольствия он потирал руки. Это позабавило деда.

– Какую цену может иметь темп для тебя, играюще­го целый год одну партию? – спросил он небрежно.

Сам дед был человеком стремительным и успевал сделать за день неимоверно много.

– Ведь началось это, по-моему, еще при Люсе? – сказал дед, не дождавшись ответа на первый вопрос. (Люсей звали мою маму.)

– Да, – ответил отец, – еще при ней.

– М-да, странно, – сказал дед. – Нервы, нервы... Прой­дем ко мне в кабинет?

Отец покачал головой.

В отсутствие отца домашние толковали, случалось, и о Комиссарове, и уже не так глухо, как прежде. Я узнал, что Комиссаров стар. Не то «для нее» (то есть для мамы) стар, не то просто стар, но, в общем, немолод. А когда как-то вечером я просил маму побыть со мной подольше, она сказала, что не может: Александр, не застав ее дома, огорчится до слез. Выходило, что Комиссаров плаксив и капризен, точно маленький...

Все это было странно. Это даже занимало меня немно­го. Но и только. А важно было лишь то, что я мало вижу маму. Как-то она позвонила по телефону и сказала бабуш­ке Софье, что ближайшие дни будет занята переездом на новую квартиру. Перебравшись, она зайдет ко мне пови­даться.

Предстояло прожить без мамы несколько дней.

В эти пустые дни я впервые почувствовал нестерпимое однообразие своей жизни: завтрак, гулянье по бульвару, обед, сон, снова прогулка...

Все надоело и опостылело. Бульвар, где я гулял каж­дый день – большой бульвар с катком и снежной горой, с лотками «Моссельпрома», с продавцами разноцветных воздушных шаров, – стал мне вдруг тесен и скучен. Я вы­рос из него.

Разнообразия ради домашние предложили мне гулять во дворе. Но здесь было еще тоскливее и вдобавок тем­нее (двор обступали с трех сторон высокие дома). Ино­гда ко мне подходили ребята постарше – моих сверстни­ков тут не было – и, улыбаясь, спрашивали:

– Показать тебе Москву?

Я благодарно соглашался. Мне казалось, что речь идет о большой прогулке или, может быть, поездке на машине. Но едва я произносил «да», ребята со смехом пытались приподнять меня за уши.

Так вот что значило «показать Москву»!.. Это было не очень больно, но я испытывал немалое разочарование. И, однако, желание какой-то новизны в жизни было во мне так сильно, что, когда на другой день мальчишки снова предлагали: «Миш, показать Москву?» – я, забывая о подвохе, радостно соглашался...

Но вот мама перебралась наконец в новый дом. Она зашла после работы за мною, и мы отправились к ней.

Мама нажимает кнопку звонка, отворяет бабушка, и я переступаю порог новой квартиры.

Здесь так чисто и свежо, что даже веет легкий вете­рок. Некоторые вещи знакомы мне, и от них, почти не­уловимый, исходит запах комнаты, где еще недавно мы с мамой жили вместе. А кое-какие вещи я вижу впервые.

В большей из комнат на полу лежит шкура волка с головой и когтистыми лапами.

На стене висит ружье.

В углу стоит трость, которую я с трудом поднимаю обеими руками.

И плохо верится, что хозяин этих крупных и тяжелых вещей капризен и плаксив.

– Это Александр сам убил, – говорит мама, коснув­шись волчьей шкуры кончиком туфли.

– Вот из этого? – Я указываю на ружье.

– Да.

Явственно слышится поворот ключа в замке, стук входной двери. Сейчас войдет Комиссаров. Мама спешит в ко­ридор к нему навстречу.

Меня вдруг охватывает дрожь. Совершенно как перед появлением старика врача, который, надавливая на язык ложечкой, прищуренным глазом разглядывает мое горло...

Из прихожей доносятся мужские голоса.

Первый:

– Вот, пожалуйста, пейте. Второй:

– Спасибо, напился... Приезжать теперь с утра, това­рищ Комиссаров?

Первый:

– Да, пожалуйста, к восьми. Пообедайте сейчас с нами.

Второй:

– Спасибо, я...

– Оставайтесь, – говорит Комиссаров и, раздеваясь на ходу, быстро входит в комнату.

За ним – мама. Она, краснея, обнимает меня и говорит:

– Это мой сын, познакомься!

– Он самый? – переспрашивает Комиссаров весело. Затем осторожно дует на свою, должно быть, холодную руку (день сегодня хоть и весенний, но студеный и ветре­ный) и протягивает ее мне: – Здравствуй, Миша.

– Здравствуйте.

Молчим и разглядываем друг друга. Комиссаров вы­сок, велик, он стоит, держа пальто на руке, слегка расста­вив ноги в больших блестящих сапогах. Пальто у него обыкновенное, а гимнастерка, подпоясанная широким рем­нем, защитного цвета. И фуражка на нем защитного цвета, однако не военная.

«Он больше и, наверно, сильнее отца», – мелькает в голове. Это очень неприятная мысль...

Комиссаров улыбается.

– Не возражаете, Николай, – спрашивает он вошедше­го шофера, – если я сам сегодня отведу машину в гараж?

Шофер не возражает.

– Тогда сейчас пообедаем, а потом можно покататься на машине, – говорит Комиссаров мне. – Подойдет?

Я, конечно, очень доволен.

– Решено, – произносит Комиссаров так, точно ка­кая-то трудность теперь позади, и на секунду выходит в коридор, где вешалка.

Он тотчас вернулся, без пальто и фуражки, и я обо­млел...

Комиссаров был лыс. Это произвело на меня огромное впечатление. К моему деду, который был профессором по кожным болезням, нередко являлись знакомые и умоляли спасти от облысения. Лысина величиною с донышко ста­кана или чересчур обширный, растущий по краям лоб внушали им тревогу. Обладатели шевелюр, поредевших настолько, что сквозь них розовел череп, говорили с дедом голосами, в которых сквозило отчаяние. Дед отвечал им напрямик, что надежного средства от их беды нет, после чего изящным движением приподымал волнистые, густые пряди на собственной голове: обнажалась маленькая плешь, геометрически круглая.

«Как видите!» – произносил дед браво, почти весело, но с оттенком сдержанной печали, с каким известные врачи напоминают, что и они, как простые смертные, не обой­дены недугами.

Наверно, оттого, что утешение это приводило дедовых знакомых в нескрываемое уныние, я решил про себя, что иметь лысину – большая, беда. Что же до тех, у кого че­реп был совершенно гол и гладок, то у них, без сомнения, решительно все было позади.

Однако Комиссаров не казался конченым человеком. Он не унывал. Он бодрился. Не имея ни единого волоса, он даже шутил. И все смеялись в ответ. И сам Комисса­ров смеялся, раскатисто и заразительно, словно не было в его жизни беды. «Мужественный...» – подумал я и бросил на Комиссарова косвенный взгляд, исполненный скорбного уважения. В эту минуту бабушка тронула меня за локоть.

– Международное, – сказала бабушка, безразличная к моему смятению. – Великие державы.

Тут Комиссаров вмешался.

– Зачем же? – возразил он мягко. – Я делаю докла­ды на внешнеполитические темы чуть ли не каждую неде­лю. Михаил тоже, видимо, по этим вопросам частенько вы­ступает. Можем с ним на отдыхе и другую какую-нибудь тему затронуть, а?.. Ты кем хочешь быть – военным?

– Летчиком. На пассажирском, – ответил я благо­дарно, радуясь, что могу не произносить малопонятных мне самому фраз о тред-юнионах и Лиге Наций. – И обя­зательно на скоростном.

– Правильно, – сказал Комиссаров. – Это неплохо. А пока на «газике», что ли, поездим?.. Он тоже скоростной!

И мы поехали кататься на «газике».

Комиссаров вел машину, я сидел с ним рядом на пе­реднем сиденье, нажимая, когда требовалось, грушу гуд­ка, а мама расположилась сзади просто пассажиром. Сначала Александр прокатил нас по улицам и площадям, которые должна была через несколько лет соединить пер­вая линия метрополитена. Затем мы выехали на Ленин­градское шоссе, и здесь Александр развил большую ско­рость.

– Давай! – то и дело говорил он мне.

Я немедля нажимал на грушу, раздавался превосход­ный гудок, пронзительный и чуточку тревожный, и мы оставляли далеко позади приостановившихся пешеходов. Мчалась машина, ревел гудок, бил в уши ветер... Это были замечательные минуты.

– Не гони так, Александр, – сказала мама. – Его про­дует. У него слабые уши. И если...

– Мама! – прервал я укоризненно.

– Не нужна эта гонка, – настаивала мама.

– Нужна! – взбунтовался я.

Александр молча поднял доверху боковое стекло, но скорости не сбавил. И посейчас помню, как я был ему за это благодарен.

– Показать тебе Москву? – спросил он неожиданно.

Что означал этот вопрос? Ведь мы как раз по Москве и ехали... Я недоуменно, чуть недоверчиво взглянул на Александра. Он улыбался, и даже хитро, но – я чувство­вал – не таил подвоха.

– Показать,– сказал я.

Комиссаров повернул машину.

– Куда мы? – спросила мама.

– Ясно, куда, – ответил он, – на Воробьевы горы. Откуда же еще покажешь Москву?

Мы ехали долго. Должно быть, дольше чем полчаса. Я все ждал, что вот-вот начнется крутой подъем на гору, но подъем не начинался. Неожиданно Комиссаров при­тормозил, вышел из машины и со словами: «Вылезайте, приехали!» – распахнул поочередно заднюю и переднюю дверцы с правой стороны.

– А дальше не поедем? – спросил я, вылезая.

– Дальше? Дальше некуда.

Втроем мы стояли возле машины на темной дороге, и я вопросительно смотрел на Александра.

– Ты не в ту сторону смотришь, – сказал он, повора­чивая меня за плечи.

Моим глазам открылось огромное пространство. Си­неватый, без границ, простор пустел перед ними. (Стояли сумерки.) Впервые моему взгляду не во что было упереть­ся, и я ощутил на мгновение бескрайность мира... У меня слегка закружилась голова, на миг забылось, что под но­гами-то опора, твердая земля... Несколько секунд затем я смотрел на свои валенки, припорошенные очень чистым снегом. А потом, по направлению пальца Комиссарова, глянул вниз.

Великое множество домов, повыше и пониже, казав­шихся отсюда совсем крошечными, сливались воедино в неразбериху города. Она тонула в густеющих сумерках. Виднелись редкие неподвижные огоньки и миниатюрные золоченые купола далеких церквей. Остальное было не­различимо. И вдруг внизу зажглись тысячи огней. Они зажглись разом, как звезды на небосводе планетария. Смутные очертания города исчезли. Остались только ты­сячи, а может быть и миллионы огней. Это был час, когда на улицах и площадях включают свет.

Комиссаров стоял над этой огромной электрифициро­ванной, но немой для меня картой и, указывая пальцем на цепочки огней, точно на созвездия в небе, говорил о том, где будут проложены новые магистрали, где будут построе­ны новые районы, какие улицы станут вдвое шире, а ка­кие просто сотрут с лица города...

Александр увлекся. Несколько раз, прерывая себя, он спрашивал:

– Что, неплохо?!

– Это вы сами придумали? – спросил я.

– Не сам. И не я, – ответил он. – Мои товарищи. – И добавил с улыбкой: – А мне это нравится. Тебе тоже?

Я понял не все, что объяснял Александр (потом я узнал, что в тот вечер он рассказывал нам с мамой о проекте плана реконструкции Москвы, который был еще мало кому известен), но мне нравилось, что мы стоим над огромным вечерним городом, под редкими звездами высокого неба и говорим о том, какой станет Москва лет через пятна­дцать... А потом мы сядем на замечательную машину «ГАЗ» – и помчимся обратно. Да, мы опять будем мчать­ся, и пусть мама даже не просит сбавить скорость!

Действительно, обратно мы снова ехали «с ветерком», так что в центре милиционер свистком остановил машину и спросил у Александра документы.

Момент был волнующий. Никогда я не видел милицио­неров, которыми постоянно устрашала няня, на таком близком расстоянии... А Комиссаров нимало не обеспо­коился, увидев возле себя руку с жезлом, движению ко­торого подчинялись целые потоки автомобилей. Спокой­ным и даже чуть вяловатым жестом он протянул в окош­ко удостоверение. Через несколько секунд милиционер, нагнувшись, заслонил окошко красным от ветра лицом, как бы вправленным в заснеженную островерхую избушку капюшона.

– Пожалуйста, товарищ Комиссаров, – проговорил он уважительно, возвращая удостоверение.

– По-видимому, я ехал чересчур быстро, – сказал Александр, хотя милиционер ни в чем его не упрекал. – Больше не буду, товарищ, – пообещал он, улыбнувшись.

Милиционер, тоже улыбаясь, четко откозырял. И по тому, как они между собой говорили, я мгновенно опре­делил: Комиссаров был гораздо, неизмеримо главнее ми­лиционера. Он еще более вырос в моих глазах.

К нашему возвращению бабушка приготовила чай. Я пил его из блюдца, в котором отражались лампа с чуть колеблющимся абажуром и мое склоненное лицо с крошеч­ными блестками в глазах.

Я смотрел себе в глаза и подводил итоги.

Мне понравился Александр. Очень. И это пугало ме­ня: он затмевал папу. Затмевал, как я тому ни противил­ся. Еще и еще раз сравнивал я папу с Александром, де­лая для отца натяжки и поблажки, но ничто не помога­ло. Папа блекнул. Ни при каком сравнении с ним раньше этого не случалось.

Папа был намного ниже Александра ростом.

Папа никогда не охотился на диких зверей.

У папы не было ружья.

Он не умел управлять автомобилем.

Ему не улыбались почтительно и виновато милицио­неры. Они однажды оштрафовали его (на балконе суши­лась после стирки его рубаха).

Конечно, я продолжал любить папу, но как ему недоставало теперь достоинств Александра!.. Как жаль, что не он был со мною сегодня на Воробьевых горах!..

Александр тоже о чем-то задумался. Он прихлебывал дымящийся чай, не выпуская нестерпимо горячего, каза­лось, стакана из большой руки. Потом, все еще думая, поднял глаза на маму. И, точно спохватившись, повер­нул голову в мою сторону.

– Ну, кем ты хочешь быть – военным? – рассеянно спросил Комиссаров.

По-видимому, мысли его были далеко и он не помнил, что недавно уже задавал мне этот вопрос. Ответить ему во второй раз то же самое у меня не поворачивался язык, – к чему, раз он, оказывается, спрашивал просто так?! Про­молчать было бы невежливо. Я промямлил себе под нос:

– Н-не знаю...

Комиссаров сказал тепло:

– Много раз успеешь решить.

Но я не простил его.

Мне захотелось немедля найти в нем какой-нибудь изъян. Мне было просто необходимо сейчас, любой ценой, утвердить превосходство папы. И тут я вспомнил и обра­довался: лысина! Ведь Александр же лысый! А у папы светлые вьющиеся волосы. А у папы мягкие волосы, го­ворящие, по утверждению няни, о добром характере! Ста­ло легче...

Поздним вечером мама провожала меня домой.

Мы шли молча. Я старался думать о Комиссарове снисходительно, чуть покровительственно: «Бедняжка, никогда уж волосы не отрастут. Нет никакого средства... А холодно небось зимою без волос? Ах, бедный, бедный...»

Я твердил настойчиво эти слова, но не мог заглушить в себе другой голос:

«...С ним мама всегда, а ко мне она только заходит. У него машина, он может поехать, куда вздумается, а я каждый день гуляю все на одном и том же бульваре. Он представительный, а у меня слабые уши... Обо мне ба­бушка Софья сказала: «Unglucklich». Что это? Что-то обидное... Сейчас всем расскажу, какая у Александра лысина», – злорадно подумал я, утешая себя.

И мгновенно вообразил себе, как через минуту увижу родных.

Наверно, все они сейчас в столовой, за большим круг­лым столом.

«Ты – от мамы?» – спросит отец и на миг закусит губу.

«Да».

«Что же там... э-э... большие комнаты?»

«Чисто очень и красиво», – отвечу я.

«Завтра и мы натрем полы, и у нас станет чисто. Прав­да, мой мальчик?» – скажет бабушка ласково (она всегда говорит так, если узнаёт, что мне понравилось у кого-ни­будь в гостях).

«А не видел ты этого... Комиссарова, если не ошиба­юсь?» – спросит затем бабушка Софья.

«Видал», – отвечу я.

«И что? – спросит дед. – Каков?»

«Понравился мне. Добрый. На машине катал. Только вот... – тут я замолкну, – голова у него...»

«А что? – заинтересуется бабушка. – Очень маленькая? Узкий лоб?»

«Нет, не маленькая, – скажу я грустно, – совсем лысая только».

«Он совершенно лыс?» – осведомится мой дед, надевая пенсне.

«Совершенно», – отвечу я.

«Так, следовательно, ни единого волоса?» – переспро­сит дед.

«Ни единого», – соглашусь я со вздохом.

«М-да... – прищурится дед. – Увы, это непоправимо. Я бессилен ему помочь».

А бабушка Софья скажет о Комиссарове печально: «Unglucklich»...

От желания, чтоб все это поскорее произошло наяву, я так ускорил шаг, что мама едва за мной поспевала. Как только мы дошли до подъезда нашего дома, я нетерпеливо сказал «до свидания» и начал было подниматься по ле­стнице.

Мама остановила меня.

– Ну, понравился тебе Александр? – спросила она нерешительно.

– Ничего... Некрасивый только, – ответил я торопли­во. – Голова совсем... – и запнулся.

– Да, – сказала мама. – Но это его не портит, по-моему. Чудачо-ок! – пропела она. – Ты еще не понима­ешь... Я хотела б, чтобы ты, когда вырастешь, стал таким же представительным мужчиной, как Александр!

Это обескуражило меня. И все-таки, быстро взбираясь по скудно освещенной лестнице, я предвкушал разговор, который только что вообразил себе так ясно...

Все домашние были в сборе. В столовой за круглым столом сидели дед, бабушка Софья, отец, тетки, соседка.

– У мамы был? – спросил меня отец и совершенно так, как я себе представлял, на миг закусил губу.

– Да.

– Что же там... м-м... просторно?

– Чисто очень и красиво, – ответил я.

– Надо будет и нам, кстати, пригласить полотера, – сказала бабушка Софья. – Тогда и у нас все станет бле­стеть, да, Мишук? – Она обнимает меня за плечи.

– А не видел ты этого... Комиссарова, насколько я помню? – спросила затем бабушка Софья.

– Видал.

– И каков? – спросил дед. – Вероятно, симпатичный?

Все разыгрывалось как по нотам. Как я предвкушал. Ответ был у меня наготове. Память подсказывала его, как суфлер. Но почему-то он застревал в горле.

Совсем непредвиденные чувства нахлынули вдруг. Именно сейчас, в привычном тесном домашнем мирке, я куда сильнее, чем час назад, почувствовал и необычность и прелесть тех минут, когда мы с Александром стояли над вечерним городом.

Я молчал. Отец, не дождавшись моего ответа, ушел в нашу с ним комнату. В открытую дверь я увидел, как он склонился над шахматной доской. Бережно и неуверенно он прикасался к деревянным фигуркам, но не переставлял их, а медленно отводил руку, и та повисала в воздухе...

Внезапно я вспомнил руку Александра, лежащую на руле. И в ту минуту отчетливее, чем сидя в автомобиле, я снова ощутил пережитую сегодня прекрасную радость стремительного движения...

– Что ж ты молчишь, мой мальчик? – спросила ба­бушка Софья.

Я быстро поднял глаза на домашних.

Женщины жалостливо глядели в пространство. Я еще не успел произнести ни слова, они не знали, что я расска­жу о Комиссарове, но уже приготовились пожалеть меня.

– Материн-то муж – не отец ведь!.. – пробормотала себе под нос наша соседка и вздохнула, точно всхлипнула.

Мне уже не хотелось рассказывать о Комиссарове. Объяви я о его изъянах, и все стали бы жалеть меня са­мого. Скажи я о том, как он мне понравился, – меня вряд ли поняли бы... Я зевнул и подумал с надеждой, что сейчас кто-нибудь скажет:

«Час поздний. Иди-ка спать! Завтра уж, завтра все рас­скажешь».

Но нет. Меня желали расспросить безотлагательно.

Я объяснил домашним, как расположены комнаты в но­вой маминой квартире, какие улицы и площади мы объ­ехали на «газике». Потом меня спросили, какого роста Александр.

– Очень высокий! – сказал я. – Такой, как... – Я огля­делся и, вскочив со стула, подбежал к дубовому буфету. – Вот такой вышины!

– И широкий в плечах?

– Ого! – Я ринулся в комнату старшей из теток и указал на одностворчатый, но массивный платяной шкаф. – Вот такой ширины!

Я стремился рассказывать как можно нагляднее и достовернее. Я чувствовал облегчение, когда на секунду взгляды переводили с меня на буфет или шкаф. И все это оттого, что ждал, ждал... Действительно, меня спросили:

– А он, интересно, блондин или брюнет?

И я ответил:

– Он кудрявый! Ну, курчавый такой... Очень!

– Мне кажется, – сказала бабушка Софья, – Комис­саров пришелся тебе по душе?

Все посмотрели на меня испытующе.

И тогда я неожиданно для себя мечтательно произнес:

– Хочу сам, когда вырасту, стать таким представи­тельным, как он!

Мне показалось, что в приоткрытую дверь я на мгно­вение увидел странно бледное, искаженное лицо отца. Но, войдя тотчас в нашу с ним комнату, застал отца спо­койно сидящим за столом – как всегда по вечерам.

Я лег, но не засыпал долго и услышал, как отец, по обыкновению, тихо рассуждает вслух.

– Странная позиция... Нелепая... – Он не то усмех­нулся, не то прокашлялся, потом сказал почти громко: – Вечный шах?..

Я на миг приоткрыл глаза, и у меня пораженно засту­чало сердце: отец склонился над пустым столом – шахма­ты в этот раз перед ним не стояли.

ЧУР, НЕ ИГРА!

1

В нашем дворе появился новый мальчишка. Он поселился в двухэтажном деревянном флигеле, прижавшемся к боковой стене большого крас­нокирпичного дома.

Наш двор был, наверно, похож на множество других дворов. Пожалуй, только зеленее некоторых со­седних. Несколько старых деревьев покрывались летом густой листвой, и в их прохладной тени стояли коляски со спящими младенцами. Над их недвижными личиками шевелились колечки сосок. Матери или няни сидели на столбиках, вкопанных в землю, – это были ножки, кото­рые только и остались от скамеек.

Словом, это был обыкновенный двор. Должно быть, так же он выглядел и двадцать лет назад. Но вокруг, но рядом происходили необыкновенные вещи.

Под нами дрожала земля. Это не было землетрясение. Это было событие несравненно более удивительное: под нами прокладывали тоннель первой очереди московского метро. А над нами пролетали знаменитые пилоты, отправ­ляясь в героические рейсы. И маршрут начинался где-то возле нас, совсем рядом... Мы чувствовали себя в самом центре великих дел.

Я учился в четвертом классе. Я и мои сверстники все свободное от школы время проводили во дворе. Мы любили быть вместе, и компания у нас была дружная и тесная.

Как-то в день ранней весны, теплый, но не солнечный, когда дул влажный ветер, а снежные сугробы затянулись грязноватым налетцем, мы стояли у забора между флиге­лем и дровяными сараями. Из подъезда вышел новый мальчишка с матерью. Они направились к нам. У его ма­тери пальто было накинуто на плечи, как у человека, ко­торый выбежал на улицу на минутку.

Женщина сказала:

– Ребятки, это будет ваш новый товарищ, его зовут Юрик. У вас, наверно, найдутся общие интересы. Юрик любит играть в лото. Ну, кроме того, у него есть «Кон­структор». Приходите к нам, будете что-нибудь строить вместе с Юриком. Конечно, с «Конструктором» надо об­ращаться аккуратно. Ну, играйте, ребятишки. И не оби­жайте мне Юрика!

Мать Юрика ушла, а он остался. Мы смотрели на него чуть-чуть насмешливо и неприязненно. Вероятно, все ду­мали, что он мог бы сам, без помощи матери, сказать, как его зовут, что лото не очень-то интересная игра, – мы предпочитали лапту, «казаков и разбойников». И, нако­нец, просьба не обижать Юрика – не щуплого какого-нибудь и больного, а обыкновенного мальчишку лет один­надцати – прямо-таки забавляла... Я видел, что Вовку так и подмывает «испытать» Юрика.

– Ты где раньше жил? – спросил Вовка.

– Возле Сокольников. Мы обменялись. Там у нас меньше была комната, а здесь больше. Но тут голланд­ское отопление, а там было паровое. И ремонт мы опла­тили, – обстоятельно ответил Юрик.

– А как вы там, на кулачках дрались или боролись больше? – спросил Вовка, не проявляя интереса ни к гол­ландскому, ни к паровому отоплению. – Мы тут на ку­лачках... По-твоему, борьба лучше?

На побледневшем лице Юрика было написано, что луч­ше – играть в лото.

Вовка ухмыльнулся. Он привирал сейчас. Не так-то уж часто мы дрались на кулачках.

Вовка вообще любил «заливать» немного. Но, если да­вал «честное пионерское», не врал. Впрочем, мог соврать и в этом случае. Но если давал «честное пионерское под салютом всех вождей», то уж наверняка говорил правду.

Вовка не отставал от Юрика.

– Пошли с горки кататься? – предложил он, указы­вая на высокую – выше сараев – снежную горку в дру­гом конце двора.

– А на чем съезжать? – нерешительно спросил Юрик.

– Не знает... – подмигнул нам Вовка. – На чем сидишь, на том и съезжаешь, – сказал он Юрику.

Затем Вовка зашагал к горке, а Юрик неохотно по­следовал за ним.

Он с опаской поглядывал на Вовку, меня и еще троих мальчишек, которые вели его в дальний угол двора. Он, наверно, думал о том, что этот угол не виден матери из окна.

Когда мы все взобрались на горку, Вовка скомандо­вал:

– Съезжай давай!

Юрик покачал головой.

– Боишься? – спросил Вовка.

– Боюсь, ребята, – ответил Юрик, – порвать штаны. Штаны почти новые. Порву – и для родителей новый расход. Я же сам ничего не зарабатываю! И вы тоже, на­верно. Так, по крайней мере, не надо доставлять родите­лям лишних расходов.

Мы были поражены. Не то чтобы мы никогда не слы­шали ничего подобного, нет, нам это внушали много раз, но только старшие. Это были их слова. Это было их пра­во – говорить так. Но привычные в устах старших слова были необычайно странны, когда их произносил маль­чишка. Наверно, сегодня таким же диковинным показа­лось бы мне, теперь уже взрослому человеку, если бы четырехлетний карапуз сказал:

«Стихи Маршака и Чуковского оказывают на меня большое влияние. Они помогают мне почувствовать гиб­кость, красоту и звучность родного языка».

Вовка ничего не ответил на правильные и такие не­приятные слова Юрика. Он нетерпеливо морщился, при­думывая, как бы наконец взять верх над рассудительным новичком. И наконец придумал.

– Ну, ребята, пошли в подкидного играть! – сказал Вовка. – У нас тут чемпионат по подкидному дураку, – пояснил он Юрику. – Участвует шесть человек. Побе­дившему присваивается звание абсолютного чемпиона, проигравшему – абсолютного дурака... Будешь участвовать?

Ни о каком таком чемпионате до этой минуты у нас во дворе не было и речи. В красном уголке, который не­давно оборудовали в полуподвале, мы и правда устраи­вали турниры, но сражались в шашки и в поддавки, а во­все не в подкидного.

Однако выдавать Вовку или спорить с ним мы не ста­ли. Мы забрались на чердак – в красном уголке играть в карты запрещалось, – и здесь час с лишним продолжал­ся турнир.

Юрик соображал неплохо, играл неторопливо, не го­рячась, он, наверно, почти не делал глупых ходов, но все это было впустую. Это ничем не могло ему помочь, потому что Вовка вдохновенно жульничал. Вовка тащил из ко­лоды козыри, сбрасывал ненужные карты, подглядывал, сдавая, и подсовывал Юрику всякую дрянь. Юрик пять раз остался дураком да еще чуть ли не со всей колодой на руках.

После этого мы выбежали во двор, а Вовка сложил ладони рупором и торжествующе провозгласил:

– Слушайте, вы! Все!.. Вот стоит абсолютный дурак нашего двора! Абсолютный! – взвизгнул Вовка и указал пальцем на Юрика.

По-моему, это было чересчур. Мне не особенно нра­вился новый мальчишка, но Вовка явно перебарщивал. На минуту мне захотелось даже вступиться за этою Юрика, но Вовка все-таки был «свой», и я не стал его одергивать. Юрик молча повернулся к нам спиной и скрылся в подъезде флигеля.

II

Юрик быстро завоевал расположение взрослых. До­машние хозяйки из флигеля, пристроек и большого до­ма, отлучаясь ненадолго из дому, оставляли ему ключи от комнат и квартир. Их мужья, взрослые дочери и сы­новья, возвращаясь домой, знали: если мать ушла в ма­газин, ключи у Юрика. И сплошь и рядом женщины, уходя, оставляли ключи не своим детям, сверстникам Юрика, а ему.

– Вы еще выроните с прыжками да беготней своей, а он человек спокойный, надежный.

И оттого ли, что он в самом деле был спокойный че­ловек, или оттого, что был он отягощен ключами, от ко­торых топорщились его карманы, но, во всяком случае, гулял Юрик степенно. Он сторонился шутливых потасовок и даже чехарды, в которую мы особенно любили играть. Впрочем, играя в чехарду, легко выронить ключи.

Никого из нас ничуть не задевало, что Юрику дове­ряют хранить ключи, а нам нет. Вообще после того как Вовка в день знакомства объявил Юрика «абсолютным дураком» и даже написал раза два имя Юрика с прибав­лением этого титула мелом на стене сарая, никто больше не трогал нового мальчишку. Да он и перестал быть новым, примелькался как-то.

Но скоро о Юрике стали у нас во дворе очень много говорить. Те самые домашние хозяйки, которые отдавали ему на хранение ключи, приготовив обед и убрав ком­наты, выходили во двор поболтать друг с другом. В ожидании, пока вернутся с работы мужья и дети, они без устали хвалили Юрика.

– Какой у вас сын, какой сын! – причитали они, за­видя мать Юрика.

И так как восхищались они в том же тоне, в каком и сокрушались, мать Юрика, подойдя, спрашивала чуть обеспокоенно:

– А что такое?

– Да ничего. Просто хотелось сказать. Простите, как вас по имени-отчеству? Юрик ваш – мы уж не налюбу­емся... Прямо сказать, сознательный!

Мать Юрика от таких слов не таяла, в улыбке не рас­плывалась, но отвечала с достоинством:

– Да, Юрик знает, что можно и что нельзя.

Это он, может быть, и знал, но вот сознательным его, по-моему, никак нельзя было назвать, а именно так его стали называть все чаще.

Юрик был одинаково учтив и уважителен со всеми без исключения взрослыми. А у нас во дворе жили разные люди.

Наш сосед Семен Авдеевич, бывший красный парти­зан, учился в Институте красной профессуры. Семен Авдеевич носил сапоги, галифе, гимнастерку без знаков различия, шинель грубого сукна, а тетради свои уклады­вал в планшет. Он жил в маленькой комнате с большой кафельной печью. Печь была в этой комнате самым круп­ным и добротно сделанным предметом. Койка у стены стояла узкая, убогая, а фанерный стол – такой малень­кий, что локти Семена Авдеевича, когда он писал, едва на нем умещались... В этой комнате не было ни одной дорогой или красивой вещи, кроме золотых ручных часов, висевших на ремешке на гвоздике у изголовья.

Мы часто бывали в этой комнате: Семен Авдеевич по­могал нам иногда решать задачки, играл с нами как-то на радостях после удачно сданного зачета в жмурки, а недавно подготовил со мной и с Вовкой вечер заниматель­ных фокусов, хитроумную механику которых описал в сво­ей книге Перельман.

Зрители, собравшиеся в красном уголке, безусловно, не читали Перельмана – они приняли нас за магов и вол­шебников. И не только ребят мы потрясли, но даже и нескольких глубоких старух, шептавших, что с нами не­чистая сила. Вовка и я были очень разочарованы, когда в конце вечера Семен Авдеевич раскрыл секреты всех фокусов. Мы сказали ему, что этого не надо было де­лать. Но он ответил, что никогда не нужно создавать впечатление, будто бывают чудеса, поскольку все на све­те имеет научное объяснение. И уже строго Семен Авдее­вич добавил, что если старым людям внушили при цариз­ме антинаучные представления, то мы их должны не укреплять, а рассеивать. И хотя, как пионеры, мы пони­мали, что антинаучные представления у старух терпеть, конечно, нельзя, нам было все-таки немного жаль пропавшего эффекта...

Я был уже давно знаком с Семеном Авдеевичем, когда однажды, рассматривая его часы, обнаружил на их крышке надпись, которую прочел с трепетом. Оказалось, что этими часами наградил когда-то Семена Авдеевича наркомвоен Фрунзе. И мы с Вовкой долго спорили о том, смог ли бы кто-нибудь из нас, получив такой подарок, жить и ни перед кем не хвалиться.

Конечно, от нас все ребята во дворе узнали, что золо­тые часы Семена Авдеевича – подарок наркома. После этого все еще больше стали уважать молодого красного профессора и его боевое прошлое.

Помимо красного профессора, был у нас в доме еще профессор, обыкновенный. Этот носил бобровую шапку с плюшевой верхушкой, галоши с медными инициалами на подкладке, шубу с цепочкой вместо матерчатой вешалки, а опирался на палку с серебряным квадратиком моно­граммы.

Обыкновенный профессор был стар. Мы судили об этом не только по тому, что у него была седая бородка, и не только по тому, что внук его Сашка учился в третьем классе, но главным образом по подстаканникам. Дело в том, что как-то Вовку, меня, Майку Вертилову и еще не­скольких ребят из нашей компании пригласили на день рождения Сашки, и там мы пили чай из стаканов в се­ребряных подстаканниках. Причем на каждом подстакан­нике была вырезана надпись: «Дорогому Николаю Ефре­мовичу от благодарного пациента». Пониже надписи стоя­ла дата. И выяснилось, что первый подстаканник благодарный пациент подарил профессору еще в конце прошлого века!

Я прихлебывал чай и думал о профессоре, который лечил людей, а также о пациенте, который вот уже сорок лет хворал, исцелялся, спешил приобрести подстаканник и отсылал свой серебряный дар, сделав на нем неизмен­ную надпись. Только предлог «от» после революции стали гравировать без твердого знака, а так все было неизмен­но, и это поражало меня. Мне казалось, что после револю­ции все переменилось, решительно все в жизни, и что язык, которым мы говорим, столь же отличен от дорево­люционного, как слово «товарищи» от слова «господа». «Отъ благодарнаго пациента»... Чем-то старинным веяло от этих надписей.

Однако профессор был, как выразился Семен Авдеевич, «лишь на вид старорежимный, а душой свой». Когда Вовка однажды внезапно заболел и ночью у него начался бред, Вовкин отец, электромонтер, перепугавшись, побежал к профессору. Николай Ефремович осмотрел Вовку, тут же принес ему лекарство, написал рецепты и в сле­дующие дни навещал Вовку еще раза два. Врач из детской поликлиники заходил тоже и был очень смущен, столкнувшись как-то у Вовкиной постели со «светилом», по учеб­нику которого учился в институте.

Вовкины родители считали, что сын поднялся так бы­стро благодаря профессору, и были обеспокоены, что Николай Ефремович не взял у них за лечение никаких денег, сказав только:

– Друзей внука, как и своих друзей, разумеется, ле­чу бесплатно.

Отец с матерью искали все-таки способ отблагодарить профессора, и тогда Вовка надоумил:

– С помощью подстаканника!

Был куплен серебряный подстаканник с выпуклым изображением двух бородачей, бывших, вполне вероятно, Мининым и Пожарским, и дядя Митя, Вовкин отец, отнес его на квартиру профессора.

Бородачи вернулись, как бумеранг.

С тех пор дядя Митя – делать нечего – сам пил чай из подстаканника с надписью «От благодарного пациен­та», хоть и не вылечил в жизни ни одного больного, а имел дело с проводкой, штепселями и пробками.

Зато уж по части электричества дядя Митя был на­стоящий мастер. По совету Семена Авдеевича он орга­низовал при домоуправлении кружок юных электриков. В кружок пошли заниматься отъявленные озорники, ко­торых электричество настолько отвлекло от привычных «подвигов», что они даже одобрили такой девиз кружка: «Славь мастерство, язви озорство!» Под этим неуклю­жим, но, в общем, правильным лозунгом, предложенным дядей Митей, собралось больше десятка ребят...

Но помимо Семена Авдеевича, профессора, дяди Ми­ти и других хороших людей, которых мы уважали, был у нас во дворе и человек, которого мы вовсе не уважали.

Это был портной-частник. Мастерская его представ­ляла собой комнатку величиной с лифт. Там еле поме­щались швейная машина, манекен, стол и сам портной. Сам портной был пожилой мужчина, одетый так плохо и неопрятно, как, казалось бы, можно одеться лишь впо­пыхах и сослепу. В разгар весны он выходил во двор в рваных валенках на босу ногу, пошевеливая желтыми, как у полотера, большими пальцами, в штанах, небрежно залатанных лоскутами другого цвета, в засаленном пид­жаке, застегнутом на разнофасонные пуговицы.

Рубашки портной не носил – ни нижней, ни верхней, и на груди его виден был маленький крестик на тонкой цепочке, повисший среди волос, как в густой паутине.

Портной жил одиноко, без родных. Иногда он подхо­дил вдруг во дворе к кому-нибудь из жильцов и начинал рассказывать о себе. Таким образом стало известно, что портной был до революции хозяином ателье мод, а во время нэпа опять открыл ателье и только последние годы бедствует, тогда как его коллеги, догадавшиеся эмиг­рировать, благоденствуют в Буэнос-Айресе и Риге. Ни­кто портному не сочувствовал и не любил его слушать. Он готов был пожаловаться на судьбу хоть детям, но мы убегали от него. Мы называли его «беляком».

И вот этот портной неожиданно нашел слушателя в лице Юрика. Бывший владелец ателье говорил о крот­ком и справедливом нраве помазанника божьего Николая, о том, что фининспектор «жмет», о том, что «в Буэносе жизнь, как была», а здесь челнока к машине взамен старо­го не купишь и волос конский не такой упругости, как в «прежнее время», но...

– Все-таки Россию люблю, – решительно доканчивал портной и вздыхал, оттого что трудно ему, наверно, было любить Россию вопреки недостаче в челноках и хилости конского волоса.

А Юрик терпеливо и сочувственно слушал. И хотя он, конечно, не знал, что помазанник – это и есть царь, сверг­нутый в семнадцатом году, но все равно мог бы понять, что в этой болтовне сочувствовать нечему.

– Портной – беляк, понял? А ты уши развесил, слу­шаешь, не перебиваешь... Нашел кого! – наседали на Юрика мы все и особенно Вовка.

– Я привык, – отвечал Юрик, – уважать старших. А перебить старшего, когда он говорит, – это... Если бы я за столом перебил взрослого, мама меня не из-за сто­ла – из комнаты выгнала бы!

– А ты бы, – говорил Вовка, – не перебивал тогда портнягу, а только сказал: «Нечего мне с вами гово­рить!» – как вот Семен Авдеич сделал.

Юрик пожал плечами.

– Ты раскумекай, кто такой портняга! – угрожающе продолжал Вовка. Он приблизил свое лицо к лицу Юрика и, раздувая ноздри, выговорил: – Он, если б мог, Семена Авдеича убил бы!

– Ну, это уж ты, знаешь, брось... – не поддержали мы Вовку.

– Докажу! – крикнул Вовка. – Семен Авдеич ком­мунист, так? А для этого, – он кивнул на окно портного, – где жизнь? В Риге, в Латвии. Там компартия на нелегаль­ном положении, схватят если коммуниста – в тюрьму! Вожатая рассказывала. Ну, что?

Юрик сказал:

– Мне еще рано об этом судить. Во всяком случае, я к старшим...

– А галстук красный ты зачем носишь? – перебил Вовка.

Юрик ответил спокойно:

– Затем, зачем и ты.

III

Вовку можно было видеть либо в боевом и задорном настроении, либо унылым и понурившимся. Конечно, по­года тоже бывает либо солнечной, либо пасмурной. Но случаются, кроме того, не яркие, но и не серенькие день­ки, когда солнце скрыто облаками, но угадывается за ни­ми и вдруг пробивается сквозь истончившееся облако, а потом медленно гаснет в затягивающейся на глазах про­руби...

Вовка не знал промежуточных настроений и постепен­ных переводов.

...Мы возвращались из школы вдвоем. Вовка был хмур. Он шел, опустив голову, просто медленно шел – не гнал перед собой ударом ноги уголек или ледышку, не перема­хивал по дороге через тротуарные тумбы.

– Отчего ты такой грустный? – спросил я его.

– Оттого! – зло огрызнулся Вовка и загробным го­лосом сообщил: – Я вчера узнал, что родился совершенно случайно.

– Как так? – не понял я.

– А так! – отвечал Вовка, распаляясь все сильнее. – Оказывается, четырнадцать лет назад папа поехал в командировку на Урал, там познакомился с мамой, они друг в друга влюбились, решили жениться, приехали сюда, здесь свадьба была, а через год я появился!

– И чего же ты обижаешься? – спросил я его.

– А оттого, – закричал на меня Вовка, – что папа сам сказал, что мог и не поехать в командировку и, значит, маму не встретил бы, а меня бы не было, вот что!

– Ну, – сказал я, – чего теперь волноваться, ты же все-таки есть!

– Есть, – согласился Вовка, – а только это совершен­но случайно.

– Ерунда! – решительно сказал я, но почему-то про этот разговор не забыл.

Уроки мы с Вовкой готовили вместе, у него дома. Я решал примеры, делил и множил, находил икс, а тем временем во мне росло беспокойство...

– Добрый вечер. Папа, я родился случайно? – спро­сил я отца, когда он вернулся с работы.

– В каком смысле? С какой точки зрения? – оторо­пело осведомился папа, опуская портфель на обеденный стол, что, по его же словам, было крайне негигиенично.

– Я только что от Вовки, – объяснил я. – И он ро­дился совершенно случайно. Может, и я тоже так?

Тут папа рассказал, что он ни в какую командировку не ездил, а познакомился с моей мамой еще в гимназии, где они вместе учились. Потом вместе же они учились и в институте. Так что я лично родился не так уж случайно. Но я сбегал к Вовке и сообщил ему, что родился, как он.

– Отец сказал? – задумчиво осведомился Вовка.

– А кто же?

Меня рассердил этот вопрос. Не мать же сказала мне об этом! Вот уже четыре года, как она рассталась с от­цом, четыре года, как я ее не видел. Она живет в Средней Азии, пишет редко, однажды прислала мне в письме свою маленькую, как для паспорта, фотографию. Потом очень долго не было писем, а недавно принесли фанерный ящи­чек с урюком, обтянутый мешковиной, на которой мами­ным почерком, расплывающимися лиловыми буквами выведены мой адрес, имя и фамилия.

Из этого урюка домашние варят компот на всю нашу большую семью. Мы едим компот за обедом на третье, и все его хвалят: дедушка, бабушка, тетки,– а мне до того грустно, что трудно глотать. Мне жаль, что урюка стано­вится все меньше.

Если бы не было стыдно, я попросил бы не варить больше компота и просто хранил бы эти липкие, сморщен­ные плоды, присланные мамой.

Мой отец ботаник. У него есть лупа, в которую он рас­сматривает растения. Как-то сквозь лупу я читал в газе­те «происшествие», набранное петитом. Крошечные бук­вочки становились огромными. Тогда мне вдруг пришло на ум посмотреть в лупу на маленькую мамину фотогра­фию. Каким большим я увижу ее лицо!..

Медленно отдаляю линзу от фото, лицо все увеличи­вается, увеличивается и внезапно начинает расплы­ваться...

После этого не раз, когда отца не было дома, я смотрел на мамину фотографию в увеличительное стекло. Но никогда больше не отводил лупу настолько, чтоб лицо расплылось. Как-то очень боязно было ненароком отвести стеклышко слишком далеко...

Как мог Вовка хоть на минуту позабыть, что мама моя живет теперь в другом городе?

IV

Между тем Вовка с большим упорством продолжал доискиваться, кто из приятелей родился случайно, а кто нет. Мало того, что на следующий день в школе он опро­сил на этот счет всех пионеров нашего звена. Мало того, что своим дурацким вопросом он смутил вожатую, которая, почему-то покраснев, неопределенно ответила только, что в старших классах мы будем изучать теорию Дарвина. Он задал новый вопрос: могло ли случиться так, что он, Вов­ка, вовсе не родился бы и что тогда было бы? Вожатая совершенно правильно ответила на это, чтобы он не считал себя пупом земли и незаменимым, и предположила, что, не родись Вовка на свет, звеньевым выбрали бы меня, только и всего.

Но Вовка не угомонился. Наоборот, он, я бы сказал, повысил активность. Он взбудоражил весь двор. Потрево­женные им ребята разбегались со двора по домам, зада­вали старшим странный вопрос и стремглав возвращались к Вовке с ответами. Вовка жадно выслушивал их. Родители отвечали всем по-разному: одним – как мне, другим – что ничего не понимают, третьим – чтоб не морочили голову.

Вовка терзался: неужели он мог не родиться, не быть, не стать пионером?.. Неужели и мы могли не быть?

Некоторых ребят он заразил своим беспокойством, не­которых озадачил. И только Майка Вертилова, горделиво сообщившая нам, что обязательно должна была родиться, посматривала на Вовку насмешливо и свысока. Но о Май­ке немного погодя.

Итак, Вовка не унимался. Кутерьма продолжалась. Кончилось тем, что она захватила и Юрика. Юрик, надо сказать, по-прежнему, выходя во двор, солидно погуливал в сторонке. Но тут его, что называется, повело, и он впри­прыжку помчался домой, чтобы выспросить, не родился ли случайно.

Вот с этой минуты события приняли новый оборот. Спустя немного времени Юрик вышел из подъезда обес­кураженный. Следом за ним вышла его мать. Она напра­вилась к нам. Мы примолкли. По-видимому, она собира­лась за что-то сделать нам выговор. Но нет, только сказала тихим голосом, обращаясь к Вовке:

– Володя, покажи, пожалуйста, где вы живете.

– А вам зачем? – непочтительно спросил Вовка, чуя недоброе.

– Мне нужно поговорить с твоей мамой, – ответила мать Юрика негромко и спокойно.

– Вон туда! – грубым голосом отрывисто сказал Вовка, сделав расхлябанный и достаточно неопределенный жест в сторону своих окон, а заодно переулка и бульвара.

Но мать Юрика тем не менее нашла Вовкину квартиру. Пробыла она в ней минут десять и ушла неспешным ша­гом, после чего распахнулась форточка и дядя Митя вла­стно кликнул Вовку домой. Кто-то из нас сказал вслух то, что и так было ясно:

– Нажаловалась...

Хотя Вовке от родителей нагорело не сильно – дядя Ми­тя пальцем сына не трогал, а сейчас на него даже не на­кричал, – Вовка долго потом ходил с пришибленным видом.

Не сразу он рассказал мне, чем родительское внуше­ние так его задело. Но на другой день разговорился, взяв, правда, с меня слово держать язык за зубами. Ока­зывается, дядя Митя сказал ему с большой печалью:

– Умные, культурные люди критикуют, – так дядя Митя и выразился, – моего сына. Мне, – сказал он, – мало радости слышать от интеллигентного человека, что воспитанные дети не пристают к взрослым с вопросами, а ты, Вова, пристаешь. И хуже того: обращаешь внимание других детей на то, на что не надо.

– Почему, – спросила мать с сердцем, – о тебе не говорят, Вова, как о Юрике?! Как бы я рада была, ес­ли б!.. Эх, хоть бы пример с него взял!

– Не подумаю даже, – строптиво ответил Вовка.

– Вот-вот, – заговорил отец, – верно говорила эта гражданочка про своего Юрика: он знает, что можно и нельзя. Он старших уважает, боится. А вот мы с матерью тебя учим – ты наперекор. Потому что не боишься.

– Не боюсь, – подтвердил Вовка. – Пионер не должен бояться.

– А что должен? – спросил дядя Митя.

– Быть сознательным, – подумав, ответил Вовка, – и всегда готовым, конечно.

– Сознательным, – безусловно, – сказал дядя Митя, – только слушаться надо. А не боишься – не слушаешься. Да... Я тебя одного не виню. Сам тоже за тобой недосмот­рел. Не драл тебя никогда. Не хотел. Теперь поздно, долж­но быть, ремнем учить. Хотя, может, и была б польза, а?.. Сказать трудно...

Так горестно и неторопливо, как бы совещаясь с самим Вовкой, следует ли его отныне временами пороть или испробовать другое средство, рассуждал дядя Митя, и это было для Вовки неизмеримо обиднее, чем если бы отец просто стукнул его разок под горячую руку.

Отец, добрый и простой, решил вдруг, что плохо ра­стил сына! Отец стал несправедлив и к нему и к себе! И все из-за противного примерного Юрика...

– Он к матери побежал, гад, без этого ничего не было бы, – хрипло, точно перед этим плакал, сказал мне Вовка.

– Но ведь все бегали, не он один, – растерянно воз­разил я.

– Ну, и что ж?.. Надо ему бойкот объявить, вот что! – загорелся Вовка.

Его обида искала немедленного выхода.

В то время мы часто слышали слово «бойкот». Нам читали о рабочих-забастовщиках, которые объявляли бойкот штрейкбрехерам. И тогда все отворачивались от штрейкбрехеров, одни только полицейские с резиновыми дубинками были на их стороне.

Вовкина идея, наверно, нашла бы во дворе сторонников. Она привлекла бы своей необычностью и новизной.

– Главное, чтоб все ребята бойкотировали. До одно­го! – фантазировал Вовка. – Тогда ему будет кисло!

Но нам не пришлось организовывать бойкот. Юрику и так стало «кисло». Он влюбился. И не он один. Все влюбились.

V

Мы все влюбились в Майку Вертилову.

Майка Вертилова, наша сверстница, тоже четверо­классница, считалась самой красивой девочкой во дворе. А многие даже считали ее самой красивой в первой сту­пени нашей школы. Между прочим, это подтверждалось тем, что ею интересовался парень из второй ступени, а именно – семиклассник Костя. Он жил не у нас во дворе, но тем не менее, как всем было известно, приходил к Май­ке играть в пинг-понг, и это доказывало, что Майка принадлежит к миру почти взрослых. Во всяком случае, к ми­ру второй ступени.

То, что, оставаясь нашей сверстницей, Майка при­надлежала вместе с тем к миру второй ступени, придава­ло ей загадочность. Но, кроме того, она нравилась нам просто потому, что была очень хороша собой. Она была высокая, тоненькая и какая-то очень легкая. Она училась, помимо нашей, в балетной школе. И одевалась всегда очень легко – в батистовые платьица. Повязывала газовые шарфики. А зимой на ней была меховая шубка, пушистая и невесомая.

Майка прыгала дальше всех в длину и выше всех в высоту. Но никому из нас это не казалось спортивным достижением – просто это было свойством Майкиной на­туры, лучше, чем наши, приспособленной для полета...

Я не помню, кто влюбился первый. Я только помню один прекрасный весенний день. Солнце высушило лужи, и на сухом асфальте непроезжего переулка кто-то впервые в ту весну начертил мелом «классы».

Девочки из нашего двора выбегают с веревкой и начи­нают крутить ее все быстрее, выстегивая асфальт, а Майка Вертилова прыгает – удивительно ловко, так что кажется, будто она лишь переступает с ноги на ногу. Другие девочки стоят гуськом, нетерпеливо ожидая своей очереди по­прыгать после долгого зимнего перерыва. Очередь насту­пит, когда Майка собьется. А Майка не сбивается. Веревка никак не коснется ее неторопливых ног.

– «Пожар»! – приказывает Майка.

Это значит, что веревку надо крутить с наивозможной быстротой. И веревка становится вовсе не видна, а Майкины ноги мелькают, мелькают, мелькают, и девчонки, ведущие счет прыжкам, не выдерживают бешеного темпа, проглатывают слоги, но не могут угнаться.

– Псят дин, псят два, псят три, псячтыре...

Они сбиваются, Майка скачет. Потом, не сбившись, но задохнувшись, отпрыгивает в сторону и изнеможенно прислоняется к забору.

Теперь прыгают другие девочки, но смотреть на это нам, мальчишкам, стоящим поодаль, неинтересно. Ждем, пока опять подойдет очередь Майки Вертиловой...

Сашка, внук профессора, сказал вдруг:

– В Майку влюбиться можно...

– Ну и влюбись, – ответил Вовка.

– Мой брат сказал, что он в первый раз как раз в четвертом классе влюбился, ребята, – доверительно сообщил Сашка.

– А сейчас он в каком? – рассеянно спросил Вовка, не отрывая глаз от Майки.

– В восьмом. Он отличник, член учкома, – сказал за­чем-то Сашка, хоть это и не имело отношения к любви.

Слова Сашки произвели на нас сильное впечатление. Итак, умные люди влюбляются уже в четвертом классе. Это не мешает им впоследствии стать членами учкома. К чему же мешкать? Уже началась четвертая четверть. Уже скоро перейдем в пятый класс. Чего, спрашивается, ждать?

Может быть, не только Сашкины слова возымели действие. Наверно, настраивала на такой лад бурная и яркая весна, сама Майка, неутомимо прыгающая через пеньковую веревку. Так или иначе, уже на следующий день объявили о своей влюбленности трое или четверо ребят. Они объявили об этом по секрету, в мальчишеской компании. Их примеру поспешно следовали другие. Число невлюбленных таяло на глазах. Повсюду появились прон­зенные сердца. Их рисовали мелом на заборах. Вырезали ножом на коре зазеленевших деревьев. Чертили прутиком на сыроватой весенней земле. От дурацкого символа ряби­ло в глазах. Спустя несколько дней оставаться невлюблен­ным казалось нам такой же отсталостью и сущим младен­чеством, как не сдать вовремя нормы на значок БГТО.

Затем мы начали признаваться Майке в своих чувствах. Признание делалось в косвенной форме, таким образом:

«Я хочу с тобой дружить. На каком я у тебя месте?» Что следовало понимать так: «А я тебе близкий друг? И много ли у тебя друзей, более любезных твоему сердцу?..»

К сожалению, всякий раз выяснялось, что таких дру­зей у Майки много. Но нельзя сказать, чтоб мы пережи­вали это особенно глубоко. Нельзя сказать, чтоб мы были неутешны. Мы вздыхали, конечно. Вели мужские разгово­ры о том, что девчонки ветрены. Но, в общем, все это было скорее забавной игрой.

И вот, когда эта игра была уже в разгаре, влюбился Юрик. Это заметили все. Стоило Майке выйти во двор, он бледнел и не знал, куда девать руки, точно с этой мину­ты находился в гостях. Потом отворачивался, чтобы немно­го прийти в себя. Наконец, горбясь, хмурясь и закусив губу, подходил к Майке поближе.

Он неузнаваемо менялся при Майке. При ней он даже прыгнул однажды с высокого крыльца – ребята соревно­вались, кто прыгнет дальше, – но рекорда не побил и вы­ронил чужие ключи в глубокую невысохшую лужу. Это доставило большое удовольствие Вовке.

Вовку живо заинтересовал влюбленный Юрик. Он даже снова начал с Юриком разговаривать, так как иначе не смог бы его подначивать. А подначивал он его для того, чтоб тот «признался» Майке.

– Слабо тебе признаться Майке! – донимал он Юрика.

– На слабо дураков ловят, – отвечал Юрик, но без большой убежденности, и это вдохновляло Вовку на но­вые хитрости.

– Нет, чего признаваться, лучше помалкивай, а то от матери нагорит, – говорил Вовка примирительным гоном.

– Не бойся, не нагорит, – отвечал Юрик опять-таки не очень уверенно.

– Так чего ж боишься? Думаешь, Майка тебя съест?

Хотя от бойкота Вовке пришлось отказаться – главную роль сыграл тут Семен Авдеевич, – но не поддразнивать Юрика Вовка просто не мог.

Он не послушался Семена Авдеевича, который, когда Вовка рассказал ему о визите матери Юрика и словах дяди Мити, посоветовал нам так:

– Вы от этого Юрика не отгораживайтесь. Парнишка он, возможно, не очень хороший. Мать его, со слов Влади­мира можно понять, с мещанскими предрассудками. Хотя и нестарая женщина. Ну, ее воспитывать не ваше дело. С нею, если надо, старшие поборются. А парнишку вы исподволь берите под свое влияние. Чтоб он был в итоге советский пионер, а не муштрованный гимна­зистик.

Я хорошо помню, как говорил это Семен Авдеевич: очень озабоченно. Ему немного нездоровилось в то время, вечерами он лежал. И когда к нему приходили потолковать или пожаловаться на что-либо (Семен Авдеевич был депу­татом райсовета), он, отвечая, резким движением подни­мался со своей шаткой и скрипучей койки, точно собирался сам, без проволочки делать всё: чинить прохудившуюся крышу, бороться с предрассудками молодой матери Юри­ка, рассеивать антинаучные представления районных ста­рух и подыскивать жилье людям, чей дом дал трещину, потому что под ним прошел тоннель метро.

Так же хорошо запомнилось мне, как Вовка возразил Семену Авдеевичу. Наверно, то, что он сказал, звучало бы очень дерзко, если бы не отчаяние в Вовкином голосе:

– Как же я на этого Юрика влиять буду, когда его мне в пример ставят!

– Кто ставит? – спросил Семен Авдеевич. – Не ра­зобравшись, наверно. А влиять не ты один должен – вся пионерия.

Но Вовка, как я сказал, этим словам не внял. Да и вся пионерия нашего двора недолюбливала Юрика. Правда, мы не жаждали, как Вовка, посрамления Юрика, но, в общем, не прочь были увидеть, как Майка Вертилова даст ему щелчок по носу. Или, по выражению Вовки, «нальет ему холодной воды за воротник».

Поэтому мы не мешали Вовке обрабатывать Юрика с помощью «слабо» и фантастических утверждений, будто Майка смотрит на него каким-то особенным взглядом. И кончилось тем, что однажды днем Юрик, слегка подтал­киваемый мною, зашагал по диагонали из одного угла двора, где толпились мальчишки, в другой, где на солнце сидела Майка и, щурясь, поглядывала то в учебник, то по сторонам.

Приближаясь к Майке, Юрик покраснел, и у него вспыхнуло одно ухо, а другое осталось белым. Вспыхнув­шее ухо, мне показалось, чуть-чуть оттопырилось.

В таком виде Юрик остановился перед Майкой и ска­зал ей:

– Ты у меня на первом месте... А я у тебя?

– Сейчас скажу, – ответила Вертушка (так мы назы­вали Майку Вертилову между собой).

Она захлопнула учебник, заложив страничку ленточ­кой, и принялась загибать пальцы сначала на левой, потом на правой руке. При этом она шевелила губами и морщила лоб, точно умножала в уме двузначные числа.

– Ты у меня на восьмом, – объявила наконец Майка.

У Юрика покраснело второе ухо.

– Приходи ко мне, пожалуйста, в выходной день на день рождения. Мама, папа и я будем очень рады, – про­говорил Юрик с самообладанием, прямо-таки изумитель­ным для человека, узнавшего, что занимает в сердце избранницы восьмое место.

Майка поблагодарила.

– Вечером? – спросила она и, раньше чем Юрик успел ответить, забыла о нем.

По двору шагал семиклассник Костя. Хотя он явился играть с Майкой в пинг-понг, в руках у него была теннис­ная ракетка в чехле. На ходу он легко жонглировал этой ракеткой, подбрасывая и ловя ее поочередно то одной, то другой рукой. Он был без пальто, в спортивной кожаной куртке и башмаках на толстой подошве. И так рослый, Костя казался в них огромным. Он шутливо шаркнул но­гой и как-то сверху протянул Майке большую, крепкую руку. Движения его были на зависть ловки и свободны. Рядом с этим хотя и безусым, но представительным и спортивным мужчиной красноухий Юрик был просто жа­лок. Кажется, он сознавал это. Он отошел в сторону. А Майка, так и не узнав, когда справляют его рождение, позвала Костю к себе, и они ушли со двора.

Надо сказать, что никто из нас, даже Вовка, не по­смеялся над Юриком. Никто не злорадствовал. Юрик подошел к нам и пригласил на день рождения. Профессор­ский внук Сашка, я, еще несколько мальчиков сразу обе­щали прийти. А Вовка ответил лишь: «Там видно будет», – но и это не означало отказа.

– Ну вот, теперь уже все мы Майке признались, – сказал Вовка, взглянув на Юрика, и улыбнулся без вся­кого ехидства.

– Ребята, слушайте-ка: пусть сейчас каждый рас­скажет, на каком он у Майки месте! – предложил вдруг Сашка.

– Верно, без вранья только, – поддержал Вовка.

До сих пор мы не делились этим друг с другом. Из­вестно было только, что особого успеха вроде нет ни у кого. А сейчас каждый назвал всем цифру: на каком он месте. Это было волнующе, как объявление четвертных отметок, угадываемых и, однако, не известных наверняка. Это была откровенность, не принизившая никого. Ибо вы­яснилось, что никто из нас не занимает места лучшего, чем седьмое.

Но кто же тогда занимает первое, второе, третье места? Кто, черт возьми, на четвертом, пятом и шестом?

Догадаться было мудрено. А нам было донельзя любо­пытно. Мы строили предположения, перебивая друг друга. И только Юрик молчал, а помедлив, осторожно выбрался из нашего тесного, гомонящего кружка. Я взглянул на не­го, и мне показалось, что ему, единственному из нас, отга­дывать не любопытно. Ничуть. Ему просто горько.

Может быть, я преувеличивал. Может быть, я придумал даже, что Юрик страдает. Но, так или иначе, я почувство­вал к нему жалость. Я знал, что такое неразделенное чув­ство. Разве я не догадывался, почему так редки письма от мамы? Разве верил в причину: много работы? Нет, знал: мало любит. Конечно, мама далеко, а Майку Юрик видит каждый день, но ведь нелюбящий всегда далек, хотя бы и был рядом.

Я ничем не выказывал Юрику своей жалости. Мой ма­ленький опыт жизни учил, что жалость лишь умножает боль. Мне удавалось потеснить обиду решимостью вырасти и тогда доказать свою правоту. Да, я умел пересилить оби­ду. Но от обиды, сдобренной жалостью, трудно не запла­кать.

Поэтому я как будто просто так стал захаживать к Юрику, когда он оставался дома один, приносил ему книжки, которые сам любил, и даже играл с ним в лото, хотя это не доставляло мне никакого удовольствия. Чтобы играть в лото, я раза два приводил к Юрику Сашку, который сперва упирался, а потом и сам повадился ходить к Юрику. Так что благодаря Сашке и мне Юрик перестал быть одиноким.

Но, мне кажется, нельзя было все-таки сравнить Сашкино отношение к Юрику и мое: я относился к Юрику совершенно бескорыстно.

Правда, и Сашка не преследовал никакой выгоды. Но Сашка слегка покровительствовал Юрику, а в моем обращении не было оттенка покровительства. Это было тогда для меня едва ощутимо, но сейчас я твердо знаю, что покровитель не бывает совершенно бескорыстным, хотя бы не получал за свое покровительство взамен решительно ничего. Дело в том, что, покровительствуя, он чувствует себя сильнее и могущественнее подопечного. И для многих это порой приятное чувство. По-моему, Сашка его испы­тывал.

А я просто сочувствовал Юрику, ничего больше. Со­чувствуя, играл с ним в скучное лото. И даже не назвал его дураком, когда про Димку и Жигана из «Р.В.С.» Гайдара он сказал, что ото были плохие, испорченные ребята, потому что не слушались Димкиной матери.

– Ты кто?.. (Я проглотил «дурак».) Ты что?.. (Я про­глотил «рехнулся».) Они же большевику жизнь спасли! Герои ребята!

– А зачем было продукты из дома без спроса уно­сить? – спросил Юрик. – Разве можно так поступать?

Мне стало тоскливо. Спорить с ним без толку. Да и как доказывать то, что самому ясно, как день? Ничего не понимает... А Юрик, легко и сразу забыв этот спор, вынул из стоявшей на подоконнике кастрюли с молоком пенку – большую и круглую, как блин, – и добродушно протянул мне:

– Угостить?

– Не нужно мне вашей пенки! – зло, совсем так, как, наверно, ответил бы Вовка, сказал я.

– Ты думаешь, я жадный? – спросил Юрик уязв­ленно.

И действительно, Юрик не был жадным. Это и в школе знали. Он приносил с собой в большом пенале много акку­ратно очиненных карандашей, несколько новеньких ла­стиков и запасных перьев. На уроке Юрик охотно давал их тем, кому было нужно, и никогда не просил обратно. Да совсем недавно, вчера или позавчера, он, не раздумы­вая ни минуты, подарил Сашке приглянувшийся тому ди­ковинный заграничный карандаш – толстый, как трость, и длинный, как дирижерская палочка.

– Вовсе я не думаю, что ты жадный, – сказал я.

В дверь постучали.

– Войдите! – крикнул Юрик.

Но никто не вошел, и из коридора донесся Вовкин голос:

– Тут Мишки нет?

– Я здесь, – отозвался я, – заходи, Вов.

– Заходи! – повторил Юрик, распахивая дверь.

Однако Вовка не переступил порога.

– Выйди-ка, – сказал он мне.

Я вышел, затворив дверь, а Юрик остался в комнате.

– Что? – спросил я у Вовки.

– Потеха, – ответил он. – Знаешь, кто у Майки на первых местах?

– Кто?

– Папа, мама, бабка и тетка.

– Что ты говоришь?

– Только сейчас слышал.

– Выходит, наши места не такие плохие?

– То-то и оно-то!

– Надо, между прочим, Юрику сказать.

– Ну, говори, если хочешь, – разрешил, но и нахму­рился Вовка.

Я распахнул дверь, вбежал в комнату и возвестил о том, что услышал минуту назад. Вовка приостановился в дверях.

Лицо Юрика несколько мгновений оставалось оторо­пелым. Потом он стремительно стал на руки, сделал два неверных шага, упал на четвереньки, стал на голову и удерживался в таком положении две-три секунды, от­чаянно болтая ногами. Кто бы раньше подумал, что Юрик может так вот ликовать!.. Вовка изумленно наблю­дал за ним, точно не веря, что и Юрику не чуждо челове­ческое и мальчишеское.

– Восьмое место неплохое оказалось! – сказал я.

– Конечно, – подтвердил Вовка. – На четвертом тетка родная, на восьмом уже он. А на пятом, может, у ней дядька... То есть вообще-то у Майки дядьки нету, но, мо­жет, тетка замуж вышла, верно? Я сейчас...

Вовка сбегал во двор и через минуту вернулся запы­хавшись.

– Тетка у ней незамужняя, – сообщил он с сожале­нием.

И это впервые он обратился к Юрику мирно.

VI

Семен Авдеевич похвалил Вовку, Сашку и меня, когда, встретив нас во дворе, узнал, что мы отправляемся к Юри­ку на день рождения.

– Вы правильно делаете, – сказал Семен Авдеевич, – что не отгораживаетесь от него. Конечно, то, что этот Юрик, по-видимому, перенял у своей матери мещанские предрассудки, вас от него отталкивает. Но вы себя пере­силиваете, и молодцы. Легче всего поставить на человеке крест. А надо повлиять в хорошую сторону.

Так что за столом, заставленным пирогами, мы рассе­лись с горделивым чувством людей, взявшихся за нужное и полезное дело.

Перед этим мы вручили Юрику подарки: Сашка – «Маугли» Киплинга, а мы с Вовкой – книгу стихов Маяковского для детей.

Некоторое время мы сидели за столом молча, не притрагиваясь к сладостям, потому что ждали Майку. Ее место за столом, единственное, оставалось еще пустым. Перед каждым из нас стояла тарелочка, на которой ле­жал квадратик бумаги с именем гостя, всякий раз уменьшительным: Сашка был назван Аликом, Вовка – Вовиком, отсутствующая Майка – Маечкой, и только я был назван просто Мишей, наверно, потому, что Мишенька звучало бы чересчур ласкательно, а родители Юрика как-никак меня не знали.

– Юрик! – окликнула его мать. (Он печально косил на пустую тарелочку, где лежала аккуратная бумажка с Майкиным именем.) – Подавай пример гостям. Ты же знаешь, пока хозяин не начал, гости не едят...

Вероятно, Юрик знал это, потому что тотчас, не глядя, схватил пирожок и послушно и как-то обреченно зажевал.

Спустя минуту явилась Майка. Улыбаясь, она протя­нула имениннику подарок – книгу профессора Мантейфеля о зоопарке. Юрик глотнул и поблагодарил.

Его мать сказала, что это прекрасная и поучительная книга. Затем, вероятно, чтоб не обидеть нас с Вовкой, она похвалила и книгу Маяковского. Но добавила, что Маяковский напрасно писал «лесенкой».

– А вы знаете, ребятки, почему Маяковский писал лесенкой?

В то время мы этого еще не знали.

– Видите ли, поэты получают деньги за каждую строчку, – объяснила нам мать Юрика. – Чем больше строчек, тем больше денег. А если одну строчку разбить на несколько, то деньги заплатят за каждое слово, как за настоящую строчку.

Мы чувствовали, что слова матери Юрика несправедливы и нехороши. Однако выразить этого мы не могли и мол­чали – дружно и скучно.

Отец Юрика, который до этого занимался своим де­лом – писал что-то за столиком у окна, – встал и сказал:

– Что-то вы тут затосковали? Сделаю вам освещение поярче! – и, вынув из стенного шкафчика большую элек­трическую лампочку, взгромоздился на табуретку...

Мать Юрика тем временем спрашивала нас:

– Пушкина любите, ребятки? «Буря мглою небо кроет...» – вдруг начала она с фальшивым упоением.

– «Вихри снежные крутя», – продолжил Юрик, льстиво улыбнувшись матери.

– «То, как зверь, она завоет, то заплачет, как дитя». Как же, как же! – закончил без выражения отец Юрика, ввинчивая в патрон лампочку покрупнее.

Но и от яркого света нам не стало веселее. Съев кусок орехового пирога и не допив чая, первой упорхнула Майка. Хотелось уйти и нам, но, помня напутствие Семена Авдеевича, мы сидели.

– Без нас он совсем заснет, – шепнул мне Вовка, ки­вая на Юрика.

Все же через полчаса мы попрощались. А Юрик вышел вместе с нами во двор – погулять перед сном. При яркой луне мы затеяли игру в лапту, и он в этом участвовал...

Если бы на этом вот месте – в момент, когда утихла вражда и вроде бы началась дружба, – можно было за­кончить рассказ, то, пожалуй, его не стоило бы и начинать. Для истории моего знакомства с Юриком самое важное – рассказать еще об одном дне. Поэтому последняя точка будет поставлена немного позднее.

...Во время весенних каникул я возвращался как-то домой после утренника в цирке. У ворот меня встретил Юрик:

– Ты не знаешь?

– Что?..

– Твоя мать приехала!

Мама! И не предупредила! Сюрпризом! Надолго ли?..

Я ринулся было домой, но Юрик остановил меня:

– Она только ушла... Минут пять... с отцом твоим.

– Куда?

– На Чистые пруды, на лодке кататься. Тебе туда велели идти, как придешь!

Я побежал на бульвар. Сердце стучало от бега, не­ожиданности и счастья. «Мама и папа пошли вместе на пруд. Значит, помирились... Будем снова жить вместе! Рядом со мной в комнате будет мама!»

На мгновение вспомнилась мамина фотография с бе­лым уголком, ящичек с урюком...

И теперь, обретя маму, я ощутил, как жалки были эти сокровища, которыми еще недавно я так дорожил и дол­жен был довольствоваться!

Мелькнуло в памяти, как вечерами я смотрел в лупу на маленькое фото... Это позади, это отрезано!..

Вспоминать было приятно, как перечитывать грустные места в истории со счастливым концом.

Так, ничего не видя вокруг, я домчался до пруда.

Сильно стучавшее сердце екнуло и приостановилось. Я увидел сразу дверь лодочной пристани, забитую досками, и вместо зеленой мутноватой воды пруда – тусклый ка­ток, подтаявший с краев. Совершенно пустой каток. Боль­шие куски колотого льда на берегу. Лед толстый, трехслой­ный: нижний и верхний слои – черные, посредине – белый, как сахар. А рядом глыбы чистого, прозрачного льда с маленькими пузырьками воздуха в глубине. Газиро­ванный лед.

Я разглядываю все это внимательно, тупо и, вероятно, долго, сознавая, что произошло нечто очень скверное, непоправимое, но не понимая, как это могло произойти. Мне даже не приходит в голову поспешить домой, чтобы потребовать от Юрика объяснений. Ведь Юрик не в со­стоянии ничего поправить, это главное...

Обернувшись, я вижу Юрика. Как он здесь оказался?

Юрик восторженно и оглушительно выпаливает:

– С первым апреля!

Я гляжу на него, медленно прозревая, а он частит:

– Первого апреля никому не верю! Первого апреля никому не верю!.. Ох!.. Ты побежал быстро, я за тобой не поспевал! Я боялся, ты обернешься, но ты ни разу...

Видно было, что он просто не представлял себе, что сделал.

Для него все было просто. Он знал, что можно и что нельзя. Первое апреля – день дозволенных обманов. Сего­дня можно было так поступить, вот и все.

Вскоре после истории, которую я рассказал, Юрик переселился в новый дом, где его родителям дали квар­тиру. У нас он больше не показывался. Я не знаю, окон­чил ли Юрик школу, учился ли потом в институте, слу­жил ли в армии, стал ли комсомольцем. Ни разу не встречал его взрослым. И вспоминаю иногда учтивого мальчика, который умел вести себя за столом, не пере­бивал старших, – словом, так хорошо затвердил полде­сятка «можно» и «нельзя», что кое-кто у нас во дворе стал всерьез называть его сознательным.

ДОСТОЙНЕЙШИЙ

I

Я был учеником шестого класса и членом исто­рического кружка. Быть учеником шестого класса мне полагалось по возрасту, поэтому гордиться тут было нечем. А тем, что занимаюсь в историческом кружке, я гордился по праву: вся школа знала, что членом его может со­стоять лишь тот, кто «пытлив и деятелен в одно и то же время», как говорил наш руководитель Прокофий Семе­нович.

По-видимому, во мне сочетались оба достоинства. Я постоянно помнил об этом. Мне казалось, что все ре­бята также об этом помнят. Когда я шел по коридору в класс мимо секретничающих о чем-то девочек, мне слы­шалось, будто они шепчут вслед: «Это Миша из шестого «Б». Вот парень! Пытлив и деятелен...»

И я окидывал незнакомых девочек и мальчиков прон­зительно-проницательным взглядом и удалялся энергич­ной, пружинистой походкой, как подобало, по моему мне­нию, исследователю и путешественнику.

Впрочем, путешественником мне только еще предстояло стать. Через две с половиной недели я впервые в жиз­ни должен был отправиться в поход. Мы собирались поез­дом доехать до Керчи, морем добраться до Феодосии, из Феодосии на автобусе прикатить в Ялту, затем пешком пройти по южному берегу Крыма...

Вообще говоря, в ту пору мы грезили полярными экс­педициями.

Четвероклассниками мы каждый день читали в газе­тах прежде всего о Папанине, Кренкеле, Ширшове и Фёдорове, которые первыми высадились на Северном полюсе и дрейфовали на льдине долгие месяцы.

Еще раньше – мы не читали тогда газет, но это было на нашей памяти – полярные летчики спасали героев, оказавшихся на ломкой льдине, после того как «Челю­скин», сжатый тяжелыми торосами Ледовитого океана, по­терпел аварию.

Наконец, совсем недавно, не на шутку взволнован­ные, мы следили за дрейфом «Седова», вмерзшего во льды.

Мы гордились нашими полярными исследователями и тревожились за них. Сейчас даже кажется, что гордились и тревожились все детство напролет, беспрестанно, не зная пауз...

Прокофий Семенович первым объяснил нам, что ис­следователем можно быть не только на Севере. В течение зимы мы до мелких подробностей разработали с ним бу­дущий маршрут.

Так поступал всегда Прокофий Семенович: зимой он с кружковцами пускался в воображаемое путешествие, а летом по тому же маршруту, знакомому по книгам и кар­там, отправлялся уже в настоящее путешествие. И вот от этого настоящего путешествия, путешествия наяву, меня отделяли лишь две недели, которые казались мне, однако, тогда толщей времени.

Дело в том, что за две недели нужно было сдать весенние экзамены. А тот, кто получил бы на каком-нибудь экзамене «посредственно», путешественником стать не мог. Так было у нас заведено не знаю с каких пор. Отби­рали, по выражению Прокофия Семеновича, «достойней­ших из достойных».

Я жгуче, прямо-таки изнурительно желал стать до­стойнейшим. Желание это стучало мне в сердце даже во сне. Я не отдыхал от него ни часа в сутки. Каждый экза­мен я сдавал один раз наяву и, наверно, трижды во сне. Наяву учителя ставили мне «отлично», а во сне – «очень плохо». Память моя хранила «провалы» во сне наравне с дневными достижениями, и, сдав три экзамена, я выгля­дел так, точно сдал их уже десяток.

Последним экзаменом (или испытанием, как это тогда называлось) была алгебра. Я знал алгебру. Математик ставил мне в течение года то «хорошо», то «отлично», уко­ряя только за то, что я несколько рассеян. Сейчас он встретил нас в дверях класса спокойной улыбкой. Мы рас­селись по партам. На доске, разделенной надвое белой чертой, безукоризненными, как в букваре, буквами были выписаны условия двух задач. На левой стороне доски – для тех, кто за партой сидит слева, на правой – для их соседей.

Я прочитал задачу на левой стороне доски. Впрочем, неверно сказать прочитал – читают от начала и до конца. А тут пять меловых строчек не одна за другой, а все ра­зом оттиснулись в моем сознании, как весь и тотчас отра­жается в зеркале предмет, поставленный перед ним. И мгновенно же я понял, что задача очень легкая! На­столько легкая, что я мигом согрелся (минуту назад я по­крылся гусиной кожей от прикосновения к холодной крышке парты). Настолько, что не стоило спешить (де­сять раз решить успею). Ощущая полное и блаженное спокойствие, я даже поинтересовался задачей справа, ко­торую не мне предстояло решать. И она тоже была про­стая. Значит, всем хорошо!

Неторопливо оглядевшись по сторонам, я придвинул к себе листок бумаги. Собственно, можно бы решить за­дачу сразу набело. Но полагается сперва написать чер­новик. Что ж, решим сначала на черновике. Все равно время девать некуда... Так, первый вопрос, второй, третий, четвертый... Я растягивал время, чтоб не решить че­ресчур быстро. К чему выскакивать первым? А потому, отрываясь от листка бумаги, я смотрел то в окно – ску­чающе, то на учителя и ассистента – спокойно и незави­симо, то на глубоко задумавшихся товарищей – жалеючи и чуть свысока. Потом мне надоело вдруг канителить: ме­ня потянуло на улицу, где солнце, где счастливцы – от­сюда слышно! – стучат волейбольным мячом, где меня встретят поздравлениями – семиклассник! И, больше уже не мешкая, я применил формулу, начал решать, решил буквенно, принялся за вычисления... Вот тут-то, когда я стал вычислять, моя уверенность не то чтобы исчезла, а перестала быть безоблачной. Дело в том, что цифры как-то неохотно делились. Говоря точнее, они были неподатливы. Когда я нажимал, они дробились. У меня на каждом шагу получались дроби с четырехзначными цифрами в числи­теле и в знаменателе. Это было странно. Как если б че­ловек желал расколоть свои поленца надвое, а раскалывал всякий раз в бесчисленные щепки.

Впрочем, все еще могло кончиться хорошо. Лишь бы получилось в результате целое число, пусть с небольшой дробью. Произвел последнее действие, и вот передо мною ответ: громоздкая дробь, целые строчки цифр внизу и на­верху. Таких ответов на школьные, тем более экзамена­ционные, задачи не бывает!

Не бывает! У меня быстро заколотилось сердце и су­матошно, бестолково заметалась из стороны в сторону мысль. Но я взял себя в руки и стал медленно, нарочито медленно снова обдумывать задачу. И, ища ошибку в под­счетах, словно бы со стороны прислушивался к двум ско­ростям в себе самом: к медленному, подвластному мне движению мысли и бедовому, ничуть не затихающему биению сердца... Но вот подсчеты проверены все, и ошиб­ки в них нет. Значит, напутал я не в подсчетах. В самом решении?..

Заставляю себя снова, от начала до конца, прочитать задачу, как будто такую ясную. И, после того как в оче­редной раз я перечитываю знакомые строчки, меня осеня­ет! Нет, я не обнаруживаю в задаче какой-либо сложно­сти, раньше ускользавшей от внимания. Ничего подобно­го! Просто я вижу, что применил не ту формулу, которую – теперь вспоминаю! – решил применить, едва прочитав на доске задачу. Думал про одну формулу, а на бумаге написал другую... Угораздило! Придется начинать все с самого начала.

У меня еще оставалось время, чтобы сделать все на­ново.

Но тут открылось самое ужасное: я позабыл нужную формулу. Это было настолько невероятно, что я испугал­ся – может, вообще потерял память? Может быть, я во­обще ничего и ни о чем больше не знаю?.. Я стал лихора­дочно рыться в памяти, как человек, обнаруживший, при­дя домой, одну пропажу, бросается проверять, на месте ли прочие ценные вещи.

Перескакивая с предмета на предмет, я убедился, что помню даты Пунических войн, закон Архимеда, годы рождения и смерти Пушкина, теорему о треугольниках и строение лютика, представителя семейства лютиковых. Немного успокоенный, я продолжал себя экзаменовать и установил, что помню также ход битвы при Каннах, длину Миссисипи с притоком Миссури, стихотворение на немецком языке, под названием «Wir bauen», формы и степени глаголов и даже четверостишие, напечатанное петитом в учебнике геометрии и помогающее заучить ве­личину Пи с точностью до одной миллионной. Словом, в хранилище моей памяти оказалось множество необхо­димых, но совершенно бесполезных в ту минуту све­дений...

А формула?.. Ведь в последние дни я, страница за страницей, повторял все пройденное за год. И сейчас, перелистывая мысленно учебник, быстро нашел страницу, где была забытая формула. Я видел эту страницу, как если б она лежала передо мной: с чертежиком в верхнем углу, c типографским пятном внизу, с присохшим желтым лепестком (наверно, георгина), заложенным сюда преж­ним владельцем «Алгебры». Лепесток прикрывал первые буквы слов «абсцисса» и «следовательно»... Ну как же я мог забыть формулу, что была рядом?

Череду моих мыслей оборвал шум: мальчик и девоч­ка одновременно вышли из-за парт и по двум проходам двинулись к столу учителя, неся перед собой чуть шеле­стящие сдвоенные тетрадные листки. Так же одновремен­но, как встали с мест, они протянули учителю – справа и слева – свои работы. Это были отличники. Сказав «до свиданья», они вышли из класса. У меня упало сердце. Два человека уже закончили работу, а я еще не начинал. И не могу начать. И буду еще полчаса бесцельно сидеть за партой и смотреть, как ребята один за другим сдадут работы, как постепенно опустеет класс. Тогда я подойду к математику и скажу, что не решил задачу. А до того на моих глазах все ребята до одного покинут класс, аккурат­но прикроют за собой дверь, выбегут во двор, и нас разде­лит рубеж, который они взяли, я – нет...

Прошло еще пять минут, еще двое ребят покинули класс, и я подумал: «Сейчас тоже уйду. Сдам листочки с неправильным решением и уйду. Не могу больше си­деть здесь». Но только я собрался это сделать, как к столу учителя прошли цепочкой трое ребят, третий на секунду замешкался возле моей парты, и на коленях у меня очу­тился тетрадный листок. Взглянул – на нем было реше­ние задачи!

Так в одно мгновение все счастливо переменилось. Времени у меня, правда, оставалось мало, но писать быст­ро, аккуратно и не суетясь я умел.

Я сдал работу в числе последних, спустя два дня уже знал, что мне поставили «отлично», а спустя четыре дня вместе с Прокофием Семеновичем и десятью членами кружка выехал поездом в Крым.

II

И только в вагоне тронувшегося поезда я узнал, что Саша Тростянский с нами не едет, он не будет участво­вать в путешествии по южному берегу.

О том, что не все члены кружка едут в Крым, было известно еще до отъезда. Достойнейших, а не просто до­стойных отбирали в путешественники, между прочим, и потому, что денег, ассигнованных школой и районным До­мом пионеров, безусловно не хватило бы на большую группу. Это ни для кого не было тайной. Но то, что ни в одном из трех купе, занятых нами, не оказалось Саши Тростянского, меня очень удивило. Его участие в путеше­ствии как-то само собой разумелось.

Саша Тростянский не был моим другом. Но я отно­сился к нему с большим любопытством и уважением, хотя иногда чувствовал над ним свое превосходство.

За один только последний год Саша сам собрал радио­приемник и фотоувеличитель (я же был не силен в тех­нике). Но даже не это внушало мне к нему уважение, другое: Саша не придавал своим достижениям никакого значения. Он не делал из них никакого события. Тростянский и лепил хорошо, даже, мне тогда казалось, очень хо­рошо, однако ему в голову не приходило показать свои пластилиновые фигурки в Доме пионеров, где с ребятами занимался настоящий скульптор. Когда я посоветовал ему это, он сказал:

– Там, наверно, ребята лучше меня лепят. Я ж про­сто так... Что тут такого!..

Лишь свое увлечение историей он, должно быть, счи­тал серьезным, потому что вступил в кружок и изредка советовался о чем-либо с Прокофием Семеновичем. В та­ких случаях они прохаживались, бывало, по коридору, причем оба держали руки за спиной и оба слегка горби­лись.

Саша не робел перед Прокофием Семеновичем. Вооб­ще же он был необыкновенно застенчив. Когда его вызы­вали отвечать и он знал урок, то, едва став лицом к при­тихшему, ожидающему классу, сразу так смущался, что половина знаний вылетала у него из головы. Учителя по­этому спрашивали его иногда после уроков, в пустом классе. В таких случаях он отвечал на «отлично». А в других случаях получал «хорошо», реже – «посредствен­но», и, пока он запинался и мямлил, я чувствовал над ним превосходство: даже выучив урок кое-как, я сумел бы от­ветить лучше...

– Прокофий Семенович, почему Саша Тростянский не поехал? – спросил я у нашего руководителя, который наливал себе в ту минуту чай из маленького дорожного термоса.

– Саша? Он получил на испытаниях две четверки. Конечно, на устных испытаниях. – Прокофий Семенович прихлебнул из кружечки. – Ну, и, как говорится, не про­шел по конкурсу... Очень жаль.

– А если б я, допустим, получил на каком-нибудь испытании «плохо», тогда он поехал бы?

– Если б ты получил двойку? – повторил Прокофий Семенович неторопливо. (Я с волнением ждал его отве­та.) – Да, в этом случае, вероятно, Саша был бы сейчас на твоем месте. Но так как здесь все-таки ты, а не он, возьми, Михаил, у старосты листок бумаги и напиши кратко, чем в первую голову тебя привлекает путешест­вие. Пусть об этом, Георгий, каждый напишет, – сказал Прокофий Семенович нашему старосте Жоре Масленникову. – Мы потом все листки вклеим в коллективный дневник.

Жора дал мне листок, я положил его на книжку, при­коснулся к нему отточенным карандашом, но не вывел и первой буквы: задумался...

Вагон покачивало, и кончик карандаша сам скользил по бумаге, вычерчивая тоненькую кривую. Мне вспомни­лось, как Саша Тростянский объяснял, почему, отвечая урок, скупится на подробности:

«Ведь неудобно перед учителем – он же это все без меня прекрасно знает, скучно же ему, должно быть, ко­гда я рассказываю...»

Сам я, отвечая, никогда не думал, интересно ли в это время учителю. Я стремился отвечать как можно лучше, и все. То, что учитель выслушивает одно и то же, быть может, в тысячный раз, даже не приходило мне в голову. И никому другому тоже. Одного только Сашу могло это смутить...

– Ты чего же не пишешь? – спросил меня Жора Мас­ленников. – Не знаешь что? Вот прочти для примера. – Он протянул мне веером несколько листков.

Я прочел:

«Меня больше всего радует то, что, путеше­ствуя, можно будет позна­комиться с большим чи­слом исторических памят­ников времен греческой колонизации Черномор­ского побережья»... Боль­ше ничего. Коротко и определенно. И подпись – Саша Тростянский.

Этот неподдельно серь­езный Сашин ответ привел меня в смятение. Я вдруг ясно понял то, о чем не за­думывался ни в последние дни, ни раньше. Меня не интересовали в Крыму памятники времен греческой колонизации. Я мечтал увидеть море, горы, виноградники, кипарисы, пирамидальные тополя. Меня взяли в путешествие, но интересы мои были ничуть не научные. А Саша, которого интересовали следы греческого влады­чества на Черноморье, остался дома...

И мне стало совсем не по себе.

III

Не могу подобрать других слов: каждый день путеше­ствия был прекрасным и неповторимым. Но это не значит, что мне было очень хорошо в те дни. Это значит только, что я все время ясно себе представлял, как прекрасно бы­ло бы Саше на моем месте.

Мало сказать, что мысленно я легко и поминутно ста­вил его на свое место. Буквально на все я смотрел сна­чала своими глазами, а затем – не желая того, против во­ли – Сашиными глазами. Во всяком случае, я десятки раз чутко и мгновенно угадывал: здесь ему было бы очень ин­тересно. Мне почти не интересно, а его бы отсюда не вы­тащить!..

Когда я в первый раз вошел в море (это было в Кер­чи) и почувствовал под ногами гладкое песчаное дно, окунулся в теплую, плотную, голубую воду, я завопил от радости, какой еще не испытывал, но тут же подумал: «А ведь это заслужил Саша»...

На склоне горы Митридат, где находилась, по всей ве­роятности, свалка древнего города, я вместе с другими ребятами рылся в черепках и обломках. Никто из нас ни­когда не видел такой огромной свалки, и неудивительно – в течение двух с половиной тысяч лет сюда свозили весь хлам со всей Пантикапеи! Поистине мы пришли на мусор­ную свалку истории. (Во всяком случае, потом, читая в газетах, что какой-либо деятель выброшен на мусорную свалку истории, я всегда вспоминал пантикапейскую свал­ку.) Там я нашел красный осколок амфоры с изображе­нием черной головы козленка (на осколке было, впрочем, лишь полголовы), перехватил завидующий взгляд Жоры Масленникова и сейчас же подумал о том, как порадовала бы Сашу эта находка, к которой я довольно равнодушен...

Когда в Камыш-Буруне, на месте раскопок древнегре­ческой колонии Тиритаки, Прокофий Семенович расска­зывал нам о рыбном промысле колонистов, я опять вспоминал Сашу. Он фотографировал бы цементные рыбозасолочные ванны, так хорошо сохранившиеся в течение двух тысячелетий, и гончарную печь рядом с ними.

Конечно, и мне было любопытно узнать, как произво­дился засол рыбы в античной древности (впрочем, я не знал и того, как это делают в теперешнее время). Но мне это было только любопытно, а ему – нужно. И его вряд ли беспокоило бы, как меня, что, задерживаясь возле древней винодельни, мы уже не успеем, наверно, сегодня выку­паться до ужина...

Да, я лишил Сашу не только многих приятных минут. Я понимал это и желал, чтоб у нашей туристской группы появились какие-нибудь невзгоды. Если уж мне досталось то, что причиталось другому, пусть это будут не одни удо­вольствия и открытия незнаемого – пусть будут и тяго­ты!.. Чем больше тягот, тем реже тревожила бы меня со­весть.

Но невзгод и тягот не выпадало на нашу долю. И так же неотступно, как месяц назад мечтал о путешествии, я мечтал теперь о них. О пеших переходах под пролив­ным дождем или палящим солнцем. О ночевках на скально-твердой земле... Но дни были ясными, пешие перехо­ды – недолгими, и спали мы в постелях. Правда, случа­лось, что мы уставали за день, однако, честно говоря, это бывала приятная усталость. Старшие нас берегли.

IV

Мое беспокойство увеличивалось еще по одной при­чине: на неожиданные вопросы, которые нам изредка за­давал Прокофий Семенович, я всякий раз отвечал не так, как хотел бы; как было бы приятно ответить; как подо­бало бы, наконец.

В самом начале путешествия наш руководитель очень переменился.

Московский Прокофий Семенович был черноволос, бе­лозуб, не сутул, а, скорее, строен, но казался все-таки ста­рым. Кожа на его лице была желтоватой слегка обвис­шей, и белые зубы, черные волосы только подчеркивали, делали заметнее изношенность лица. Точно так же, как твердость крахмального воротничка подчеркивала дрях­лость шеи Прокофия Семеновича, а твердость белых манжет – желтизну и вялость его рук. Говорил он тихим, не­изменно усталым голосом.

В Керчи я увидел совсем иного Прокофия Семенови­ча, ничем и ничуть не похожего на прежнего.

Кожа на его лице стала не желтоватой, а коричневой от загара. Шея, охваченная свободным воротником «апаш», оказалась крепкой. Он ходил в черных сатиновых шароварах, стянутых в талии резинкой, и с плоской фля­гой на боку. (Надев через плечо флягу на узеньком ре­мешке, он подтягивался, точно пристегнув портупею.) Говорил наш руководитель звучным и порой даже задири­стым голосом.

Этим голосом он как раз и задавал нам свои неожидан­ные вопросы.

– Вы видите тень облачка на вершине этого топо­ля? – спрашивал Прокофий Семенович, когда мы шли к морю через городской сад.

Все добросовестно всматривались, замедляя шаги.

– Неужели вы не видите эту чуть сиреневатую тень... yа самой вершине?.. – повторял он нетерпеливо.

Тут двое-трое ребят замечали наконец тень: «Да, дей­ствительно, вот». Другие молчали, но молчание их можно было понять так: «И мы заметили, но что ж об этом объяв­лять с опозданием?»

Только я, как ни задирал голову, не мог узреть на вер­хушке тополя ничего и с грустью сообщал об этом во все­услышание...

– Вам не случалось видеть тень земного шара? – вскользь спрашивал Прокофий Семенович в другой раз, когда перед заходом солнца мы взобрались на Митридат.

Никто не отвечал утвердительно. Все были слегка оше­ломлены.

– А когда и где ее можно видеть? – осведомился Жо­ра Масленников, который во всех случаях был прежде все­го пытливым человеком.

– В степи или в поле. Обыкновенно в августе. В пред­закатный час на низких облаках вы замечаете вдруг огромную круглую тень. Это очень красиво. Пожалуй, ве­личественнее, чем радуга. Никто не видел?.. Даже не слы­хали, может быть?..

Те ребята, что первыми заметили на вершине тополя тень облачка, вспомнили, что в самом деле, был случай, видели на облаках огромную круглую тень. Но они не зна­ли тогда, что ее отбрасывает наша планета. Другие ребята вспомнили, что о таком явлении где-то читали.

Я же просто не слыхивал раньше о зрелище, «более ве­личественном, чем радуга», и, страдая, признался в этом.

«Вероятно, Саша наблюдал это зрелище, – подумал я. – Возможно, он даже мог бы сейчас к словам Проко­фия Семеновича что-нибудь добавить. Будь он на моем месте...»

В этот миг я почувствовал взгляд Прокофия Семено­вича. С минуту он смотрел на меня заинтересованно и так, точно уверен был, что его интерес останется незамечен­ным, – очень загадочно, мне показалось.

V

И вдруг мысли о Саше отступили на второй план. Именно – вдруг.

Накануне Оля Бойко была для меня всего лишь одной из участниц путешествия. В школе она была старше меня на класс. Мы встречались только на занятиях кружка. Олю считали умной девочкой, меня – развитым мальчи­ком, но ни один из нас не обращал внимания на другого. Вероятно, нас считали также «пытливыми и деятельными» (в большей степени это могло относиться к Оле). Зимою, на сборе кружка, она выступила с докладом о положении женщин и детей в античной Греции.

Из гекзаметров поэта древности, нагонявших на меня тоску и сон, даже если я принимался за чтение утром, Оля извлекла множество очень конкретных сведений, на осно­вании которых делала категорические выводы. При Ага­мемноне и Менелае не было детских садов, консультаций и яслей. Охрана материнства и младенчества была постав­лена плохо.

Забывалось, что Оля опирается на «Илиаду». Казалось, пожалуй, что она побывала в древней Элладе с делегацией Красного Креста и Красного Полумесяца.

Об этом сказал Прокофий Семенович – и в похвалу и в порицание.

– Оля основательно потрудилась, – заключил он, – но забыла, что поэтическое произведение для историка – источник особого рода.

После этого Оля еще немного поработала, и у нее по­лучился уже совсем толковый доклад.

Итак, Оля Бойко была мне совершенно безразлична, когда наступила наша с нею очередь написать несколько страничек в коллективный дневник путешествия.

В тот вечер все мы сели на пароход, чтобы морем (как решили заранее) добраться до Феодосии. Ребята обосно­вались на палубе, причем успели занять скамейки на но­су, а мы с Олей пошли в небольшой душноватый салон записывать впечатления дня.

– Ты будешь диктовать, а я – писать, ладно? – пред­ложила она. – Так будет быстрее.

Мы сели друг против друга за столик с крышкой в шахматную клетку, и тут я впервые разглядел Олю. Ли­цо ее показалось мне вдруг необыкновенно милым. Она обмакнула перо в чернильницу-невыливайку, принесен­ную с собой, и деловитым жестом откинула за спину длин­ную косу. Потом она склонилась над чистой страницей толстой тетради, а коса ее, перевалившись через плечо, снова оказалась спереди. Оля опять чуть досадливым дви­жением откинула ее за спину...

– Что ты так смотришь? – спросила она, подняв го­лову. – Ну, диктуй. Хочешь, просмотри записи за прошлые дни. На.

Я взял дневник путешествия, но, листая его, продол­жал украдкой глядеть на Олю...

– «Этот день, как предыдущие, был богат новыми, яркими впечатлениями», – продиктовал я наконец, слегка видоизменив позавчерашнюю начальную фразу Жоры Масленникова.

Оля записала это прекрасным, слегка наклонным по­черком.

Больше я не мог диктовать. Я не в силах был вспом­нить, чем ознаменовался прошедший день. Я мечтал, бес­связно и одержимо.

Одна Оля сидела передо мной, задумчиво обводя чер­нилами заглавную букву, а другая вселилась в мое буду­щее. Разумеется, она становилась свидетельницей моих успехов.

...Прокофий Семенович хвалил меня за доклад (я не знал, о чем будет этот доклад), а Оля сидела рядом со мною.

...На большом собрании меня выдвинули в учком (воображение мое работало быстро), и Оля Бойко при том при­сутствовала.

...Учитель литературы вслух читал мое сочинение (не­важно, на какую тему), а Оля с удовольствием слушала (чтобы это было возможно – ведь я был младше Оли на класс, – я поспешно придумал, что за будущее лето «пере­прыгну» через класс и окажусь с Олей на одной парте).

...На моем дне рождения Оля долго со мной танцевала (пока что я не умел танцевать, но научиться очень про­сто). Мы медленно кружились, и она снизу преданно гля­дела мне в глаза (сейчас Оля немного выше меня, но года за два я, конечно, перерасту ее).

– Что же ты? – спросила Оля. – Надо ведь написать хоть страничку, а у нас всего полторы строчки. Диктуй, – сказала она нетерпеливо. – Или – хочешь? – ты опишешь первую половину дня, я – вторую. Так у нас получится быстрее.

Значит, она по-прежнему желала одного: поскорее уйти из салона на палубу!

Что ж!.. Недавно и я думал о том, чтоб, сделав запись в дневнике, немедля вернуться на палубу. Но как много произошло для меня за последние десять минут! А для Оли не произошло ничего...

– Ты опиши полдня, до обеда, – снова сказала она, должно быть не уверенная, что я как следует понял. – Дальше уж я сама.

Я кивнул, продолжая на нее глядеть.

– Что ты так смотришь? – спросила Оля, на этот раз слегка обеспокоенно. – И глаза у тебя отчего-то груст­ные... Хотя карие очень часто кажутся печальными, цвет такой, – пояснила она самой себе, раньше чем я что-либо ответил. И улыбнулась.

Потом я сидел, склонившись над листком бумаги, и без успеха силился вспомнить, что мы делали и где были в первую половину дня... Как на экзамене по алгебре, мне хотелось проверить, сохранилось ли в памяти хоть что-нибудь из того, что я раньше видел и знал.

В тот вечер – впервые за время путешествия – я ни разу не ставил мысленно Сашу на свое место (а это стало уже, помимо моей воли, привычкой). Ни разу не подумал: «Мне досталось то, что предназначалось ему». Может быть, оттого, что слова Оли о моих глазах не могли бы от­носиться ни к кому другому.

Вообще, когда Оля оказывалась рядом, в голове у меня вспыхивала, вытесняя все другие, одна мысль: стоит под­нять глаза (повернуть голову), и я ее увижу.

Но чаще всего я не поднимал глаз и не поворачивал головы. Я боялся, что ребята будут подтрунивать и усмехаться. У всех было очень веселое настроение. За такой повод, конечно, ухватились бы (Жора Масленни­ков уже один раз подмигнул мне, кивая на Олю). Мне нельзя было выдавать себя. Почему-то я твердо знал наперед, что буду совершенно беззащитен перед шутни­ками...

И тут настали лучшие дни путешествия.

Началось с того, что Прокофий Семенович разбил очки. Он выронил их, раздеваясь на берегу перед купанием, и ахнул:

– Беда!

Мы подбежали к нему.

– Теперь скорее на поиски оптика!

Даже не выкупавшись, Прокофий Семенович торопливо оделся, и мы поспешили в Ялту (беда стряслась на ливадийском пляже).

Однако ялтинский оптик не брался изготовить очки:

– Слишком сложный рецепт...

Тогда Прокофий Семенович позвонил по телефону в Москву, своей жене. Та пообещала немедля выслать ему запасную пару бандеролью или с оказией. Но пока что наш руководитель видел, по его словам, не дальше соб­ственного носа.

– В поводыре я, конечно, не нуждаюсь, – сказал он, – однако пара надежных молодых глаз мне до прибытия очков просто необходима. Михаил! – Он обнял меня за плечи. – Не откажешься?.. Послужат твои глаза нам обо­им? Ну, тогда будешь эти дни возле меня. Не безотлучно, разумеется, это не требуется, но все-таки большую часть времени. Согласен?

– Еще бы!

Я был необычайно изумлен и горд тем, что выбор Прокофия Семеновича пал на меня. Ребята прямо рты рас­крыли от неожиданности.

Ведь я не различал сиреневатой тени облачка на вер­шине тополя.

Я никогда не видел круглой тени земного шара на об­лаках в предзакатный час.

С холма Дарсан, господствующего над Ялтой, мой взгляд не достигал судов, причаливающих к Ливадийскому пирсу. (Мы установили это не далее как вчера.)

И все-таки моими глазами предпочел Прокофий Семе­нович глядеть на мир, лишившись очков!

Но почему?..

Я спросил. И наш руководитель мне ответил:

– Я предпочитаю глаза, которые видят только то, что действительно видят, – хорошее зрение, не поддаю­щееся внушениям. Словом, глаза, которым не мнятся ми­ражи.

– Так тени облачка на верхушке тополя... не бы­ло?! – догадался я.

– Не было? – прищурился Прокофий Семенович. – Ну, почему же. Была. Но секунду, не больше. Потом ис­чезла – облачко проплыло. И тут ее кое-какие наблюдате­ли разглядели...

«Кое-какие наблюдатели» потупились.

Я совсем осмелел.

– Может, и тени земного шара никто никогда не видел?

– Никто и никогда? Это слишком сильно сказано. Один путешественник описал то, о чем я рассказал вам, в своих воспоминаниях – очень красочных, кстати. Но он имел обыкновение кое-что прибавлять, попросту – приви­рать. Так что... И, кроме того, его наблюдения относились не к тому полушарию, в котором обитаем мы о вами.

Быть глазами Прокофия Семеновича мне очень нрави­лось. По его просьбе я часто смотрел на то, на что сам не обращал и не обратил бы внимания. По нескольку раз в день он спрашивал меня, какого цвета море и небо; ли­ства на конском каштане; иглы на итальянской сосне; водоросли на прибрежном камне.

Я научился различать оттенки цветов и узнал, что эти оттенки имеют названия. Мой словарь обогатился прила­гательными «ультрамариновый», «бирюзовый», «лазур­ный». Мне доставляло удовольствие щеголять ими...

Тоже часто Прокофий Семенович поручал мне взгля­нуть на кого-либо из ребят. То на Жору Масленникова – не бледен ли он? (Жора поднимался по утрам раньше всех, а засыпал поздно); то на девочек – «не превращают ли они загар в самоцель», не шелушатся ли у них по этой причине плечи и носы?..

Носы шелушились почти у всех, и строгим голосом я просил девочек «знать меру».

Но самое главное, став «глазами» Прокофия Семено­вича, я мог сколько угодно смотреть на Олю Бойко.

Я смотрел на нее не с праздным любопытством, пу­гающимся ответного взгляда, а со спокойной, откровенной пристальностью. И, когда Оля один раз спросила: «Что ты так смотришь?..» – я, не смутившись, ответил:

– По поручению Прокофия Семеновича.

По-видимому, Оля мне поверила. Это было хорошо. Но, может быть, по ее мнению, я был просто мал для того, чтобы глазеть на нее как-нибудь иначе, не по поручению? Такое опасение мелькнуло у меня, когда как-то вечером, на сборе туристической группы, Оля Бойко заботливо ска­зала:

– Мы забываем, ребята, что для младших участников путешествие утомительнее, чем для нас. Ведь ребятам та­кого возраста, как, например, Михаил, надо спать на целый час больше, чем Жоре или мне. А они ложатся и вста­ют вместе с нами...

Если не считать этих слов Оли, то за дни, что я был «глазами» Прокофия Семеновича, мне не пришлось пере­жить неприятных моментов. Во всяком случае, никто из ребят не ехидничал, когда я смотрел на Олю, хотя я, быва­ло, не отрывал от нее глаз по нескольку минут...

Но вот нашему руководителю прислали очки. К нему вернулось зрение – разумеется, это сразу стало всем из­вестно, – а я не сразу отвык глазеть на Олю сколько вздумается. И буквально через два часа после того, как была получена бандероль с очками, Оля Бойко внезапно спросила меня:

– А сейчас ты тоже глядишь на меня «по поручению Прокофия Семеновича»?

– Сейчас – нет... – Я не знал, куда деваться.

– Неужели «сейчас – нет»? Да что ты! Думаешь, я не знала, что и раньше ты тоже не поручение выполнял? – Последнюю фразу Оля произнесла, слегка понизив голос.

– Да я вовсе... Да тебе Прокофий Семенович под­твердит...

– Перестань! – Оля махнула на меня рукой.

Мы шли по узенькой гурзуфской уличке. Только что мы побывали на развалинах древней Генуэзской крепости и теперь направлялись к автобусной остановке. Так как Оля замедлила шаг, другие ребята оказались далеко впе­реди нас.

– Перестань, – повторила Оля мягко. – Не надо при­творяться. Ведь в тебе самое лучшее... в общем, как раз то и нравится (она не сказала – мне нравится), что ты ничего не умеешь скрывать. У тебя же все на лице написа­но. Ты же весь как на ладони!

– Далеко не все написано. Далеко не весь на ладо­ни, – отвечал я самым интригующим тоном, на какой толь­ко был способен.

Я был в восторге оттого, что чем-то нравился Оле Бой­ко. И вместе с тем я не желал быть человеком, лишенным всякой таинственности.

– Так у тебя есть секреты!.. – воскликнула Оля, пони­зив голос, отчего ее восклицание особенно меня взволно­вало. – Ты мне откроешь, да?

И так захотелось доказать, что на лице у меня напи­сано не все, так захотелось вдруг открыться девочке, говорившей со мной ласковым полушепотом, что я взял и рассказал ей обо всем, что тяготило меня с первого дня путешествия.

Я подчеркнул, что выдержал экзамен лишь благодаря шпаргалке, что именно из-за меня не поехал в Крым Саша Тростянский.

Я был беспощаден к себе и даже преувеличивал. Утверждая, что у меня нет к путешествию научного инте­реса, а у Саши он был, я сказал, будто оставался равно­душным, когда мы осматривали царский курган. Это было уже чересчур.

– И у тебя не замерло сердце, когда мы вошли в дромос[1]? – поразилась Оля.

– Нет.

Да, я себя не пожалел. Но и Оля меня не пожалела.

– Я знаю, что ты должен сделать, – живо сообразила она. – Тебе сразу станет легче.

– Что? От чего станет легче? – спросил я с на­деждой.

– Оттого, что ты во всем признаешься Прокофию Семеновичу.

– Ты думаешь, от этого станет легче? – спросил я с некоторым разочарованием.

– Безусловно, – твердо ответила Оля. – Я об этом только недавно читала.

Несомненно, я почувствовал бы себя увереннее, если б Оля сослалась не на прочитанное, а на пережитое. Но, может быть, ей просто не случалось совершать про­ступки?..

– Хорошо, – решился я, – завтра расскажу Прокофию Семеновичу.

– Сегодня, Миша, – настойчиво сказала Оля. Возмож­но, она где-то читала, что признания в провинностях не следует откладывать на завтра. – И ляжешь спать уже с легким сердцем.

Чем-то мне не понравился этот разговор. (Должно быть, и тем, что Оля в ответ на мою откровенность лишь отослала меня к другому человеку, и тем, что Олин тон стал под конец чуточку наставительным.) Но Прокофию Семеновичу я все рассказал в тот же вечер.

Наш руководитель выслушал меня и сказал:

– Очень и очень жаль, что Тростянский не поехал. Когда вкус к истории появляется так рано, как у Саши, особенно важно, чтоб человек не одними книгами питал­ся, чтоб он, – Прокофий Семенович пошевелил пальца­ми, – осязал остатки материальной культуры прошлого. Ощупывал бы что можно. Поэтому нехорошо, что Саша не поехал. Досадно. Теперь о тебе, Михаил. В этом сорев­новании перед путешествием, в котором выявлялись «до­стойнейшие из достойных», ты участвовал не вполне честно. И переживаешь. И хорошо, что ты совестлив. Но не казнись теперь – думаю, случившееся поправимо. Бу­дущим летом, коли до той поры доживу, возьму Сашу в путешествие непременно... Досадно, что Тростянский не с нами, и хорошо, что ты совестлив, – повторил он по при­вычке педагога делать из сказанного краткие выводы.

Как предвидела Оля Бойко, я уснул с легким сердцем.

VI

Последние дни пребывания на юге остались в памяти как совершенно беззаботные. Не помню поводов, по ко­торым мы то и дело смеялись, но помню, что было очень весело. То, что Прокофий Семенович обещал взять Сашу в путешествие будущим летом, меня успокоило, и я вклю­чился в общее веселье.

Через несколько дней после нашего возвращения в Москву в школе был устроен вечер, на котором мы рас­сказывали о путешествии и читали отрывки из коллектив­ного дневника. Послушать нас собралось довольно много ребят, и среди них Саша Тростянский. В перерыве я подо­шел к нему и сказал, что Прокофий Семенович собирается непременно взять его в путешествие в будущем году.

– Знаю, знаю, спасибо, – признательно закивал Саша.

Оказалось, что Прокофий Семенович уже сам сообщил ему об этом. Но он был рад, что и я спешу сообщить ему добрую весть.

– Знаю, спасибо, – сказал он еще раз.

– Не за что, – ответил я и снова почувствовал нелов­кость, от которой, казалось, избавился. Впрочем, через ми­нуту это прошло.

И тут меня негромко окликнула Оля.

– Тростянский знает то, в чем ты признался нам с Прокофием Семеновичем? – спросила она, отведя меня в сторону.

Я покачал головой.

– Когда-нибудь узнает.

– Не когда-нибудь, а сегодня же, – возразила Оля с уже знакомой мне непреклонностью. – И ведь ты понима­ешь, что будет лучше, если от тебя самого?..

Я понял, что ни обойтись без признания, ни отдалить его мне не удастся.

– Подойди к Тростянскому сейчас, – сказала Оля.

И я направился в другой конец школьного зала, где стоял Саша.

Оля следовала за мной на расстоянии двух шагов, но у меня было такое чувство, точно она на глазах у всех ве­дет меня за ухо...

– Саша, – начал я, набравшись духу, – ты хотел уча­ствовать в путешествии, потому что твои научные инте­ресы...

– Какие научные интересы... – перебил Саша со сму­щенной улыбкой. – Просто тянет странствовать – в крови у меня это. – Он по-прежнему улыбался.

– Почему – в крови? – спросила Оля с любопыт­ством.

– Не знаешь? У меня дед был странник, бродяга. Где только он не ходил, не кочевал! Всюду был.

– Твой дед был бродяга? – удивленно переспросила Оля.

– Родной дед. Папин папа, – подтвердил Саша. – Вот то-то и оно. Чем плохо мне было этим летом в лагере жить? А тянуло бродить, колесить. Ну, в будущем году...

О том, что Сашин дед исходил некогда чуть ли не пол-­России, я знал и раньше, но впервые я слышал, что по этой причине Сашу тянет путешествовать. Впрочем, ско­рее всего он сказал так из скромности, чтобы я перестал говорить о его научных интересах.

Между тем Оля, сблизив брови, что-то соображала. И, раньше чем я снова раскрыл рот, она потянула меня за рукав.

– Пожалуй, Тростянскому и не надо было участво­вать в нашем путешествии, – вдруг сказала она, когда мы отошли от Саши.

– Почему? – поразился я.

– Да, почему?.. – присоединился ко мне подошедший Жора.

– Потому что, – отвечала Оля, напряженно припоми­ная, – бродяг сейчас приучают жить на одном месте. Они не промышляют больше браконьерством, занимаются по­лезным трудом и ведут оседлую жизнь. Вот. Я читала. А кто кочевал и попрошайничал, переселяются теперь из кибиток в просторные дома. И должны трудиться.

– Ну и что? И что?.. Что из этого? – несолидно за­кричал я.

Ведь Саша-то никогда не кочевал и не бездельничал. Он хорошо учился и определенно не промышлял браконь­ерством. (Более того: Жора сказал, что и Сашин дед то­же не промышлял браконьерством.) Но допустим даже, что Сашины предки были бездельники и браконьеры, – разве из-за этого мы изменили бы отношение к Саше?..

Все это мы с Жорой запальчиво и вперебой выложи­ли Оле.

Каждое возражение Жора бросал с такой горячностью, точно врезался очертя голову в неразбериху драки. Но Оля стояла на своем.

– Ты не понимаешь, Масленников, – сказала Оля до­садливо. Из нас троих она одна не повышала голоса.

– Не понимаю? Чего не понимаю? – осведомился Жора со свирепой пытливостью.

– А того, что, если у человека в крови – он сам ска­зал! – инстинкт такой – странствовать, значит, его надо научить сидеть на одном месте!

– Выходит, если, допустим, у тебя мечта рисовать, надо у тебя, Бойко, отобрать краски? Так выходит? – язвительно спросил Жора.

– Они должны оседлыми быть, – упрямо повторила Оля. – И, может, даже на будущий год незачем, ребята, Тростянскому путешествовать, – добавила она озабочен­но. – То есть зимою, в воображаемом путешествии он мо­жет участвовать, но...

В это время к нам подбежал сам Саша, которого жи­во заинтересовало, кто должен быть оседлым и по какой причине его не возьмут в путешествие и в будущем году.

Оля повернулась к нему, готовая, видимо, это растол­ковать, но Жора взглянул на нее так, что она, как пишут в подобных случаях, прикусила язык. Затем, восклицая: «Нам нужен арбитр. Сашка, это, слово даю, тебя не касается!» – Жора потащил Олю к Прокофию Семено­вичу.

Но Прокофий Семенович уже объявлял, что вечер рас­сказов участников путешествия продолжается. Решение спора откладывалось примерно на час. И это было очень неприятно.

Меня не волновало, что Прокофий Семенович признает Олю правой. Я знал заранее, что он не может ее поддер­жать. Но нехорошо было, что Оля еще на целый час оста­нется в заблуждении. И волновало, что Оля могла так ошибиться. Как она просто решила Сашину судьбу: в на­стоящее путешествие не надо ему пускаться, в вообра­жаемое – можно.

Я не сомневался, что Прокофий Семенович сумеет объяснить Оле ее неправоту. Конечно, она поймет, что бы­ла неправа, вслух скажет об этом... И все-таки я чувство­вал, что уже не буду так смотреть на Олю и так мечтать о ней, как тогда вечером, в салоне пароходика, плывшего из Керчи в Феодосию. Это было лишь две недели назад...

Когда вечер окончился, Прокофий Семенович рассудил наш спор и, как мы ожидали, объявил Оле, что она за­блуждается. Не надо смешивать бродяг и путешественни­ков. После года хорошей работы или успешного учения каждый человек вправе провести отпуск или каникулы в путешествии. Это ни в коем случае не может вызвать на­реканий.

Прокофий Семенович снова подтвердил, что в будущем году обязательно возьмет Сашу в путешествие.

И действительно, дело к этому шло. Хотя в новом году Саша учился неровно – по литературе, истории и геогра­фии на «отлично», а по другим предметам иногда и на «посредственно» (по выражению педагогов, у него прояви­лись специальные способности), Прокофий Семенович и наш директор считали, что он достоин принять участие в очередном походе исторического кружка.

В начале июня вопрос решился окончательно.

А 22 июня началась война. И в самые первые дни вой­ны, когда уходил на фронт мой отец, когда заговорили уже об эвакуации детей из Москвы на восток, когда все, что занимало меня до 22 июня, стало и очень давним и совсем неважным, – в те дни я успел все-таки подумать однажды: «...и путешествие не состоится. Какая жалость!.. Не придется Саше странствовать».

В октябре 41 года в интернат на берегу реки Белой, где я оказался к тому времени, пришло письмо от Прокофия Семеновича. До этого я получал письма лишь от ма­мы. В этих письмах не было ни слова о наших школьных ребятах.

И вот – письмо от Прокофия Семеновича, толстое, в настоящем, довоенном еще, наверно, конверте (а мама, как почти все тогда, складывала свои письма треугольниками) с выведенным крупно и твердо словом «Москва» внизу.

Прокофий Семенович писал, что узнал мой адрес у мамы, с которой говорил по телефону, и дальше расска­зывал о наших ребятах, «юных историках». Все они – кто раньше, кто чуть позже – пустились в дальние и печаль­ные странствия. Жора Масленников уехал в Новосибирск и живет там у тетки. Оля Бойко – в Ташкенте, куда она добиралась эшелоном чуть ли не две недели. Некоторые ребята были эвакуированы не так далеко – в Саратов, в Куйбышев. А Саша Тростянский оказался оседлым моск­вичом – он не уехал никуда.

«До вчерашнего дня, – писал Прокофий Семенович, – мы с Сашей виделись почти каждый день, так как оба де­журили на крыше школы во время налетов, которые нико­го в Москве уже не пугают, но мешают выспаться. Толь­ко вчера Саша добился в райкоме комсомола того, что его послали на рытье укреплений. Это близко...»

Действительно, укрепления тогда строили под самой Москвой. Весть о том, что в этом участвует Саша, очень взволновала меня. И мое положение пятнадцатилетнего москвича, живущего на всем готовом вдалеке от родного города, к которому приближается Гитлер, показалось мне вдруг неловким и даже стыдным...

А неделей позже до интерната дошел страшный слух: в прифронтовой полосе, во время бомбежки, убит Саша Тростянский.

Я не хотел тогда верить, что это правда. И не верил до 44 года, когда уже в Москве, в нашей школе, увидел его фотографию на большом стенде. Фотография была без траурной рамки, но весь стенд посвящался памяти бывших учеников и выпускников, погибших в боях с фашистами... Я смотрел на стенд и медленно понимал, что Саша уже не просто прошлое школы – он ее история. Было странно и больно. И еще – горько, потому что за короткую жизнь он увидел меньше, чем мог бы.

СОЧИНЕНИЕ НА ВОЛЬНУЮ ТЕМУ

(Из рассказов Володи Шатилова)

I

Иногда я мечтал о несбыточном. В такие минуты я представлял себе, что затевается новая экспе­диция на плоту по Тихому океану и меня вклю­чают в ее состав; что я знакомлюсь с Зиной Комаровой и она приходит ко мне в гости; что я выхожу на сцену зала имени Чайковского и после цере­мониального жеста президента Всемирной шахматной федерации (нажатием пальца он включает сдвоенные ча­сы, ради чего как раз и прибыл из Стокгольма) усажива­юсь за столик против чемпиона мира; и, наконец, что Рома Анферов становится моим другом – всякий день мы вдвоем уходим из школы после уроков.

Все это было равно недостижимо. Почему – будет яс­но, даже если я перечислю причины не по порядку.

Я плохо играл в шахматы (пятое место на чемпионате школы).

Зина Комарова была красивейшая молодая артистка из Театра комедии и водевиля (многие считали, что она даже красивее, чем Изольда Извицкая).

Объяснять, из-за чего я не мог бы поплыть на плоту по океану, по-моему, просто излишне.

А вот почему казалось невероятным, что Рома Анферов станет моим другом, надо рассказать подробно.

Рома Анферов был комсоргом нашей школы. Как и я, он учился в десятом классе. Он казался мне самым умным и волевым человеком из всех, кого я знал. Я наблюдал за ним влюбленным взглядом «болельщика». Мне постоянно хотелось на него походить: и когда дельно, без общих слов, он выступал на собраниях; и когда с учтивой сдержанно­стью он кивал при встрече учителям; и когда, чуть прищурясь, он бросал мимолетно-пристальный взгляд на свои часы.

Если б я мог, выступая, выглядеть таким умным, рас­кланиваясь с учителями, – таким независимым, а глядя на часы, – таким деловитым!..

Но больше всего меня восхищало умение Ромы спо­койно спорить, спокойно настаивать и никогда не ронять своего достоинства.

Однажды он вступил в единоборство с самим Евгени­ем Дмитриевичем.

Это произошло перед зимними каникулами, в день, ко­гда старшая пионервожатая, сокрушаясь, сообщила Роме, что для пятиклассников не запаслись вовремя билетами в цирк.

– А что там, в цирке? – спросил он.

– Новое иллюзионное ревю.

Рома сказал:

– Мы в школе можем, пожалуй, показать ребятам отличное «ревю»...

– Каким образом?

– Взять в физкабинете приборы. Перенести в зал. Продемонстрировать пять-шесть опытов. Для тех, кто не знает физики, это будет, ручаюсь, выглядеть весьма загадочно. А под конец можно пятиклассникам сказать, что разгадки всех тайн они узнают на будущий год, когда на­чнут изучать физику.

– Здорово, но...

– И ребята с большим нетерпением, чем до того, ста­нут ждать будущего года! – заключил Рома.

– Здорово, но... не обойтись ведь без Евгения Дмит­риевича, – опасливо заметила вожатая.

– Само собой.

Евгений Дмитриевич преподавал у нас физику. Он от­лично знал свой предмет, но был на редкость раздражи­телен и резок. Некоторые разговаривали с ним очень пре­дупредительно и кротко, но это не помогало. Отчего он мо­жет «взорваться», никто заранее не знал, но все-таки ему старались не перечить.

Рома заговорил с ним на заседании комитета комсомо­ла, куда вызвали ребят, получивших в последнее время двойки. Больше всего было двоек по физике. Некоторым Евгений Дмитриевич поставил двойки справедливо, неко­торым – под настроение (среди вторых был я). Но все мы одинаково обещали подтянуться.

Когда с этим было покончено, Рома коротко рассказал Евгению Дмитриевичу о своей затее. В то время как он говорил, Евгений Дмитриевич смотрел в сторону. Рома, сидевший за столом учителя, смотрел прямо перед собой. Взгляды их ни разу не скрестились. Тем не менее с пер­вой же Роминой фразы между ними начался поединок. Все почувствовали это гораздо раньше, чем изо рта Евге­ния Дмитриевича вылетело и разорвалось, как маленькая граната, слово «вздор».

Затем с короткими интервалами раздалось еще два взрыва:

– Абсурд!.. Ерунда!..

И после этого грозно, однако уже вполне членораздель­но, Евгений Дмитриевич произнес:

– Не намерен тратить время попусту!

Рома не изменился в лице. В продолжение канонады он оставался невозмутимым и неподвижным, как Ботвин­ник в цейтноте. При последних словах Евгения Дмитрие­вича он поправил очки и сказал:

– Ответ ваш производит, не скрою, весьма неблаго­приятное впечатление. Впрочем, вы вправе располагать своим временем как угодно.

– На кого... неблагоприятное впечатление? – спросил Евгений Дмитриевич, слегка изменив тон.

– На комитет. И – предвижу – на актив.

Не глядя больше на нашего физика, Рома предложил членам комитета перейти к следующему вопросу.

Евгений Дмитриевич направился к двери. На пороге он задержался.

– Если общее мнение сложится... по этому поводу, я не откажусь еще раз подумать о вашей затее, Анферов.

– Что ж, это несколько обнадеживает, – спокойно за­метил Рома ему вслед.

Как внушительно это прозвучало! Как захотелось мне при первом удобном случае сказать какому-нибудь недоб­рому человеку, что он производит на меня «неблагоприят­ное впечатление», увидеть его растерянность и сухо за­метить, что это меня «несколько обнадеживает»!

Казалось, я узнал магические слова, которыми отныне всегда смогу защититься от любой грубости.

С того дня я мечтал о дружбе с Ромой даже чаще, чем о знакомстве с Зиной Комаровой или шахматном матче с чемпионом мира.

Но что же мешало мне на самом деле подружиться с Ромой? Почему я лишь мечтал о дружбе с ним?

Рому уважали все, но близких друзей у него не было. Двое или трое ребят, с которыми он в прошлом близко дружил, а потом перестал, говорили, что он предъявляет к дружбе такие высокие требования, которых просто не­возможно выдержать. Бывшие друзья очень жалели, что дружба с ним позади, но уверяли, что тут ничего нельзя было поделать.

Слушая их, я всякий раз про себя думал, что уж я-то сумел бы сохранить Ромину дружбу! Я выдержал бы са­мые высокие требования. Но, уверенный, что сберег бы дружбу, я вовсе не надеялся ее приобрести. Мне казалось, что Ромино превосходство надо мной слишком велико.

К тому же я не славился и особой активностью. На­против, в докладе Ромы на отчетно-выборном комсомоль­ском собрании, в разделе, начинавшемся словами «Вялое участие в работе принимали», моя фамилия стояла сразу после двоеточия.

Чем же я мог быть интересен Роме Анферову?..

II

Как-то солнечным мартовским днем я шел в «Удар­ник» на кинокартину с участием Зины Комаровой. Был морозец, но на солнечной стороне улицы таяло; прохожие, спасаясь от капели, отступали к самой кромке мокрого тротуара. Я шагал и, глядя на противоположный тротуар, по-зимнему обледенелый, присыпанный песком, думал вперемежку о Зине Комаровой и Роме Анферове.

Я не мечтал о них, а мысленно рассуждал: наверно, нет на свете человека, который вспоминал бы о Зине Ко­маровой чаще, чем я, но странно, именно с таким челове­ком, то есть со мной, она не знакома. Когда я иду из шко­лы, а она – в свой театр (наша школа и Театр комедии и водевиля стояли на одной улице), мы встречаемся и на узеньком тротуаре оказываемся совсем близко друг от друга. Однако ни разу она на меня не посмотрела. Если б ей сказали: «О вас больше всех людей думает парень, ко­торого вы встречаете по пути в театр возле почтового от­деления», она поняла бы, о ком говорят?.. Нет, скорее все­го – нет. Ну неужели оттого, что мы ходим по одной и той же улице, ничего не меняется? Неужели я мог бы жить в другом городе и от этого Зина Комарова не была бы более далека?..

Должно быть, так. Артисты не знают в лицо своих зрителей, а я всего-навсего ее зритель – и в кино, и в те­атре, и... И просто стыдно, что в воскресенье, в час окон­чания дневного спектакля, я уже два раза делаю одно и то же.

Низкой и длинной, как тоннель, подворотней прохожу во двор дома напротив театра. Отсюда наблюдаю за арти­стическим подъездом. Появляется Зина Комарова и мину­ту стоит на пороге, ожидая подругу. А я, наполовину скрытый за домом, одним глазом гляжу на нее в трубу тоннеля, точно в подзорную трубу...

Стыдно... Хоть ничего другого и не придумать. Но как повел бы себя на моем месте Рома Анферов?

Это я не успел себе представить. Передо мной, как го­ворится, «откуда ни возьмись», возник Рома Анферов. Он вел под руку пожилую женщину и в то же время нес на плече массивный чемодан. Сама женщина несла только круглую картонную коробку, в какие пакуют торты и шляпы.

– Привет! – сказал Рома Анферов, еще не останав­ливаясь, но так, что я сразу почувствовал: за этим что-то последует. Действительно, он спросил: – Куда направля­ешься?

– В «Ударник», на новую картину, – ответил я, от волнения забыв ее название.

Впервые Рома завязывал со мною разговор.

– На какую? – спросил он. – Как называется?

– Называется? Очень похоже на старую одну карти­ну... – И название старой картины, мелькнув, ящерицей ускользнуло из моей памяти.

– Ясно! Название новой картины, которое ты забыл, напоминает тебе название старой картины, которое ты то­же забыл, – сказал Рома быстро и весело. – Все равно я знаю: там Зина Комарова снималась?

– Совершенно верно. Кажется, да, – отвечал я так, точно вспомнил, что мне об этом говорили. Я не хотел от­крывать Роме Алферову, что иду в кино именно ради то­го, чтобы увидеть Зину Комарову.

– Слушай, ты очень хочешь в кино?.. – спросил он. – Один идешь?

– Да. Не особенно. А что? Один. – Я не знал, как пойти ему навстречу: мне казалось, он не решается о чем-то попросить.

– Тут такая штука... Вы познакомьтесь... – Мы с Роминой матерью раскланялись. – Я провожаю мать на вок­зал. Но через пятнадцать минут... – он бросил мимолетно-пристальный взгляд на часы, – начинается пленум райко­ма комсомола. С вокзала мне к началу не поспеть. Может быть...

– Может быть, я провожу вас? – перебил я, обраща­ясь к Роминой матери.

– Просто меня выручишь, – сказал Рома, перестав­ляя чемодан со своего плеча на мое. – А на картину эту сходим с тобой завтра. Я билеты возьму.

До вокзала мы с Роминой мамой доехали на метро. По дороге она несколько раз повторила, что ей очень не­удобно меня затруднять, а я неловко ответил, что рад был затрудниться.

Едва мы вышли на вокзальную площадь, к нам подо­шел носильщик и взял у меня чемодан.

Ромина мама принялась меня благодарить. Я пожелал ей счастливого пути. Носильщик поставил чемодан на тележку. Ромина мама спросила, почему она никогда не видела меня у них дома. Человек, правивший электродре­зиной, груженной мешками с почтой, крикнул нам, чтобы мы посторонились. Носильщик покатил тележку к воро­там перрона. По радио сообщили, что начинается посадка на поезд Москва – Киев. В этой суете можно было и не отвечать на вопрос.

А потом носильщик, лавируя между пассажирами, бы­стрее покатил тележку, и у входа на перрон мы с Роминой мамой простились.

– Приходите к нам в гости! – крикнула она мне вслед.

Домой я возвращался пешком и по дороге думал: как это удивительно получилось – шел в кино, а вме­сто этого проводил на вокзал маму Ромы Анферова, которую еще час назад совсем не знал... И завтра иду в кино с самим Ромой Анферовым!

Мог ли я еще утром предвидеть что-либо подобное?

И я радостно почувствовал вдруг, что впереди ждет меня еще не раз и необычайное и непредставимое...

– «Все мечты сбываются, товарищ!..» – запел кто-то возле самого уха, вкрадчиво и настойчиво обнадеживая.

Я поднял голову. Окно второго этажа было настежь распахнуто. На подоконнике стоял проигрыватель. В глуби­не комнаты звенели бокалы. Мужской голос громко сказал:

– За встречу!

«Должно быть, встретились люди, которые долго этого ждали, – подумалось мне. – Может быть, уже не надея­лись увидеться. Но встретились». И чья-то открытая, на­распашку, радость на миг коснулась меня. И явственнее, острее, чем минуту назад, я ощутил тогда, что в жизни все несбыточное может сбыться...

– Как картина, понравилась? – спросила мама, когда я вернулся домой.

– А я не был в кино. На вокзал ездил.

– Зачем? – Конечно, этот вопрос не мог не прозву­чать.

– Провожал мать товарища, спешившего на пле­нум, – четко и громко, однако нарочито будничным тоном отвечал я, не в силах умолчать о том, что у меня есть та­кие товарищи, но не желая этим кичиться.

Новое, приподнятое настроение не оставляло меня весь вечер.

III

– И что же такое, по-твоему, друг? – спрашивал ме­ня назавтра Рома Анферов. (После кино мы зашли к нему.)

– Сформулировать? – пробормотал я с усмешкой. И зашагал по комнате.

Я снова ощущал необычайность, даже нереальность происходящего. Странно! Сегодня рассуждаю о дружбе с Ромой Анферовым, завтра, может быть, потолкую о люб­ви с Зиной Комаровой!.. Это волновало меня. А на Ромин вопрос я не мог ответить ничего, помимо общеизвестного: друг – это тот, кто выручит, на кого можно опереться в беде; с другом достижимо такое, что одному не под силу.

Но я не стал говорить вслух того, что знает каждый. Рома ждал. «Может быть, он хочет знать, кого приобре­тает в моем лице?..» И с забившимся сердцем я подумал о том, до чего нелепо, что я, так давно мечтавший с ним дружить, в эту минуту нем...

Раньше чем мне пришло на ум что-либо подходящее, Рома заговорил сам:

– А я, пожалуй, могу сформулировать. – Он был серьезен и не усмехался. – Друг – это... Друг говорит тебе то, что сказал бы себе ты сам, если б мог видеть себя со стороны. Друг – тот, кто в силах всегда сказать тебе это. Он «второе я», alter ego, как говорят в торжественных случаях. «Второе я», зорко наблюдающее за «пер­вым я».

«Второе я», зорко наблюдающее за «первым я»! Мне показалось, что это поистине метко сказано. Кроме того, приятно было наконец мимоходом узнать, что значат слова «alter ego», на которых я не раз спотыкался, читая класси­ческую литературу. Я решил, что при случае спрошу у Ро­мы, что такое «альма матэр» (alma mater) и «пинке-нэц» (pince-nez).

– Поэтому никто не может помочь тебе стать лучше – понимаешь? – чем друг, – продолжал Рома. Он что-то вспо­мнил, чуточку помрачнел и добавил: – При условии, что ты не вздумаешь на него обижаться... Ведь не обижаешься же на себя, если мысленно себя выругаешь!

Я сказал, что Рома совершенно прав: и я так представ­ляю себе дружбу.

– Что ж... тогда... – Рома помедлил, глядя на меня с некоторым сомнением. Потом энергично протер глаза, точ­но перед этим дремал. Во взгляде его больше не отража­лось никакого сомнения. – Мы с тобой, Володя, конечно, часто будем видеться – и в школе и не в школе.

Я кивнул.

– Условимся, что будем всегда говорить друг другу о том, что мне в тебе или тебе во мне не нравится. О лю­бой слабости, о каждом недостатке. Увидишь, я смало­душничал – пусть на минуту! – скажи. Я увижу, что ты маху дал, – тут уж... – Он развел руками: не взыщи, мол, скажу все напрямик. – Конечно, все это возможно, только если верить друг другу. Я тебе, Володя, верю.

– И я тебе, – сказал я.

– Ну и, разумеется, на основах взаимности, так ска­зать... – Рома улыбнулся. – А не то что один всегда кри­тикует, другой всегда молчит!

– Конечно, – отозвался я готовно.

– Попробуем, значит, помогать друг другу воспиты­вать характеры.

– Обязательно!

Теперь, когда было достигнуто согласие, и притом торжественное, об основах нашей дружбы, возникла пау­за. Перейти сразу на будничный тон было трудно, как по­сле присяги. Мы помолчали. Потом я произнес:

– Между прочим, Рома, ты, наверно, знаешь, что та­кое «альма матэр» и «пинке-нэц»?

Рома был озадачен:

– «Пинке-нэц»?.. «Альма матэр» – мать родная. Но «пинке-нэц»... А к чему это относилось в тексте?

– Это... кажется, это надевали.

– Надевали? Кто? – Рома недоумевал. – Напиши-ка мне это слово латинскими буквами.

Я написал. Рома прочитал и после этого смеялся ми­нуты две. Узнав, в чем дело, захохотал и я. Мы весело ржали в два горла, откинув головы на спинку дивана...

– Ну, знатока языков из тебя, видно, не получится, – сказал наконец Рома, отрывисто дыша. – Ты кем, кстати, хочешь стать? А, пинке-нэц?..

– Океанографом, – ответил я со всхлипом. – В общем, там видно будет... А ты?

Он стал совершенно серьезен:

– Скорее всего – психологом.

...О том, что Рома хочет стать психологом; я в тот день услышал в первый раз. Я, кажется, спросил его тогда:

– Учебник новый будешь писать? – Почему-то мне не пришло в голову, что могут быть какие-либо труды по психологии, помимо учебника для десятых классов.

В ответ он пожал плечами:

– Почему же обязательно учебник?

Скоро я убедился в том, что он действительно готовит­ся в психологи. Началось с того, что, когда мы вместе вы­шли из школы после уроков – совершенно так, как я представлял себе это в мечтах неделю назад, – Рома сказал:

– Что ж, обменяемся впечатлениями друг о друге? Ну, что ты думаешь обо мне? Твое слово, Володя. Давай.

– Может, сперва ты? – предложил я, робея.

– Сказать, что я о тебе думаю?

– Да.

Пока он несколько мгновений медлил, мне было тре­вожно и боязно, точно предстояло впервые взглянуть на себя в зеркало после долгой болезни или тяжких не­взгод. Ну, как же я теперь выгляжу?..

– По-моему, ты хороший парень, – начал Рома. – Добрый.

У меня отлегло от сердца.

– Но ты, что ли... Ты, пожалуй, не считаешь себя взрослым человеком, вот что! Да, у меня такое впечатле­ние. Ты, похоже, считаешь, что взрослым станешь, когда кончишь институт. Неверно? Мне кажется, ты иногда ду­маешь: жаль, не скоро это будет... Бывает?

Верно! Бывало, что я так думал. Удивительно, что Ро­ма это знал.

– Я неверно сказал, что ты хороший парень, – про­должал Рома, и тут я просто испугался. – Ты хороший мальчик. Ты будешь еще долго и терпеливо мечтать о по­ступках, которые совершишь, «когда вырастешь боль­шой», когда тебя будут считать уже взрослым.

– Но я же еще действительно... Ты разве считаешь себя совсем уже взрослым человеком?..

– Считаю. В основном – да. Вообще, по-моему, в на­шем возрасте предстоит не «вырасти большим», а стать взрослым. Стать, понял? – Это прозвучало у него задор­но, лихо, серьезно и... чуточку по-мальчишески все-таки. – Это же определяется поступками, Володя. Я знаю одного студента третьего курса. Он все равно как школьник, только тринадцатого класса. А его одногодок учится на первом курсе вечернего техникума, днем работает на за­воде, женат уже – взрослый человек!

– Потому что он работает, – сказал я.

– Ну конечно. Хотя и студент ведь не обязательно школяр. И старшеклассник не обязательно птенчик...

Рома смолк. Теперь, по-видимому, была моя очередь сказать Роме, что я о нем думаю. Я глубоко вздохнул и начал:

– Из всех, кого я знаю, ты, по-моему...

– Извини, перебью тебя, – спохватился он. – Вот еще что: ты трусоват немного, мне кажется. Когда ты не записался в боксерскую секцию из-за того, что у тебя будто бы нет времени, мне показалось, что на самом деле ты не хочешь рисковать носом. Продолжай, Володя.

Последнее сказано было, пожалуй, тоном председате­ля. Но не это удивило меня – Роме очень часто приходи­лось председательствовать, что и проскользнуло сейчас в манере говорить, – а поразительно было то, что, рас­сказав о случае, когда, ему показалось, я не захотел рисковать носом, он даже не спросил: «Так и было?»

Между тем именно так и было! Непонятно только, как он это узнал. Как мог заметить, что я струсил, когда я без какой-либо заминки или запинки отвечал: «Нет време­ни». Что, кстати, отчасти было правдой.

– Из всех, кого я знаю, – снова начал я с того самого места, на котором Рома меня прервал, – ты, по-моему, са­мый наблюдательный человек... Ты замечаешь столько...

– Пытаюсь... – пробормотал он.

– И... тоже мне по душе, что ты никогда – что бы там ни было! – себя не роняешь. Это...

– Стараюсь, – буркнул он, точно поправляя.

– Еще мне очень нравится... Я прямо завидую тому, какая у тебя выдержка! Она...

– Вырабатываю, – вставил он.

Я осекся.

Опять он одним словом как бы пригасил мою похвалу. И вдруг обнаружилось, что мне больше нечего сказать. На очереди не было ни одной мысли.

– Так-с, – заметил Рома. – Теперь о моих недо­статках.

– Твоих недостатках? Каких?

– Как – каких? – спросил он недоумевая. – О тех, ко­торые ты во мне находишь.

– А если не нахожу?

– Как – не находишь? – переспросил он, начиная сердиться. – Мы, по-моему, знакомы довольно давно. Что ж, ты не замечал во мне никогда никаких изъянов, ни од­ной дурной черты?

– Как-то не замечал, – признался я. – Нет...

– Значит, по-твоему, у меня нет пороков? – спросил он раздраженно. – Так, что ли, ты считаешь? Довольно странно! Надо, Володя, развивать наблюдательность.

– Конечно, надо, – согласился я. – И потом, ведь мы с тобой еще недавно дружим. Так что, возможно, я еще разгляжу в тебе и недостатки, и слабости, и пороки, – добавил я обнадеживающе.

Конечно, со стороны наш разговор выглядел бы очень странным. И мне самому, когда перед сном я вспомнил о нем, он тоже показался немного диковинным.

Правда, скоро я привык к Роме. Много позже – по­нял его. А пока что мне приходилось трудно...

Рома воспитывал свой характер с великим нетерпени­ем. Он развивал проницательность, тренировал наблюда­тельность и с застенчивой беспощадностью открывал во мне всё новые изъяны. Казалось, он видел меня насквозь.

Но главное – он требовал ответной беспощадности. В этом было все дело! Ибо оттого ли, что я был худшим психологом, чем Рома, или потому, что у него было куда меньше недостатков, чем у меня, – так или иначе, я очень редко отвечал ему «взаимностью». Как-то, правда, я ска­зал Роме, что у него неприятная манера насвистывать, слушая собеседника (действительно так бывало несколь­ко раз, когда я ему о чем-либо рассказывал), но, едва я сделал это критическое замечание, он сейчас же извлек из него урок. И больше не насвистывал, слушая меня, ни разу. А других дурных привычек я у него не обнаружи­вал... Это сердило его:

– За полторы недели я открыл в тебе, Володька, на­верно, десяток – не меньше! – отрицательных черт. А ты – просто смешно! – один раз сделал мне толковое замечание...

Так развивались наши необычные отношения. Меня тяготило лишь то, что я не оправдываю Роминых надежд. Я вспоминал, как бывшие друзья Ромы говорили, что он предъявляет к дружбе невозможные требования. Неуже­ли это были те самые требования, которых не выдержи­ваю я? И может ли быть, что мы раздружимся оттого, что я не нахожу в нем изъянов? Ведь обычно-то расходятся, наоборот, оттого, что находят их друг в друге!

Довольно часто я задавал себе эти вопросы. А Рома тем временем не дремал. Его проницательность не при­туплялась и не знала устали. Стоило мне, между прочим, вскользь упомянуть как-то о Зине Комаровой, и он сейчас же сказал:

– Надо будет пригласить ее к нам в школу. Я уже думал об этом, а потом из головы вылетело. Пусть рас­скажет, как работала над последними ролями. Ребятам будет интересно, а?

– Пожалуй, – ответил я, изо всех сил стараясь рас­сеянно глядеть по сторонам.

– На днях зайду в театр и приглашу ее. Это ты мне удачно напомнил. Кого бы, Володька, взять с собой, чтоб, так сказать, делегация была?

– Кого-нибудь, – ответил я и зевнул. Это был нату­ральный, непритворный, протяжный зевок. И какой свое­временный! Какую подлинность придал он моему лени­вому «кого-нибудь»!

Но, едва я закрыл рот, Рома рассмеялся.

– Не темни, брат, – сказал он, – не к чему. Ты со мной и пойдешь. Или откажешься?

День, когда мы с Ромой отправились в театр к Зине Комаровой, по многим причинам запомнился мне на­всегда.

IV

Идя в дирекцию театра по длинному и узкому коридо­ру, мы встретили попа в рясе и незагримированного муж­чину с галстуком-бабочкой. Оба с удивлением на нас посмотрели. Не будь рядом Ромы, мне стало бы не по себе. Теперь же я спокойно и бегло их оглядел.

Когда Рома был рядом, я не робел. Боязнь попасть в неловкое положение, которая одолевала меня то и дело, совершенно исчезала. Это было очень ново и приятно. Вскользь я уже замечал это за собой. Но сейчас, приближаясь по толстому ковру к столу секретаря дирекции, я испытывал особенное, осознанное удовольствие оттого, что чувствую себя так свободно в положении, в котором один краснел бы и немел.

– Нам нужно повидать артистку Комарову. Она в театре, кажется? – осведомился Рома у пожилой седово­лосой секретарши.

– По-моему, да, – ответила та. – Если вы посидите в коридоре на диванчике, она непременно пройдет мимо вас. Вы Комарову в лицо-то знаете? Раньше ли, позже ли, она, как соберется уходить, пройдет мимо вас.

– Мне случалось встречаться с Комаровой на не­скольких конференциях, – отвечал Рома, – а мой това­рищ видел ее только на сцене. Но, к сожалению, мы не располагаем временем. В семь в райкоме начнется сове­щание, и я не хотел бы на него опаздывать. Поэтому...

Со словами «одну минутку, товарищи» секретарша сняла трубку и по внутреннему телефону попросила Зину Комарову (она назвала ее Зиночкой) зайти в дирекцию.

Через минуту вошла Зина Комарова. Я впервые видел ее так близко. Если она шла навстречу по улице, я всегда отводил глаза, когда она оказывалась совсем рядом. Сей­час, пока Рома от лица школы приглашал ее к нам на вечер, я смотрел на нее без стеснения.

На Зине Комаровой была голубая шелковая косынка с изображением карты Польши. Это была очень подроб­ная карта – на ней обозначались не только крупные го­рода, но и маленькие. Такой косынки я еще не видел ни на ком. Она вполне могла служить учебным пособием. И промышленный центр Лодзь на круглом плече Зины Комаровой вдруг напомнил мне, как я в прошлом году «плавал» на уроке экономической географии...

Но необыкновенная географическая косынка удивила меня на Зине Комаровой гораздо меньше, чем обыкновен­ные вещи: блузка такая, как у нашей соседки, туфли, как у моей тетки. Было очень странно, что у Зины Комаровой может быть что-то такое же, как у обычных людей, не причастных ни к театру, ни к кино, ни к славе. Не значи­ло ли это, что мы живем в одном и том же мире?!

Зина Комарова держалась очень просто. Она сразу согласилась прийти в нашу школу, спросила, бываем ли мы в соседней – оказалось, что она кончала соседнюю пять лет назад, – а на вопрос Ромы, какое у нее отчество, ответила:

– Николаевна. Но можете, если хотите, называть меня просто по имени – не настолько уж я старше.

К слову, Зина Комарова рассказала, что пошла в пер­вый класс, когда ей было шесть с половиной лет (мы с Ромой пошли в семь с половиной). Тут же она со смехом вспомнила, как трудно давалась ей геометрия: однажды, не в силах доказать, что два треугольника равны, она да­же попросила математика поверить ей на слово...

У ограды нашей школы мы расстались, и Зина Ко­марова дружески помахала нам вслед.

Я почувствовал такое воодушевление, какого не ис­пытывал никогда. Ведь Зина Комарова старше меня лишь на четыре года. Ведь через несколько месяцев я окончу школу. И стану взрослым человеком. И какое зна­чение будет иметь через два-три года то, что я немного моложе ее?!

– Очень хорошая девушка! – произнес Рома после паузы задумчивым тоном. Таким тоном произносят пер­вые слова после того, как закрылся занавес, еще не по­кинув мира пьесы, еще оставаясь на своем месте, хотя за­навес больше не откроется. – Ну что ж, Володя, по домам, а? – спросил он тут же совсем по-иному, как бы окунаясь в забытую было обычную жизнь, которая – хотим ли, не хотим ли – нас окружает.

Вернемся из мира театра в свой мир?.. Но ведь мы видели Зину Комарову не в пьесе!

– Рома, ведь...

– Ты сейчас, по-моему, в мечтах на такую вышину забрался... Да? – спросил он негромко и как бы вызывая меня на откровенность.

– А правда, слушай-ка, – сказал я. – Нет, серьезно, я думаю, так может получиться... – Все-таки было трудно сказать вслух, что может получиться; Рома смотрел на меня неотрывно. – Года через два-три я уже не буду – верно же? – в ее глазах мальчиком. И тогда...

– В чьих это – «в ее глазах»? – осведомился Рома, как экзаменатор, понимающий, о чем идет речь, но все-таки требующий, чтоб ученик выражался более четко.

– В глазах Зины Комаровой. Через два-три года. И тогда, может быть... Конечно, это не близкое будущее. Я просто... – Мне хотелось, чтоб Рома ободрил меня, кив­нул, соглашаясь. – Ты, помнишь, сам рассказывал про одного парня, который днем на заводе работает, вечером в техникум ходит, а... и женатый.

– Значит, точно, – сказал Рома словно бы самому себе. – Ну и ну! – Он покачал головой. – Все это может быть: и завод, и техникум, и жена, брат, – продолжал Рома энергично. – Единственно только – Зинаида Нико­лаевна Комарова тут ни при чем. Это просто нелепо и смешно – мечтать о ней!..

– Почему?.. – спросил я, хотя мне было все равно по­чему. Нелепо и смешно, вот и все – какая разница почему?

– Потому что актрисы выходят замуж за режиссе­ров.

– Все? – спросил я сдавленно.

– На всех бы не хватило режиссеров. Самые красивые.

Должно быть, он знал наверняка.

– Что ж... – сказал я после молчания.

– Не так-то уж было заметно, а я все-таки сразу до­гадался, что у тебя на уме, – проговорил Рома доволь­ным голосом.

Если б я открыл в Роме какой-нибудь недостаток, то сразу же, по долгу дружбы, ему об этом сообщил бы. Но сейчас мне показалось, что нет у нас дружбы, и, оше­ломленный этим, я попрощался, ничего не сказав. А он не прочитал в этот раз моих мыслей, кинул: «Привет!» – и удалился, легонько насвистывая.

Я побрел домой, как к разбитому корыту.

Было ясно, что Рома вовсе не дружит со мной. Он про­бует на мне остроту своей наблюдательности, вот и все, и только за этим я ему нужен.

Я шел, ни о чем не размышляя, ни до чего не доиски­ваясь, а просто сживаясь медленно с открывшейся мне ясностью. Смешно мечтать о Зине Комаровой. Наша дружба с Ромой ненастоящая...

Но я не мог привыкнуть к этому. Наутро мне было так же не по себе, ничуть не легче, чем в минуту, когда меня осенило и мы с Ромой простились. И, наверно, по­тому я попробовал взглянуть на все по-иному.

Ведь Рома давно еще мне сказал, что друг – это «второе я». И что на него так же нельзя обижаться, как на самого себя. Я с этим тогда согласился. А теперь «вто­рое я», наблюдая за «первым я», то есть за мной, устано­вило, что я нелеп и смешон, когда мечтаю о Зине Комаровой. Оно, то есть Рома, конечно, не скрыло этого от меня. Вполне понятно, что у Ромы, после того как он пре­достерег меня, был довольный голос: он радовался, что больше я не буду выглядеть нелепо. Вот почему у него был довольный голос, ясное дело!..

Тут мне стало легче, но только на один день.

V

На заседании комитета с активом стоял вопрос о ха­рактеристиках, которые комсомольская организация да­вала ребятам, поступавшим на заводы, в техникумы или институты. Рома доложил, что некоторые характеристики, выданные за последние полтора-два года, оказались не­глубокими.

– Так получилось потому, что мы не знали как сле­дует этих ребят, которым давали характеристики, – ска­зал Рома. – А надо, чтоб характеристику составляли те, кто знает человека. И, во-вторых, бывает, что нельзя уло­житься в несколько строк: нужно, может быть, исписать страницу. Допустим, пришлось бы мне, например, о Во­лоде Шатилове писать...

И Рома заговорил обо мне.

...Мне всегда бывает не по себе, если говорят про ме­ня в присутствии многих людей. Даже если говорят одно хорошее, я все равно рад бы исчезнуть, не быть при этом. А тут собралось довольно много ребят, и Рома рассуждал перед ними о моем характере.

Он рассуждал с таким знанием, какое может быть только у друга, и с таким беспристрастием, какого, каза­лось мне, у друга как раз не может быть. И он словно бы приглашал всех заглянуть ко мне в душу, даже не посту­чав перед этим, не спросив меня: «Можно?..»

И я не выдержал: рванул на себя дверь, выскочил в коридор. (Потом мне сказали, что Рома после этого го­ворил обо мне еще несколько минут – главным образом о моих достоинствах.) Сейчас же меня окликнул Афана­сий Кожин:

– Досталось? – Он не то любопытствовал, не то со­чувствовал.

Афанасий приоткрыл дверь комнаты, где заседал ко­митет, на миг просунул туда голову, после чего взглянул на меня с возросшим интересом.

– Что, Анферов по косточкам разбирал? – спросил он, чему-то радуясь. – Так тут же нечему удивляться! Вы, кажется, дружили последнее время?.. Да? А теперь боль­ше не хочешь? Ну еще бы! Я же сам с ним одно время дружил. С ним же невозможно!..

Он стал возбужденно объяснять, что за человек Рома. По его словам, Рома был эгоист, парень с большим само­мнением, «невозможно принципиальный» и «типичный пижон».

То, что с Ромой «невозможно», было, пожалуй, прав­доподобно. Вместе с тем Рома не был «типичным пижо­ном» – у пижонов, конечно, особых принципов как раз и нету... Хоть я и злился на Рому и вообще волновался, но видел, что концы с концами Афанасий не всегда сводит.

И тем не менее мне было приятно, что Афанасий при­нижает Рому. Я возражал Афанасию, спорил с ним, но то, что в ответ он пуще ругает Рому, доставляло мне удо­вольствие.

– Я же сам с ним одно время дружил, – повторял Афанасий. – Он же такой: ради принципа какого-нибудь не пожалеет друга! Осмеять может, разругать – пожа­луйста, раз плюнуть! А я так не могу: если я, допустим, твой друг, я уж всегда буду за тебя. Что бы ни было!

– Всегда?.. Значит, ты будешь беспринципный друг?

– Зато верный, – отвечал он.

И мы стали дружить с Афанасием или, как говорят в школе, ходить с ним. Вместе ходить по коридору на пе­ремене, вместе уходить из школы, вместе прогуливаться, покончив с уроками. Может быть, так получилось потому, что, раздружившись с Ромой, мне не хотелось оставаться одному. Но главное, после мудреных Роминых рассужде­ний о «втором я, зорко наблюдающем за первым я», прос­тые слова Афанасия «я уж всегда буду за тебя» чем-то очень меня подкупили. Даже тронули.

Так началась самая трудная полоса в моей жизни, по­тому что ни до того, ни потом я не попадал в глупое по­ложение на такое долгое время. Я впервые понял тогда, что пребывать в глупом положении не только неловко, но просто опасно. Дело в том, что, находясь в глупом поло­жении долго, даже смышленый, умный человек глупеет. Если б не это, я рассказал бы о дружбе с Афанасием как о забавном эпизоде, над которым можно посмеяться, толь­ко и всего.

VI

– У меня к тебе большая просьба, – сказал вдруг Афанасий, замедляя шаг, когда мы шли из школы к нему домой. Это было через два или три дня после нашего раз­говора о Роме.

– Какая? – спросил я.

– Я тебя очень прошу: не говори моей матери, что ты получил уже табель с четвертными отметками. Если она тебя спросит, получил ли, ответь: нет еще. Я ей не говорю, что получил табель, чтоб ее не огорчать. Там ей, знаешь, нечему радоваться, так я...

– Ну пожалуйста, – сказал я, – я ей не скажу.

– Большое спасибо! Большущее, Володя!

– Пустяки... – пробормотал я, смущенный размерами его благодарности.

Мы поболтали о шахматных и футбольных новостях и кинокартине с участием Зины Комаровой.

– Знаешь что, – сказал Афанасий спустя пятнадцать минут, когда мы поднималась по лестнице его дома, – ты и своей матери не говори, что получил табель.

Голос у него был такой, точно в промежутке мы и не толковали с ним о других вещах.

– Почему? – спросил я.

– Моя мать знает, что мы с тобой подружились. Она может позвонить твоей и спросить, принес ли ты табель. Если твоя мать ответит «да», то моя поймет, что и мне уже выдали. И огорчится раньше времени.

– Понятно, – сказал я. – А долго мне нужно будет отвечать маме, что табель еще не выдали?

– Да, – отвечал Афанасий. – Как можно дольше.

– Ладно, – сказал я. – Я мог бы ее, правда, отмет­ками порадовать, но... Ну ладно.

– Тебе это будет очень трудно?.. – спросил он сочув­ственно и в то же время моляще.

– Ничего...

– Большое спасибо!

– Не за что, – ответил я чуточку досадливо.

Открыла нам мать Афанасия. Она была очень привет­лива и сейчас же пригласила нас обоих к столу.

– Пожалуйста, пожалуйста, у нас уж так заведено: всех товарищей Афика – в обед ли, в ужин ли – мы все­гда просим к столу! – объявила она, когда я стал отка­зываться. – Так у нас в доме заведено! Такой уж в на­шем «монастыре» устав... – заключила она радушно и, пожалуй, немного хвастливо, распахивая перед нами дверь столовой.

– Нам только сначала, мама, руки надо помыть, – сказал Афанасий, опасливо пятясь и почему-то делая мне знаки. – Мы сейчас...

– Пожалуйста, идите в ванную, – отозвалась его мать тем же радушным голосом. – Дашь, Афик, товарищу чис­тое полотенце.

В ванной Афанасий торопливо закрыл дверь на за­движку, сильно открутил кран, но мыла в руки не взял, а произнес озабоченно:

– Володя, я тебя еще не предупредил...

– О чем? – спросил я.

– Мама с тобой за столом будет на разные темы бе­седовать... – сообщил он под шум падающей воды.

– И что? – сказал я.

– Так ты, прошу тебя, не упомяни случайно об ин­ститутах, студентах, приемных экзаменах и всяких таких вещах.

– А почему? – спросил я.

– Потому что, видишь ли какая штука, она мечтала всегда, чтоб я после школы пошел в вуз. Но с таким ат­тестатом, какой у меня будет, конечно, в институт и со­ваться нечего при теперешнем конкурсе. А мать все с этим не свыкнется и, как услышит о студентах, дипломах там, деканах, расстраивается сразу. Ты этого не касайся, Володя.

Тут его мать сквозь дверь осведомилась, куда мы за­пропастились. Афанасий находчиво отвечал, что мы вы­ронили и не сразу нашли мыло.

– К столу, к столу, быстренько! – донеслось из-за двери, и мы с Афанасием направились к столу.

По коридору мы шли молча, но на пороге столовой Афанасий потянул меня за рукав.

– Что?.. – спросил я, понижая голос.

– О техникумах лучше тоже не упоминай, – шеп­нул он.

После этого мы сели к столу.

Ужин был очень вкусный. Но я с опаской ждал ми­нуты, когда мать Афанасия начнет со мной беседовать. На всякий случай я повторял про себя слова – темы, ко­торых Афанасий просил не затрагивать.

«Табеля, институты, студенты, дипломы... – твердил я, запоминая, и мне хотелось загибать пальцы на ру­ках. – ...Деканы, ректоры, экзамены... Что-то еще я за­был? Что?.. Да, техникумы!»

Между тем мать Афанасия осведомилась, с родителя­ми ли я живу и кто по профессии мой отец.

Считая, что ничуть не подведу Афанасия, я сразу от­вечал, что папа геолог.

– И мой брат геолог! А что твой папа заканчивал?

«Геологоразведочный институт», – чуть не ответил я тотчас же, но вовремя спохватился: «Институт... нельзя».

Пришлось думать, как быть. Думал я с таким видом, точно припоминаю, где папа учился. Афанасий тем вре­менем, недвижно уставясь на меня, с усилием жевал. Казалось, кусок кулебяки у него во рту рос и твердел...

Продумав под его взглядом минуты две, я наконец сказал, что папа самоучка. Такой ответ, во всяком случае, не наносил Афанасию никакого ущерба. И вообще за весь вечер я ничем не повредил ему, но сам произвел на его мать впечатление недоумка. Когда я ушел, она долго у него допытывалась, что он во мне нашел. При мне же она только один раз сказала с улыбкой:

– А Володя, по-моему, очень задумчивый, да? Он как будто все время в мыслях витает где-то... Да, Афик?

– Ага! – весело подхватил чертов Афик. – Чудак че­ловек! – И он расхохотался.

Действительно, перед тем как раскрыть рот, я каждый раз надолго задумывался, чтоб ненароком не подвести Афанасия.

Но гораздо нелепее было другое. За целый вечер я не сказал ни слова правды. Любой мой правдивый ответ каким-нибудь образом вредил Афанасию. На самый про­стой и обычный вопрос нельзя было отвечать, не поду­мавши...

Мне вспомнилась вдруг известная детская игра с труд­ным условием: «Да» и «нет» не говорите, черного и бе­лого не берите». Пожалуй, игра, в которую втянул меня Афанасий, была посложнее.

Но главное, этой игре не было конца.

– Володя, ты просто огромнейший молодец! – объ­явил Афанасий, выйдя вместе со мной во двор, чтоб про­водить меня до ворот. – Я несколько раз так струхнул, что, знаешь... Но ты так выворачивался, что просто... Ну, я тебе, Володя, так благодарен... – Афанасий, что называется, не находил слов. – Я тебя хочу познакомить с Зо­ей, – сказал он после паузы решительно и облегченно, точно нашел-таки способ выказать мне и доверие и благо­дарность.

– С какой Зоей? Кто это – Зоя?

– Это девушка, в которую я влюблен, – отвечал Афа­насий, оглядываясь по сторонам. – Ее еще не видел никто из моих знакомых, и ни мама, ни папа не видели... Она, как мы, десятый класс кончает, но за ней и студенты бегают, и новатор один лет двадцати пяти на нее загля­дывается. Зойка...

– А из какой она школы? – спросил я.

Оказалось, что из той же, которую кончала Зина Ко­марова. Тут у меня почему-то увеличился интерес к не­известной Зойке.

– Как же ты нас познакомишь?

– Мы к ней послезавтра вечером пойдем в гости. Она меня приглашала прийти с товарищем.

– А по какому поводу зовет? – спросил я.

– Да просто так – весна, майские дни...

Через два дня Афанасий под вечер зашел за мной, и мы отправились к этой его знакомой девочке. А за не­сколько часов до того в школе, когда я забежал в гар­деробную за фуражкой, меня остановил Рома.

– Мне кажется, в последние дни ты за что-то на ме­ня в обиде, – сказал он. – Если так, это очень глупо. Если мне померещилось, тогда «инцидент исчерпан»...

Рома смолк.

Признаваться в обиде, которую уже заранее, наперед, он объявил глупой, я не хотел. Заверять его, что реши­тельно ничего не произошло, – тоже. И вообще, к чему объясняться?

– Спешу сейчас. Бегу... – отвечал я уклончиво.

– Ладно, – сказал он, легко меня отпуская. – Вече­ром, надеюсь, будешь свободен.

Это прозвучало мне вслед не как вопрос, а, что ли, как напоминание о само собой разумеющемся.

– Не буду, – отвечал я тоже вскользь, очень доволь­ный тем, что это правда. – Я приглашен в гости. Пока!

Мне было очень приятно произнести это – почти так же, как когда-то сказать дома: «Провожал мать товари­ща, спешившего на пленум». А довольно давно это было!.. Хотя не так уж...

Афанасий зашел за мной даже раньше, чем мы уговорились. Он был наряден, возбужден и сильно суетился:

– Володя, галстук не очень пижонский? Что брюки внизу обтрепаны, не заметно? Сойдет, а? Слушай, я не очень жирный? Анферов мне сказал, что я жирный па­рень. Спортом, говорит, позанимайся. По-твоему, ничего? А сзади?..

– Ничего. И потом, все равно тебе сегодня уж не успеть похудеть, как бы там ни было.

– Сегодня? Да, сегодня, верно, не успеть, – согласил­ся Афанасий и расхохотался. – Это ты остроумно за­метил!

Но сам я не находил в своем замечании ничего остро­умного. Оно было, как любит выражаться моя мама, ре­зонным. Не больше.

Я недоуменно пожал плечами.

– Между прочим, у Зои побольше остри, – продол­жал Афанасий, не обратив на это внимания. – На инст­рументах ты, кстати, не играешь?

– На каких?

– На музыкальных.

– Нет. А что?

– А то, что я, понимаешь, тоже не умею. У них там рояль есть. Умел бы я, сел бы и сыграл попурри какое-нибудь... Надо будет нам побольше шутить, – закончил он озабоченно. – Ты знаешь веселые истории?

Веселых историй я знал немного, но одна случилась недавно со мною самим. Я застрял в лифте за полчаса до начала спектакля, на который собирался идти вместе с родителями. Кто-то побежал за монтером, а мама тем временем пыталась просунуть мне еду сквозь металлическую решетку, точно зверю в клетку. Не просовывалось ничего, кроме сосисок, которые, к счастью, оказались у соседей... В театр мы немного опоздали.

Афанасий сказал, что история, пожалуй, забавная, но для сегодняшнего случая никуда не годится.

Я не обиделся и не спросил почему, но он сам стал объяснять мне:

– Понимаешь... чуть не забыл тебя предупредить... В общем, умоляю, Володя: сейчас у Зойки – ни слова о театре! Пусть тебе театр, кино, артисты на язык не по­падаются, иначе...

Вероятно, я зарычал, потому что Афанасий, отпрянув, крикнул:

– О музеях – пожалуйста! Ну?.. О картинах там, статуях. А?.. – У него был испуганный взгляд и успокои­тельный голос.

– Что – «Ну»? Что – «А»? – озлился я. – Что за ерунда опять?

– Нет, ты вникни сперва, – сказал он жалобно. – Ты вникни, Володя, если ты друг, – повторил он жалобно и настойчиво.

– Во что? – спросил я спокойнее.

– А в то, – ответил он, приободрившись. – Вот во что: я Зойку обещал пригласить на балет в Большой театр. Это раз. А в кино, сказал, будем ходить на каждую новинку!

– Чего ж, – сказал я. – И на здоровье.

– А дома денег не дают на театр и кино: не отвлекай­ся, мол, от занятий... И я ее никуда не зову... Никуда не зову, понял? Потому-то и нельзя с ней говорить про кино и театр – вдруг о моем обещании вспомнит?!

– Значит, сама она, думаешь, не вспомнит? – спросил я с насмешкой.

– Если не напоми­нать, конечно, не вспо­мнит. Это же психологи­чески можно объяснить, – сказал он, и тут я подумал, что, дружа с Ромой, Афа­насий у него набрался кое-какой науки. – Само ведь в памяти ничего не всплы­вает. Если по дороге из школы ей не попадется на глаза театральная афиша, если она не услышит слу­чайно, как по радио пере­дают спектакль, если мы какой-нибудь такой темы не коснемся, ничего ей не вспомнится, будь уверен.

– Может быть, – согласился я. – Не знаю. Может быть, этой Зойке правда не попадаются на глаза афиши, может быть, она редко включает радио, но я уж обяза­тельно брякну при ней что-нибудь о балетах или деканах и все тебе испорчу. Лучше я сейчас не пойду с тобой, Афанасий.

– Так о деканах-то – пожалуйста! – залопотал он. – Это с мамой о них не надо... А тут только о театрах, кино... У Зойки. С мамой как раз об этом можно...

– Пожалуй, лучше мне с тобой не ходить, – сказал я и остановился.

– Да брось, да мы уже пришли! – Тут Афанасий крепко взял меня под руку. – Вот в этом доме живет Зоя. А вот, между прочим, эти девочки тоже к ней идут.

Две девочки, очень симпатичные на вид (одна – с виолончелью под мышкой), действительно шли по пере­улку, приближаясь к тому парадному, возле которого остановились мы.

– Ни шагу назад! – крикнул мне Афанасий шутов­ским голосом и оглянулся на девочек. – Здравствуйте! Спешите видеть Володю, он собрался удирать!

– Да ну-у!.. А почему?.. – спросили девочки хором ноющими голосами, точно они меня знали и могли жа­леть о моем уходе.

– Дело есть. Надо, – ответил я, не вдаваясь в по­дробности, кивнул им всем и, высвободив локоть из паль­цев Афанасия, зашагал было прочь.

– No pasaran! – крикнул со смехом Афанасий, ши­роко разведя руки в стороны, и преградил мне дорогу.

Я остановился. «No pasaran»... Недавно я прочел эти слова в чьих-то воспоминаниях об испанской войне, и они запали мне в память. «No pasaran!» – «Они не прой­дут!» – это был клич республиканцев, клятва в том, что революционный Мадрид не будет отдан фашистскому войску Франко. С этими словами шли в неравный смерт­ный бой...

Потом Мадрид пал. Испанскую революцию подавили. И это было уже очень давно.

Но пусть давно, с этими словами шли на смерть за свободу. И вот их Афанасий произнес сейчас так... так, как я слышал.

Он, по-прежнему улыбаясь, загораживал мне дорогу, и с каждой секундой его улыбка становилась мне все неприятнее.

– Слушай, я пойду, – сказал я твердо.

– Но я же обещал, что тебя приведу, – возразил он растерянно и перестал улыбаться. – Получится, что я об­манул?!

У него был такой тон, точно по моей вине он может попасть в совершенно непривычное, невыносимо стыдное положение. Это взбесило меня.

– Так и получится, – заверил я и ушел, не огляды­ваясь.

Я ничуть не жалел о том, что оставил Афанасия одно­го перед домом его знакомой девочки. Нельзя сказать, что на душе у меня после этого было радостно, однако я шел, слегка и приятно удивленный тем, что характер мой, пожалуй, тверже, резче, чем я предполагал раньше. Мне всегда плохо удавалось отказаться от чего-либо на­отрез. Мне это было очень трудно, если меня упрашива­ли. А сейчас – смог...

– Здравствуй, Володя! – Я услышал незнакомый женский голос, поднял глаза, посмотрел перед собою, за­тем вбок – и увидел мать Ромы Анферова. – Добрый ве­чер! Почему вы к нам никогда не заглядываете? – Она спросила об этом не на ходу, а с интересом, ожидая отве­та. Мне даже показалось – с беспокойством.

– Да как-то так получается... – промямлил я. – Всё учимся... (Не жаловаться же ей на Рому!)

– Ну, понятно; вам, конечно, много приходится успе­вать, – заметила она раздумчиво. – Да... Вы бы не про­водили меня, Володя, – в этот раз не на вокзал, ближе – домой? – Ромина мама улыбнулась.

– Пожалуйста. – Я понимал, что она хочет о чем-то мне рассказать.

– Видите ли, Володя, меня огорчает... – Ромина ма­ма запнулась. – Рома, наверно, не одобрил бы того, что я... – Она махнула рукой. – Неважно. Словом, меня огор­чает, что вы с Ромой раздружились. Между прочим, я совершенно не виню в этом вас, ни в малейшей мере!.. – Последнее было сказано так поспешно, точно предыдущая фраза могла меня задеть и обидеть. – Я вижу причину вашей... ну, что ли, размолвки с Ромой в его страннос­тях – в странностях, вполне объяснимых. То есть их можно объяснить, но сам Рома, пожалуй, не в состоянии это сделать...

Она помолчала.

– Дело в том, что и раньше, и в этой школе, где вы уже учитесь вместе с Ромой два года, на Рому, по-моему, часто призывали равняться, предлагали брать с него при­мер... Это так?

– Да, бывало, – согласился я. – Ребята действитель­но уважают Рому.

– Я в этом не сомневаюсь. Но я не о том... Вы можете припомнить, чтобы Рому за что-нибудь проби­рали?

– Да нет... А может быть, не было повода?

Ромина мама покачала головой и улыбнулась:

– Он не безгрешен, Володя. Но он скромный. Непри­творно скромный. И поэтому он испугался того, что на него всегда равняются, что с него во всем берут пример. Он подумал, что может... может утратить верное пред­ставление о себе. Вот тогда и появилась у него мечта о наблюдательном близком друге, который видел бы его недостатки, говорил бы ему о них. У него в этом такая потребность, как у растущих детей – в соли. (Вы нико­гда не видели, как малыши едят соль прямо из солонки?..) А особенно близких друзей у Ромы как-то не было... Вот, Володя... Ты не хотел бы сейчас к нам зайти? Или уже поздний час?..

– Спасибо, в другой раз лучше, – сказал я.

– Ну хорошо, в другой. Но непременно, Володя, да?

Я кивнул.

Мы простились, и, уже никого не встретив по пути, я быстро дошел до своего дома.

– А тебя тут товарищ ожидает, – сказала соседка, открывая мне дверь.

...Не знаю, что бы я почувствовал, если б узнал днем, что вечером ко мне собирается нагрянуть Рома Анферов. Но, внезапно увидев его у себя дома, я просто обрадо­вался:

– О, привет!

– Привет! – отвечал Рома. – Давно не виделись. Как провел время с Афанасием?

– А ну его к дьяволу! Он...

– Вот именно, – сказал Рома веско.

– Нет, он ничего парень, но его запреты...

– А, так он на разные слова накладывает табу?

– В том-то и дело! Сегодня, понимаешь, на одни, за­втра...

– Ну, потолкуем о том, что Афанасий тебе запре­щал, – предложил Рома смеясь. – Отведем душу!

И весело и раскрепощенно, перескакивая с темы на тему, мы поболтали о театре и кино, институтах и техни­кумах, приближающихся экзаменах на аттестат зрелости и предстоящем выступлении Зины Комаровой в новой роли...

– Теперь перейдем к вещам серьезным, – сказал Ро­ма. – Давай все же в этом разберемся, чтоб потом не возвращаться. Ты на меня за что обижался?

– За то... – начал я, силясь ответить как можно ко­роче, чтоб не получилось утомительного «выяснения от­ношений». – За то... У твоего «второго я» – будь это Во­лодя Шатилов или кто другой – есть и его собственное «я». Есть... Про это не годится забывать.

– Принимаю, – сказал Рома с заметным усилием. – Принимаю этот упрек. Может быть, в нем есть рацио­нальное зерно...

– Есть, – заверил я. – Но хуже то, что мне иногда ка­залось... Мне казалось, я тебе довольно безразличен и ты просто пробуешь на мне остроту своей наблюдательности.

– Ну, – сказал он, поморщившись, – ты несешь ахи­нею. Лучше выясним...

– Нет, – перебил я, – мне действительно так каза­лось, и не без причины.

– А знаешь, – сказал Рома с веселой злостью, – я сейчас тебя с удовольствием стукнул бы... – И, употре­бив глагол «стукнуть» в сослагательном наклонении, он вдруг на самом деле дал мне тумака.

– Представь, я, наверно, дал бы тебе сдачи,– ответил я и немедля сильно ткнул его в плечо.

– Принимаю, – сказал Рома так, точно настроение его улучшилось оттого, что мы размялись. – Принимаю этот ответ. Ты вообще-то ничего... Не понимаю только, как ты оказался в объятиях Афанасия. Вот это надо бы нам рассмотреть, – продолжал он тоном председателя, – потому что...

– Минутку, – снова перебил я. – Когда встречаются два товарища, ни одному из них, по-моему, незачем пред­седательствовать.

– А... меткое замечание, – выговорил Рома оторопе­ло. – Пожалуй, в нем есть рациональное зерно. Ну вот, забыл, о чем хотел сказать. Та-ак... Вспомнил: о робости духа, которую ты проявил! Я готов выкинуть председа­тельский колокольчик, но выслушать меня, Володька, придется! Чтоб выражаться поточнее, я даже себе кое-что для памяти записал.

Он вынул из кармана блокнотный листок и жестом Ботвинника поправил очки. Он был такой же, как всегда, и в чем-то иной...

Я приготовился его слушать.

„ТЕБЕ ПОСВЯЩАЕТСЯ..."

I

Виктор Громада впервые написал стихотворение, ко­торое ему назавтра не разонравилось. Раньше он, сочи­нив стихи, на другой день рвал их на клочки, а эти клоч­ки иногда еще сжигал, разведя костерчик в пепельнице.

В этот раз он написал стихи вечером, дома, перечитал их наутро на уроке, поправил последнюю строчку, спря­тал и испытал на минуту чувство, до того не испытанное и совершенно неожиданное.

Стихотворение начиналось строчкой «Мне без тебя так трудно жить...». Виктор имел в виду Инну Петрову, учившуюся в их девятом «А» уже три месяца, с января (раньше она училась в другой школе и в другом районе). Ему действительно было трудно, оттого что Инна его не замечала. Она ни разу не оказывалась рядом, когда он на переменах удачно шутил и ребята вокруг него громко смеялись. Ее не было в классе, когда учительница лите­ратуры читала вслух его сочинение о Базарове, которое назвала «наиболее своеобычным». Но еще труднее стало Виктору после того, как, по-прежнему не замечая его, Инна заметила Гришку Мигунова. Вот тогда он взялся за перо. И сейчас, перечитав стихи, он почувствовал то, чего не ожидал и не надеялся почувствовать: ему стало легче. Не так трудно, как было. Это изумило и даже смутило его. Но облегчение было недолгим, потому что Мигунов передал Инне записку, и она, слегка улыбаясь, тут же принялась за ответ.

Мигунов был старше других ребят в девятом классе. Ему уже исполнилось семнадцать лет, у него росли усы и борода, и он каждое утро пользовался электробритвой «Нева». Кроме того, он курил сигареты и катался на мо­тороллере. Помимо этих чисто мужских привычек, у него были и мужские переживания. Например, недели полторы назад Гришка бросил курить. С искаженным мукой лицом он сосал на переменах пустой мундштук, и все это видели. А по вечерам – о чем тоже знали все – он два раза в не­делю навещал старушку, которую сбил, мчась на моторол­лере.

И эти в высшей степени мужские Гришкины беды вну­шали, по-видимому, Инне сострадание.

Однажды она поехала вместе с Мигуновым проведать старушку и с заднего сиденья мотороллера помахала ру­кой переходившему улицу Виктору. После чего Мигунов умчал ее на второй космической скорости, а Виктор за­был, в какую сторону шел...

Виктор решительно не понимал, как она может сочув­ствовать Гришке. Он не видел в Гришкином отвыкании от сигарет ни геройства, ни мученичества, поскольку того никто не заставлял приучаться к курению. И точно так же Виктор считал, что Мигунов вполне мог не сбить с ног старушку, если б не мчался что есть духу неизвестно зачем. То, что беды, в которых Гришка сам виноват, мо­гут казаться Инне испытаниями, выпавшими на долю его сильного характера, поражало Виктора. Ему даже как-то пришло в голову, что Инна только делает вид, будто Гришкины переживания ей небезразличны. И, вероятно, именно поэтому вторая строчка его стихотворения в по­следнем и окончательном варианте звучала так:

«А ты?.. Ты дразнишь и тревожишь...»

II

Неизвестно, что произошло бы дальше с только что написанными стихами Виктора, если бы в тот день, когда он принес их в школу, его брата Алешу Громаду, ученика шестого класса той же школы, и ученика тоже шестого класса, Ваську Тушнова, не привели на большой перемене к директору школы.

– Драчунов из шестого «Б» – ко мне, – произнес Иван Еремеевич с порога кабинета.

Алеша и Васька вошли, сопровождаемые девятикласс­ником Михаилом Матвеевым и руководителем школьного кружка художественного чтения Глебом Анисимовичем. Глеб Анисимович и Михаил Матвеев приблизились к ди­ректорскому столу, а Алеша с Васькой остались у дверей.

– Вы сказали «драчунов – ко мне», Иван Еремеевич, между тем драчун тут только один... – проговорил Глеб Анисимович.

У него был такой артистический голос, такая велико­лепная дикция, что казалось странным, если этим голосом он не стихи по радио читал и не монологи со сцены про­износил, а сообщал что-нибудь обыденное, стоя от вас к тому же в двух шагах.

– Вот этот, Тушнов, – пояснил Матвеев.

– Да, этот Тушнов на моих глазах, как говорится, ни с того ни с сего смазал по физиономии этого мальчика... – продолжал Глеб Анисимович.

– Алешу Громаду, – вставил Матвеев.

– ...Алешу Громаду, который от этой затрещины от­летел на несколько шагов и едва не упал.

Алеша печально подтвердил:

– Я с трудом сохранил равновесие.

После этого директор спросил:

– Тушнов, почему ударил Громаду?

И услышал в ответ:

– Он мне не давал марку...

Директор не понял:

– Какую марку?

А Васька пожал плечами.

Тогда директор спросил Алешу:

– Что же произошло?

И Алеша принялся охотно объяснять:

– Это очень ценная марка, поэтому я... Она ценилась еще тогда, когда она была просто маркой голландской колонии. И теперь, представляете себе, она стала маркой бывшей колонии! – Он вынул марку из нагрудного кар­манчика куртки. – Вот она!

– Как тебе удалось достать? – спросил директор, разглядывая марку. – Выменял?

– Да, на две, – живо ответил Алеша. – Тоже цен­ных... Но тех у меня, Иван Еремеич, остались дубликаты.

– Толково, – сказал директор, возвращая Алеше со­кровище. Потом взглянул на Тушнова: – Что ж ты мол­чишь? (Васька пожал плечами: «А вы, мол, мне под­сказываете, что говорить?..») Не просишь у Громады про­щения?

Немедля Тушнов отрывисто произнес:

– Извини, Громада.

На что Алеша ответил несколько театрально:

– Если ты сожалеешь о своем поступке, я тебя про­щаю, Василий.

– Ага, – сказал Василий, подумав о том, что пробыл в директорском кабинете уже вполне достаточно. – Мож­но идти? – спросил он буднично.

И тут как раз послышался звонок, возвещавший о конце перемены.

– Нет, – ответил директор. Затем повернулся к Але­ше Громаде и Михаилу Матвееву: – Вы свободны, идите в классы.

И оба ушли, а Тушнов остался. На лице его появилось выражение недоумения. Точно до этой минуты все было в порядке вещей, «нормально», как говорил он по всякому поводу, а теперь начинается, неизвестно для чего, нечто излишнее.

– Он же меня извинил, так? – пробормотал Вась­ка. – Чего ж тут...

– Ты находишься в кабинете директора, Василий Тушнов! – напомнил Глеб Анисимович своим великолеп­ным, звучным и гибким голосом. (Слыша этот роскош­ный голос, невольно думалось, что Глеб Анисимович бедновато одет. Пожалуй, не будь у него такого роскошного голоса, это просто не бросалось бы в глаза и никто не за­мечал бы, что его костюм немного потрепан.)

– Видишь ли, Громада тебя простил, а я – нет, – сказал директор спокойно. – Возможно даже, что я соч­ту нужным исключить тебя из школы.

– За что? – спросил Тушнов хрипловато.

Директор не отвечал. Потом спросил сам:

– Когда, по-твоему, можно бить человека по лицу?

Пытаясь угадать, чего от него ждут, Васька пробурчал:

– Никогда нельзя... Только простил же Громада...

– Ну, почему же – никогда? – жестко осведомился директор. – Если человек грязно оскорбляет женщину, нужно ему...

– Как это – «грязно оскорбляет»?.. – Тушнов наивно и непонимающе поглядел в глаза директору. Ваську за­бавляло, когда, запинаясь и затрудняясь, старшие потешно неподходящими словами рассказывали о том, о чем, по их мнению, ему лучше не знать и что ему, однако, давно из­вестно во всех подробностях.

Но директор ответил коротко и сразу:

– Ты знаешь как. Вот за такое следует бить по ще­кам. А ударить просто так – это... – Иван Еремеевич возмущенно смолк.

– Ты, вероятно, знаешь, Тушнов, чем отвечал в ста­рину на пощечину порядочный человек? – спросил Глеб Анисимович.

– Не. Не знаю, – ответил Васька. И он действитель­но не знал.

– Вызовом на дуэль! – сообщил Глеб Анисимович. – Может быть, ты не читал пушкинского «Выстрела»? – спросил он с брезгливым состраданием.

Васька затряс головой отрицательно, украдкой следя за тем, какое это производит впечатление. Чутье невнят­ным шепотком подсказало ему, что его невежество мо­жет, пожалуй, в известной мере смягчить педагогов.

– Так тебе незнакомо это?! – И, приблизившись к Тушнову на расстояние шага, Глеб Анисимович наизусть прочитал: – «Главное упражнение его состояло в стрель­бе из пистолета. Стены его комнаты были все источены пулями, как соты пчелиные. Искусство, до коего достиг он, было неимоверно, и если б он вызвался пулей сбить грушу с фуражки кого б то ни было, никто б в нашем пол­ку не усумнился подставить ему своей головы».

Васька слушал и чувствовал смущение от какой-то неопределенности происходящего. Это было нечто сред­нее между нахлобучкой и концертом. Он даже не знал, как ему теперь держаться...

– Не узнаешь этот отрывок? – спросил Глеб Аниси­мович.

– Проходили, возможно, – ответил сумрачно Тушнов.

– «Возможно»?.. Печально, – промолвил Глеб Аниси­мович с горечью. Он сделал выразительную паузу и мед­ленно, будто думая вслух, прочитал: – «Мы полагали, что на совести его лежала какая-нибудь несчастная жертва его ужасного искусства».

Глеб Анисимович пытливо взглянул на Тушнова, же­лая, может быть, определить, нашло ли его чтение какой-нибудь отзвук, а Ваське почудился вдруг в последней фразе упрек.

– Ну что я сделал?.. – ворчливо запричитал он. – И ведь извинился – пожалуйста! А что я сделал?

– Стань в угол! – резко сказал директор. – Вон в тот!

Он указал на дальний угол в глубине кабинета. Туш­нов секунду колебался, затем, пожав плечами, подчинил­ся. И директор с Глебом Анисимовичем повели между со­бой неторопливый разговор, будто его уже не было в комнате.

– Вот... Это не первый случай, когда в классе-то про­ходили, а следа в душе не осталось никакого... – Иван Еремеевич покачал головой.

– Не только в душе – в памяти. Что, я бы сказал, еще более странно, – добавил Глеб Анисимович.

– Да, на уроке у ребят, я замечаю, с литературой складываются... порой, конечно... очень уж официальные отношения.

– Как говорится, увы, это так, – подтвердил Глеб Анисимович с унылой скорбностью.

– Тут у нас три года работал литкружок, – продол­жал директор. – Довольно много ребят в нем занима­лось – больше, правда, старших. И они, понимаете, были с литературой на короткой ноге. В хорошем смысле.

– Я понимаю. Без развязности в отношениях с классиками, – вставил Глеб Анисимович.

– А главное, к современной, прежде всего, литерату­ре вкус прививался. Его надо прививать, потому что и ерунды же много печатается...

– Да, столько, знаете ли, дребедени всякой...

– Потому-то, конечно, необходимо ребятам дать ори­ентировку. Да. А Оксана Георгиевна нас покинула. Уеха­ла с мужем учительствовать на необжитые земли. Кому-то там, вдалеке, повезло, – так? – а для нас утрата. Вот... Не согласились бы вы...

– Сейчас не то время, чтобы в угол ставить! – выпа­лил из своего угла Тушнов. – Это раньше ставили, а те­перь... – и замер, ожидая оглушительных громов на свою голову.

Но Иван Еремеевич одобрительно сказал:

– Хорошо, Тушнов! Постоял, подумал и начал, я смотрю, потихоньку разбираться в том, что можно и чего нельзя в наше время. Постой, что ли, еще минутку-две, а потом скажешь, в чем еще разобрался, и, может, в класс пойдешь.

Затем, повернувшись к Глебу Анисимовичу, он сказал:

– Так не взялись бы все-таки литкружок у нас вести?

– Вы говорите так, точно уже предлагали мне это...

– А разве я вам минуту назад этого не предлагал? – удивился Иван Еремеевич. – Нет? Ну, все равно – со­гласны?

– Если позволите – один предварительный вопрос, – отвечал Глеб Анисимович с некоторой торжественно­стью. – Почему именно мне вы...

– Понимаю, понимаю, – перебил Иван Еремеевич. – Во-первых, загружены наши преподаватели. И потом... хочется же, чтобы кружок вел человек, видящий в лите­ратуре красоту! Не только, знаете ли, то или иное содер­жание. Словом, человек с любовью к художеству... Вот вы на память читаете прозаическое произведение. Это...

– Это моя профессия, – произнес Глеб Анисимович со строгим достоинством. – Я знаю на память сотни стра­ниц прозы – по роду профессии, Иван Еремеевич. – Он как бы не допускал удивления тем, что в порядке вещей. – Но... отпираться не стану – люблю литературу.

– Что и требуется, – сказал директор. – Так берете литкружок? Я бы, знаете, начал на вашем месте с конкур­са... ну, там с конкурса на лучшее стихотворение. Выявил бы виршеплетов – такие, конечно, найдутся – и вообще неравнодушных. Образовалось бы ядро, а вокруг ядра... – Он прервал себя, как бы не желая в фантазиях чересчур высоко залетать. – Так беретесь?

Глеб Анисимович отвечал степенно:

– Ваша идея с конкурсом мне нравится. Ваше пред­ложение принимаю с одной только оговоркой: не позволю никому, и для начала вам, именовать литературный кру­жок литкружком. Это звучит для моего уха так же урод­ливо, если угодно – уничижительно, как «Сикстинка», «Третьяковка» или... что-либо подобное.

– Согласен на эту поправку, – сказал, улыбаясь, ди­ректор. – Принимайтесь, Глеб Анисимович. – И, встав из-за стола, круто повернулся к Тушнову: – Ну, что ты еще понял насчет нашего времени?

– В наше время... нельзя без причины рукам волю давать, – с запинкой ответил Васька.

– Ну, куда ни шло. Хоть так. Запомни крепко! – После чего Тушнов был, наконец, отпущен и вслед за Глебом Анисимовичем покинул кабинет.

Вот что предшествовало объявлению по школьному радио, которое среди других услышал Виктор Громада. Объявление было короткое:

– Сегодня у нас в школе состоится конкурс! Это бу­дет конкурс поэтов нашей школы на лучшее стихотворе­ние и конкурс чтецов на лучшее исполнение какого-либо стихотворения... – диктор помешкал, – ...можно не сво­его. Лучшие стихи будут помещены в общешкольной стенгазете и переданы по нашему радио в исполнении авторов. Лучшие чтецы также выступят у нас перед микрофоном. Утверждено жюри конкурса...

Это известие свалилось на Виктора Громаду посре­дине его разговора с Женей Старковым. Разговор был самый откровенный из всех, какие когда-либо затевал Виктор, а Женька вел его как обыкновенный, «нормаль­ный», ничем особенно не замечательный.

III

– Понимаешь, Женька, я написал... Конечно, в ше­стнадцать лет все стихи пишут, я знаю... Но, в общем, я, по-моему, написал настоящие стихи... Хотя, вполне воз­можно, это ерунда. Ну, бумагомарание, помешательство на почве весны и ж-жалкие потуги... Черт его знает. Все-таки получилось, кажется, очень здорово! Но...

– Стоп. Прочти, – сказал Старков.

– Я потом прочту... Тут шумят...

Действительно, все, для кого, как для них, пятый урок был последним, лавиной неслись вниз. Но Старкову это не мешало. Притиснутый к перилам эскалатора, он мог чи­тать учебник, во время объяснений учителя – решать шахматный этюд, а дома – спать, когда рядом беседуют мать с отцом и теткой и по радио транслируют симфони­ческий концерт по чьим-то заявкам. Женька везде делал что хотел.

– Прочитать бы мне, Жень, эти стихи перед большим залом, – мечтательно продолжал вполголоса Виктор.

– В Лужниках, в Колонном? – спросил Старков.

– Допустим, в Колонном – там же бывают вечера поэзии? И, значит, когда прочту, когда... – Виктор за­пнулся, – одобрят...

– ...и стихнут аплодисменты, прерываемые криками «Ура!», «Бис!», «Вперед!», «Вот дает!..»

– Да... Тогда пройти мимо Инки Петровой и так, знаешь, на ходу ей сказать: «Тебе посвящается...»

– Ого! – сказал Старков как-то неопределенно.

– Думаешь, не бывать этому? – спросил Виктор, вдруг сникая и чувствуя изнеможение после своей откро­венности.

– Чему? Тому, что ты прочтешь когда-нибудь свои сти­хи перед большим залом? По-моему, это вполне возможно.

– Правда, Женьк?!

– Другое дело, – продолжал Старков, – как там ока­жется Инка? На вечере поэзии.

– А что?.. – осведомился Виктор с острым интере­сом, ожидая услышать что-либо об Инне.

– Ничего, – ответил Старков. – Предупредишь меня за неделю – я ее приведу. Не забудь: за неделю до вече­ра в Колонном, – повторил он деловито.

И оба рассмеялись, одновременно стукнув кулаком по плечу один другого.

Тут они и услышали объявление по школьному радио. После слов «конкурс начнется ровно через час, в зале» Старков сейчас же сказал:

– Может, сперва в этом зале прочтешь? Недолго ждать, недалеко ходить. И к тому же... почти наверняка Инка здесь окажется.

– Ты думаешь?

– Забежит на огонек.

– Значит, читать, Жень? – спросил Виктор с волне­нием, ожидая сейчас от Старкова и более решительного, и более заинтересованного тона.

– А чего ж? – сказал Старков. – Сходим только пока что в буфет, если открыт. Если закрыт, домой придется сбегать.

И хотя, не отвечая настроению Виктора, эти слова чем-то его разочаровали, они в то же время подействова­ли на него успокоительно.

По пути в буфет, спускаясь с четвертого этажа, Стар­ков и Громада столкнулись с бегущим наверх Тушновым.

– Вы, а призы там давать будут? – спросил Тушнов, приостанавливаясь.

– Будут, – сказал Старков.

– Какие?

– Разные, – ответил Старков.

– Ну какие – разные? – настойчиво допытывался Тушнов.

– «Москвич», кажется, – отвечал Старков, продолжая спускаться по лестнице. – Две машины: одна – швейная, другая – стиральная... Стихи, значит, читать собира­ешься?

Тушнов на ходу бойко отвечал:

– А чего ж, мало ли их... «Стрекоза и муравей лето красное пропели, оглянуться не успели...»

– Оба, значит, пропели? – крикнул вдогонку Стар­ков.

– А что? – И Тушнов скрылся из виду.

– Вот паренек не робеет, а ты робеешь, – сказал Виктору Женька.

– Ладно, не буду.

И все-таки, когда через час они остановились на поро­ге школьного зала (конкурс уже начался), Виктор совсем не выглядел решительным. Пока Старков, приоткрыв дверь, заглядывал внутрь, он успел отпрянуть в сторону, но Женька шепнул ему: «Инка там», взял за рукав и спросил:

– Пошли?

– Минутку... – Виктор высвободился, прошелся, читая про себя стихи, по коридору из конца в конец. – Что ж, пойдем, Жень, – и переступил порог зала, подумав о том, что ни за что не сделал бы над собой этого усилия, не будь рядом Женьки.

На сцене, за столом жюри, сидели лицом к залу Глеб Анисимович, Михаил Матвеев и секретарь школьного ко­митета комсомола Рома Анферов. Зал был заполнен меньше чем на треть – первые и последние ряды были совершенно пусты. В середине же группками, с интерва­лами, расположилось человек сорок старшеклассников.

Хотя самый зал выглядел так же, как во время других школьных мероприятий, на которых бывал Виктор, а ре­бят собралось не меньше, чем можно было предположить заранее, Виктор изумился. Чему? Ведь, и не имея во­ображения, легко было себе представить, что, войдя, он увидит именно то, что увидел. Но, обладая воображе­нием, Виктор ожидал за знакомой дверью увидеть зал, смахивающий на Колонный, – большой зал, из тесноты которого вырвутся крики одобрения...

– Сейчас свои стихи прочитает Люда Семенова, уче­ница восьмого «Б», – сказал Матвеев с благожелатель­ной улыбкой. – Пожалуйста, Люда.

Люда неторопливо поднялась на сцену. Она довольно часто выступала, спокойно и без смущения. В последний раз (это запомнилось Виктору) – на встрече с писателем. Писатель приезжал в их школу зимой и сидел за столом с краю, как сейчас Рома Анферов, а Люда стояла там же, где сейчас, и говорила, глядя попеременно то на гостя, то на ребят:

«Пусть писатели почаще заглядывают к нам в школу. Это поможет им повысить качество их книг. Мы подска­жем им новые темы и идеи, которые, мы надеемся, они сумеют воплотить».

Писатель растерянно глядел на уверенную Люду. Мо­жет быть, он не надеялся, что сумеет воплотить все темы, какие ему подскажут. А может быть, его поразило, что, на взгляд этой девочки, подсказать писателю тему – не­сложное дело... Шутя он заметил, что хорошие писатели, как и хорошие ученики, подсказкой не пользуются.

В общем, ни в тот день, ни потом Виктору в голову не приходило, что Люда сама пишет, и притом – стихи...

Между тем Люда Семенова с выражением читала:

Нам в будущее все пути открыты,

И все дороги к счастью нас ведут,

О счастье шепчут колоски пшеницы,

И птицы песню счастья нам поют!

И города растут и расширяются,

И красотой манят своей,

И трубы заводские возвышаются

Над городами Родины моей.

Расти и крепни, Родина свободная,

Шумите же, колхозные поля,

Цветите же, сады необозримые,

Красуйся же, великая земля!

В то время как Люда читала эти стихи, Рома Анферов после каждой строфы посматривал сначала на часы, за­тем – на нее, как это делает председатель, напоминая оратору о регламенте. Когда Люда кончила, в зале разда­лось несколько хлопков.

Глеб Анисимович сказал задумчиво:

– Вот таким образом... – И церемонно: –Благодарю вас. Спасибо.

– Не за что, – ответила Люда машинально и, сойдя со сцены, села на свое место.

– Сейчас мы послушаем следующего... м-м... стихо­творца, который пожелает принять участие в нашем кон­курсе, – объявил Глеб Анисимович.

– Давай, Вить, давай, – заторопил Старков, выталки­вая Виктора из ряда в проход.

– Да погоди... Почему – сразу?!

– Видимо, нам сейчас прочитает стихи Виктор Гро­мада, – сказал Михаил Матвеев, заметив их возню.

Виктор, не чуя под собой ног, поднялся на возвы­шение.

– У тебя – свои? Или чужие будешь художественно читать? – спросил деловито Матвеев.

– Свои... Я просто прочту свои стихи...

Виктор поискал взглядом в зале Инну Петрову, но не нашел ее и, смущенный тем, что пауза, кажется, затяну­лась, начал:

Мне без тебя так трудно жить,

А ты –

ты дразнишь и тревожишь.

Ты мне не можешь заменить

Весь мир... А кажется, что можешь.

Есть в жизни у меня свое:

Дела, успехи и напасти,

Мне лишь тебя недостает

Для полного людского счастья.

Мне без тебя так трудно жить,

Так неуютно...

Все тревожит.

Ты мир не можешь заменить!

Но ведь и он тебя – не может...

Виктор смолк и почти сразу услышал, как Глеб Ани­симович произнес, точно про себя: «Любопытно!» – а за­тем отчетливо и церемонно:

– Благодарю вас.

Виктор, не поднимая глаз, вернулся на свое место. Старков сильно похлопал его меж лопаток, словно рас­прямляя, после чего показал ему большой палец.

– Что же... Обменяемся мнениями о последних двух стихотворениях, с которыми нас познакомили Семенова и Громада, – сказал Глеб Анисимович. – Та-ак. Кто же у нас окажется самым отважным и сломает лед молчания?

После короткой заминки решительно встал Матвеев:

– Я, пожалуй, скажу. – Он заглянул в блокнот и вес­ко начал: – Во-первых, мне понравились стихи Люды Се­меновой. Я их слышу, по правде говоря, во второй раз. Мне их Люда показывала недавно, советовалась, посколь­ку я член литературного объединения при газете. (Миха­ил Матвеев был членом литобъединения при газете «Комсомольцы впереди», о чем к слову охотно упоминал.) Тогда у нее не ладилось с ритмом. Теперь наладилось. Теперь с этим благополучно. А было... Я думаю, Люда на меня не обидится, если я напомню, как было:

Нам в будущее все дороги открыты,

И все пути к счастью нас ведут,

О счастье шепчут колосья пшеницы,

И птицы песню счастья нам поют.

Теперь же, когда Люда поработала, стихи стали хорошие. Я считаю, их стоит передать по школьному радио и напе­чатать в спецвыпуске стенгазеты. Люда выразила то, что мы все думаем и чувствуем...

– Не все. Я лично вовсе этого не думаю, – перебил вдруг Старков.

– Интересно!.. – произнес Матвеев ошарашено и сейчас же добавил иронически: – У Старкова особое мне­ние. Ну, выскажешься потом.

– Лучше сейчас, – отозвался Старков чуть громче прежнего. У него был тон человека, преодолевающего лень. – Вот мы часто ду­маем – и педагоги с нами об этом говорят – о выбо­ре пути в жизни. Чего ж думать и выбирать, если Семенова пишет: «Все пу­ти к счастью нас ведут»?..

– «Все дороги» у ме­ня теперь... – поправила Люда Семенова.

– Ну, все дороги. Все равно. «Все дороги к сча­стью нас везут» – это, что ли, дороги вроде эскалато­ров: сами везут, и ногами передвигать не надо?

– Во-первых, не «ве­зут» а ведут, – вмешался рассерженно Матвеев. – А во-вторых, Семенова так чувствует! У поэта такое чувство. Понял, Старков?

– Понял. И пожалуйста. – Старкову, казалось, на­доело уже спорить. – Только ты же сказал, она вырази­ла то, что все мы думаем!.. – И вдруг таким голосом, ка­ким говорят о своих причудах, Женька закончил: – Ну, мне чего-то не захотелось, чтоб кто-нибудь решил, будто и я так думаю!

Он прикрыл рукой зевок и снова спокойно опустился на стул рядом с Виктором.

– Это как раз в духе Старкова, – пояснил Матвеев Глебу Анисимовичу и повернулся к залу: – А насчет сти­хов Громады скажу... В них, правда, тоже ритм соблюден, но чувства... очень странные! На самом деле: Виктору Громаде кажется, что девушка может ему заменить весь мир.

Он улыбнулся, слегка разведя руками, и Виктор увидел улыбку человека, которому это не покажется никогда.

– Весь мир, товарищи! – повторил Матвеев. – Выхо­дит, любовь может заменить ему и учебу, и общественную работу, и культурные развлечения, и дружбу, и занятия спортом.

– «Занятия спортом», а спортплощадка не оборудо­вана! – крикнул из зала парень в лыжном костюме. – Ответственный кто – физкультсектор? Так? А кому физкультсектор поручен?

– Мне, – ответил Михаил Матвеев.

– Физкультпривет! – крикнул парень в лыжном ко­стюме, и собравшиеся зашумели, а кто-то захохотал, ты­ча пальцем в сторону Матвеева.

– Тише! – Матвеев повысил голос. – Вот тоже... Как будто это поехал и взял инвентарь! Меня направляют на склад, а на складе говорят: жди. Что ли, вы не помните, как с духовыми инструментами было? Когда...

– А кто был ответственный за культпоход в Ма­лый? – перебила девочка с бантами из нейлона. Тон у нее был на редкость язвительный.

– К твоему сведению, не я! – ответил, торжествуя, Матвеев.

– Погоди, Михаил, – вмешался на этот раз Гришка Мигунов. – По-моему, турник, кольца можно сейчас безо всяких...

Виктор, холодея, слушал эту перепалку насчет инвен­таря. Он предпочел бы самые суровые слова о своих стихах.

Наконец Рома Анферов постучал карандашом по гор­лышку графина:

– Отвлеклись, ребята!

– Да, вернемся, друзья, к нашей теме, – поддержал его Глеб Анисимович. – Стало быть... – И он жестом предложил Матвееву продолжать.

– Значит, насчет стихов Громады... – вернулся к те­ме Матвеев. – Плохо то, что Виктору кажется, будто лю­бовь может ему заменить весь мир, – я уже говорил про это. Кроме того... Черт, потерял мысль. Сейчас вспом­ню... – Он потер лоб. – Ну, только что из головы вылетела! Минутку...

– Можно, я пока скажу? Я совсем коротко... – пода­ла голос Люда Семенова.

– Пожалуйста, если коротко, – кивнул Глеб Аниси­мович.

– Ребята, я считаю – такое мое личное мнение, – Люда в этот раз не поднялась на сцену, а просто вста­ла, – что нам еще рано писать о любви... ну, такой – мальчика к девочке или, наоборот, девочки к мальчику. Лучше пока что в нашем возрасте писать о дружбе. Не нужно забывать об этом прекрасном чувстве. А по окон­чании школы можно будет взяться и за стихи о любви. Такое лично мое, конечно, мнение...

И Люда Семенова, потупясь, села.

Ребята оживленно зашушукались.

– О чем вы, если не секрет? – строго осведомился Глеб Анисимович у двух девочек, сидевших к сцене бли­же других и заметней других шептавшихся. – Подели­тесь с нами.

– Это так... Не имеет отношения... – ответила, при­встав, девочка с бантами из нейлона.

– Но все-таки?

Девочка с бантами промолчала, а ее подруга ответи­ла, смущаясь:

– Она говорит, в прошлом году две девочки прямо с выпускного вечера ушли... замуж.

Эти слова вызвали бурный отклик. В зале возникли шум, движение, раздались возгласы с мест и звон пред­седательского колокольчика – словом, прозвучало одно­временно все, что только упоминается в скобках в стено­графических отчетах, кроме аплодисментов.

– Ребята, я хочу продолжить! – прокричал Михаил Матвеев, перекрывая шум. – Я не согласен, совершенно не согласен с Людой Семеновой! Люда права в том, что нам нужно много стихов о чистой дружбе. Но неправиль­но то, что вопросы любви в стихах нам не надо поднимать. Я с этим не согласен! Эти вопросы в жизни встают, если две девочки из нашей школы прямо с выпускного вечера уходят туда, куда... – Матвеев смешался, – тут об этом сказали. Стихи Громады не потому неудачные, что они про любовь, а потому, что в них грусть, тревога, какая-то робость...

– По-моему, если мальчик... или вообще человек... и тем более поэт...

Виктор узнал голос Инны Петровой. Она заговорила, не беря слова. Вдруг оказалось, что она сидит совсем ря­дом – на два ряда ближе к сцене и немного левее, чем Виктор со Старковым.

– ...и тем более поэт, – повторила Инна Петрова, – влюбился, он обязательно... непременно должен робеть... и тревожиться.

Виктор замер, вслушиваясь. Он буквально отшатнул­ся от Женьки, попытавшегося было что-то шепнуть ему на ухо, с силой сжал его локоть...

– Ведь ему неизвестно еще, взаимно ли... – негромко продолжала Инна. – Может быть, девочка... или вообще женщина... не ответит взаимностью?

Эту вскользь высказанную мысль о том, что последнее слово остается за ними, девочки встретили бурно-одобри­тельными криками:

– Правильно, Инка!.. Конечно!.. А то мальчишки воображают, будто очень нужны!..

Ободренная поддержкой, Инна обратилась к Матве­еву:

– А по-твоему, значит, мальчик всегда должен быть спокоен и уверен?

– Да. У нас это в любом деле, Петрова: «Кто хочет, тот добьется!» – ответил Михаил Матвеев. – Так мы все думаем и чувствуем... – добавил он и сейчас же с опас­кой покосился на Старкова.

Но Женька уже не следил за тем, кто что говорит. Ему было неинтересно. Он продолжал тут сидеть только из-за Виктора...

– А по-моему, если влюбленный не робеет, не сомне­вается, если он с самого начала бодр и уверен, значит, он самодовольный тип, и это просто противно! – Инна села, и Мигунов – Виктор расслышал – ей сказал: «Я ро­бею...»

После этого, тяжело опираясь на стол, поднялся Глеб Анисимович:

– Позвольте в заключение мне...

И все обрадовались при словах «в заключение». Да, пора уже закругляться! Все как-то сразу ощутили уста­лость и безразличие к тому, что будет дальше, точно у каждого кончился вдруг внутри какой-то завод. Только Виктор и еще, вероятно, Люда Семенова напряженно внимали Глебу Анисимовичу. Но, не пропуская ни одного слова, Виктор уловил перемену общего настроения и ми­молетно всей душой позавидовал тем, кто не зависит от произносимого сейчас приговора...

– Попробую резюмировать... м-м... подвести итог сказанному о стихах Семеновой и Громады. Стихи Семе­новой, несомненно, современны, чувства... м-м... излив­шиеся в них, нам близки.

«Какие же там чувства? Набор слов», – подумал Вик­тор.

– Однако эти стихи еще несамостоятельны, несовер­шенны...

– Автор – только начинающий, – ввернул Матвеев с улыбкой.

– Несомненно, – согласился Глеб Анисимович. – Хо­тя... м-м... и в начале пути поэты обнаруживают порой большую, что ли, свежесть голоса.

«Вот именно. Он понимает, просто старается самолю­бия не задеть...» – отметил про себя Виктор.

– Теперь относительно Громады. Тут говорили о на­строениях неуверенности... м-м... тревоги в его лириче­ском стихотворении.

«И что же?..»

– М-да... В годы моей юности появлялось, знаете ли, много стихов, проникнутых мотивами безысходной тоски, глубочайшей разочарованности в жизни... Стихов, порой поистине прекрасных, столь мелодичных и... – Глеб Ани­симович чуть покачал головой, будто в такт полузабы­той, любимой музыке. – Сейчас таких нет!.. – вырвалось у него внезапно. И тотчас же он осекся и стал поспешно объяснять: – Потому что сейчас у нас иное время. У мо­лодежи преобладают иные настроения – бодрости, жизнерадостности, уверенности, как мы знаем! Мы наблю­даем их повсюду с понятной гордостью и удовлетворе­нием!

Глеб Анисимович сделал паузу, решая, довольно ли уже сказал, чтобы загладить свой промах. Но, судя по лицам ребят, никто из них, пожалуй, даже не понял, что он на минуту себя выдал. Никто не понял, что русская поэзия кончилась для него на декадентах, и все, что он читал позднее, никогда его не трогало. Это ни до кого не дошло, но душевное равновесие, утраченное минуту назад, почему-то возвращалось к нему не сразу... Он чув­ствовал потребность говорить еще и еще, словно все-таки нужно было рассеять то впечатление, которого, впрочем, ни у кого не возникло.

И Глеб Анисимович продолжал:

– Итак, о Громаде. Беда Громады в том, что он не выразил чувств сверстников, своего поколения. Об этом справедливо говорил тут товарищ... – Он кивнул на Ми­хаила Матвеева.

Виктор встал, пошел к двери, отворил ее без скрипа и, выйдя в коридор, неслышно закрыл за собой. Ему хоте­лось исчезнуть незаметно, и, кажется, это удалось: на его уход почти никто не обратил внимания. Коридор был со­вершенно пуст и темен (вероятно, свет в нем погасили из-за позднего часа), и Виктор ощутил облегчение оттого, что он уже здесь, а не в зале, где на него, опозоренного, могли бы глядеть ребята. Он казался самому себе неудачливым, незадачливым, жалким, ему не только посто­ронние взгляды были неприятны, – он и собственного взгляда постарался избежать, торопливо отвернувшись от зеркала в гардеробной.

Здесь его нагнал Старков.

– Вить, дашь стихи списать? – спросил он как ни в чем не бывало. – Мне понравились. Дома буду для души читать. Про себя.

Виктор молчал.

– Ты что это?– спросил Старков по-иному, укориз­ненно и недоумевая. – «Убит поэт»?.. Ну, как не стыдно!

– Действительно, стыдно, – медленно произнес Вик­тор. – Написал какую-то дрянь, никому не нужную... Ну... – Он махнул рукой и потянул на себя тяжелую дверь, ведшую из вестибюля в тамбур и на улицу.

– Я же сказал: дай списать,– повторил серьезно Старков, удерживая его. – Значит, не дрянь. А отчего это стало дрянью? Оттого, что Мишка Матвеев толкнул речь?

– Не в одном Мишке дело...

– Инка тебя защищала.

– Она же говорила не о стихах... – Виктор опять по­пытался уйти.

Женька преградил ему путь.

– Не о стихах. Конечно. Ну и что же? Допустим, она говорила ерунду, но какую-то симпатичную, правда же? Девчата вообще чаще всего городят ерунду, – вопрос толь­ко в том какую. Людка Семенова несет противную ерунду, а Инка Петрова – милую. И очень хорошо, что ты загля­дываешься на Инку!

– Ладно, – сказал Виктор, и у него мелькнула мысль о том, что в другое время эта тема его очень заинтересо­вала бы. – А чего ты меня не пускаешь?

– А для того, чтоб ты не убегал. Тебе надо, чтоб ре­бята решили, что ты сбежал?.. Нет? Тогда пусть видят, что ничего с тобой не сделалось, а просто надоело тебе на конкурсе, вот ты и ушел и стоишь – со мной болта­ешь... Погоди, ты чего-то бледный немного... К чему здесь торчать, лучше во дворе мячом побросаемся.

Старков на минуту исчез – вероятно, чтобы взять у сторожихи хранящийся у нее мяч, – а Виктор вышел во двор. Как ни странно, его несколько успокоили Женькины слова «ты чего-то бледный немного». Он даже произнес про себя: «Только-то», – как будто до сих пор опасался, что у него по меньшей мере отросли ослиные уши или выпучились глаза.

Сознавая, что ужасающих перемен не произошло, Виктор с удовольствием вдыхал свежий влажный воздух. Асфальт посреди двора не только обнажился, но и успел уже высохнуть, пахли весенней сыростью газоны, осво­бодившиеся от толщи снега, и только у ограды валялись грязноватые останки зимы – куски льда, смерзшегося с углем.

Едва Виктор с Женькой начали пасоваться посреди двора, ловко беря тяжеловатый мяч то с земли, то в прыж­ке, словно уговорились ни за что не ронять его, дверь школы отворилась, захлопнулась, еще раз отворилась и захлопнулась, и во двор выбежали те, кто был на конкур­се. По пути на улицу они проходили мимо Громады и Старкова. Следя за мячом, Виктор видел их только краем глаза, но он слышал голоса.

– Ребята, кто в «Хронику»? – Голос Михаила Мат­веева.

Незнакомый голос:

– А что там за фильм?

И снова голос Матвеева:

– «Охота в подводном царстве». Цветной. Если идти, то давайте быстрей!

А потом совсем рядом голос Гришки Мигунова.

– Сочетаете с занятиями спортом? – спрашивает он, не поясняя, с чем именно они сочетают эти занятия.

– Одуреешь, если не сочетать, – отвечает Старков, с силой отбивая мяч.

Постукивание каблучков Инны.

– Не идешь, Жень?.. – осведомляется она на ходу. – Не идете с Громадой?

– Как Громада, так и я... – Женька приседает, беря мяч.

– Я – нет! – И, посылая мяч свечой, Виктор пони­мает, что благодаря Женьке предстал сейчас перед Инной, Гришкой и всеми, кто проходил мимо, в самом выгодном для своего достоинства виде.

Удаляются голоса и шаги. Инна Петрова и Гришка Мигунов – уже у ворот, они поравнялись с Матвеевым. И тут до Виктора доносятся слова Михаила Матвеева – тот произносит их не громко, но так внятно и отчетливо, что руководитель кружка художественного чтения, конечно же, остался бы им доволен:

– Не повезло сегодня Громадам: младший, Алешка, по морде схлопотал, Виктора мы мазнули!..

Инна Петрова что-то отвечает ему, но что – не слыш­но, и все быстро исчезают из поля зрения... Виктор вяло отбивает мяч в последний раз и говорит Женьке:

– Довольно.

Старков забегает в школу, чтобы отдать мяч сторожи­хе, возвращается, и они с Виктором, кажется, последними сегодня уходят домой.

В воротах они сталкиваются с Тушновым.

– Вы, а призы сегодня давали? – осведомляется Васька той бойкой скороговорочкой, какой он объясняет­ся с ровесниками и со старшими, со знакомыми и незна­комыми.

Не оборачиваясь, Виктор с Женькой идут своей до­рогой.

– А призы-то давали? – кричит он им вслед. – Вас я спрашиваю или не вас?!

Провожая Виктора, Женька половину недолгого пути молчит, небрежно что-то насвистывая. Потом говорит, будто не замечая, что это звучит как рассуждение, нача­тое с середины:

– В общем, мне то нравится, что она глазки не стро­ит. Ни мне, ни, между прочим, Гришке.

– Кто? – спрашивает Виктор с тускловатым инте­ресом.

– Ну, Инка. Я говорю, не ломается, не хохочет по-особому, не напоминает все время: чувствуешь, мол, с то­бой рядом девчонка, а не парень! Кто-то здорово сказал: надо с теми девчонками водиться, с которыми ты бы все равно дружил, – будь они даже мальчишками! Вот на той неделе мы с ней в театр ходили...

– Ну?! – перебивает Виктор, и взгляд его становится не таким уже самоуглубленным, как минуту назад. – Расскажи.

– Что ж рассказывать? – продолжает ленивее Стар­ков. – Ну, во время действия она внимательно глядела на сцену. В антракте...

– Да?.. – нетерпеливо вставляет Виктор так, точно ожидает сейчас услышать об Инне нечто необычайное, чудесное и просит Женьку поторопиться.

Это «да?..» и тон, каким оно сказано, чем-то раздра­жают Старкова.

Он произносит с расстановкой и чуточку даже не­охотно:

– В антракте, значит, мы пошли в буфет. Она ела бутерброды с копченой колбасой. У нее отличный аппе­тит. Нормальный. Ну, что еще? Для нее театры не на од­но лицо. Разбирается. В Ермоловском, например, всегда бутерброды черствые, в каком-то – имени Пушкина, что ли, – бывают свежие пончики. Не то во МХАТе, не то в Малом, не помню, эклеры бывают с заварным кремом в первом антракте. В Детском тоже буфет неплохой, но ту­да не протолкнешься, толчея. Она всегда закусывает в антракте. – Женька бросает на Виктора беглый взгляд, видит, что в глазах у того погасло ожидание чуда, и за­ключает слегка задиристо: – Чего удивляешься? Обык­новенная деваха.

– Обыкновенная... – отзывается Виктор так, точно теперь уже для него потеряно все, без остатка.

Старкову кажется даже, что он улыбается ему какой-то далекой улыбкой, будто тяжелобольной – здоровому, выбравшемуся его навестить...

Обеспокоено и поспешно Женька говорит:

– Ну, я пошутил. Серьезно, пошутил, Витьк. Она и актеров знает. Вообще разбирается. На самом деле. Мно­го знает всякого. Слушай, ест пирожки, лимонадом за­пивает и говорит мне, что Байрон не любил смотреть, как женщина ест.

– Байрон?..

– Ну да, английский поэт, он в том рекомендательном списке был, что, помнишь, еще Оксана Георгиевна дава­ла, – поясняет Старков вкрадчиво и все так же поспешно.

– Знаю, конечно.

– Но я все-таки на нее смотрел... – Это снова об Инне.

– А она?.. – Неожиданно в голосе Виктора звучит один только острый интерес.

– Все равно пирожки умяла. – И Женька смеется, довольный тем, что сумел отвлечь Виктора от его мыслей.

Кто-то кладет сзади руки на плечи Громаде и Стар­кову. Они поворачивают головы: Рома Анферов.

– Слушай, мне понравились, Громада, твои стихи, – говорит он. – На решении жюри это не отразится, я остался в меньшинстве. Но мне понравились, – повто­ряет Рома упрямо. – Хорошо, что ты прочитал их.

– А ему уже разонравились, – кивает на Виктора Старков.

– Не понимаю, – говорит секретарь комитета ком­сомола. – Как, то есть?..

Они подошли уже к дому, где живет Виктор. Это ог­ромный десятиэтажный дом с высокой аркой, лоджиями, балкончиками и статуями пехотинца, летчика и танкиста, стоящими в нишах на уровне шестого этажа. (В доме жи­вут военные.) Виктор поднимает глаза на окно над голо­вою танкиста. Света в нем нет. Должно быть, Алешка лег уже...

– Ну, его переубедил Мишка Матвеев, – отвечает Анферову Старков, явно вызывая Виктора на разговор. – Он думает, Мишка много понимает.

«Черт с ним, с Мишкой. А Глеб Анисимович как же – тоже, по-твоему, ничего не понимает?» – хочется спро­сить Виктору. Но вслух он этого не произносит. У него появляется вдруг такое чувство, что разговор бесполезен. Потому что сегодняшний вечер не сделать радостным, предстоящую ночь – спокойной, и о чем бы сейчас ни го­ворить, он проснется завтра с мутноватой мыслью о сего­дняшнем поражении... Старкову с Анферовым ничего тут не изменить.

– Ну, пока, ребята, – говорит Виктор.

– Пока. Все будет нормально! – отзывается Старков.

– До завтра, ладно, – кивает Рома Анферов, подчер­кивая, что разговор не заканчивается, а прерывается.

Дома пусто. Виктор не застает ни матери, ни сестры с мужем. Никого, кроме Алеши, который, вероятно, спит, потому что пальто его висит в прихожей, а свет во всех комнатах погашен. Сейчас это даже приятно Виктору.

Не зажигая света, он входит в комнату, где живут они с Алешей. На ощупь расстилает постель и ложится. Гла­за быстро привыкают к темноте, уши – к тишине, тело – к покою... Веки смыкаются сами, но это еще не сон: Вик­тор слышит и тиканье будильника, и ровное дыхание младшего Громады, которому, как сказал Михаил Матве­ев, тоже сегодня не повезло.

Виктор несколько раз повторяет про себя резанувшие его обидные слова Матвеева, потом вспоминает добрые слова Ромы и спрашивает себя, что предпочел бы: чтоб не прозвучали ни те, ни другие или произошло... то, что произошло?..

Он не может себе на это ответить сразу.

...Мысли путаются и сменяются картинами. Виктор лежит с закрытыми глазами и видит, как читал стихи в школьном зале. Не то он представляет это себе наяву, не то видит связный сон-короткометражку. Потом ощущает толчок, и все вдруг дергается и, замелькав, меркнет, как изображение на экране, когда рвется пленка.

Виктор привстает, опершись на локоть, трет глаза, и почему-то в памяти всплывают слова «Тебе посвящает­ся...», которых он сегодня не произнес. По-дневному трез­во и отчетливо он думает в темноте о том, что, может быть, уже никогда не скажет их вслух.

IV

Утром Виктор проснулся от длинного телефонного звонка. Как встал и ушел Алеша, он не слышал. Виктор выбежал в прихожую и снял трубку.

– Алло! Набрали воду?.. Ведра и кастрюли наполни­ли? Алло!.. Наполняйте ванну – сейчас будем перекры­вать воду! – прокричали ему в ухо.

Это была ежеутренняя шутка Старкова. Просто шут­ка, без претензии на розыгрыш. Женька не изменял голо­са, он знал, что Виктор его узнает, и Виктор действитель­но узнавал его, но тем не менее в тон ему осведомлялся, до каких пор будут продолжаться эти возмутительные пе­ребои, насчет которых он сейчас же позвонит в райис­полком.

– Телефон временно выключается – кабель будем перекладывать, – отзывался Женька бесцветным голосом.

Таково было непременное начало их разговора, их, что ли, излюбленный дебют, разыгрывавшийся в неизменно бодром темпе. Сегодня Старков долго не слышал даже привычного ответа, над которым нечего было раздумывать.

– Алло! Измерьте длину шнура от трубки до аппара­та! Как меня слышите? Треск не беспокоит? – не сдавался Старков.

– Хорошо. Не беспокоит, – ответил Виктор.

Это был вялый, неизобретательный ответ. Виктор не тщился вести забавный диалог. Он подумал, что в Женькином стремлении говорить так, точно ничего не произо­шло, есть что-то фальшивое. Впрочем, если б в голосе Старкова звучали сочувственные нотки или сдержанная печаль, Виктора и это резануло бы. Бывают такие поло­жения, когда, какой тон ни избери, все одно получается неладно. Тут надо искать не верный тон, а верный выход. И, может быть, Старков это понял.

– В общем, в школе увидимся, – деловито «закруг­лился» он. – Мы с Ромкой тебя ждем.

Виктор повесил трубку и только теперь понял, как ему не хочется идти в школу. Утешало лишь то, что идти на­до не сразу. До двух часов было еще время. Он полистал учебники, потом отложил их. Закрепил что-то в памяти «на живую нитку». Попробовал решить задачу по физике, но она не решалась. Взял газету, просмотрел заголовки, прочитал отчет о футбольном матче, закончившемся со счетом 0 : 0... Наткнулся на шахматный этюд: «Белые начинают и выигрывают». Совершенно неясно было, как это сделать. Положение черных казалось даже лучшим. Под шахматным этюдом приютился шашечный. Тут требова­лось пройти в дамки. Это тоже представлялось недости­жимым – и на первый взгляд, и на второй...

Взяв портфель, Виктор вышел из дому заблаговремен­но, чтобы перед школой прогуляться. На улице ему почти сразу же попался навстречу Мигунов. Они пошли рядом, и Гришка сначала посочувствовал Виктору, назвал Глеба Анисимовича «мужиком лукавым», а потом признался, что сам сейчас «погибает» – по ночам так тянет закурить, что он часами лежит без сна.

– Вообще-то я бы не выдержал – плюнул и опять закурил, – но для Инки это был бы такой удар... – про­изнес он, доверительно понизив голос после «но», – что я... ну, нельзя.

Затем, не делая паузы, Мигунов пропел частушки, ко­торые он с приятелем сочинил прошлым летом. После каждого куплета он победно смеялся и спрашивал: «Ерунда, да?» Виктор кивал и боялся, что это выглядит поощрением. На самом деле он лишь соглашался с тем, что Гришка напевает ерунду. И, слушая эту развязную ерунду, глядя в смеющийся рот Мигунова, думал о том, как странно, что Гришка небезразличен Инне и может нанести ей удар, причинить боль, тогда как любой посту­пок Виктора, наверно, ничем ее не затронет.

Они пришли в школу к звонку.

Ни на истории, ни на алгебре Женька с Виктором не успели перемолвиться ни словом. Только на большой пе­ремене они вместе вышли из класса, и, едва заговорили, их тут же перебил голос Матвеева, который возвещал по школьному радио:

– ...Победителями конкурса являются: ученики деся­того класса Пустовойт и Динабург, а также восьмикласс­ница Люда Семенова. Завтра они выступят перед на­шим микрофоном.

После этого зазвучал «Марш энтузиастов».

В сущности, тут не было для Виктора ничего нового и ничего неожиданного. Но это было напоминание о том, что со вчерашнего вечера его, Виктора, повело не по той стезе, и Люду Семенову повело по другой, но тоже не той стезе, и движение это продолжается.

«Марш энтузиастов» не вызвал в нем всегдашнего от­звука: прилива сил и знакомого радостного волнения. Про себя он отметил это с таким же беспокойством, с каким вчера на миг ощутил, что его не увлекает разговор об Инне...

– Да будет же на твоей улице праздник! – прокричал над его ухом Старков с заражающей бодростью и уве­ренностью.

И почти одновременно пронесся из учительской в класс Матвеев, на бегу крича:

– Физик заболел! Вы! Физик заболел!..

Виктор не раз замечал, что в такие минуты старше­классники мало чем отличаются от младших ребят.

В этот раз и у него в голове мелькнуло только, что можно сейчас уйти, а последний урок – пропустить... Виктор опрометью бросился в гардеробную...

В переулке он едва не столкнулся со своей матерью, Флорой Александровной, шедшей, как видно, в школу разузнать об Алешиных успехах. Виктор вовремя пере­шел на противоположный тротуар и, разминувшись с нею, стал быстро удаляться от школы, гадая, какой и как скоро наступит для него праздник...

Когда он вернулся домой, то застал, как вчера вече­ром, пустую квартиру. Почему-то ему пришло на ум до­ждаться прихода домашних, притаясь, не зажигая света, и услышать, о чем они будут говорить, когда его нет; считая, что его нет. Это желание не имело ничего общего с любопытством Тома Сойера, которого интересовало, что о нем говорят. Виктора (особенно в Алешином возра­сте) занимало совсем иное: как живут люди, что проис­ходит там, где его нет. Это казалось ему таинствен­ным. Спрятавшись, он желал увидеть, как течет жизнь там, где его нет. Где его как бы нет.

В нем опять проснулось это когда-то угасшее любо­пытство... Но неожиданно его сморило, и он заснул на краю своей кровати.

Он спал, почти вися между стеной и матрасом, укры­тый легким покрывалом так, что кровать казалась со сто­роны не очень аккуратно застланной, но пустой.

V

Виктор спит и не слышит, как приходит Флора Алек­сандровна, как потом раздается в прихожей звонок и Флора Александровна говорит Алеше, вернувшемуся из музыкальной школы:

– Алеша, скорей к роялю, ты еще сегодня не играл.

– Мама, я сегодня не успею поиграть, ко мне придет один мальчик, – возбужденно отвечает Алеша, бросая в кресло папку с нотами, а на папку – пальто.

– Какой мальчик? Зачем?

– Ну, один мальчик из нашего класса. В гости, – отзывается на ходу Алеша.

Но Флора Александровна спрашивает настойчиво:

– Он у нас раньше бывал? Я знаю его?

– Нет. Потому что он из параллельного...

– Ты, по-моему, сказал «из нашего». Как его фа­милия?

Не сразу и неохотно Алеша роняет:

– Тушнов...

– Это тот самый мальчик, который тебя... – Флора Александровна поражена.

– Да. Мама, ничего ему не говори! Обещаешь? Хо­рошо, мама? Не будешь ему про это напоминать?

– Значит, ты пригласил к нам именно того, кто тебя...

– Мама, я тебя умоляю ему не напоминать! – произ­носит Алеша моляще, но и чуть капризно.

– Хорошо, – говорит Флора Александровна уже спо­койно. – Но, пока он не пришел, позанимайся немного.

– Я же ничего не успею...

– Иди! А зачем он все-таки придет?

– Не знаю.

Из столовой доносятся аккорды, взятые Алешиной ру­кой, а Флора Александровна, стоя посреди прихожей, не­громко говорит в пространство:

– Я просто не понимаю... Я ничего не понимаю: вче­ра этот негодяй мальчишка дал ему по физиономии, а се­годня он как ни в чем не бывало приглашает его к нам в дом! И еще боится, что я буду неприветлива с этим... Тушкиным, что ли?.. Нет, главное, я не понимаю, что за характер у мальчика...

Снова в прихожей раздается звонок.

Флора Александровна открывает.

На пороге Зоя, старшая сестра Алеши и Виктора, и ее муж Саша Малик.

– Добрый вечер! – говорит Зоя. – Мама налицо. И Алешка тут, судя по бренчанью. Виктора нет? Кого-нибудь еще ждем?

– Да, Алеша пригласил мальчика, – отвечает Флора Александровна. – И знаешь, того... – она косится на мужа дочери, – ...с которым у него вчера было недоразумение.

Саша Малик в курсе дела:

– Это того, что съездил ему по морде?

Флора Александровна сухо кивает.

– Если вам угодно так выразиться. Между прочим, Алеша просил ему об этом не напоминать, – добавляет она веско.

– А кому, собственно, не напоминать? – осведомляет­ся Саша. – Самому Алешке или... почетному гостю?

– Тушкину... Тушнову этому, – морщась, поправляет себя Флора Александровна.

– Что ж, деликатно. Боюсь только, как бы сам он нам об этом не напомнил, – замечает Саша и хочет с Зоей пройти в столовую, но в прихожей опять раздается звонок и вспыхивает над дверью лампочка.

Это незнакомый звонок: Виктор звонит чуть протяж­нее, Алеша – нетерпеливее, два раза с коротеньким пе­рерывом.

– Кто там? – спрашивает Флора Александровна.

Незнакомый звонок и вопрос матери слышит проснув­шийся Виктор. И вдруг решает, что это Инна. Ведь никто из домашних так не звонит. Гостей никто не ждет... Поч­тальоны в этот час не приходят... Кто же еще, кроме нее?..

Так вот какой праздник обещал ему Старков!

– Кто там? – повторяет Флора Александровна.

Виктор вскакивает и бежит в прихожую, но у двери круто тормозит, сообразив, что измят и встрепан...

Тушнов на лестнице говорит:

– Алеша Громада дома?

– Он дома, – отвечает Флора Александровна и распа­хивает перед ним дверь.

– Здрасте. Позовите, пожалуйста, Алешу, – отрыви­сто произносит Тушнов, не переступая порога.

– Сейчас... Ты заходи. – Флора Александровна слег­ка растеряна.

– Можно, да? – быстро переспрашивает Тушнов.

Он входит, и несколько мгновений все его разгляды­вают. Потом Флора Александровна кричит – громко и несколько нервно:

– Алеша, к тебе товарищ!

Виктор отступает от двери. «Не Инна... И как это я себе вообразил только...»

– Привет! А я не слышал, как ты пришел, понима­ешь, я на рояле играл... – тараторит Алеша, выбегая навстречу Тушнову. (Он так частит, что Флора Александ­ровна вспоминает, как его в свое время лечили от пулеметности речи.)

– Умеешь? – спрашивает Василий, глядя вбок.

Алеша уводит его в столовую.

Проводив их взглядом, Флора Александровна поежи­вается:

– Как-то тревожно даже... Не хочется оставлять их одних.

– Что страшного, подумаешь! – пожимает плечами Зоя. – В крайнем случае, Алешка на этот раз даст ему сдачи.

– А может, не даст? Может, Алешка – толстовец, непротивленец? Мы же не знаем его взглядов, настрое­ний... – говорит Саша.

– Остришь? – спрашивает Зоя.

– Да, настроения... – Флора Александровна что-то вспомнила. – Была я сегодня в школе по поводу Алеши­ных дел, и вдруг мне говорят, что Виктор...

С полотенцем через плечо появляется Виктор. Он идет в ванную сполоснуться.

– И что же тебе «вдруг говорят»? – небрежно осве­домляется он.

– А ты, оказывается, дома... Говорят, что ты написал очень странные... – Она обрывает себя. – Ну, это разговор серьезный. Сначала тебя накормлю.

– Спасибо.

– Сейчас тебе разогрею...

Тем временем в столовой Тушнов, кажущийся чуть пришибленным в непривычной обстановке, легонько отво­дит руку Алеши, который протягивает ему два увесистых альбома.

Указывая на рояль, он спрашивает:

– Ваше?

– Конечно, – просто отвечает Алеша.

– «Конечно»! Бывает, на время пианино берут.

– Это не пианино. Рояль. На нем, говорят, один раз сам Рахманинов играл.

– Специалист был?

– Выдающийся композитор, – поясняет Алеша по­чти без наставительности.

– А... – говорит Тушнов. – Вообще-то неплохо у вас. – Он широко разводит руки в стороны. – И метраж... и... – Он указывает на картины, висящие друг напротив друга: на одной изображены пушкари, ведущие огонь прямой наводкой по наседающему противнику, на второй битая дичь в соседстве с очень яркими овощами – поми­дорами и красным перцем.

Алеша раскрывает альбом и негромко произносит:

– А это папа...

Тушнов смотрит:

– Генерал был?

– Генерал-лейтенант артиллерии, – уточняет Алеша.

– В войну убило?

– Что ты! Мне уже год был, когда он умер. Ин­фаркт. – Минуту Алеша молчит – не скорбно (ведь он не помнит отца), а просто как положено, он знает, в таких случаях, – потом оживленно рассказывает: – А во время войны папа один раз перед наступлением сосредоточил двести орудий на километр линии фронта! Про это в исто­рии Отечественной войны есть. Папа первый такую плот­ность огня создал! Двести орудийных стволов на один километр, представляешь?!

– Ого! – Тон у Тушнова не очень прочувствован­ный. – Пенсию за него получаете?

– Получаем. Мать – пожизненно, а я – пока инсти­тут не кончу.

– Много, да?

– Не знаю... – Маленькая заминка. – Мама говорит, меня это не должно интересовать. А твой отец жив?

– Как будто жив, – говорит Тушнов и пожимает пле­чами, не то удивляясь этому, не то в этом сомневаясь. – Я его не видал пока что...

– Ну да?! Как это?..

– Да! Они с матерью... – Он хмурится и, точно уже ответил, спрашивает сам: – Брат стихи пишет?

– Чей?

– Твой.

– Кажется!

– «Кажется»! Точно. Я слыхал, из десятого класса ребята говорили: стоющие стихи. – Васька понижает голос. – Ему даже за них попало. Его, может, за них бу­дут тягать...

– Я не знал, – говорит Алеша.

– А он дома сейчас?

– Виктор? Не знаю. Кажется. А что?

– Ничего.

И тут Алеша понимает, что Василия интересует не он, а Виктор. Но Алеша не очень самолюбив. Ему, в сущно­сти, все равно, чем гордиться: своими марками или своим братом, своей игрой на рояле или тем, что на этом рояле играл один раз сам Рахманинов. И он снова раскрывает альбом и дружелюбно предлагает:

– Показать тебе фотографии нашего Виктора, когда он был маленький? Зоя сама снимала.

Взглянув на фотоснимки, Тушнов замечает:

– Вроде тебя был пацан... – Тон у него такой, точно это кажется ему удивительным.

Входит Флора Александровна. Она накрывает на стол и, расставляя чашки, спрашивает Василия:

– Чаю с нами не выпьешь?

Тушнов отрицательно качает головой и говорит Але­ше: «Ну, я пошел. Пока», а Флоре Александровне: «До свидания». И направляется в прихожую. В это время Флора Александровна громко зовет, протяжно выкликая каждое имя:

– Зоя, Саша, Виктор, – к столу!..

В прихожей, где теперь нет никого, кроме него с Але­шей, Тушнов внимательно осматривается и неторопливо натягивает пальтишко.

– А велосипед-то у тебя есть? – вдруг спрашивает он так, будто раньше все забывал об этом спросить.

– Велосипед?.. Нету.

– Нету?! Рояль есть, а велосипеда нету?.. – И Вась­ка хохочет, должно быть находя это чрезмерным даже для такого чудного дома. – Если бы у тебя был велоси­пед, мы б к нему приладили мой моторчик, – добавляет он, уже не смеясь и сдержанно сожалея о том, что этого нельзя сделать. – Хочешь – педали крути, хочешь – ка­ти, как на мотороллере! Твой – велосипед, мой – мотор­чик, общая машина была б...

– Я уж, понимаешь, просил маму к лету купить, но она говорит: положение сейчас затруднительное...

– Загнать надо что-нибудь, – обыденно советует Тушнов. Он, видно, совсем уже здесь освоился.

– Продать?

– Угу.

– А что?

Тушнов переводит взгляд с оленьих рогов, прибитых над вешалкой, на картину (артиллерийский расчет у ги­гантского орудия) и хочет предложить что-то, но потом, раздумав, говорит рассудительно и даже слегка надменно:

– Это вам самим лучше знать.

– Я сейчас попробую поговорить с мамой! – заго­рается вдруг Алеша.

– Конечно, давай пробуй. Я на лестнице подожду.

– Зачем? Здесь можно.

– Лучше на лестнице.

Алеша закрывает и запирает дверь за Тушновым и направляется в столовую, где Флора Александровна как раз приступила к отложенному объяснению с Виктором...

– Так вот, Виктор, мне сегодня сказали, что ты на­писал очень странные стихи...

– Не странные, а просто плохие, – вставляет Виктор.

– ...стихи с таким настроением, которого просто не может быть у юноши в наше время, – продолжает Флора Александровна. – Пришлось мне краснеть. Удовольствия, знаешь ли, я не получила. Что-то я в ответ бормотала, но глаз старалась не поднимать, и было мне, откровенно го­воря, так не по себе... Оч-чень не по себе!

...Это самое неприятное и пугающее – узнать, что та­ких чувств, как твои, быть не может. А ведь ты не приду­мал их. Ты же их испытал?.. Испытал или нет?

Виктор думает, сознавая, что, кажется, его о чем-то спрашивают, а он это пропускает мимо ушей. Потом он слышит, как Флора Александровна произносит настоя­тельно и раздельно:

– ...Во всяком случае, я требую, чтобы впредь ты, ес­ли будешь писать стихи, сначала показывал их мне, а потом уж читал в школе!

– А я, наверно, не буду больше писать.

Виктор говорит это не слишком-то всерьез. Но Флора Александровна сейчас же отвечает серьезно: «Что ж, это, может, и лучше». И Виктор вздрагивает, точно ощутив внезапно резкий толчок отдачи: еще секунду назад играл человек пистолетом, и вот толчок – не пошутил, оказы­вается, выстрелил...

– Может, это и лучше, потому что...

Раньше чем Флора Александровна успевает докон­чить, Виктор вскакивает, выбегает в прихожую, распахи­вает дверь и уже на лестничной площадке налетает на Тушнова.

– Ты... что здесь?..

– Жду... – Васька растерян. – А ты?

– Ухожу! – И Виктор бежит вниз по лестнице.

– И я с тобой! – кричит ему вслед Тушнов, захлопы­вает дверь и бежит за ним.

Он нагоняет Виктора уже на улице. Виктор идет ку­да глаза глядят, но так быстро, словно торопится в опре­деленное место. На что-то он отвечает Тушнову – авто­матически и односложно, мгновенно забывая, что сказал, и его не покидает ощущение нелепости и в то же время реальности происходящего с ним. Как будто он смотрит фильм, с героем которого сроднился. И с этим героем в трудную минуту оказывается рядом мальчишка, который никогда раньше не был ему близок. И это кажется совер­шенно непредвиденным и не тем, чего он желал герою, но жизненным – более жизненным, чем все, что он мог предвидеть.

– Ты их все наизусть помнишь? – спрашивает Тушнов.

– Конечно, помню. – Виктор догадывается, что речь идет о стихах.

– Я десять раз читаю, пока запомню... – говорит Тушнов. Он делает короткую паузу. – Ребята из десятого говорили, твои стихи стоющие...

Виктор молчит.

– Тебе за них попало, да?

– Ты откуда знаешь?

– Слыхал.

– А... попало, да, – подтверждает Виктор.

– Не робей: ничего не будет, – говорит Тушнов обод­рительным и свойским тоном. – Меня вот директор ис­ключить совсем грозился, а потом ничего не было.

– За что же тебя?

– Да тут... – Махнув рукой, Тушнов медлит. – По морде одному дал...

– Алешке, что ли?

– Ему. – Тушнов смущен. – Слышь, Виктор, я ему не сильно дал... Стихи прочти, а? – предлагает он реши­тельно.

– Какие?

– Те, что на конкурсе читал.

– Тебе прочесть? – переспрашивает Виктор с откро­венным удивлением.

– А то кому же?

– Что ж...

Виктор ждет, пока мимо прогромыхает трамвай, по­том начинает читать – приглушенно и словно бы видя все время себя и Тушнова со стороны.

– Я б так не смог, – твердо и сокрушенно говорит Васька, дослушав до конца. – У тебя получается.

– Понятно было?

– Ясно – понятно. – Тушнов немного обижен. – «Мне без тебя так трудно жить...» А от нас, например, отец ушел, как я родился, сразу. Матери, когда из роддома выходила, дали мыла два куска: туалетного, хорошего, в обертке, она говорила, и хозяйственного большой кусок. Она их берегла. Тогда всего не хватало. И вот приходит раз домой, захотела постирать – нету мыла. Она к отцу: «Ты взял?» Он говорит: «Я». Оказалось, он оба куска на базаре загнал. Деньги проел. Есть очень хотел: год не­урожайный был, голодно. Мать ему и сказала: «Ты еще пока ничего в дом не принес, а из дому тащишь. Пошел ты, говорит, не нужен мне такой». И погнала его из ком­наты: она тогда в вашем доме истопницей работала, комна­та ее была. Он и ушел...

– Вот как...

– А ты спрашиваешь: «Понятно?»

– Это просто у меня такая привычка.

– А...

Потом они прощаются, и Виктор медленно бредет домой. Он сознает, что Василий стихов не понял, но все-таки не остался к ним равнодушным. Откровенность его, конечно, была ответной, это главное...

Справа от Виктора идут парень и девушка. Она что-то говорит быстро и оживленно, а он слушает зачарован­но и отрешенно, как слушают только музыку, но не речи.

И Виктор думает о том, что, наверно, выглядел бы точно так же, если б шел рядом с Инной.

...На следующее утро к Громадам, едва Виктор встал, явился Старков. Он крепко взял Виктора за руку и мол­ча, ничего не объясняя, повел за собой. Они сбежали по лестнице, пошли быстрым шагом по улице, свернули на другую улицу, а Старков все шел, и Виктор решительно не понимал, куда он его ведет, к кому и зачем. Он думал только, что, наверно, где-нибудь их ждут ребята, кото­рым пришла в голову какая-то затея: может быть, поехать на пароходике по Москве-реке, может быть, махнуть в кино на утренний сеанс.

Но вдруг на малолюдном тротуаре, не у кино и не на набережной, Женька отпустил руку Виктора и повернул его за плечи к стене дома, возле которой никто не стоял; на ней висел только стенд с газетой.

– Ну? – спросил Виктор, недоумевая.

Старков с силой подтолкнул его к стенду, почти при­тиснув носом к стеклу.

И тут произошло чудо: Виктор увидел свои имя и фа­милию, напечатанные типографским шрифтом. Он почув­ствовал такое же изумление, как много лет назад в скве­рике, когда буквы, которые он уже знал порознь (отец вы­водил их палочкой на песке), внезапно сложились в слово. Секунду назад это был набор букв, и что-то произошло – и он пре­вратился в слово...

Под своими именем и фамилией Виктор про­чел свои стихи. Те са­мые, что вчера вечером слушал Тушнов, те, ко­торые обсуждали на конкурсе. Они показа­лись Виктору знакомы­ми и, странно, в чем-то иными, чем раньше, хо­тя были напечатаны слово в слово.

Постояв возле этого стенда, Виктор с Жень­кой побежали к киоску, догадавшись, что газету можно купить. Но комсомольская газета была уже распродана. Потом они шли по бульварам и, переходя от стенда к стенду, убеждались, что стихи Виктора есть повсюду, где висит комсомольская газета.

Возле одного из стендов Виктор увидел Инну Петро­ву. Несомненно, она читала его стихи. Сейчас же он по­думал, что для одного дня это, пожалуй, слишком много счастья. Вообще в один день достается иногда, оказы­вается, больше счастья, чем ты можешь пережить, точно так же, как за один день случается иногда больше бед, чем ты в состоянии пересилить...

Виктор крадущейся походкой подошел сзади к Инне и негромко произнес возле ее уха:

– Тебе посвящается...

Она обернулась и переспросила:

– Что, что? А, Громада, Женька...

Либо она не разобрала, что Виктор сказал, либо не поняла, к чему его слова относятся.

– Ты что читала? – спросил Старков.

– «Из зала суда», – ответила она. – Знаешь, я ни­когда не слыхала про такое хитрое мошенничество. Пред­ставляешь, оказывается...

Значит, она читала не его стихи... Ну и что же!.. Ми­нуту назад его счастье было огромным и безоблачным, но каким-то нереальным. А теперь, слегка омраченное, оно стало зато несомненной, надежной явью. Инна стре­мительно повернулась к газете, – должно быть, Женька ей сказал про его стихи, – а Виктор, перестав восприни­мать происшедшее как чудо, наконец спросил:

– Между прочим, Жень, как стихи очутились в га­зете?

Этого вопроса Старков ждал раньше.

– Отнес Рома Анферов. Да, собственно, мы с ним вместе ходили... А идея была его.

– Его?

Виктор взглянул на улыбающегося Старкова, и ему захотелось написать стихи о дружбе. Неожиданно он вспомнил, что это как раз советовала Люда Семенова, и весело рассмеялся – впервые за эти дни...

СОДЕРЖАНИЕ

Несколько слов об этой книге. Ю. Сотник

Передача ведется из класса. Повесть. Рисунки Д. Штеренберга

Отчим. Рисунки О. Коровина

Чур, не игра! Рисунки О. Коровина

Достойнейший. Рисунки О. Коровина

Сочинение на вольную тему. Рисунки О. Коровина

«Тебе посвящается...» Рисунки О. Коровина

Для старшего возраста

Бременер Макс Соломонович

«ТЕБЕ ПОСВЯЩАЕТСЯ...»

Повесть и рассказы

Ответственный редактор И. В. Пахомова.

Художественный редактор Е. М. Гуркова.

Технический редактор Т. В. Перцева.

Корректоры Э. Н. Си­зова и 3. С. Ульянова.

OCR – Андрей из Архангельска

«Время разбрасывать камни, и, время их собирать».

Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Детская литература» Комитета по печати при Совете Министров РСФСР. Москва, Центр, М. Черкасский пер., 1.

Ордена Трудового Красного Знамени фабрика «Детская книга» № 1 Росглавполиграфпрома Комитета по печати при Совете Министров РСФСР. Моск­ва, Сущевский вал, 49.