— Извини, что отвлекаю тебя от святых материнских дел, но мы решили, что только ты можешь внести хоть какую-то ясность… — Вика, первая редакционная красавица, так прочно усвоила ироническую манеру говорить, что теперь, даже если бы и захотела, не смогла бы от нее избавиться.

Однако я ее хорошо знаю, поэтому чувствую, как сквозь иронию и легкую издевку прорывается тревога.

— Что случилось? — спрашиваю и уже почти знаю, о чем пойдет речь. Неужели все-таки…

— Ионыч исчез. На работе нет, дома нет. Сережкину машину он вчера брал. Стоит в гараже. Когда вы ее поставил, Сережка не знает. А Ионыча нет. Мы решили, может быть, ты знаешь.

— Напрасно решили. Я не знаю.

Вика, наверное, хотела еще что-то сказать, но с меня достаточно. Кладу трубку. Значит, все-таки исчез…

Наша с ним дружба началась с того, что я разревелась в его кабинете. Принесла материал в секретариат, новый секретарь начал ворчать, сроки перепечатки его, видите ли, не устраивают. Я, конечно, не преминула ему напомнить, что раньше никто на такие мелочи внимания не обращал, и вообще, некрасиво придираться по пустякам к несчастной замотанной женщине.

— Причем здесь это? — искренне удивился Ионыч.

— Что «причем?» — не поняла я.

— То, что вы женщина. Ни меня, ни читателей это не волнует.

— Боюсь, что это вообще никого не волнует…

И вот тут я разревелась. Потом неожиданно для себя самой все ему рассказала.

Но сначала, наверное, нужно объяснить происхождение его имени. Полностью это звучит так — Родион Иванович Кольцов. Учитывая не очень солидный возраст и простоту редакционных нравов, коллеги отчество отбросили сразу. Осталось — Родион. Длинно. Стали звать короче — Род. Возмутился: «Что за страсть к сокращениям. Тогда уж зовите второй половиной — Ион. Как-то актуальней». Из Иона легко и быстро образовался Ионыч.

И вот теперь я сидела в кабинете нашего нового ответственного секретаря Ионыча, плакала и рассказывала о своих отношениях с восьмилетним сыном.

Мой сын дипломатично молчал, когда в нашем доме появился симпатичный молодой человек Сережа. Сын благосклонно принял от Сережи цветные карандаши и надувную сову. Только сказал тихонько: «Сова типа свинья». Я поняла сразу. Сова была жизнерадостного розового цвета и, когда ее надували, очень напоминала розового поросенка. Сережа сравнения не услышал, а может быть, не захотел услышать. Он усиленно пытался наладить отношения с моим сыном Антоном.

Наверное, симпатичный молодой человек Сережа не чувствовал, что просто и незамысловато разрушает быт и нравы нашего с Антоном дома. Он грел для себя молоко по утрам, а мы с Антоном пили кофе или тоже молоко, но непременно холодное. Он занимался йогой прямо в комнате, нимало не смущаясь нашим присутствием, а мы с Антоном привыкли делать зарядку на балконе; ему не нравился кораблик на стене, а мы его любили. И еще множество разных мелочей не совпадали.

Меня раздражали его мелкие колкости, придирки, желание иметь максимум удобств, прилагая для этого минимум усилий. Но я подавляла раздражение, потому что твердо решила — Антону нужен отец. Что с того, что я умею играть в хоккей, прилично плаваю, а недавно окончила курсы шоферов. Что с того, что умею многое из того, что должен уметь папа: менять перегоревшие пробки, прибивать полки, чинить ботинки, клеить обои? Сколько бы ни пыжилась, я все-таки женщина, а сыну нужен отец.

И я гасила в себе раздражение. Но ведь не могла же я не замечать, как снисходительно смотрит сын на бритье Сережи, которое тот возвел в ритуал. Видела, как сын улыбался, когда Сережа втирал в гладкие щеки французский крем, любовно себя похлопывал и поглаживал. От внимательного и презрительного взгляда Антона не укрылись ни полировка ногтей, ни пренебрежительное отношение Сергея к авоськам и сумкам. Он все замечал и ничего не прощал.

Однажды, когда Сергея не было дома, мой сын, с двух лет отученный от слез как типично немужского проявления чувств, серьезно и скорбно спросил:

— Он что, тебе очень нужен? Если ты из-за меня, так я обойдусь. Это только очень невоспитанным детям нужны отцы. А я ведь ничего, да? Может, он нам не очень нужен?

— Антон, ну что ты о живом человеке, как о шкафе каком-то говоришь: обойдусь, не обойдусь, нужен, не нужен. Ведь он нас любит. И тебя, и меня.

Антон подумал, помолчал.

— Себя он любит, — буркнул и ушел в свой угол. Это значило: я все сказал — делай выводы.

Я сделала выводы. Сергей из нашего дома исчез.

Мой сын воспринял это известие с огромным воодушевлением. Когда я вернулась с работы, меня ждал сервированный на двоих стол. В идеальном порядке разложены были ножи, вилки, салфетки. Возвышалась в центре бутылка холоднейшего молока, а завершил все это великолепие букет. Цветы были подозрительно похожи на те, что растут на клумбе в нашем дворе, но я предпочла это сходство не заметить. Рядом с моей тарелкой блестело колечко. Маленькое, желтое, обручальное. Откуда? Заглянула внутрь колечка. Там значилось «ц. 55 коп.». Ясно, из газетного киоска. Видела я там такие. Антон пожал плечами: «Раз уж тебе так хочется быть женатой».

И еще целую неделю он обращался со мной, как с выздоравливающей. Мыл посуду, без напоминай чистил зубы и делал много других вещей, совсем не свойственных здоровому восьмилетнему мальчику.

Я была почти напугана. И вот нервы сдали, разревелась в кабинете у Ионыча.

Он выслушал молча, потом сказал:

— Я найду тебе ручную кофемолку.

Кажется, я даже вздрогнула испуганно, так это было неожиданно. Ведь про кофемолку я ему ничего не говорила. Но меня это давно мучает.

Все дело в том, что у меня в доме две вещи, которыми я пользуюсь особенно часто: кофемолка и пишущая машинка. Кофемолка электрическая, а машинка — нет. Когда мелю кофе, отдыхаю от машинки. Но порция кофе мелется всего за тридцать секунд. Не очень-то успеешь отдохнуть. Поэтому мне хочется иметь ручную кофемолку, такую старинную, чтобы молоть кофе долго, с чувством, с толком. А вот машинку лучше бы электрическую, чтобы быстрее работалось и меньше уставали руки. Где взять ручную кофемолку, я не знаю. Добыть электрическую машинку проще, но тут я не знаю, где взять денег.

Но откуда Ионыч узнал про кофемолку? Он не ответил. Заговорил об Антоне:

— Сын у тебя вполне адаптировался.

— В смысле?

— Ну, ему уже не так трудно существовать в этом мире. Ты хорошо помогла ему. Период адаптации у него не затянулся.

— Ты имеешь в виду детство?

— Можно назвать и так.

Тогда я не очень задумалась над его словами. Своих проблем хватало.

Через полгода после того, как из нашего дома исчез Сережа, нас стало трое. Родилась девочка Света. Антон ее так назвал.

Наверное, это слишком — двое детей у женщины, которая никогда не была замужем и даже не может рассчитывать на алименты или другую помощь. Только зарплата машинистки, а еще то, что удастся выстучать вечерами на портативной «Москве».

И сама до сих пор не знаю, как решилась оставить ребенка. Теперь почему-то кажется, что это было как-то связано с Ионычем. Как раз в то время я в первый раз увидела сон про планету с голубым солнцем.

Когда же это было? Да, после стихов. Очередной графоман из самых настойчивых долго осаждал кабинет ответственного секретаря, и бедный Ионыч никак не мог доказать ему непригодность для печати принесенных творений. Наконец выпроводил настойчивого искателя лавров и, весь взъерошенный, зашел к нам а машбюро.

— Ну вот почему я свои стихи по всяким редакциям не таскаю и даже в нашей газете не печатаю? — почти простонал он.

— А ты что, стихи пишешь? — удивились мы о Викой.

— В принципе не пишу, но такие, как этот автор, думаю, что сумею. Вот, пожалуйста, слушайте:

Мы с Викой, конечно, хохотали и уговаривали Ионыча немедленно опубликовать шедевр в ближайшем номере.

Эти глупые строчки почему-то врезались в память, и я весь день твердила их про себя. А вечером мне привиделась планета с голубым солнцем и желтым небом. Нет, это был не сон, я хорошо помню, что не спала. Но ведь и не явь, не настолько я сумасшедшая, чтобы наяву видеть другие миры.

Вот таи, небо было желтым, солнце голубым. Дома высокие, ажурные вдали фоном. А на переднем плане — два человека. Только не понять, кто они — мужчины или женщины. Они стоят на берегу реки, какого цвета вода в реке, мне не разглядеть, берег крутой, отвесный, и воды не видно, слышно только, как она шумит внизу. И еще слышны голоса людей. Говорят они на языке, совершенно мне незнакомом. Я-то и в земных языках не очень разбираюсь, но этот совсем особенный, так очень много гласных, и произносятся они чуть нараспев. Как ни странно, я понимаю все, о чем они говорят.

— Подумай хорошо, — говорит один, — стоит ли рисковать. Ты не хуже меня знаешь, что они еще не готовы к контактам. И поэтому пока не нужно никаких встреч.

— До чего же ты правильный, — отмахивается другой. — Но чего стоят все наши теории, если их нельзя проверить на практике? Сколько лет потрачено на расчеты? И вот теперь я знаю почти все. Знаю год, когда он должен появиться. Знаю место, где это произойдет. Знаю человека, от которого он отпочкуется. А ты отговариваешь меня, лишаешь самой большой радости ученого — проверить правильность расчетов и догадок. От тебя ведь требуется совсем немного. Отправить меня, послать луч, а через год принять обратно. Скажешь всем, что я на годик уехал в горы, чтобы в тишине и покое завершить работу. Какая, в сущности, разница, где я ее завершу?

— Я сделаю все, о чем ты меня просишь, но ты должен знать, что сам я отношусь к этому крайне недоброжелательно.

— Знаю, все знаю. Давай быстрей, их планета слишком быстро вертится. Если не успеем сейчас, придется ждать еще целую вечность или ты забросишь меня куда-нибудь мимо.

Они еще немного поспорили, потом пошли к какой-то ажурной решетке. Все происходящее я видела с одной точки, будто подсматривала в неплотно прикрытую дверь, но вскоре перестала их видеть. Яркий тонкий голубой луч вырвался из-за ажурной решетки, ушел в желтое небо.

И все. Я снова в своей комнате, в своей постели. За окном темное ночное небо, и я прекрасно знаю, что утром оно будет голубым, ну в крайнем случае серым, только уж никак не желтым.

Теперь мне кажется, что после того сна или видения незнакомой планеты я окончательно решила, что нас будет трое.

Никому не рассказала, только Ионычу. Да нет, не про ребенка, про сон этот дурацкий. Правда, он ничего странного в этом не увидел. Задумчиво посмотрел на меня, отодвинул макет очередной полосы.

— Представляешь, — так тихо и серьезно говорит он, — к нам на Землю с другой планеты собирается этот, как бы его назвать, пришелец. А ты, в силу своей какой-то сверхчувствительности, перехватываешь разговор инопланетян. А может быть, он уже здесь, и ты просто подслушала его воспоминания, ну, мысль его. Ведь вполне так может быть, как ты думаешь?

— Ой, Ионыч, много ты читаешь, все твои беды от этого. Подумай сам, зачем я им, этим пришельцам, чтобы они мне себя снили? И потом, все это еще не доказано, а я непроверенным слухам не верю, в серьезном месте работаю. Здесь реальные факты на веру принимаются, а всякие там НЛО — это для изданий не нашего профиля.

— Зря смеешься, — Ионыч был на редкость серьезным. — Когда-нибудь это должно случиться. Почему же и не с тобой, чем ты хуже любого другого жителя нашей планеты?

Тогда мне, честно говоря, было не до пришельцев. И куда больше волновало событие, которое на Земле случается гораздо чаще, чем контакты с инопланетянами.

Мне еще предстоял разговор с Антоном. И не о моих снах, отнюдь. Вопреки ожиданиям, он спокойно воспринял известие о том, что у него в скором времени появится брат или сестра. Поинтересовался только, не очень ли ребенок будет кричать.

…Светка оказалась на редкость спокойной девочкой. Я уставала с ней куда меньше, чем с Антоном, когда он был маленьким. И взгляды соседок меня теперь почти не ранили.

Когда мы только пришли из роддома и устроились для первого домашнего кормления, Антон внимательно посмотрел и сказал: «Нужна скамеечка тебе, чтобы ноги ставить. У нас такой нет».

Побродив по квартире, принес двухтомник Грина, подложил мне под ноги.

— Ну что ты, Антон, как же можно на Грина?

— Знаешь, ма, мне кажется, он бы ни за что не обиделся. Может, даже гордился бы. А скамеечку я сделаю.

И сделал. С помощью Ионыча. Он бывал у нас гораздо чаще, чем остальные мои сотрудники. Соседки считали, что гораздо чаще, чем того требовали приличия.

Однажды он притащил-таки ручную кофемолку. Огромную, квадратную, наверное, на ней при желании можно было смолоть мешок зерна, а не только немного кофе для завтрака.

— Та кофемолка у нас дикая, а эта домашняя, ручная, — заметил Антон.

— Ну, а электрическую машинку можно купить, это проще, — порадовал меня Ионыч.

Я промолчала, да и что тут скажешь, сейчас я не могла себе позволить даже покупку новой зубной щетки. Все мои отпускные деньги и материальная помощь, которую оказали на работе, давно разлетелись, и теперь выручала только машинка. Хорошо еще, старые заказчики не забывали. Наша Светка легко засыпает под грохот машинки, Антон и подавно привык.

И снова я плачу, лью слезы. Что-то часто в последнее время. Только что вернулась из школы. Оказывается, у Антона полно двоек. А он не счел нужным сообщить мне об этом. Бережет от жизненных невзгод.

— Раньше бы ты мне сам об этом сказал, — упрекаю я сына.

— Раньше бы я их не получал, — парирует он.

— Что же тебя теперь заставило? Что тебе мешает? Может быть, сестра?

Антон молчит, а я все ворчу, просто никак не могу остановиться. Дело здесь, конечно, не в двойках Антона. Накатило все сразу.

— Ну что ты ревешь? — не выдерживает сын. — Просто какая-то женщина.

Он произносит последнее слово как ругательство.

— А кто же я, по-твоему? Я и есть женщина. Самая обыкновенная. И очень жаль, если ты не хочешь этого видеть.

Ну что за дурной тон — устраивать семейные сцены собственному ребенку. Я даже не замечаю, как в комнате появляется Ионыч.

— У вас, кажется, каша сгорела. Запах до самого первого этажа.

Каша! Ну конечно же, Светкин ужин горит синим пламенем. Кастрюлька испорчена окончательно и восстановлению не подлежит. А Светка уже орет. Ионыч с Антоном пытаются, как могут, успокоить ее.

Как всегда, не в самое подходящее для визитов время является соседка Людмила. Она чем-то расстроена, но, увидев, что творится в нашем доме, не торопится выкладывать свои новости. Моет посуду, помогает мне отмерить смесь для новой каши и в суете кухонных дел все-таки выпаливает:

— Уйду я от него, от изверга такого.

Знаю я эту старую песенку, опять не поладила со своим Валеркой. И здесь, пока варится каша, я разражаюсь монологом:

— Ты готова перейти в другой клан? Наверное, думаешь, что женщины бывают умные и глупые, красивые и не очень, счастливые и не совсем? Все это чушь. Женщины бывают одинокие и замужние. Два лагеря, два враждующих клана. Если замужние еще как-то дружат, объединенные общей целью удержать, то одинокие вдвойне одиноки. У них тоже одна цель — приобрести, заиметь, но она не объединяет, а наоборот. Ведь они не союзницы, а соперницы в этой борьбе. Они ни в ком не находят понимания. Замужние их боятся. Боятся, что они могут прямо из стойла увести их сокровища. И мужчины боятся: не хотят быть прирученными. Сможешь ты существовать так? Хватит сил?

Людмила удивленно хлопает глазами:

— Но ты ведь живешь?

— Я? Кто тебе сказал? Не живу — воюю.

Наверное, очень смешно выгляжу: растрепанная, в халате с оторванной верхней пуговицей, в руке бутылочка с остывающей кашей. Воительница!

Людмила не выдерживает, хохочет. Уходит, пообещав завтра сходить за молоком для нас.

Лечу кормить Светку, натыкаюсь в коридоре на Ионыча. Похоже, он все слышал. Ну и пусть, что он нового узнал?

Наконец все в порядке. Светка, накормленная и выкупанная, спит. Пеленки и ползунки висят на балконе. Мы с Антоном и Ионычем пьем чай на кухне. Узнаю редакционные новости. Ионыч ругает новую машинистку: и печатает медленно, и ошибок много.

Хорошо понимаю, что в словах Ионыча больше желания похвалить меня, чем правды, но мне все равно приятно, что им без меня плохо.

Наверное, наши дамы уже успокоились, обсудив во всех деталях мою беспутную жизнь. Когда у меня был один ребенок, они надеялись выдать меня замуж. Это, по их мнению, было вполне реально. Теперь же можно рассчитывать только на чудо. А в чудеса они не верят. Я, впрочем, тоже.

Ионыч смотрит сочувственно:

— Ты что-то похудела с тех пор, как появилась Светка, но тебе идет.

Антон таращит сонные глаза. Мой взрослый восьмилетний сын. Он и раньше был самостоятельным, а с тех пор, как появилась дочь, я и вовсе отношусь к нему, как к большому. Но ведь неправильно это, он тоже ребенок. Двойки, наверное, для того, чтобы я вспомнила о своих обязанностях. А я хороша, еще сцены ему устраиваю.

Погас свет. Мы выглянули в окно. Темные окна во всем квартале.

Над совсем темными домами со слепыми окнами особенно яркими казались звезды.

— Ну вот, а у нас даже свечи нет. В доме моей бабушки такого бы не случилось. Когда я была маленькой, жила у нее. Каждый вечер она проверяла, все ли есть необходимое. Очень не любила, если вечером в доме не было хлеба. Я удивлялась: зачем ночью хлеб, ведь можно утром купить. Бабушка объясняла: а вдруг ночью кто-нибудь придет, и нечем будет накормить случайного путника. У нее всегда с вечера готовы были хлеб, вода, свечи. Для случайного путника.

— Мам, а расскажи еще, как ты была маленькой, — просит Антон.

— Пусть лучше Ионыч расскажет, мы про него совсем мало знаем, я как-то не могу его представить маленьким. Кажется, он и родился таким большим и умным.

Ионыч стоит далеко от меня, в темноте его почти не видно, но мне почему-то кажется, что он вздрогнул.

В комнате заворочалась, закряхтела Светка. Наощупь я пошла к ней, поменяла пеленки, укрыла потеплей, постояла рядом. Спит.

Они вдвоем сидели на подоконнике. Ионыч что-то показывал Антону, водил пальцем по оконному стеклу.

— Вот та звезда, голубая, видишь? За ней еще есть одна. Ее отсюда не разглядеть, она почти такая же маленькая, как Земля. На той планете тоже живут люди. Они очень похожи на землян. Многим почему-то кажется, что инопланетяне должны сильно отличаться. Их представляют по-разному. То с синими волосами, то с фиолетовыми, то со щупальцами вместо рук. Может быть, где-то есть и такие, но эти похожи на землян. Одно, пожалуй, отличие. У них нет мужчин и женщин. Они все одинаковые, все высокие, красивые, сильные. Процесс адаптации нового человека проходит очень быстро. Каждый новый человек легко догоняет в развитии своих предшественников.

— Каждый новый человек — это ребенок — спрашиваю я, поудобнее устраиваясь рядом с ними.

— Да нет же, там нет женщин, нет мужчин, нет детей, нет никакого деления на группы. Все равны.

— Откуда же тогда берутся новые люди? — спрашивает Антон, давая понять, что тайны деторождения на Земле для него давно не тайны.

— Они, ну как бы тебе объяснить поточнее, они отпочковываются. Есть такое слово?

— Есть такое понятие — размножение почкованием. Но я думала, что так бывает только у простейших. — Меня увлекла сказка Ионыча, кажется даже, что я уже что-то знаю об этой планете.

— Там в жизни каждого человека наступает время, когда на теле у него появляется небольшое утолщение, чем-то похожее на почку, как на ветке дерева. Когда утолщение достигает определенных размеров, его безболезненно для человека отторгают и помещают в специальные камеры, к ним присоединены источники питания и информации. Время, пока человек проходит адаптацию, совсем незначительное, чуть меньше месяца. Из камеры он выходит взрослый и знает все, что произошло на планете до его появления.

— Значит, детство там меньше месяца? — восхищается Антон. — И в школу никто не ходит, и в детский сад? Вот здорово! Только родился — и сразу взрослый. А тут — целых восемь лет, и все еще ребенок, все маленький. И еще сколько расти.

— Как скучно, — не соглашаюсь я. — Людей выращивают в инкубаторах, будто они цыплята. Нет у человека родителей, нет бабушки и дедушки. Никто не поет ему колыбельные, не рассказывает сказки, не учит ходить, говорить, понимать. Взрослые не слышат смешных детских словечек, им не нужно отвечать на тысячи вопросов, а значит, нет необходимости задумываться над вещами, ставшими привычными. Потом, если все люди одинаковые, значит, нет любви. О чем же тогда пишут стихи их поэты, кому посвящают песни их композиторы? Не верю я, что люди могут быть высокоразвитыми, если нет у них детей, нет любимых. Страшную сказку придумал ты, Ионыч, на ночь глядя.

Ионыч погладил по голове примолкшего Антона.

— Кажется, у фантастов это называется земным шовинизмом. Когда люди утверждают, что их планета самая хорошая, самая правильная. Почему ты называешь эту сказку страшной? Подумай, сколько времени, сколько сил отнимают у людей проблемы, связанные с воспитанием детей. Каждый раз все снова… А любовь, которой ты так сожалеешь… Сколько энергии, эмоций сжигается зря! Все могло бы пойти на дело, на развитие науки, техники. У нас… то есть у них… за счет этого, как ты называешь, инкубатора, экономится уйма времени и сил.

— А ты давно прилетел оттуда? — неожиданно спрашивает Антон.

— Что ты выдумал, Антон, — я обнимаю сына, чувствую, как горят его щеки. — Это же сказка. Пора спать.

Ионыч идет к двери.

Свет так и не включают. Дети спят. А я долго не могу уснуть.

И опять, как в тот раз, то ли наяву, то ли во сне видится мне далекая планета, где небо желтое, а солнце голубое.

Наверное, на этой планете притяжение меньше, чем на Земле, потому что люди не ходят, а почти плывут или парят в воздухе, едва касаясь ногами почвы. А может быть, у них такая походка потому, что, они сбросили груз повседневных забот, их не давит быт. Сколько ни пыталась, так и не увидела ни одной кухни, ни печки, ни кастрюли, ничего из того, чем до отказа заполнены все мои дни. Ничего земного, заземленного. Только изящество линий прозрачных домов, одухотворенность взглядов жителей.

На этот раз я увидела незнакомую планету не с одной точки, а сверху, панорамно, будто медленно летела на небольшой высоте над воздушными городами. На минуту показалось, что за стеклянной стеной одного из домов мелькнуло знакомое лицо. Кажется, это был один из тех двоих, что стояли тогда, в моем прошлом сне, над рекой.

Заплакала Светка, и отряхнула этот сон или бред и снова целиком ушла в свои более чем земные дела…

Но все равно целый дань вспоминала планету, которая второй раз привиделась мне. Чем-то она была похожа на ту, о которой рассказывал вчера Ионыч.

Довольно часто в последнее время и думаю о нем. А что знаю? Ионыч появился у мае около года назад. Сказал, что переехал из Карелии, там ему не подходит климат, замучили частые ангины. Наши дамы не очень поверили в ангинную версию, ее опровергал цветущий вид Ионыча. Они склонны были предполагать какую-нибудь любопытную историю, заставившую его пересечь страну. Но Ионыч не был расположен вести доверительные беседы, и всем пришлось смириться с ангинами.

Он был совершенно равнодушен к женщинам. Даже красавица Вика не производила на него никакого впечатления. А на нее сам шеф же мог смотреть спокойно. На нее вообще нельзя смотреть, ею можно только любоваться. Один Ионыч смотрел. Просто и открыто, как на всех остальных.

Когда разговор заходил о детях, Ионыч как-то настораживался, задавал странные вопросы. Очень удивился, когда узнал, что полугодовалый сын одного нашего сотрудника хорошо ползает.

— А почему ом не ходит? — удивился Ионыч. Его неосведомленность в детских вопросах приводила наших дам в изумление. Поэтому он перестал спрашивать, зато весьма внимательно наблюдал. Я просто не знала, куда деваться от его взглядов, когда стало достаточно заметным, что у нас намечается прибавление семейства.

Потом, когда принесли Светку домой, он долго смотрел на нее, трогал ее маленькие пальцы.

— Как ты думаешь, откуда она? — спросил у меня.

Учитывая отсутствие у ребенка отца, я могла бы и обидеться. Но Ионыч не издевался. Его лицо было сосредоточенным и серьезным.

— Господи, да ты что? Даже мой Антон давно знает, откуда берутся дети.

— И ты знаешь? — вот уж правда, наивность Ионыча не имела границ.

— Представь себе, догадываюсь. У меня их теперь двое. И сейчас меня больше волнует, что делать с ними дальше, а не то, откуда они взялись.

Ионыч гулял во дворе со Светкой, заслуживая сочувственные взгляды соседок: «Надо же, дурак какой, на двоих детей идет. Жалко парня, молодой такой, красивый».

Я не разделяла сочувствия соседок. Прекрасно видела, что ни на каких детей он не идет. Не знаю, чем было вызвано его частое присутствие в нашем доме. Может быть, состраданием ко мне, запутавшейся в своей жизни.

Во всяком случае, того, о чем говорили соседи, не было. Иногда меня даже обижало его спокойствие.

Ионыч почти каждый день бывал у нас. Но после сказки о странной планете его не было целую неделю.

В воскресенье утром в дверь позвонили. Антон по случаю выходного дня еще спал, и открывать дверь пришлось мне. На пороге стоял Ионыч.

— Быстренько собирайтесь, — заполнил всю квартиру его громкий голос. — Пойдем кататься.

— Куда, когда, на чем? — Антона будто сдуло с носители, он подпрыгивал, заглядывал Ионычу в лицо.

— Предлагаю взглянуть в окно, — продолжал грохотать Ионыч. — Особо нервных просим не смотреть.

Особо нервных не нашлось, мы с Антоном бросились к окну. У подъезда стоял синенький «Москвич», не очень новый, но вполне приличный.

— Где взял? — это мы с Антоном выдохнули одновременно.

— Не задавайте глупых вопросов, лучше быстрей собирайтесь.

С сожалением смотрю на машину. Сегодня собиралась закончить рукопись старого заказчика. Просил побыстрей, и, как всегда, совсем не лишними были деньги.

Ионыч перехватил мой взгляд.

— Ничего, подождет. Тебе отдохнуть нужно. Посмотри, на кого ты похожа. Тонкая и зеленая, как морская капуста.

Ничего себе комплименты. Но мне не до обид. Быстро собираю Светку, бросаю в сумку бутерброды. Еще минута, и мы внизу. Проходим сквозь строй соседок. В который раз поражаюсь их способности находиться во дворе в любое время суток.

Мы уже едем. Ионыч за рулем, я с детьми сзади. Антон ерзает, никак не может устроиться поудобней, наверняка что-то задумал. Ну конечно, вот он приподнимается на сиденье.

— Родион Иванович, — он всегда его называет так, презирая всякие клички, — а моя мама тоже умеет водить машину. Дайте ей порулить, а?

Чувствую, как краснею, и ничего не могу с собой поделать.

— Что ты выдумываешь, Антон, я уже сто лет за руль не садилась. Да и прав у меня с собой нет, остановит инспектор, неприятностей не оберешься.

Приводя всякие доводы, я очень хочу, чтобы меня уговорили и дали хоть немножко повести машину. Но Ионыч молчит. Зато не сдается Антон.

— Как это прав нет? Я захватил, — Антон вытаскивает из кармана тоненькую книжечку. — Смотрите, Родион Иванович, ни одной просечки. Ну дайте, ладно?

Ионыч не выдерживает, смеется.

— Предусмотрительный ты человек, однако. Ну что с вами сделаешь? Давай, садись.

Отдаю Антону Светку и перебираюсь на водительское место. Нет, ни за что не почувствовать ни движения, ни скорости, будучи пассажиром. Это все равно, что утолить голод, глядя на обедающего. Только когда сам ведешь машину, слушая ее, подчиняясь ей, управляя ею, ощущаешь полную радость движения.

Правда, особенно быстро я не гоню. И не ездила давно, и машина незнакомая. Но все равно здорово. Ловлю в зеркальце лицо Антона. Щеки горят, улыбка от уха до уха, каждая веснушка на носу сияет от удовольствия.

— А куда это я вас везу? — спрашивает Ионыч, когда я сворачиваю с трассы в тополиную аллею. — Помнится, у меня были другие планы.

— Но ты же не местный, не можешь знать всех наших уголков, а мы тебе покажем, — уговариваю я Ионыча, не сбавляя скорости на перекрестке.

— Во-первых, кончай лихачить. Во-вторых, мне казалось, что это я вас пригласил. Ну да ладно, не все ли равно, кто кого везет. Только скажите, куда?

— Мам, мы на озеро, да? — хвастается осведомленностью Антон.

Мы приезжаем сюда очень редко. Потому что ездить не на чем, а пешком далеко, и времени мало. Но это не объяснение для Антона. Про себя я знаю, что мне бы и вовсе не стоило сюда ездить. Когда-то давно это озеро, и лес вокруг, и горы подарил мне отец Антона. Они — отец и сын — ни разу не виделись и, наверное, не увидятся. Видимо, такая же участь постигнет и второго моего ребенка. Наверное, в чем-то правы мои соседки, рассуждающие о моей нравственности.

— Ты что это помрачнела? — спрашивает Ионыч. Иногда он бывает чрезвычайно чутким, порой кажется, что видит людей насквозь. Я хорошо помню случай с кофемолкой, потому стараюсь думать только о машине.

— А что о ней думать? — врывается в мои мысли Ионыч. — Нормальная тачка. Так ведь машины теперь называют, да, Антон?

Мы приехали. Вокруг озера осень. Наверное, она и в городе, но там мне не до нее. Там об изменениях погоды я узнаю только по пеленкам. Быстро высохли — значит, солнышко, мокрые — значит, на улице дождь. Боже, как сужается мир, когда ты даришь ему новое существо.

Мы с комфортом устраиваемся на берегу. Извлекаем из машины сидения. На одно укладываем Светку, на другое Ионыч усаживает меня. Антон моментально срывается с места, исчезает в лесу. Сейчас он Маугли, и мы ему не нужны. Ионыч возвращается к машине, чем-то гремит в багажнике.

Пользуясь тем, что меня никто не видит, достаю конверт. Я умудрилась вытащить письмо из ящика, когда мы спускались к машине, кажется, даже Антон ничего не заметил.

Признаться, никак не ожидала вестей от этого человека.

Прошел почти год после того, как он исчез из нашего дома, казалось, что навсегда. Зачем теперь возвращаться, пусть даже так, письменно.

Вот такое письмо на хорошей почтовой бумаге держала я в руках. Кажется, оно даже источало легкий запах духов.

Наверное, это тот случай, когда несчастной одинокой женщине, имеющей двоих детей от разных отцов, полагалось бы поплакать. Хотя бы над тем, какая она дура: до сих пор, в свои почти тридцать, не умеет разбираться в людях.

Может быть, стоит поплакать. Но и смеюсь. Сначала тихо, потом громче, падаю на траву, на желтые листья и хохочу.

Прибегает встревоженный Ионыч:

— Что случилось? Кто тебя развеселил?

Протягиваю ему письмо.

— Ты даешь мне прочитать? Кажется, это неприлично — читать чужие письма.

— О господи, какое же оно чужое? Оно — достояние всего человечества. Его нужно поместить во всех хрестоматиях, чтобы мальчики учились, какими не нужно быть, а девочки чтобы знали, что их ждет, если они не будут думать, прежде чем выйти замуж.

Ионыч берет письмо Пока он читает, поудобнее устраиваю дочь. Она и не собирается просыпаться. Дома бы так спала, я бы и горя не знала. Ложусь рядом с ней и смотрю в синее-синее, уже холодное небо. Ни облачка, ни тучки. Вспоминаю: «На душе, как в чистом небе…» Если бы. На душе как раз не очень.

Дочитал. Кладет письмо рядом со мной, быстро прячу его.

— Ну что я могу сказать, — голосом секретаря на летучке вещает Ионыч, — многовато скобок, автор не вполне владеет материалом, порой перескакивает с одного на другое. Но стилистически выдержано верно. А что это еще за блудный сын и какой такой тучный телец?

— Ну как ты не понимаешь? Блудный сии — это он. Его родители, конечно, были не в восторге, когда он собирался связать свою жизнь с женщиной, у которой ребенок. Ну, а когда он одумался, на радостях отвалили ему жирного тельца, золотого и тучного, — закидали подарками.

— А он не знает, что ты теперь женщина с двумя детьми?

— Откуда ему знать?

— Послушай, я никогда не спрашивал, почему ты решила Светку оставить? Кажется, это так называется? Насколько я понимаю, ты могла этого и не делать.

— Правильно понимаешь. Мужа нет, зарплата маленькая, на руках Антон. Какие уж тут новые дети. Всем и все понятно, все объяснимо, и никаких проблем. Оказывается, оправдать нерождение ребенка легче, чем его появление на свет. Хотя по логике должно быть наоборот. Не могу я тебе ответить. Родилась, значит, так надо.

— Кому надо? Ты фаталистка?

— Конечно, как всякая женщина. Все свои глупости на судьбу сваливаю.

Я снова откидываюсь на спинку и смотрю в небо. Но теперь вижу его сквозь желтые листья. Поворачиваю голову, и вот уже только желтое перед глазами, ветки густо сплелись, и неба почти не видно, один маленький голубой кружок. Получается на желтом небе голубое солнце.

— Как на той планете.

— Что? — не понимает Ионыч.

— Если смотреть отсюда, из-под веток, то кажется, что это небо на той планете, о которой ты рассказывал. Небо — желтое, солнце — голубое. И Сережа тоже с той планеты. Он ни женщина, ни мужчина, существо без пола, без обязанностей — или без обязательств. Как правильно?

— И то, и другое неправильно. У человека должны быть обязанности и обязательства, на какой бы планете он ни жил. Скажи, а почему…

Я перебиваю:

— Нет, это ты скажи, зачем меня из дому вытащил? Чтобы вопросы задавать? Пресс-конференцию устроил. Ничего не хочу говорить. Буду лежать на спине и смотреть в небо.

Нет, не получается. Приподнимаюсь на локте, ищу Антона. На берегу озера он строит что-то из круглых камней. Дети рядом, им хорошо. А мне все-таки не очень. Беспокоит Ионыч. Он как-то стих, задумался. Если уж не врать хотя бы себе самой, то мне совсем небезразлично его состояние. Потому что… да не все ли равно почему?

Ионыч жует травинку, смотрит куда-то в сторону и вдруг снова возвращается к той планете.

— Видишь, ты уже тоже поверила в существование других миров. А когда-то возмущенно отвергала мое предположение о том, что инопланетяне выбрали тебя для контактов.

— Я и сейчас не очень-то верю, что гожусь для этого.

— Разве кто-то может о себе точно знать, для чего он годится? Вот ты можешь, например, представить, что это я тот самый инопланетянин с той самой планеты, которая тебе снилась? Потому, наверное, и снилась, что тебя хотели приучить к мысли о ее существовании. Можешь?

Сейчас Ионыч похож на моего Антона, когда он представляет себя вождем краснокожих, или Маугли, или кем-нибудь еще. И я вхожу в его игру, мне интересно продолжение этой сказки.

— Могу, конечно, представить тебя кем угодно. Что же тебе как представителю другой цивилизации нужно от меня, простой машинистки? Мог бы выбрать для контакта кого-нибудь поумней.

Ионыч смеется. У него открытое лицо, а когда смеется, оно становится просто красивым. Мне нравится смотреть на него. И почему-то немного грустно. Будто-я прощаюсь с ним. Будто он и вправду прилетел откуда-то издалека и может исчезнуть в любую минуту…

Подходит Антон. Руки у него мокрые и красные. Так и есть, возился в воде, теперь жди ангины. Я вытираю ему руки, ворчу. Наконец-то просыпается Светка. Она уже проспала одно кормление и теперь не дождется очередного, придется ломать график.

Раскладываю на салфетке бутерброды, наливаю из термоса чай в пластмассовые чашки, которые тоже захватил мой хозяйственный сын. Пока мужчины завтракают, мы со Светкой перебираемся в тень кизилового куста и тоже кормимся.

Задумалась и не слышу, как сзади подходит Ионыч, вздрагиваю от его голоса.

— А Светке кашу мы не захватили? — спрашивает он и застывает с полуоткрытым ртом, увидев, чем питается Светка.

Я запахиваю блузку.

— Нехорошо, Ионыч, отвернись. А каша нам нужна только вечером, на одно кормление, днем нам своего молока хватает. Ну что стоишь, разинув рот? Ты что, не знаешь, почему ребенок называется грудным? Конечно, это тебе не инкубатор.

Ионыч молча отходит к Антону. Все-таки странный он, хоть и очень мне нравится, но все же… Или это уже у меня крест такой — влюбляться в мужиков с какими-то отклонениями? Стоп, говорю я себе. Почему это слово возникло? Никто ни в кого влюбляться не собирается.

Мы до самого вечера остаемся в лесу на берегу озера. Бродим вдоль берега, забираемся в чащу, собираем кизил и шиповник, сушим на орешнике Светкины пеленки. Антон перепачкался, порвал куртку, но доволен ужасно. Светка почти все время спит, молчит даже в мокрых пеленках, случай небывалый. Интересно, что эта спящая красавица устроит мне ночью?

Ионыч время от времени начинает увлеченно рассказывать о далекой планете. Он настолько вошел в роль пришельца, что уже в земных делах начинает меня расспрашивать так, будто в самом деле с луны свалился.

Из его фантазии следует, что люди на той планете достигли такого высокого уровня развития, что могут посещать другие планеты, не обременяя себя космическими кораблями и прочим тяжеловесным и не всегда надежным оборудованием. Они пересылают себя, как луч, материализуясь в нужном месте, предстают перед обитателями других планет в приемлемой для тех форме.

На других планетах они ищут продолжение или начало своей жизни. Их ученые считают, что жизнь каждого существа в Галактике, оборвавшись на одной планете, продолжается на другой. И даже приняв другие, присущие этой планете формы, все равно сохранит в себе остатки старей.

Путем долгих расчетов они пришли к выводу, что люди, умершие на их планете, продолжают жизнь на нашей. Я пыталась возразить Ионычу, но у меня не хватило знаний. Тогда пошли в ход эмоции.

— Легко тебе фантазировать, у тебя нет детей. А как мне быть? Послушаешь тебя, и выходит, что мои дети, рожденные и вскормленные мною, были когда-то неведомыми существами, бесполыми, не имеющими детства, проживавшими жизнь без любви на планете с желтым небом. А куда же ты тогда денешь поколения наших предков? Ведь мы не первые люди на Земле. Вообще, Ионыч, все это попахивает мистикой, какое-то переселение душ. И потом, даже если согласиться с тобой и предположить, что ты прилетел откуда-то издалека, снова выходит неувязка. Что тебе здесь делать, в нашем городе, в маленькой редакции? Место пришельца в крупном научном центре, где его мысли могут выслушать умные люди, а не бестолковые машинистки вроде меня. Нет, Ионыч, не вяжется все…

Кажется, довольно ладно привожу я доводы против сказок нашего странного секретаря, но что-то меня смущает. Может, он задумал какой-нибудь фантастический роман, сейчас все фантастику пишут, мода такая пошла, и на мне проверяет свои мысли, предположения? А может быть, у него и вправду не все дома?

Ионыч не сдается, отстаивает свои бредни.

— А Магомет, этот пришелец здесь нелегально. Никто там не знает, что он сюда прилетел, и здесь знать не должен. Он долго считал и узнал, что в определенный год, в определенном месте, у определенного человека появится ребенок, который там много веков назад был известным ученым.

Он почти убедил меня в вероятности того, что определенное место — это наш город, определенный человек — я, а ребенок — моя Светка. Моя маленькая дочь, которая пока только и умеет, что пачкать пеленки, могла, оказывается, быть когда-то великим ученым, основателем той самой теории о переходе разумных существ с планеты на планету.

Я видела, что Ионычу очень хотелось, чтобы я поверила ему, поддержала, как вначале, его игру, но в меня прочно вселился дух противоречия. Продолжала настойчиво возражать. Опять не ладится у этих умных с желтонебой планеты. Мы — не они. У вас мужчины и женщины, дети и старики. Наверное, их великие не очень великие попадают куда-то еще, не к нам. Ведь мы так не похожи на них.

Ионыч усмехнулся и дотронулся рукой до моего кармана, где лежало письмо от Сережи.

— Ты что же, хочешь сказать, что там такие все неприспособленные, ничего не умеющие, ни за что не отвечающие люди? — спросила я.

— Нет, я думаю, что там скорее такие, как ты.

— Ну, здравствуйте, приехали. Я-то как раз самая обыкновенная женщина.

— И давно это считается нормальным для женщины самой растить и воспитывать детей? Самой добывать себе пропитание, не рассчитывая ни на чью помощь? Ты разве не видишь, что ты самодостаточна и в принципе никто тебе не нужен?

— Ну и дурак же ты, Ионыч. Совсем нормальный, обыкновенный, ничего не желающий понять.

Мы чуть не поссорились. Но потом снова стали говорить о той планете. Вернее, говорил Ионыч, а я слушала и уже почти не спорила с ним.

Он доказывал, что скоро и мы придем к бесконфликтному существованию между полами, потому что грани между нами стираются, и примеров тому множество. Он приводил наизусть целые страницы из нашумевших газетных дискуссий о том, кого нужно беречь — мужчин или женщин, и получалось, что наши отчаянные попытки разобраться в том, кто есть кто, просто не нужны. Мы сопротивляемся нормальному ходу вещей и пока не знаем, что со временем эти понятия отпадут, как ненужные, и все станет на свои места. Та есть будет, как на планете с голубым солнцем.

Честно говоря, устала я от всего и больше не хотела чужих планет, тем более, что здесь, на родной, было так хорошо.

Стояла осень, и мы бродили по берегу озера. Думала, что расскажу Ионычу о том, что связывает меня с этими местами, но потом не стала. Он весь в этой своей планете. Что прибавит к его научным фантазиям еще одна земная любовная история? Ведь там, под желтым небом, люди свободны от этого чувства и счастливы тем, от чего мы чувствуем себя особенно несчастными.

И все-таки мне было тревожно, все время не покидала мысль, что скоро Ионыч должен исчезнуть. Так же внезапно, как однажды появился. И я решила снова вернуть его к сказке.

— Послушай, а если бы этот инопланетянин в самом деле прилетел сюда, ну, как ты говоришь, нелегально, он долго смог бы пробыть у нас?

— Не думаю, что долго. Наверное, около года. А что? Ты уже поверила в мою инопланетную сущность и теперь интересуешься сроками пребывания?

Он улыбнулся, как всегда, открыто посмотрев мне в глаза, но улыбка была грустной, а глаза невеселыми.

Вернулись в город поздним вечером. Долго сидели на кухне, как в тот раз, когда мы с Антоном впервые узнали о далекой планете. Потом сын ушел спать.

— Проводи меня, — попросил Ионыч. Что-то новое, обычно он всегда уходил сам, не считая даже нужным ставить меня в известность.

— Куда же я тебя провожу? За околицу?

— В городе ее, кажется, не бывает. Проводи до порога. Так ведь принято провожать человека, отбывающего в дальнее странствие.

— А ты уезжаешь? В командировку?

Ионыч молча кивнул.

— Скоро вернешься?

Он отрицательно покачал головой.

— Ты что, говорить разучился?

— У тебя есть хлеб? Есть, я видел. И вода, и свеча. Для случайного путника. Если его все время ждать, он когда-нибудь непременно придет.

Я поднялась на цыпочки и поцеловала его в прохладную щеку. Мягко хлопнула дверь. Затихли шаги на лестнице. Заурчал внизу мотор «Москвича» и вскоре стих вдали. Подошла к окну, чтобы посмотреть на звезду, о которой говорил Ионыч. Но ветер пригнал облака, и они закрыли небо.

Комната наполнена дыханием спящих детей. Они проснутся и будут задавать вопросы, им в короткое время нужно много узнать о планете, на которой предстоит жить. У нас нет никаких инкубаторов, и на многие вопросы придется отвечать мне.

Спят дети. Мои дети. Что я о них знаю?