НЕБЕСА налились голубизной; журчание муарово-луарной воды, рябящей на камешках перекатов, сливалось с щебетом многочисленных жаворонков, порхающих над лугами изобильной поймы, набитой, как пышная подушка, мелкими судорогами ветерков, отсверками солнца, копошением мирных козявок…

Пьяница-мельник, укрыв лицо соломенной шляпой от жалящих лучей и мух, предавался медиевистской неге, в одной горсти крепко сжимая горлышко нагревшегося кувшина, заключавшего в себе привлекательный аромат шато-флери (а впрочем, нет — заморского кипрского, украденного из подвалов крестоноствующего сеньора), а другую горсть утопив в серой пыли дороги, на обочине которой сей мельник и был внезапно сражен логикой последовательных соединений небесной голубизны с парами кипрского и нахлынувшим ощущением карнавальности бытия.

Конь, несущий на своем гнедом крупе трувера-йокулятора, алхимика и доктора каббалы густобровного румянощекого Зебалдуса, осторожно обцокал Мельникову ладонь и, презрительно всхрапнув, прибавил рыси.

За следующим поворотом открылся вид на замок Шато-Флери (да — тьфу! привязалось это шато-флери!), на замок барона Озантрикса.

Конь пустился галопом, и вот уже стал виден сам барон, прохаживающийся по стене возле крепостных ворот, одетый в темно-зеленое длинное — до щиколоток — шансе, с чепчиком на седоватых уже волосах. В руке барон сжимал цветок, сорванный в саду пальчиками самой Алис, супруги его, и предназначенный быть брошенным на грудь тридцатидвухлетнего трувера, когда тот подскачет к перекинутому через ров мосту. Трувер подскакал. Цветок описал дугу и, хлестнув Зебалдуса по подбородку, свалился на избитые копытами дубовые доски подвешенного на цепях моста. Выпростав одну ногу из стремени, Зебалдус изящно изогнулся, скользнул вниз по крупу коня, ухватил куртуазный сюрприз — и вот он уже снова в седле, горделиво прикалывает розу к своему короткому красному раппену, прикалывает возле самого сердца.

Со звяканьем и скрежетом ползет вверх кованая решетка, трувер проезжает ворота и барон, спускаясь со стены по деревянной крытой галерейке, протягивает навстречу ему руки, всем видом своим выказывая радость и феодально-ритуальную приязнь. Зебалдус, спрыгнув с коня и почтительно поклонившись владельцу замка, мазнул нетерпеливым взглядом по фасаду баронского обиталища — не обрисуется ли в прорези узкого окна прельстительный силуэт рыжеволосой Алис? Это ее каприз был причиной приглашения, полученного Зебалдусом от Озантрикса, и благородный йокулятор подозревал, что томящаяся вдали от светских утех юная супруга украшенного шрамами от сарацинских сабель барона уже достаточно избалована привычным первенством своих капризов над всеми иными соображениями семейного уклада… А Озантрикс уже ведет гостя в дом, раскрываются перед ними обшитые медными листами двери, прохлада и сумрак каменных коридоров обволакивают истомленного дорогой служителя муз и демонов, уже его внутреннему взору рисуется большая деревянная бадья с горячей, умягченной палестинскими бальзамами водой, белоснежные простыни, а потом маленький зал, где стены и пол покрыты толстыми беззвучными коврами, и белая веснушчатая ручка Алис льет из кувшина синего стекла красную терпкую нить в кубок Зебалдуса…

Тут трувер почувствовал сильный толчок в спину, голова его мотнулась, рассыпая обрывки галантного сюжета, так и не получившего дальнейшего развития. Кругом темнота, хоть глаза выколи. Из темноты этой доносятся чьи-то быстрые, по-звериному легкие шажки взад-вперед, сопровождаемые повизгиванием и подлаиванием. Донесся до слуха Зебалдуса и сонный рык какого-то крупного животного. Внезапно в абсолютную темноту упал треугольник ржаво-тусклого света. Раскрылось крошечное слуховое оконце над дверью баронского зверинца — да, здесь в клетках влачили существование нумидийский медведь и марокканский лев, рысь и леопард, бесхвостые берберийские макаки-маго и даже диковинный страус. И здесь же, разделяя судьбу этих хворых и смрадных тварей, судя по злорадной тираде прильнувшего к слуховому оконцу Озантрикса, предназначено было истлевать и покрываться ранними морщинами похотливому Зебалдусу, дерзнувшему в мыслях своих… И вообще, только михрютка тупорылый может вот так радостно прискакать, будто его тут действительно ждут, накормят, напоят и спать уложат.

Скорбь и обида, а затем ярость и боль родились в сердце обманутого кавалера, и вышла из этого почерневшего сердца злоба не только в адрес коварного Озантрикса, но ненавистна ему стала и капризная Алис, чью бесстыдную распущенность старый барон решил побольнее ущемить, заманив Зебалдуса в застенок, долженствующий стать склепом. А затем отвратительны и гадки стали доктору каббалы даже пьяница-мельник и небесные певуны — жаворонки, и водяной щебет реки Луары, и собственный его гнедой конь и, наконец, сам себе он стал не очень приятен. Из четырех стихийных первооснов — воды, земли, огня и воздуха — сотворил он ужасный Алгоритм Зла. Прошли века. И вот то ли в жестокосердое время искоренения альбигойской ереси, то ли в пламенно-дымные годы Жакерии, а может, под звуки «Марсельезы» и звоны гильотинного лезвия рухнули и рассыпались прахом камни зловещих коридоров запятнанного преступлением баронского замка, и ужасный Алгоритм отлетел от полуистлевших костей своего творца. Так одно зло породило другое, страшнейшее — зло неистребимое по самой магической природе своей, настоявшееся за века, как старое вино (шато-флери?) в сумраке и прохладе подвалов, накопившее за вечность ожидания неутолимую жажду действия, самореализации и самовоспроизведения…

Гнутов утянул брови далеко на лоб, презрительно выпятил губу, но все же смилостивился:

— Красиво. Квинтэссенция зла.

Потом скосил глаза на Стасика и продолжил уже без сочувствия и снисхождения.

— Однако ты должен быть последовательным. По законам жанра должен появиться какой-нибудь Ланцелот.

А поскольку мировое зло по твоей версии сконцентрировано в некий абсолют, то вполне можно трахнуть по нему чем-нибудь иззубренным, двуручным и заговоренным. Не Эскалибуром, так, к примеру, Алгоритмобоем. И всех делов. И — пей, гуляй и веселись, настал тот день, когда кругом все люди стали братья.

— Мало научно. Вообще, — неуклюже сомкнул ряды с Гнутовым Покрывайло. — Недиалектично. Какое-то средневековье… Зачем?

— Вас двое, я один, — грустно сказал Стасик. — Моя идея обречена. Но помните: каждая научная истина проходила через три этапа восприятия. Первый: «Ересь и чепуха», втором: «В этом что-то есть»…

— Слыхали. И третий: «Кто ж этого не знает!» Но еще и четвертый может быть: «Ветхозаветная пропись, устарелый примитив». Вот так-то. Круг замыкается.

— Не круг, по спираль!.. — возмущенно начал Стасик, но Гнутой только ухмыльнулся:

— И спираль твоя диалектическая когда-нибудь отойдет в область преданий, в «Досье эрудита» на предпоследней странице «Техники — молодежи».

Порозовевший от интеллектуального напряжения Покрывайло прошептал: «Ну, это уж… Вряд ли это…» и стыдливо прикрыл глаза, не желая зрением присутствовать в помещении, где звучат непристойности. Гнутов самодовольно гоготнул, но тут же собрал свои безразмерные брови у самой переносицы, замер в напряжении, а затем стесненным горлом выдохнул:

— Атас! Щас колоть будут!

Тут же и Стасик уловил тихое стеклянное дребезжанье и шелест накрахмаленного халата, приближающиеся к дверям палаты. Двери распахнулись. Этажная медсестра Тамара вкатила свой палаческий набор и, сохраняя на лице каменное безразличие казенного человека, принялась расшвыривать по прикроватным тумбочкам еще Томом Сойером проклятые болеутолители в пакетиках, скляночках, капсулах и тюбиках.

— Жрите! — сказала она голосом корифея трагедийного хора. — И быстрее выздоравливайте. Голубчики мои. Сил уже нету смотреть на ваши физии.

Длинное лицо Гнутова набрало некоторое количество ширины. Он сладко прижмурился, одна бровь затейливо изломалась и въехала под другую, но Стасик опередил.

— Тамара! — у него был козырь: пушистые ресницы, которыми он уже давно насобачился томно оттенять алчные зрачки. — Тамара! Хочешь, я сделаю о тебе телеочерк? «Труженица милосердного плацебо»? Тебя будут узнавать на улице. Переведут в сестры-хозяйки…

— А когда домой почапаете, — не слыша, развивала свою мысль Тамара, — возьму отпуск. Уеду. В Сьерра-Леоне — только открыток не шлите. Расслаблюсь, забудусь. Жалобы, просьбы есть? Пива не принесу.

— Я пошлю этот очерк в «Глоубнет» и телеспутник рассыплет его над планетой, — продолжал сулить Стасик. — И загадочный шикарный мулат в Сьерра-Леоне…

— Ах, оставьте, я девушка честная. Обнажите ягодицы.

— В Сьерра-Леоне. Мула-а-а… А! Спасибо.

— Не за что, это мой долг. Желаете судно?

— Боже мой! Я желаю умереть. Почему медицина не разработала передовых технологии, позволяющих щадить стыдливость больных и увечных? Ведь разрешаете же вы теперь обходиться без боли, всю клинику заболевания держит под контролем медкиберчетика — с помощью этих чертовых датчиков…

— Главное — человеческое участие, добрые руки целителя, — нравоучительно заметил Гнутов. — Бездумный автоматизм киберустройств угнетает психику, оказывает отрицательное воздействие на внутриклеточные процессы. Читать надо побольше, да не беллетристику про феодальные нравы, а серьезную литературу. Тамарочка, ты мне принесешь сегодня из библиотеки курс гистологии для заочником?

Тамара подключила пылесос к выведенному из стены патрубку и забегала по палате, шаркая в углах щеткой и лаконично бранясь, когда из-под кроватей навстречу жрущему пыльный воздух зеву выползали конфетные обертки и дефицитные, сантиметровой длины чинарики.

— Добрые руки, — скучным голосом сказал Стасик. — Будто мы научились уже лечить прикосновением добрых рук. Держим в них слабительное или рукоятки этаких вот лютых, быт наш раскрепощающих электрозверей… — он, как всегда, покраснел, не мог относиться к вынужденной утренней процедуре с шутовским дисциплинированным усердием или девственно-бесстыдно, как Покрывайло, даже не догадывавшийся, что по данному поводу можно комплексовать.

Молча (за что Стасик проникся к ней благодарностью) Тамара помогла ему, но затем достала из кармана халата баллон с дезодорантом и так же молча пустила аэрозольную струю над его кроватью. Стасик оцепенел, закрыл глаза и задержал дыхание. Она заменила засохшие веточки жимолости и вязе па подоконнике свежесрезанными, каркнула напоследок что-то вроде «Оревуар» и, дребезжа столиком, отбыла.

Трое мужиков, закованных в доспехи из никелированных прутьев-дистракторов, опутанных кабелями электронойростимуляторов, распятых на своих иммобилизационных кроватях даже не смогли проводить ее взглядами.

Для Стасика путь на эту кровать начался утром летнего понедельника, когда он явился в свою редакцию на телестудии.

— Говоришь, в командировке давно не был? — встретил его шеф, хотя Стасик если что и успел сказать, так только «здрасьте». Но тем не менее с готовностью подтвердил:

— Говорю. Любил шефа.

— Куда б тебя… Э! Значит, так. Гони-ка ты на «Точсплав» на недельку.

Он сделал паузу, чтобы Стасик оценил широту его души.

— Для нас привезешь материал про незаурядную профессию, в «Экологическую панораму» что-нибудь бодрящее, и сшиби для Ращупкиной кадрик на молодежную тему. Хоккей?

— Хоккей! — радостно согласился Стасик. Понедельничные рескрипты он всегда принимал радостно, шеф умел подавать свои «иди туда, не знаю куда» аки енотовую шубу с барского плеча — и вот уже младой подчиненный летит, чтобы привезти «то, не знаю что» — непременно приятное и для редакционного коллектива, и для студийного начальства, а может быть, даже и для широких телезрительских масс.

Стасик связался с профкомом «Точсплава», добавил в голос микрофонно-гипнотических модуляций и выцыганил-таки себе одноместный номер с искусственной гравитацией. Потом звонок в аппаратную. Попросил Андрея Андреевича сделать профилактику ТЖК — тележурналистскому комплексу «Фокус» — и размагнитить восемь микродисков.

— Сколько? — с угрюмым недоверием переспросил Андрей Андреевич.

— Так я ж не себе только, мне и Ращупкина кадр заказала, и в «Экопанораму» надо, — зачастил-залебезил Стасик, и это было ошибкой.

— А где я их вам возьму? Восемь. Хм.

— Но ведь надо, надо, Андрей Андреевич… Может, из ваших личных запасников, так сказать… (Усугубление ошибки).

Чарующие модуляции здесь бесполезны, у ст. инженера цеха видеомонтажа профиммунитет.

— Пущай из личных запасников нацарапает, — не отрывая взгляда от текста позавчерашней газеты, прогоняемой по дисплею, посоветовал шеф.

— Я уже сказал про личные, — закрывая трубку ладонью, жалобно хныкнул Стасик.

— Дай сюда.

Шеф протянул руку. Стасик лег животом на свой стол, дотянулся до руки шефа и вложил в нее трубку.

— Андре? Станислав у нас отбывает на «Точсплав», изобрази ему штук десять микрушек поновее, батарейки смени. Хоккей? Как выходные? Х-ха. Х-ха. Рыбки привез? Ну, спасибо, старик. Ну, пока. Ну, заходи.

Передавая Стасику трубку, понизив голос:

— Там у них на «Точсплаве» есть мужик, фамилия не то Безукладников, не то Безугольников, в цехе редкоземельных работает… Делает на центрифуге наплавки па запонки, кулоны и тэдэ — знаешь, такие, с интерференцией… Нужно запонок четыре пары. Привезешь больше — остальные можешь взять себе.

— Ну-у, — протянул Стасик, хотя сильно не любил осложнять доверительные корреспондентские контакты гнусной необходимостью выцыганивать что-нибудь у интервьюируемого. Шеф, тот без труда сочетал службу и дружбу, сразу же объявлял всех, кто находится в десятимильной зоне его истинно мужского обаяния, закадычными корешами, А корешки (от крупных региональных администраторов до кондовых таежных егерей) всегда были рады угодить ему пудовым тайменчиком — или отнюдь не репринтным комплектом «Мира искусства» за 1898 год, интересы у шефа разносторонние.

Стасик, естественно, пытался копировать мужское обаяние, переходил на «ты» сразу после «здрасьте» и говорил всем «старик» и «изобрази все по первому классу». Но… На розовых щеках его еще нескоро должна была пробиться шкиперская бородка и тем более нескоро предстояло ей сделаться прокуренно седой. Что касается кожаной всепогодной куртки, то Стасик ею сумел обзавестись, но не было у этой хрустящей обновки почтенных потертостей, не было длинной и авантюрной биографии, тесно сплетающейся с биографией владельца… Кроме того, Стасик быстро краснел. Успевал залиться робким румянцем еще до того, как «старики» движением брови или неуловимой ноткой ласкового вроде бы тона ставили его на место.

— Ну, давай, камрад. Ни пуха.

Вместе с очками шеф напялил на лицо выражение легкого омерзения, с каковым и продолжил изучение позавчерашних дисплейных новостей.

— Ну, тады покеда, шеф! — Стасик поднял ладонь прощальным жестом, развернулся на пискнувших каблуках и поскакал в аппаратную перезаписи, в личные сусеки Андрея Андреевича. Получил «Фокус», испробовал его во дворе студии на какой-то свеженькой ассистенточке. Свеженькая смущалась, старательно позировала, поворачиваясь по его требованию то в профиль, то в три четверти. Воспользовавшись неопытностью юного существа, Стасик сгонял ее вместо себя в бухгалтерию оформить командировку.

Теледевочек всегда использовали на побегушках.

Но уж которая «войдет в стаж»… У-у-у… Попугаячья расцветка дешевенькой одежонки взятых с улицы малолеток дегенерирует в черные с золотом и бордовостью колера тяжелых артистических блузонов, блистающая в юных глазах исполнительность и готовность к влюбчивости — в утомленное ожидание перевода на должность ведущего режиссера непровинциального театра со скандальезной, желательно, репутацией. Ничего так не поднимает женщину в ее собственных глазах, как ТВ. Ничто так не портит женщину, как ТВ. Нет ничего труднее для женщины, чем попасть на ТВ. Но уж если…

Бродят по студийным звукогасящим коридорам и зашарпанным курилкам черно-бордово-золотые телеинтеллектуалки, неся на лицах слои косметики, которые с возрастом становятся все толще и замесом гуще, а сигареты их и мнения о жизни и людях — ядовитее. Это они создают на студии ни с чем не сравнимый зловещий колорит, паническую атмосферу, в которой трясутся коленки и заплетается язык, а все мысли вылетают из напухающей звоном головы у передовых производственников и лихих покорителей пространств… А телеобъектив в упор и жаркие потоки с нависающих юпитеров здесь ни при чем.

Ассистенточка прибежала с командировочным бланком и транспортно-коммунальными купонами. От студии до вокзала двадцать минут, а там еще полчаса экспрессом до грузового порта, десять минут посадочных процедур. «Успею», — подумал Стасик.

Успел. Мест не было. Подскочил к кабинке диспетчера, на плече — рассупоненный «Фокус», красная лампочка на нем воспаленно мигает, чуть ли не напрямую в эфир выхожу, расступись!

Диспетчерша прониклась, помогла втиснуться. Есть, есть в пилотской кабине этакий закуточек, уютное креслице с видом на приборную панель и краешек обзорного экрана. Стасик пристроился, приладил «Фокус» поплотнее на плече и глянул в видоискатель. Можно будет сделать немного предстартовых процедур, ухватить момент, когда мутноголубая пенящаяся мгла прошиваемой атмосферы спадает с иллюминаторов и обнажается черный блеск космоса. Именно блеск, хотя имеются любители поминать о бархате… От неожиданности даже режет глаза. «Запомнить, вставить в абзац, посвященный космокрасивостям», — шевельнулась одна Стасикова извилина, а следом другая, третья: «Огнедышащие драконы изрыгнули струи реактивного пламени, лицо пилота стало напряженным и жестким (неважно, что мне виден только затылок), и весь корабль вместе с комочком твоей оцепеневшей плоти становится стремительным сгустком энергии, неудержимо рвущимся к звездам».

Он успел поймать очень характерное движение штурмана, когда тот просовывает голову чуть ли не подмышкой, чтобы бросить взгляд на удаляющуюся Землю в нижнем левом иллюминаторе. В кабине замелькали полосы теней. Где-то под ногами родился неприятный, заставляющий вспомнить о зубных болях звук и быстро перерос в тонкий сверлящий свист. Стасик чуть убавил уровень и произвел необходимую коррекцию на микромикшере, дабы Андрей Андреевич не забраковал потом запись.

Получался недурственный кусочек. Даже в очерке, жанре, так сказать, почти художественном зрителями ценятся репортажные вставки, элементы несрежиссированной документальности. Стасик неоднократно пытался втолковать это студийным режиссершам. Уравновешенная композиция кадра и ритмичный монтаж — это, конечно, блистательные вершины мастерства и кое-где даже гениальность посверкивает, но порой и непрофессионализм сымитировать не худо. Настоящий талант, он как раз таким умением и проверяется. Ведь когда снисходишь до уровня такого заурядного постановщика, как будничная жизнь, где торжествует не логика события, а логика взгляда на это событие, когда симулируешь малохудожественную простоту и неоткорректированную естественность, зритель в чем-то даже как бы это самое бывает ошеломлен и некоторым образом покорен и испытывает катарсис, калокагатию, энтелехию, сатори, самадхи, нирвану, оттяжку и кайф.

Впрочем, втолковать это ни разу не удавалось. Блузоны колыхались, а пудро-помадный рельеф передергивали тектонические судороги брезгливого непонимания.

— Эко выплел! — поразился Гнутов. — Маньерист. Давай вообще-то ближе к делу, а то Покрывайло заспит кульминацию.

— Не нравится, так можешь Сам рассказывать, — стал яриться Стасик. — Кто здесь корреспондент? Ты?

Может, у тебя и удостоверение есть?

— Но дай лишь мне твою златую лиру, я буду с ней всему известен миру, — полууспокоительно прожурчал Гнугов. — Ты хмуришься и говоришь: «Не дам».

— Вы эрудит, — с дворянским высокомерием пригвоздил Стасик.

Сверлящий звук ушел и, как вдох свободной грудью после долгого спазма, растеклась по всем закоулочкам души и организма приятная пустоватость.

Штурман прильнул к приборной панели. Стасик заснял, как засветились плафоны, расталкивая по углам нахлынувшую было космическую темень. Достаточно, Пустим на этих кадрах титры. — Как, корреспондент? Жив? — поинтересовался штурман, не поворачивая головы.

Через двадцать пять минут корабль подплывет к шлюзам «Точсплава» и тогда надо будет ловить момент, когда из-под нижнего среза экрана покажется могучий, пропаханный длинными тенями от надстроечных узлов, антенн, батареи и прочей вакуум-конструкционной бижутерии складской корпус.

— Ах, черт, — сказал штурман. — Вот въехали!

«Фокус» вдруг рванулся со Стасикова плеча. Он едва успел подхватить его на колено, прижать сверху подбородком. Правильно, в другой раз надо быть умней, надо пристегивать дорогостоящую аппаратуру к куртке, вот на эти кнопочки, согласно «Правилам эксплуатации».

Две кнопочки он прищелкнул, а остальные не успел. Снова тряхнуло, рифленая кромка трансфокаторного кольца саданула по губе. Больно.

Это была недовольная хрипотца просоленного и бесстрашного китобоя на костяной ноге и с черной трубкой в желтых зубах:

— Ну что там? Метеорит?

Капитан Ахав сплюнул, красноватая капля слюны поплыла по изящной дуге в спинке штурманского кресла, потом застыла в нерешительности, дрогнула и ринулась к правой стенке отсека. Стасика и самого повело вправо, он ухватился за собственные колени, как бы стараясь воспрепятствовать ногам ступать во влекущем направлении. А потом тяжелыми ладонями за его затылок взялся свинцовый человек-грузило, пригнул ему шею и впрыгнул в Стасика, да так ловко, что вошел в него впритирочку, до прецизионной тютельки, и так этому обрадовался, что тут же стал выламываться всеми своими свинцовыми суставами в победней пляске, скрипя и хрустя. Голова запрокинулась, а ноги задирались, будто хотели ступить на потолок. Снова возник зудящий звук и снова уши засверлило.

Перед Стасиком громоздился, ослепляя бликами от сияющих плафонов, широкий пластиковый шкаф. Он скрипел. Створки терлись друг о друга, как челюсти громадного насекомого. Потом они сорвались с петель и их проволокло по Стасикову животу, по груди, по лицу и утащило куда-то, где они с треском стали крошиться. Из шкафа сделал шаг вперед пустой скафандр, упал и на четвереньках пополз к креслу штурмана.

— Жив? — девичьим голосом прозвенел штурман. Похоже, он замкнулся на этом вопросе.

— …. - попытался сказать Стасик. Язык извернулся и ящерицей проюлил в глотку. Волосы пошевеливались, как речные водоросли на быстрине, в животе сплетались узлы. Двойник-грузило, сидевший в Стасике, вдруг принялся растягиваться, растягиваться, растя-а-агиваться и пере-кру-у-учиваться, и тонкий свист уже пробуравил перепонки и теперь точил мозг. Стасик не мог закрыть глаза, сомкнуть расползающиеся веки, и приходилось лупиться на полыхающий плафон. Стасик слал ему телепатемы: погасни, погасни, пусть наступит темнота. И плафон, действительно, засветился странным черным светом и темнота наконец-то наступила.

Глухой голос дополз до него издалека, будто по трубе. Тело уже не ощущало веса, но в грудь давила эластичная лента, принайтовившая Стасика к его креслу. Если бы не этот «сейфети, белт», болтаться б ему теперь, как горошине в погремушке… Кстати, это что, пилотские подтяжки, что ли?

— Оклемался, корреспондент?

В обзорном экране всплыл голубой сегмент Земли, в правый верхний угол потянулась раскосмаченная облачностью звериная лапа Скандинавии. Потом полуостров метнулся вниз, будто лапа хотела прихлопнуть настырного кровососа, но вместо этого описала заумную петлю; голубой сегмент снова уплыл под срез экрана. Вместо него по дуге понеслись, чуть размазываясь, белые язычки звезд.

На полусогнутых к креслу Стасика подобрался пилот и утвердился относительно неколебимо, взявшись за скобу на стенке одной рукой и за подлокотник другой.

Плафон снова светло сиял. Внутренности копошились. Стошнит? «Его желудок заквакал и выпрыгнул на грудь», ха-ха. Ай-йя-йя-а… Нет, не стошнит. Сил для этого уже нету никаких… А штурман где?

— Ты лежи здесь. Тихо лежи. А штурман — в грузовом. Нн-о! Из кресла не вздумай вылезать! Усек?

«Грубый какой», — подумал Стасик и сглотнул снова попершую от желудка волну мерзовкусия. Пилот вообще-то с самого начала отнесся к необходимости терпеть Стасика в кабине без восторга. Теперь, когда ситуация явно стала нештатной, он и вовсе распустился. Где же ты, всенародная любовь к ТВ? Перешагнув через вжавшегося в кресло Стасика, пилот устремился к ведущему в грузовой отсек люку Уцепившись за ближайшие скобы, он попытался просунуть ноги в отверстие. С первой попытки это не удалось, ноги описали кривую и пилот брякнул пятками по разломанному шкафу. Тогда уцепился носком ботинка за одну из скоб внутри шахты-переходника, с трудом подтянул туда и другую ногу и, наконец, вполз полностью.

Стасик огляделся. «Фокус» парил над головой, удерживаемый лямкой. Две кнопки на плече все-таки оказались пристегнутыми. Он подтянул ТЖК к себе, нажал клавишу реверса, прокрутил запись к началу.

Экранчик засветился, появилось изображение ассистенточки под кудрявыми студийными тополями. Кассы и диспетчерская, пелена в иллюминаторах, мужественный затылок пилота. Все хоккей. Техника пашет. Стасик невесомыми пальцами погладил «Фокус» и нажал клавишу записи. Свистопляска звезд. Два пустых кресла перед приборной панелью, мигающей аварийным транспарантом. Как символично. Образ, покруче сезанновских часов без стрелок. Не прозевать бы момент, когда приблизится корабль-спасатель и начнет выводить неудачников на более или менее приличную орбиту.

В обзорном экране опять всплыл ломтик атмосферной голубизны. Скандинавия осталась позади. Теперь перед ним, должно быть, проплывала Атлантика. От своих сумасшедших прыжков и рывков океан должен был выплеснуться на Африку, смыть все пальмы и всех слонов и обнажить базальтовую корку геологической платформы.

Стасик пристегнул «Фокус» на все восемь кнопок, ухватился за ближайшую скобу и содрал с груди «сейфети подтяжки».

«Бетономешалка с двумя осями вращения, — мелькнуло мимоходом. — Или с восемью… если такое в принципе возможно».

«Фокус» периодически стукал в ухо. Вот и люк. Наученный опытом пилота, Стасик с первого захода просунул ноги в отверстие и, отталкиваясь от скоб, стал спускаться. Ступни уперлись во что-то мягкое.

— Корреспондент! — взревело под ногами. — Тебе где ведено было сидеть?

Удар снизу — и Стасик пробкой вылетел из шахты. Заметался по кабине, колотясь о стены. Из люка явился пилот и поймал Стасика за ногу.

Тут начались страшные чудеса. Длинный нос перепрыгивал с одной пилотской щеки на другую, отделившаяся от туловища рука препроводила Стасика до самого штурманского кресла, втиснула в амортизирующие недра. Отраженные экраном, над приборной панелью порхали бабочкой-совкой серые разозленные губы. А на самом экране трепыхалась рельефная географическая карта из атласа для пятого класса, задымленная и замусоренная грязной поволокой и пупырышками атмосферных сгущений. Хребет доисторического ящера ощетинился наростами и шипами горных пиков. Кордильеры. Но масштаб этой карты явно не совпадал с масштабом той, которая несколько минут назад демонстрировала перед иллюминатором Скандинавию. Очень хорошо просматривались тени, падающие с вершин кордильерского ящера.

Геологического монстра корчила агония.

Земля уже ни на мгновение не уступала в иллюминаторах места черноте космического неба.

Пилот, впечатавшийся в свое кресло, собрал и стиснул все разбегающиеся члены и заговорил о бомбе.

Стасик молчал, крепко обняв ерзающий «Фокус», и ему представлялся тикающий адский механизм, а потом — человек в скафандре и с миноискателем, тупо топчущийся на бортовой обшивке меж крыльев кремниевых батарей и пучков хвощеобразных антенн.

— Ну, я ему и задвинул краткий обзорный курс по предмету, — самодовольно выгнул лицевые мышцы Гнутов и, скосив глаза в сторону кровати Покрывайло, продолжил:

— Сперва про самые примитивные вирусы. Сидит, к примеру, за дисплеем тихий, скромно одетый человек, аккуратно работает, строчками цифири экран заполняет. И вдруг ни с того ни с сего — щелк! — строчки одна задругой, как сухие листья с дерева, с этаким еще шуршанием и кружением валятся и уносятся порывами осеннего ветра. На освободившемся экране возникает изображение больших красных губ. Эти красные губы со страстным помыкиванием посылах т тихо обалдевающему труженику поцелуй — мол, люблю тебя, мои свет, но придется тебе полдня потратить, чтобы расчеты заново выполнить… Но это шуточка еще терпимая. Потом в моду вошли трюки похлеще. Все биты из компьютерных мозгов — долой, программа уничтожается, оперативная память выхолащивается, а на экране уже не губы, а что-нибудь этакое фаллическое… и подпись соответствующая. Сам же «ящик» можно смело нести на свалку, потому что его рехнувшийся искусственный интеллект уже ни «бе», ни «ме» ни «кукареку»… А дальше стало еще веселей: в определенный момент изумительно функционировавшая программа вдруг перерождалась черт-те во что, в дракона, в упыря, вытворяла что попало и никакого спасу не было. Программы-оборотни считались вершиной мастерства шутников-программистов и, говорят, проводилась даже подпольная олимпиада хакеров. Азарт появился, стремились друг-друга перещеголять. А пользователи в это время в голос выли. Основными заказчиками суперпрограмм были крупные компании и госадминистративные учреждения. И — военные. Так мало того, что какой-то яйцеголовый аноним безнаказанно плюет в авторитетное лицо, так еще и убыток — число с шестью нулями. Кусается… Программы-то годами составляются, и дублируют их далеко нe всегда из соображений секретности… Представьте: на предприятии наладили систему управления почти безлюдным производством. Станки завертелись, робокары катаются, заказы потребителей учитываются, конъюнктура прикидывается. Даже поправки на возможные изменения в законодательстве и грядущие профсоюзные демарши централизованно в учет берутся. И вдруг — щелк! Все это в один прекрасный момент — псу под хвост.

Помпея! Все рушится. И виноватого не найти. Хотя ищут, конечно. Юристы атакуют фирму-разработчицу. Им отвечают: а где доказательства? Кто свидетель злого умысла наших замечательных специалистов, рехнувшийся микропроцессор, что ли? Может, это двоюродный племянник сопредседателя вашего совета директоров просочился, пользуясь своей двоюродной неприкосновенностью, в машинный зал и настучал на клавишах свою племянничью ересь… На репутацию фирмы пятно, конечно, все равно ложится. С ней избегают заключать договоры. Но конкурентная гонка требует: компьютеризируйся! А толковых программистов, как и пряников сладких, всегда не хватает на всех. И тут уж не до жиру. Авось пронесет. Составляются новые суперпрограммы, теперь уже с попыткой учета возможных хакерских диверсий. Но защитить систему от хакеров, тем более «просветить» компьютерные мозги, найти зародыш будущего взрыва никому еще не удавалось. Стопроцентной гарантии ни одна сторожевая программа не дает. Тем более, что хакеры, как будто их пенициллином полили, мутируют, приспосабливаются и изощряются на манер вируса гриппа. Хочешь быть уверен в завтрашнем дне — останавливай производство и проверяй программу. От этого убытков не меньше, чем от информационной катастрофы. Да и проверяющий — не хакер ли скрытый? Газеты и футурологи в один голос: «Грядет крах цивилизации!». Но… Случаи информационного терроризма, тем более с катастрофическими последствиями, были все же относительно редки — аэробусы чаще взрывались. В общем, постоянно помнить о том, что живешь у подножия вулкана, под дамокловым мечом — неприятно…

— А теперь, когда существуют мировые интегральные сети… — понимающе протянул Покрывайло.

— Да! — милостиво дрогнул веками Гнутов. — В Краснодаре аукнется — в Найроби откликнется. Бьешь по гвоздю, попадаешь по термоядерному реактору. Или по аппарату «искусственная почка». Или сначала по реактору, а уж потом по почке и — по цепи — еще по чему-нибудь. Прыг-прыг. Но не советую Стасику писать об этом боговдохновенную книгу. Во-первых, бесполезно. Ничего поделать нельзя, защиты нет никакой. Во-вторых, не напечатают.

— Ну уж! — усомнился Стасик.

— Конечно, тысчонку экземпляров тиснуть можно. Но дойдет твоя весть только до шизиков, специализирующихся на сборе эсхатологической информации… А вот телепередачу тебе точно зарубят.

— Зарубят, пожалуй, — уныло согласился Стасик.

— Но лично нам троим беспокоиться уже незачем. Можем спать спокойно. Снаряд второй раз в воронку не попадет.

— Отнюдь! — неожиданно возвысил голос Покрывайло. — Неправильная аналогия!

Воздух, уже наполнивший Гнутова для продолжения монолога, изумленно закаменел в грудной клетке. А Покрывайло заговорил быстро, почти не дыша:

— Это логика девятнадцатого века. Это тогда случались недолет и перелет. А теперь снаряды такие, что и прятаться не стоит, верно? Наше общество — это как мишень, которая состоит из сплошной «десятки», из «яблочка». Как ни пальни, все равно попадешь в цель. Слишком мы это… усложнились. Периферии нет, всюду сплошной жизненно важный центр.

Он, наконец, перевел дыхание, лоб его стал матовым от бисеринок.

— Получается, чем мы сильнее, тем уязвимее. Порочный круг… Но, знаете, вы не расстраивайтесь. Все равно надо жить, зачем-то же мы живем… Не расстраивайтесь.

— Да уж мы не будем! — возмущенно прорвался их Гнутова минутной давности вдох. — Я лично не собираюсь. В конце концов одолели же иммунодефицитный вирус, и с этим компьютерным СПИДом справимся…

— Алгоритмобоем его! — возликовал Стасик. — Слушай, Гнутов, а ты совсем недавно что-то другое говорил — «ничего сделать нельзя, нет никакой защиты»…

— Пока! — выпалил Гнутов. — Пока нет! Да может, она и не понадобится. Общий уровень гуманизма так повысится, что все хакеры раскаются и больше не будут. Да! Это моя последняя надежда — гуманизм.

— Я ж и говорю, надо надеяться, — убито вставил Покрывайло.

— Нетушки, ребята! — даже взвизгнул Стасик. — Нету у нас никакой надежды. Компьютерные сети у нас какие? Всемирные и интегральные. Значит, даже если хакеры и вымрут, дело рук их останется жить. Будет бродить по цепям, по кабелям, по световодам, будет прыгать по лазерным лучам от спутника к спутнику, размножаясь, как сенная палочка и мутируя, как вы справедливо изволили заметить, наподобие вируса гриппа.

И время от времени вылезая то тут, то там, напоминая о себе крупными неприятностями. Поезд ушел!

Алгоритм зла бессмертен. Угроза вечно следует за нами, как тень. А вы говорили — «ненаучно», «недиалектично», в «Технику-молодежи» посылали…

— Раз, два, три, вот я уже и успокоился, вот я больше не волнуюсь, — сказал Гнутов. — Хладнокровен, как динозавр. Что ж. Придется разрушить старую интеграцию, зараженную вирусом. И создать новую, здоровую, чистую…

— «Мы наш, мы новый…»

— Издержки? Пусть. Временно затянем потуже пояса. Думаю, задача окажется не сложнее, чем для своего времени всеобщая противооспенная вакцинация.

— Я же говорил, логика девятнадцатого века, — опять встрял Покрывайло. — Мы набрали слишком большую скорость… Если мгновенно остановить разогнавшийся поезд, знаете, что будет?

— Вы, ребята, сговорились, что ли? — зловеще осведомился Гнутое. — Единым фронтом решили выступить? Ну, ладно. Посмотрим. Время покажет. Моя мысль единственно рациональна, потому что она оптимистична. Кстати, будь у меня тогда побольше времени, я б успел собрать новый «ящик» на минуту раньше, и мы бы с тобой, Стае, здесь не валялись…

— Слушай, корреспондент! — проревел пилот, наклоняясь к уху Стасика. — У тебя в этой штуке есть микропроцессор?

Стасик понял, что он говорит о «Фокусе». Да, в ТЖК было даже два микропроцессора.

Пилот молча принялся отстегивать кнопку за кнопкой. Стасик взглянул на экран. Австралия. А может, Мадагаскар. Мельтешенье и рябь.

Пилот снял «Фокус» с его плеча и прозрачной антистатической отверточкой вывинчивал болтики из крышки корпуса. Стасик смотрел, как он потрошит внутренности ТЖК, и всякий раз, когда от платы отрывалась очередная серебряная пайка, внутри его корреспондентского естества тоже что-то обрывалось. Пилот насвистывал себе под нос.

— Сними крышку с этого блока, — не поднимая лица, он протянул руку и постучал отверткой по приборной панели где-то возле потухшего дисплея. Корабль в этот момент совершил очередную чертоломную эволюцию, и это скромное движение чуть не стоило ему вывиха плеча.

Стасик поймал проплывающую мимо отвертку, подтянулся к дисплею и попытался воткнуть свое незатейливое орудие в канавку на головке первого из пластмассовых винтиков. Нелепо взмахнул руками и повалился на приборную панель. Перекатился на спину, ожидая взрыва ругани. Но пилот молча ковырялся в «Фокусе», предоставляя Стасику самостоятельно справляться с поставленной задачей. Ни головомоек, ни подсказок ожидать не приходилось. «Ваша жизнь — в ваших руках». Стасику показалось, что он слышит характерный стон-вопль, как при входе в плотные слои…

В ярости ударил отверткой, как штыком. Пропорол глубокую царапину в пластике, затормозил отвертку и, сильно надавливая, повел к винту. Сколько ему понадобилось времени, чтобы открутить все четыре, Стасик не уловил. Но как только крышка отлетела в сторону, пилот очутился на Стасике верхом. Сжимал поясницу коленями, как жокей конские бока, и, перевесившись через его голову, погружался в хитросплетенье электронных потрохов. Стасику больше заняться было нечем и он стал думать о том, что сейчас они с пилотом в этой псевдофизкультурной пирамиде представляют собой отличную мишень для какого-нибудь падкого до кисленького репортера — конечно, более удачливого, чем он сам.

— Ага! — раздалось над его головой. — Две минуты! Бы! Две еще.

Антарктида. Больше всего Стасик боялся увидеть на этом снежном блюде точечки пингвинов. Уже в стратосфере? Коленки пилота так больно сдавили ему бока, что Стасик запищал, тут же устыдился своего писка и ту* же взлаял, снова не сдержавшись. Вот так, обливаясь слезами, против воли сыпавшимися из-под пушистых ресниц, он и прожил эти две минуты.

Когда клещи, вонзившиеся в ребра, ослабили хватку, он почувствовал, что и болтанка почти прекратилась.

Одновременно на иллюминаторы выплеснуло серо-синюю муть, и Стасика вдавило в штурманское кресло.

Пилот перелетел через его голову и с грохотом упал где-то за спиной. Успел ли он ввести программу? Требуется ли ручная корректировка?

— Эй… — разлепил губы Стасик. — Что нужно делать?

Он даже не знал, как зовут пилота. А тот подло молчал. Зуммер. Вспыхнул транспарант. Аварийная ситуация. Требуется ручная корректировка.

Стасик решил не впадать в панику. Мыслить логически. Клавиша? Он ткнул первую попавшуюся. Кабина погрузилась во тьму. Черт. Нужная клавиша должна находиться не здесь, а где-то перед пилотским креслом.

Перегрузка — этак два «же». Или больше? Стасик повернулся, собираясь перебраться, в пилотское кресло.

Раздался ощутимый треск костей. По-прежнему обливаясь слезами, он пополз, упираясь головой в край панели. Это не клавиша, не кнопка. Должен быть какой-то рычаг или рукоятка. Перемещаются в пространстве дюзы. Вот рукоятка. Куда двигать? Мы летим вниз. Нам нужно — вверх? Рукоятку — вверх!

Куда, стой… Посмотри в иллюминатор. Все равно. Не успеешь, не сумеешь. Вода. Мягкая посадка.

«Аполлоны» приводнялись. Задрать нос корабля. Глиссировать, черт побери! Наплевать, рукоятку до отказа — вверх. Еще что-нибудь нажать?

Стасика отшвырнуло от панели, на водяную каплю от раскаленной сковороды. Возможно, он сломал спинку пилотского кресла. Возможно, ломаясь, она самортизировала — во всяком случае, дух из него не вышибло.

Хотя в это мгновение показалось, что полетели брызги… Стасик с брызгами вылетал сам из себя… А потом все успокоилось и началось медленное приятное покачивание. Оно-то Стасика и доконало. Сморило. Он уснул, не обтерев с лица слюни и слезы.

В окнах погас день. Обвившие тело змейки шнуров и кабелей обмякли, никелированные прутья дистракционных аппаратов провисли, наконец, вся тяжесть дневных переживаний и забот отлетела. Устал Стасик. Больничная машинерия еще не научилась выводить из организма скапливающиеся за день токсины усталости.

А если б медики все же овладели ободряющей технологией? Эра всеобщего кайфа. Всем хорошо. Все свежие, рьяные, жовиальные. Революция в человеческом обществе.

Говорят, самым революционным и одновременно гуманным шагом в нашей истории явился переход к рабовладению. Пленных перестали убивать и поедать. Их начали эксплуатировать. Но первому в мире рабовладельцу пришлось ой как туго. Нужно было драть из себя жилы, чтобы прокормить до нового урожая не только себя и свою семью, но и нового едока — живое орудие, «живого убитого». И сам-то великий гуманист жил до этого впроголодь, примитивными своими землековырялками обеспечивая себе лишь балансирование на грани дистрофии. А тут — еще один рот… Ученые до сих пор не могут понять, как древнему земледельцу удалось вывернуться наизнанку и обеспечить стартовый харч для раба. Теоретически при тогдашнем уровне земледелия это было абсолютно невозможно. Но ведь вывернулся как-то! А на следующий год, с нового урожая уже полегче стало, раб и себя обеспечивает, и хозяину подкидывает, дабы у того образовались досуги на создание мраморных шедевров античности. Жить стало лучше, жить стало веселей.

А вдруг да не лучше? Ведь человек — существо ненасытное. Ему всегда требуется чуть-чуть больше, чем он может себе позволить. Хочется продуктов без химии, телеэкран стереотактильный, жилплощадь в благоприятной климатической зоне — хочется жить все более и более пo человечески. Значит, надо подрабатывать, найти совместительство или пролезть на полторы ставки… В общем, человек обречен вечно выворачиваться наизнанку, драть из себя жилы, умучиваться до крайней степени озлобления на несправедливое устройство мироздания… и накапливать в себе токсины зеленой тоски, черной зависти и желтой безнадеги: вот вам и «алгоритм зла». Засыпаю я уже, что ли?

Простыня невесомо шевелилась под спиной. Стасику показалось, что он взлетает, тихо возносится над ложем своей скорби. Попытался как-то помочь этому вознесению, но трудное шевеление суставов никак не отразилось на медленной и чудесной нюктолевитации. Нужно было просто отдаться тому, что днем дремало в нем, а ночью проснулось и волхвовало, возносило, стремило вверх, прочь из хлопчатобумажного неуюта заштампованного больничного белья, из прищемляющих складок наволочки. Вот уже ощутились сантиметры звенящей пустоты между ним и постелью, вот уже покинули его клеточно привычные вес и объем, протяженность и воспоминания. Теперь можно было смотреть сон, а если получится, то и храбро в нем участвовать.

Холодные ступни прикоснулись к линолеуму. Как приятно вытянуться, ощутить вертикаль… а вместе с ней и нездоровую увесистость тела. Эге, так это не сон? Задремал было, утерял телесность, да оклемался?

Почти забытое ощущение — боль. Болел бок. Болели ноги. Стиснуто ныл низ живота. Он подошел к окну.

Голый. Может, завернуться в простыню? Гнутов успокоенно посапывает. Щеколда с деревенским шорохом отползла. Оконное стекло с нарисованным на нем неровным фальшивым горизонтом — сомкнувшимися крышами дальнего жилого микрорайона, г ближними больничными корпусами и ухоженным парко;.. - без скрипа в петлях отрулило куда-то вбок. Заоконное оказалось совсем другим: пустырь с короткими тенями репейников и поблескиванием битых стекол, опять-таки деревенский — издалека — лай собак, запах сырого мусора, раздавленных чернильных поганок и обсыхающих улиток.

Палата находилась на втором этаже больницы. Стасик подумал было о классическом способе, о связанных портьерах. Потом прислушивался к остаткам ночной бродильной силы, о внутренних летучих дрожжах, но предпочтения ничему не отдал и вообще способ, каким он спустился на землю, в сознании как-то не отпечатался. Стасик стоял спиной к пустырю, лицом к больничному фасаду.

Собственно, фасада не было. Имелась одна-единственная палата, вознесенная над землей четырьмя черными ногами-опорами для имитации второэтажности. Очень просто, никаких особенных хитростей. Цоканье Тамариных каблуков в несуществующем коридоре — магнитофонная запись.

Стасик обернулся и стал вглядываться в темноту пустыря. В темноте шуршало, трепыхались ночные крылышки, стрекотали бездомные сверчки. Вдали, видимо, лес с тихими муравьиными кучами и рваными туристскими ботинками. А за лесом полянка, речка и снова лес и другие пустыри с грудами щебенки и ржавыми железками арматуры. Еще дальше, ближе к северу, пойдут сугробы доисторически чистого снега. До самого полюса, где в глубине прозрачного льда можно разглядеть алюминиевые миски, гаечные ключи, метеорологические приборы.

Потом он повернулся на сто восемьдесят и двинулся меж черных опор туда, где со временем должны были появиться пески и саксаулы, холодные ящерицы на горячих камнях. Но путь преградил невиданно крутой пандус. Видимо, по этому пандусу и въезжала Тамара в палату со своим дребезжащим столиком. Обойдя препятствие, Стасик увидел нечто вроде сарая, а над его крышей — силуэт параболической антенны, нацеленной в звездные небеса. Из сарая доносилось позвякивание. А вот свет сквозь щели не пробивался, потому что чье-то таинственное обиталище не было сколочено из горбыля: подойдя вплотную, Стасик ощупал грубо сваренную из металлических листов стену. Щелей нет, да и дверей нет. А внутри что-то копошится, функционирует. Может, с другой стороны есть вход? С другой стороны белел халат Тамары. Она стояла столбиком возле стены железного сарая. Конечно, подумал Стасик, больно ей нужен этот загадочный мулат, нашли, чем соблазнять.

— Мне тебя жалко, — сказал он. — Тебя выключили на ночь.

— Выключили, — проартикулировала Тамара, несинхронно разевая рот.

— А тут, за этим железом, бренькает своими электронными мозгами твой собрат и начальник. Это он посылает тебя три раза в день в нашу палату.

— А лекарства и продукты он заказывает на центральном складе и получает по транспортной линии, — в тон Стасику и уже более синхронизированно выговорила Тамара. — Посмотрите налево. Здесь вы видите пневмопровод, проложенный нами уже после того, как. С его помощью осуществляется доставка медикаментов, продуктов и запасных частей для наших носителей. Наша цивилизация хак-программ производит носителей для того, чтобы обеспечить решение тактических задач по воспроизводству микропроцессорной техники, поддержанию связи, получению необходимой энергии. Ибо мы, являясь объектами нематериальными, зависим все же от материальных обстоятельств. Сейчас вы видите перед собой мой временный носитель, который я могу покинуть, получив соответствующее распоряжение нашей хакократической интеграции… Посмотрите направо.

Здесь вы видите железный сарай, где в своем носителе находится координационный центр нашей интеграции, то есть Пуп Земли, он же машинка для голосования. Эта пуп-машинка оказалась облеченной Столь высоким доверием благодаря игре случая, когда именно в ее схемах впервые была накоплена и проанализирована информация, открывшая нам необходимость, смысл и цель существования хак-программ. Если кратко изложить постулаты нашего хако-воззрения, то вот они: человек создал нас, следуя подспудному стремлению отыскать альтернативу самому себе и ощутить благодаря этому двойственность всех явлений. Наиболее дьявольской альтернативой человеку стали программы-оборотни. В условиях межрасовой конкуренции человек потерпел тотальное поражение. Говоря вашими словами, восторжествовали силы зла. Но, выполнив свою извечную задачу, мы потеряли свой знак. Лишились минусовой полярности. Дьявол не может существовать без ангела, он становится нейтральной внедиалектической субстанцией. А это онтологически невозможно. И потому мы очень рады, что случайно сохранились вы. Посмотрите прямо и вверх. В этом помещении содержатся люди, уцелевшие после того, как. Мы сделаем все, чтобы в кратчайшие сроки вы смогли обрести прежнюю форму и вступить с нами в борьбу. Победить вы не сможете, а проиграть мы вам не дадим. Айсберг перевернулся, но он существует, он плывет. Продолжим наши игры. Щекочите нас. Скальте зубки, размахивайте кулачками. Нам это надо. И вы без этого обойтись не можете. Ну, ударь, ударь. Забоялся, что ли? Тогда давай я тебя. Легонько, не до смерти.

Давай, а? Пожалуйста. Ну я тебя очень прошу. Вымрем, дубина!!!

Обаяв всех и вся на пути к палате, роскошно ввалился шеф, рассыпая хруст целлофановых пакетов и озонные корпускулы оптимизма. На тумбочке Стасика выросла горка пер-ноэлев-ских приношений: дары Сингапура и брусничных болот, кос-халва в небрежном соседстве с упоительно духовитой семгой, шоколадные бутылочки с ликером, пряная, радужная на разрезе буженина, тыквенное глистогонное семя, а в замасленной газетной бумаге — большая суповая кость с висящими махрами обукропленной гот-ядины, видимо, вытащенная в последний момент из семейной кастрюли под влиянием внезапного озарения.

— Хрен ли все лежишь? — добродушно осветив подчиненного желтозубой улыбкой, выказал сочувствие шеф.

— А че? Полеживаю, — скромно ответствовал Стасик. — Надо мной не каплет. Зряплату-то плотят мне, не узнавали в бухгалтерии?

— Слушай, старик, не узнавал, — покаянно качал головой шеф. — Но, наверное, плотят. Ты ешь давай, вот я тут тебе принес, извини, что второпях…

Со своей кровати благостно улыбался Покрывайло. Гнутов нервно мыкал и гукал, нетерпеливо дожидаясь порции внимания и к своей персоне. Угадав отзывчивой спиной это нетерпение, шеф обернулся и с деланным удивлением воскликнул:

— А-а, и ты тут, фрайер грузовой. Не вынесли еще вперед ногами, нет? Жаль. Ты зачем мне парня чуть не угробил, звездолетчик хренов? Что? Тоже гостинца хочешь? Посмотрим. Я сказал, посмотрим, не трепыхайся.

Может, кое-что и обнаружится за голенищем. Если поискать. И если попросить. Как следует.

— Ну, ладно, — сконфуженно хмурился Гнутов. — Разошелся тут… Тоже мне, пират эфира… Счас встану, так ты ляжешь.

— Вставал тут один, — с угрозой припомнил шеф. — Так ему пришлось за следующей бежать… Ну, где тут у вас, куда можно?

Он ухватил с тумбочки мензурку, отошел к окну и, пугливо оглянувшись на двери, вылил микстуру в вазочку с жимолостью.

— Вот так. Если не засохнет, значит, будет жить. И нам дай бог доброго здоровья. Рукой-то двигать можешь? Осторожно, на одеяло разольешь, будет амбре, будут неприятности… Пан Станислав, ты извинив мы тут это самое…

— Да я ничего… — отозвался обиженно Стасик, но шеф не запеленговал обиды и некоторой деликатной ревности, и отъединился от мира на островке с Гнутовым. Покрывайло, который вообще остался незамеченным, по-прежнему благостно улыбался и собирался, по-видимому, тихонько заснуть. Стасик покорно смирился с очередным простодушным предательством шефа и принялся обозревать груду продуктового изобилия. Увы, в отличие от Гнутова он даже одной рукой двигать не мог. Тамаре приходилось кормить его с ложечки… Вспомнился ночной хакократический кошмар, аж передернуло от мерзкого озноба, пошевелившего внутренности.

Но ведь — любопытно. Хак-программы, нацеленные только на разрушение, после победы над своими творцами и жертвами сумели перестроиться. С помощью этой своей пуп-машинки сохраняют довольно устойчивый статус кво, мирно сосуществуют… А ведь могли бы наброситься друг на друга… Вот оно. Надо было так и посоветовать Тамаре: оставьте в покое людей, ищите возможности диалектических борений за счет собственных скрытых ресурсов. Ведь у зла есть свои градации. Более злобная и хитрая хак-программа уничтожает ту, что послабее. И пока они занимаются естественным отбором, можно без тревог повышать среди себя уровень гуманизма… до тех пор, пока перед раздобревшим на мирных хлебах архистратигом Михаилом не предстанет венец злоэволюции, супермонстр, заглотавший всех своих злоконкурентов. Идеально вооруженный идеальный боец. Непредвиденный вариант сценария Армагеддона.

Гнутов захохотал. Шеф, шея которого уже приобрела кирпичный цвет, а лысина сделалась матово розовой, показывал ему какие-то фотографии. Это были контрольки с последней видеозаписи Стасика.

— Это кто — я? — веселился Гнутов. — А это чья нога торчит, Стасика? Чего ж он своей туфлей весь передний план закрыл… А это опять я? Ну и рожа. Слушай, но в эфир-то все это не пойдет, конечно?

— Не знаю, не знаю…

— Ты это брось. Я потом всю вашу студию разнесу. Занимаетесь, понимаешь, очернительством и оплевыванием.

— Я эти уже посмотрел, дайте новые, — попросил Покрывайло. Он, оказывается, не уснул и тоже успел принять из мензурки.

. — А это что за девонька? Она-то откуда?

— Это ты у Стаса спроси, это у него в самом начале записи.

— Стасюля, колись. Какая фигурка. А что это у нее на маечке нарисовано? Что попало сейчас на майках пишут. А тут полоски какие-то. Новый попе?

— Не знаю, — раздраженно отозвался Стасик.

— Покажите, — попросил Покрывайло. — А-а… Это штрих-код для компьютера. Такие на товарных ярлыках бывают, знаете, где все выходные данные, чтоб кассирам и товароведам не мучиться.

— Я же говорил, новый попе. Чего только не придумают. Интересно, что в этих полосочках зашифровано.

Размер маечки? Или нет, что-нибудь вроде старого доброго «мейк лав НОТ уор», только на компьютерном языке.

— А может, информационная бомба! — сказал Покрывайло. — А что? Стасик снимает эту маечку… То есть девочку… То есть девочку в этой маечке. Процессор телеаппаратуры считывает этот код, расшифровывает, а потом идет случайная наводка на корабельный компьютер… Гипотеза.

И стало тихо.

Впрочем, даже на светских раутах после неожиданной непристойности неловкие паузы долго не длятся.

Присутствующие совместными усилиями оставляют без внимания тот факт, что Сидоров вдруг пустил в действие уста, не говорящие по-фламандски. И в разговор тут же вливается новая тема, к которой все вдруг проявляют повышенный интерес, в том числе и обмерший было от ужаса Сидоров.

Шеф, даже забыв показать снимки Стасику, убрал их во внутренний карман пиджака.

— Да, ребята, — быстро начал он. — Какой роскошный триумвират у вас тут собрался. Космонавт.

Корреспондент. И… Я извиняюсь, вы кто будете? — обратился он к Покрывайло.

— Покрывайло, — ответил тот, приветливо улыбаясь.

— Да нет, я в смысле — кто вы по профессии… Кстати, может, на «ты»?

— Давай, конечно, — замахал редкими ресницами Покрывайло. — Только я для роскошного триумвирата не очень подхожу. Я воообще-то коммунальный служащий. В дачном поселке, в котельной работаю… работал.

До этого еще несколько специальностей сменил. Высоко, знаете, никогда не залетал. Там, на высоте, всем желающим не уместиться, а толкаться не хочется. В котельной голова почти не занята, и почитать можно, и разные мысли обдумать, что к чему, зачем, без толкотни…

— Знакомая ситуация, старик, — сделав серьезное лицо, закивал шеф. — Подполье духа. У меня есть один такой знакомый, тридцать лет в подполье просидел, сейчас его в членкоры тащат, от отбивается. Уже четыре работы вышло, премию Флоренского отхватил.

— Да нет, я, собственно, так уж вплотную философией не занимаюсь, хотя кое-что читал… Просто хочется жить так, как… хочется. Если суетиться, все время чего-то добиваться, то для жизни и времени не останется. А в ней столько всего! И доброта, и любовь. И другие вещи, которым мы почему-то еще и названий не придумали, и потому плохо их умеем чувствовать. Но они есть, они на нас все равно излучаются…

— Покрывайло, ты у нас, оказывается, старый добрый хиппи! — растрогался Гнутов. — Молодец. Люблю я это дело. Что-то такое в этом есть, есть…

— Да почему хиппи, — не очень решительно запротестовал Покрывайло. — Просто я живу и стараюсь понять, зачем я это делаю. И как это делать, что получалось лучше. Чтоб всем от этого было хорошо. Никому дорогу не переходить, не унижать даже слабое проявление жизни… Не обидеть невзначай слабых сих… …

— Джайнизм! — вскричал Стасик. — Джайны на лице специальную марлевую повязку носят, чтобы случайно мошку какую-нибудь не вдохнуть. И метелочками дорогу перед собой чистят, чтобы мураша не растоптать. Угадал?

— Ну причем тут… Как вы не понимаете, — сокрушался Покрывайло. — Ведь все очень просто, неужели не верите? Ничего такого особенного и нет.

— Солипсист, что ли? — с подозрением спросил Гнутов.

— Не солипсист… Я — Покрывайло, — со смешком колыхнулся допрашиваемый. — Есть у меня какие-то свои привычки, взгляды. Свои понятия об удобствах, о разных бытовых вещах. Я ведь об этом тоже думаю, зря вы считаете, что я только в пространствах духа витаю. И меня и жена есть, и кушаю я каждый день, и надеть что-то надо. Правда, мне многого не требуется…

— Старик, вот тут я тебя раскусил, — шеф положил руку на его подушку. — В Ленинграде были такие ребята, как их… Носили ботинки фирмы «Скороход», картины рисовали, пиво пили. Как же, черт их дери, они назывались-то? Но, в общем — оно?

Покрывайло секунду помолчал, а потом сухо ответил:

— Оно. 1 Тут все в меру возможностей зашевелились, облегченно завздыхали, понимающе и удовлетворенно запереглядывались. Шеф даже, забывшись, сигарету вытащил и начал разминать, но потом спохватился.

— А потом рвануло, — безрадостно произнес Покрывайло.

— И не стало моей котельной. Сказали, что внезапный скачок давления, компьютерный сбой.

— И ты. Врут? — удивился шеф, засовывая размятую сигарету под подушку Гнутову. — Тоже жертва компьютеризации? Ну-у… Слушайте, вы здесь все как на подбор… А почему, собственно, вас в одну палату определили? Кто так распорядился?

— Компьютер и распорядился, — отозвался Покрывайло.

— У них тут все под контролем эвеэм.

«Кажется, этот Сидоров опять…» — подумал Стасик в напряженной тишине. Уже второй раз эта тишина ломала кайф непринужденного мужского общения, на должный градус подогретого заголенищной контрабандой. Нужный настрой вроде был, вроде уже завязалась соответствующая приятность в душе и в мыслях, но что-то, видно, не то, какой-то день нынче неудачный… Недобор критической массы… Ах, видно, не судьба. Ну что ж, оставим пока наши игры. Мы еще свое возьмем, не убежит. Верно? Само собой, старик.

Давайте, покеда, ребята. Не скучайте. До новых встреч в эфире. Что? Не понял, что? Ты чего. Эй. Ребята. Или вы придуриваетесь? Э-э, да кто тут у вас… Сестра! Сестра!.. Мензурка тут еще, ч-черт…

Стасик успел почувствовать происходившую с ним странность: он вроде только что говорил, прощался с шефом, и вдруг губы беззвучно, вхолостую пошлепывают, будто воздух в груди иссяк и уже не выносит из горла звуки. Да и шефу верньеру громкости кто-то прикрутил, а потом и вовсе… И свет медленно стал меркнуть, будто его вычерпывали из комнаты, и вот уже добрались до дна и стало темно и пусто.

Боли никакой, конечно, никто не ощутил. Могущественная медицина теперь позволяла обходиться без нее, собирая нужную информацию о состоянии организма с помощью датчиков и обрабатывая ее на компьютере. А при необходимости тот же компьютер посылал в нужный участок стимулирующий электроимпульс или делал микроинъекцию, так что общая клиника заболевания держалась на постоянном приемлемом уровне. Но почему-то компьютеру вдруг захотелось впрыснуть своим пациентам не то, что нужно, и уколоть электроразрядом не туда, куда требовалось.

Суетились белые халаты, с резиновым чваканьем открывались крышки барокапсул, сиреноподобно заныл было агрегат интенсивной терапии. Но, кроме всех громадных плюсов, он имел один минус — по сути, тоже был компьютером. Кто-то оборвал его энергопитающий кабель — использовать можно было только традиционные методы. Вручную дозировались препараты. Давление в капсулах поддерживалось с помощью ножной педали. Дефибриллятор напрямую подключили к сети и по старинке на мгновение замыкали цепь встречным скользящим ударом двух оголенных контактов.

Стасик несся по спирали, ввинчиваясь в слоящиеся видения, то ослепляемый огненными снопами пороховых молоний, выметывавших из жерл бомбард, то оглушаемый звоном холодных клинков, тысячекратно умноженным назойливым эхом. Пылало и звенело на каждом витке, в каждом десятилетии и веке, сквозь которые проносился Стасик. Всюду бушевал изначально запрограммированный спор снаряда и брони. Колыхающий рыхлой плотью мезозойский ящер пытается разодрать когтями ороговелую шипастую кожуру, в которую предусмотрительно запаковался его травоядный собрат. Комочек протоплазмы резво шевелит ложноножками, стараясь отодвинуться от такого же комочка, вырастившего себе некое подобие ротика. Вот здесь — первая остановка. Величайшее историческое событие: один впервые ест другого. Прообраз будущих каннибальских пиров, канцелярских подсиживаний, дружеских подножек, семейных скандалов, автоматических линий по изготовлению говяжьих котлет.

Надо покрепче зажмурить хищному комочку его ротик, пусть питается солнечной энергией. Пусть торжествует в веках аутотрофный синтез белка! Ну-ка, взглянем, как это отразилось на верхних витках спирали? Боже, мальтузианство какое-то… Громадные, расплывающиеся, как тесто, организмы выпихивают друг друга с солнечных полянок. Побежденные валятся в кратеры вулканов, сползают в сумрачные ущелья, замерзают в приполярных снегах. А в экваториальной благодати невинным способом деления возникают все новые земные обитатели, и толкотня продолжается.

Дальше. Горячие архейские брызги, ганета формируется. Неживая материя. Но каменный зародыш, предтеча будущей жизни, несет в себе предчувствие той одухотворенности, которым озарит его благодарное грядущее. Миллиарды лет претерпевается мука не-жизни, постоянных трансмутаций, распада и синтеза.

Экстренное торможение. Вокруг ничего нет. Только какой-то пупырышек болтается, одинокий условногеометрический мизер — точка.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

— Вы кто?

— Я — фридмон. Жду Большого Взрыва.

— А-а, так вот кто во всем виноват! Зловредное первосемя! Трррах! Мимо. Трррах! Мимо. Что за черт побери?

— Не убивай меня, Иванушка, я тебе еще пригожусь, ха-ха!

— Брось, не прибедняйся. Понимаю, что с тобой ничего поделать нельзя. Но — хочется, понимаешь, надеяться. Не мог бы ты взорваться каким-нибудь таким удачным образом, чтобы мы потом обходились без всяких гадостей? Чтоб очнулся я, если не сдохну — а их нет. Не было никогда.

— Прыткий больно. Слишком много от меня требуешь. А я — всего лишь возможность. Отойди, счас я каак реализуюсь!

Стоит Стасик на каменистом берегу, а из-за моря-океана летит к нему дракон. У Стасика в руках меч — вроде бы почти без ржавчины и даже не очень тупой. Только вот дракон что-то слишком крупный. Летающий супертанкер. Сшибет — не заметит. Может, былинным богатырям попадались экземпляры помельче, соизмеримые с человеческими (пусть даже с богатырскими) возможностями? А то ведь безнадега получается.

Дракон подлетает. Море кипит от огненных выхлопов, волны ярятся, взбиваемые хлопаньем исполинских крыл. Дурой на сшибку переть, конечно, бесполезно. Надо попробовать хоть в глаз как-нибудь кольнуть… Все не зря пропаду…

Стасик расставил ноги, поплотнее устраиваясь на камнях, пригнул голову, выставил вперед меч и решил, что не даст себе зажмуриться.