Мать-шакалиха первой принялась есть курицу, украденную в селе. Она лежала, похрустывая костями, и неприязненно косилась на своих детенышей — оба уже вымахали с нее ростом.

Ярко-рыжий шакаленок пытался подобраться ближе. Щелкнув зубами, мать зарычала на него. Шакаленок попятился и больше не осмеливался двинуться с места. Но он ничего не мог понять: ведь обычно мать, такая сейчас неласковая, принося добычу, клала ее перед своими детенышами, а сама довольствовалась остатками. Почему же теперь она уплетает курицу одна и рычит так угрожающе?

Второй шакаленок, должно быть, раньше понял, что приближаться нельзя, и лежал в сторонке, положив голову на лапы. Мучительное чувство голода толкало его подняться и уйти; что ж, отныне он будет обходиться собственными силами. Разве мать не обучила его охотиться на сурков и сусликов, обманывать в селе злых сильных собак? Не поднимая головы, он искоса оглядел своего брата, рыжего шакаленка, очень похожего на мать. Даже в тени кустов, при лунном свете, их ярко-рыжая шерсть была приметной.

А этот, второй шакаленок, был темным. Он давно уже приметил, что, если лежит вот так, прижавшись к земле, то другие шакалы вначале видят его мать и брата и лишь после — его самого. Ночью многое становится черным — это так же приметил шакаленок и угадывал чутьем, что жить ему будет полегче, чем его сородичам. Как макушки деревьев, как пни или песчаные барханы, он способен слиться с ночной мглой, и тогда его не различит ни человек ни зверь. С каким недоумением шакалы, видящие его впервые, приглядываются к цвету его шкуры. Глупцы, они могли бы ему позавидовать!

Черныш — будем называть его так — поднялся с места, полный охотничьего азарта. Он кинул презрительный взгляд на брата — тот жадно глазел на мать, с аппетитом пожиравшую курицу, — и скрылся в кустах.

У околицы села Черныш остановился. В ноздри ему ударил густой смешанный запах хлева: запах коров, ослов, овец, коз. Сквозь него пробивалась едкая струйка дыма. Чернышу доводилось видеть, как люди сносят в одно место ветки и хворост и устраивают что-то вроде солнца. Оно бьется на земле, мечется из стороны в сторону, гудит глухо и гневно в бессильных попытках взвиться в небо…

Это удивляло, тревожило, но вообще Черныш считал людей глупцами. Он всякий раз снисходительно наблюдал за двуногими существами, которые беспечно проходили мимо, не догадываясь, что под кустом ежевики лежит шакал. Черныш сердился на мать: чего она их опасается?

Черныш был убежден, что люди трусливы. Будь они смелыми, они не искали бы защиты у свирепых собак, не прятались бы на ночь в большие закупоренные норы.

Мало-помалу Черныш перестал опасаться и костров, которые люди жгли так близко от своих жилищ, и животных, жующих траву вместо мяса. Он смотрел на них с пренебрежением, потому что ощутил силу своих быстрых ног и острых клыков — наградой за это и бывает сочное мясо.

И вот теперь, выйдя из кустарника, Черныш издали разглядывал коров и коз, глотал слюнки, угадывая по запаху, как вкусно он мог бы тут полакомиться.

Лишь однажды в жизни отведал Черныш мяса большой коровы. Это было в тот раз, когда на корову, увязшую в трясине, налетели волки. Они уходили чуть ли не волоча по земле отвисшее брюхо. Остатки пиршества достались шакалам — среди них были Черныш, его мать и брат. Но ведь та корова увязла в трясине, а эти стоят неподвижно и жуют свою жвачку. Шакаленок знает: стоит ему сделать еще шагов пятнадцать-двадцать, и коровы учуют его запах, начнут грозно мычать и кружиться у колышков, к которым привязаны. Такое бывало много раз, когда Черныш приходил сюда с матерью и братом. Но беспокоило его не это: он боялся собак. Обычно они лежат, вытянувшись, будто мертвые волки, но едва скот в селе начнет тревожиться, они вскакивают на ноги и обнюхивают воздух. Черныш всегда поражался, до чего чувствительны к запахам их носы! Двуногий может пройти совсем рядом и ничего не заметить, а собака, подняв нос, мгновенно, точно кто ей на ухо шепнул, узнает, в какой стороне залег шакал, и кидается туда.

Долго-долго стоял шакаленок на небольшом холмике, разглядывая село, вслушиваясь в затихающие звуки. Светлых окон становилось все меньше, село уже погрузилось в темноту, но шакаленок так и не решился пробежать по улице, поискать какую-нибудь не добравшуюся до своего насеста курицу. Ну ничего. Охоту на кур и гусей он начнет завтра вечером вместе с другими шакалами: сегодня, следуя по пятам за матерью, он упустил время охоты. Придется поголодать, а впредь надо надеяться лишь на собственные силы. Если мать на глазах у своих детенышей одна пожирает сочную курицу, если она угрожающе рычит, когда они подползают поближе, глотая слюнки, значит, больше она для них не опора.

Инстинкт подсказывал молодому шакалу, что возвращаться к материнскому логову опасно. И Черныш побежал к заброшенному арыку, что тянулся к югу от села.

До чего же чудесно и безопасно ночью в открытом поле! Право, темнота наверняка создана именно для шакалов. Во всяком случае, так представлялось Чернышу.

Он бежал вдоль арыка, среди шуршащих камышей, чувствуя себя самым легконогим, хитрым и смелым зверем. Вдруг прямо у него из-под ног с тревожным криком выпорхнула перепелка. Шакаленок отскочил в сторону, присел на задние лапы. Проклятая птица, и чего ей не спится на ветках, как всем остальным! Черныш даже не поглядел, куда опустилась потревоженная птица, и продолжал свой путь. Он давно запомнил, что в конце старого арыка водятся суслики.

Теперь шакаленок крался по берегу почти бесшумно. Однако прыгавший в зарослях суслик заметил его первым. Шакаленок бросился на добычу, но маленький суслик вырвался, можно сказать, прямо из когтей и метнулся в свою нору.

Теперь Черныш крался еще осторожнее, но ни одно живое существо не попалось ему на пути. Шакаленок утомился. Нет, он не уставал ни от бега, ни от ходьбы — его утомили неудачи. Он слышал, как шуршат в зарослях суслики, но они его и близко не подпускали: исчезали мгновенно, а через несколько минут шуршали и пересвистывались в другом месте.

Небо на востоке посветлело. Еще во времена, когда Черныш не ел мяса, а обходился лишь материнским молоком, он узнал, что небо розовеет от приближения солнца. Солнце выплывет из-за дальних бугров, и в мире станет светло.

В характере шакаленка, сына шакала, было спешить в эти минуты к своей норе, где бы он ни находился. Правда, Черныш был голоден… Ну и что из этого? Ведь его мать даже после неудачной ночной охоты, когда и она сама, и дети ее оставались голодными, все равно, едва начинало светать, предпочитала уползать в нору, под колючие густые заросли кустарника.

Восток побелел, но тьма еще не выпускала мир из своих объятий. Густой громадой высились вдали деревья, черными оставались кусты и трава — лишь небо прочертила узкая белая полоса. Черныш знал: пройдет совсем немного времени и все вокруг будет залито солнечным светом, но уходить ему не хотелось, он все еще надеялся на удачную охоту. Решился он уйти, лишь когда совсем рассвело и до него донеслось блеяние овцы. Это означало, что вскоре поблизости могут оказаться люди вместе со своими собаками.

Ноги сами понесли Черныша к старой норе под зарослями джиды. Наверно, мать-шакалиха спит там сытая, закрыв морду лапами, а брат лежит скорчившись где-нибудь в уголке или, скорее, у входа в нору: уже несколько дней мать не впускала их к себе. Лежит беспомощный — обглодал оставленные матерью косточки и почувствовал еще больший голод. Скулит потихоньку, чуть слышно, не то мать проснется, высунется из норы и даст ему лапой крепкую затрещину…

Поначалу Черныша удивила такая перемена в матери, однако с той поры, как она одна жадно съела целую курицу, в его душе зародилась ненависть к ней. И если он спешил сейчас к зарослям джиды, то лишь потому, что там было обиталище многих шакалов. Остерегаясь острых колючек, к зарослям не подступались ни люди, ни скот, да и от села это было не близко. Чернышу предстояло отыскать себе новое жилище — ведь найти удобное логово тоже не такое простое дело: удобное, неприметное, да к тому же такое, чтобы оттуда можно было видеть и слышать, что делается вокруг, а при случае — ловко удрать.

Черныш бежал к зарослям, но он забыл материнские уроки: у шакалов была своя тропа между зарослями и старым арыком. Никто не назвал бы тропой этот путь между причудливо разросшимися кустами, под узловатыми ветками, которые лежали прямо на земле. Однако шакалиха никогда не меняла дороги, независимо от того, удачной или нет была охота. А голодный Черныш, впервые ощутив себя самостоятельным, выбрал путь короткий и открытый, чтобы не ползти по земле на брюхе, не продираться между веток. Он миновал поле, засеянное люцерной, но нежный запах люцерны вызвал у него лишь отвращение. Ему нужен запах курицы, которая пока что осталась за дверкой курятника, или хотя бы запах обглоданных костей.

Неожиданно шакаленок остановился и принюхался: дразнит его, что ли, этот утренний влажный ветер, что так приятно холодит нос? Шакаленок снова принюхался и свернул с пути. Вскоре он услышал звяканье железа — опасный звук! Он замер на мгновение, потом подполз ближе и увидел под кустом длинные шевелящиеся уши. Это заяц пытался вырваться из капкана. В мгновение ока шакаленок оказался рядом с зайцем и схватил его за глотку.

Насытившись, Черныш лениво поднялся с места. Вокруг было уже совсем светло: деревья, пни, кустарники — все приобрело новые для шакаленка очертания, выбравшись из густой клейкой темноты. За полем и деревьями открылись удивительные розово-синие дали, каких Черныш никогда не видел. И шакаленок испугался, припустился изо всех сил, чтобы побыстрее укрыться в зарослях джиды.

Перед ним простиралось хлопковое поле — на дальнем краю Черныш заметил людей. Он очень рассердился на двуногих, которые так рано покидают свои убежища, и остановился в нерешительности.

Мог ли знать глупый шакаленок, что люди спешат собрать весь хлопок до наступления зимы, хотят вовремя сдать его государству, а потому рассвет встречают в пути и с первыми лучами солнца начинают работу в поле? Конечно, ничего этого Черныш не знал, а понял только, что права была мать-шакалиха, пробираясь и на охоту, и с охоты дорогой, где не встречались ни люди, ни звери.

Поджав хвост, Черныш кинулся назад, вернулся на берег старого арыка и легко нашел привычную тропу.

Дорогу ему то и дело перебегали суслики. Черныш поймал одного и съел, несмотря на сытость. Если бы он захотел, он мог бы изловить и того, и вон того… Глупые зверьки, не поддававшиеся ему ночью, сейчас так и мельтешили перед глазами.

Шакаленок забыл про осторожность, перестал принюхиваться и прислушиваться. Слишком поздно он заметил, что неподалеку от его тропы уже пасется отара овец. Вернее, он понял это, лишь когда овцы тревожно заблеяли. Свирепые псы тоже учуяли шакала и с лаем ринулись к кустам.

Долго пришлось бежать шакаленку, пока псы не отстали от него. Но вот затих вдали свирепый лай, и шакаленок в изнеможении растянулся на земле. Сердце его бешено колотилось, бока были изодраны острыми колючками…

Солнце еще не взошло, но багровые лучи его, пронзив облака, окрасили их в кровавый цвет. Шакаленок никогда не видел красных облаков. Сколько он себя помнил, над головой его, в норе, где он родился и вырос, шуршал полусгнивший сухой камыш. Камыш и кустарник днем скрывали от шакалов и небо, и солнце. А вечером, когда шакалы выбирались из зарослей на охоту, небо уже было темным, в глубине его холодно мерцали звезды, луна поблескивала, как вода в маленьком степном колодце.

В полудреме Черныш следил за красными облаками — они постепенно светлели, расползались и вдруг будто утонули в разлившейся ослепительной синеве. Глаза шакаленка округлились от удивления. Синее безграничное небо, медленно уползающие за горизонт светлые клочья тумана, круглый ослепительный шар солнца — все это было так ново, так удивительно. Не видел шакаленок прежде и этих красных и желтых листьев, опаленных дыханием осени, не видел торопливо летящих птичьих стай. Мир представлялся ему то черно-серым, то густо-черным. Лишь сегодня он узнал, что и у деревьев, и у неба, и даже у каждой птицы свой цвет. Он смотрел округлившимися глазами, удивляясь, как разнообразен и многоцветен мир. А мать — может, оттого, что он был еще мал, — ни разу ему не показала этого…

Лежать на жесткой земле было неудобно и больно: болели изодранные бока. Шакаленок шевельнулся, чтобы перевернуться на другой бок, но в этот миг над головой его зашумели крылья, отчаянно зашуршали ветки. Это сорвалась с дерева сорока. Она долго кружилась над кустом, под которым лежал шакаленок, спускалась все ниже и ниже, пока не убедилась окончательно, что перед нею не холмик и не иссохший пенек. Сорока взвилась на самую верхушку дерева и пронзительно закричала. Она беспрестанно оглядывалась вокруг и голосила, голосила… На голос ее прилетели еще две сороки — теперь они верещали втроем. Черныш чувствовал, что это он вызвал такую тревогу; сороки верещат своими скрипучими голосами, как бы давая знать всем другим: эй, слышите, тут под кустом разлегся шакал!

Шакаленок осторожно затрусил в сторону зарослей джиды. Спасаясь от собак, он потерял знакомую тропу и бежал наугад, лишь бы удрать от назойливых сорок. Правда, он знал, что нельзя возвращаться к старому арыку: там теперь люди и злые собаки.

Но сороки не отставали. Их собралась целая стая, и они пронзительно верещали, перелетая с дерева на дерево.

Черныш присел перевести дыхание под высохшим тутовым деревом. Ох, как раскричались сороки! Пуще прежнего. Свесив язык, Черныш круглыми немигающими глазами смотрел на птиц-сплетниц: почему им не терпится оповестить весь лес, что увидели шакала? Он едва слышно заскулил — так потянуло его в темную материнскую нору. Многоцветие дня его уже не радовало. Бросив на птиц последний недобрый взгляд, шакаленок поднялся с места, но вдруг заметил, что нижняя ветка тутового дерева зашевелилась. Конечно, он знал, как шевелятся ветки, но еще ни разу не видел, чтобы они ползали. Он вздрогнул и припал к земле. А ветка, прямо на глазах, отделилась от дерева, на мгновение растянулась на траве, потом начала медленно подниматься.

Это была змея, гюрза. Ее растревожило стрекотание сорок и шорох ветвей. Змея вплотную подползла к шакаленку. Шакаленок во все глаза смотрел на нее.

Перепуганные сороки взлетели с дерева, а шакаленок улегся на земле, положил голову на лапы и облизнулся. Всем своим видом он будто говорил: «Да ползи же ты быстрее. Хоть я сыт, в моем брюхе найдется и для тебя местечко». И змея, казалось, поняла. С шипением отступила.

Сороки кружились над сухим тутовым деревом и беспрерывно галдели.

Они уже не обращали внимания на шакаленка — их гораздо больше пугала змея.

Черныш вразвалку побрел к темневшим неподалеку высохшим кустам. Всем своим видом он как бы хотел показать, что никого не боится, ни от кого не убегает, а просто вышел на поиски добычи…

Издали кусты казались глухой стеной, однако шакаленок быстро понял, что и тут не укроешься от зорких птичьих глаз. Сквозь редкую увядшую листву шакаленок видел небо, светло-серые плывущие облака. Значит, и они виДят его?

Шакаленок спрятал голову в лапы — от неба, от облаков — и пролежал так до самого вечера, вздрагивая от каждого шороха. А шуршала и шелестела колхозная кукуруза: Черныш попал на кукурузное поле.

Приоткрыв глаза, он вдруг с удивлением заметил, что» солнце опустилось совсем низко, и чем ниже оно скатывалось, тем краснее становилось. Кровавые отблески легли на кусты, на траву и стволы деревьев, окружавших кукурузное поле.

Шакаленок облизнулся — должно быть, солнце показалось ему птицей или каким-нибудь забравшимся на небо животным. Наверное, это неведомое существо тоже продиралось сквозь колючки и потому залило своею кровью кусты и деревья.

Долго глядел шакаленок на пылающее закатное небо, а когда небо погасло и темнота залила все вокруг, он решил, что круглое яркое существо на небе умерло. Или, может быть, уснуло? Когда-нибудь Черныш отправится на его поиски, а теперь он намеревался принять участие в вечерней охоте шакалов. Он выбрался из зарослей и ожидал, навострив уши: приближалось время, когда шакалы со всех сторон подкрадывались к уснувшему селу.

Темнота становилась все гуще. Уже с трудом можно было различить на фоне почерневшего неба верхушки деревьев, а трава и шкура Черныша казались одного цвета.

В эту пору люди уходят с полей, а вслед за ними уходит и скот с пастбища. Болтливые сороки спят где-то, и ночной ветер баюкает их, раскачивая высокие ветки. Если сидеть очень тихо, вслушиваясь в каждый шорох, можно уловить скользящую поступь шакалов. Поначалу они крадутся тихо-тихо…

Черныш подобрался к самой околице села. Ему не пришлось долго ждать. Неподалеку раздался протяжный, пронзительный вой. Собаки в селе отозвались дружным лаем. Шакал-запевала снова завыл, к нему присоединился другой, третий, четвертый… Собаки просто надрывались, а шакалы подбирались все ближе к селу, окружали его все теснее и завывали, завывали.

Внезапно вой оборвался, но разъяренные собаки лаяли еще минут десять. А шакалы в это время бесшумно, будто тени, появлялись у дворов, откуда не доносился собачий лай. Шакалы сгоняли на землю кур, дремавших на заборе или на дереве, настигали их и душили.

Пока шакалы еще выли, Черныш выбежал на тихую сельскую улочку. Он увидел распахнутую, будто пустая глазница, калитку и вошел во двор. Он и внимания не обратил на человека, который, подложив руку под голову, лежал на топчане и задумчиво считал звезды. Возможно, если бы человек сидел или хоть ногой пошевелил — шакаленок повернул бы назад. Но человек лежал неподвижно, и шакаленок проскользнул мимо. Корова, заметившая его, поднялась с места, овцы сгрудились в дальнем углу загона, куры тревожно закудахтали. А Черныша гнал дальше неведомый сладкий запах: он доносился из открытого окна. Однако лезть в дом шакаленок не решился, вошел в курятник и попытался прыгнуть на насест, где дремали куры. Хотя петух знал по опыту, что шакал прыжком не может достичь насеста, он всполошился, сорвался с места и пролетел над крышей, кукарекая и хлопая крыльями. В темноте птицы ничего не видят даже в трех шагах, и, конечно, петух уже не мог опуститься на насест. Он ударился о стену и оказался у топчана, где лежал человек. Тот вскочил с места. Вне себя от изумления смотрел человек на шакала, который гонялся по двору за его любимым красным петухом.

Потом человек бросился затворять калитку, схватил дубинку, торчавшую в куче хвороста. Шакаленок заметался по двору. На мгновение взгляд зверя и человека скрестились: шакаленок увидел высоко занесенную дубину и длинные черные усы — они дрожали от гнева. С быстротой молнии шакаленок влетел в отворенную дверь дома.

Скользящим прыжком он ринулся через стол прямо к раскрытому настежь окну, задев по пути огромное блюдо. Именно это блюдо источало удивительный дразнящий запах: на нем лежала жареная курица. Челюсти Черныша разомкнулись и сжались — это произошло в одно мгновение, а в следующее он уже во весь опор мчался по улице села с жареной курицей в зубах.

Ошеломленный наглостью хищника, который разбойничал прямо на глазах, хозяин сорвал со стены охотничье ружье и тоже выпрыгнул в окно. В темноте он, не целясь, выстрелил…

Минут через десять после того, как на улице прогремел этот неожиданный выстрел, в отворенные ворота вошел милиционер.

— Мурад, это ты стрелял?

— Да, брат. Шакал, представляешь…

— Разве ты не знаешь, что в населенном пункте из ружья стрелять нельзя?

— Так я же тебе объясняю: я в шакала стрелял. Представляешь, в дом ко мне ворвался! Бешеный какой-то. Курицу уволок прямо из-под носа…

— Ну, если курицу уволок, значит, не бешеный. Но учти: если даже тигр к тебе ворвется, нельзя палить куда попало. А ты… да мало ли кто мог идти по улице! Сейчас же плати штраф.

Не слушая возмущенных воплей обокраденного владельца курицы, милиционер стал выписывать штраф. Мурад плюнул от злости, отдал десять рублей, дрожащей рукой налил в пиалу холодного чая из пузатого расписного чайника.

— Сон это или явь? — бормотал он недоуменно. — Откуда такая смелость у шакала: ворваться в дом, пока хозяева не уснули, схватить курицу прямо с блюда… Да разве шакалы рыщут по домам? Ни деды, ни прадеды такого не рассказывали. Ба, да ведь он был черный! А шакалы рыжие… Может, это нечистая сила?

Хотя Мурад задал себе вопрос насчет нечистой силы, он в нее не верил. Не считал же он чудом восход и заход солнца, круговращение земли. Бывший школьник, он знал с детских лет, что все это — явления природы, что Солнце — самая близкая к нам звезда, что Земля — планета. Человека, который не верит в бога, не напугаешь и нечистой силой. А так как Мурад был человеком неверующим, то он сам и ответил на свой вопрос: «Ну ладно, нечистая сила, я тебе покажу!»

Надо сказать, хозяин украденной курицы считался человеком не трусливого десятка. Если кто-то считает усы признаком солидности, то Мурад считал их признаком мужества. Усы его были черны, как казан[1], и блестели, будто лакированные туфли.

Разве мог такой человек допустить, чтобы остался безнаказанным шакал, разбойничавший прямо у него под носом? Мурад не повесил ружье на старое место. Он решил отыскать черного шакала, подстрелить, а из шкуры сшить себе шапку.

Насмерть напуганный оглушительным выстрелом, шакаленок мчался, не разбирая ни дорог, ни тропинок. Он потерял с таким риском украденную курицу, забыл, в какой стороне находится старый арык и знакомые заросли джиды. Он бежал не останавливаясь, пока хватило на это сил. Сердце трепыхалось, как птица в клетке, глаза застилала пелена, и Черныш почувствовал, что дальше бежать не может.

Он упал и съежился, готовый ко всему. Но ничего не произошло. Черныш приоткрыл один глаз, потом второй.

Сердце уже не колотилось так сильно, и шакаленок вновь увидел звездное небо, уходящие в темноту кусты, чернеющую землю. До ноздрей его опять донесся неведомый, уже новый дразнящий запах. Черныш знал запах коров, овец, кур. Теперь он знал даже запах жареной курицы и ружейного выстрела. Но то, что он уловил сейчас, не напомнило ему ничего знакомого. Запах доносился с поля, но ни люцерна, ни хлопчатник, ни луговые либо лесные травы так не пахли. Шакаленок принюхался, пригляделся получше и заметил лежавший на земле предмет, похожий на овечью голову. Стоило подползти и коснуться этого предмета носом, чтобы понять, откуда исходил такой сладкий аромат. Черныш шевельнул тяжелый шар лапой, слегка куснул, а уже в следующую минуту начал есть, повизгивая от удовольствия и от горькой звериной обиды на сложное устройство мира, где каждый кусок добывается с бою, хотя могли бы эти куски, вроде как теперь, просто валяться под ногами.

Как же получилось, что мать ни разу не водила их отведать лежавшей на земле безмолвной дыни, которая только и ждет, чтобы от нее откусили кусочек? Шакаленок вполне мог обидеться на мать-шакалиху, не зная, что дыни созревают лишь осенью, а он и брат его родились среди зимы, росли весной и летом. Мать, учившая их охотиться, сама еще не видела в этом году созревшей дыни.

Насытившись, Черныш привстал было, однако резкая боль в лапе напомнила ему о грохоте выстрела — ведь именно в ту минуту лапу его обожгло, будто он наступил на тлеющие угли подернутого пеплом костра. А когда он бежал, задняя лапа все время отставала. Черныш вылизал то место, где особенно болело, и боль немного затихла, наверное, это была всего лишь царапина. Нужно было уходить… Куда? В какой стороне остались спасительные заросли джиды? Если бы лапа совсем перестала болеть, он каждый день приходил бы сюда есть вот эти, похожие на головы бесчисленного стада баранов, душистые дыни, которые даже попыток не делают удрать или вырваться.

Черныш не знал, в какой стороне искать материнское логово, но понимал, что здесь оставаться опасно. Скоро, бросая на все багровые отблески, поднимется с земли еще одно круглое и яркое существо, похожее на вчерашнее. Вслед за ним придут люди вместе со своими животными. И сороки-сплетницы появятся, откуда ни возьмись, чтобы возвестить всему миру: «Видим шакала! Видим шакала! Осторожно, шака-ал!»

Прихрамывая, Черныш побежал вдоль одной из грядок. Не успел он достичь конца бахчи, как услышал мерный тяжелый гул. Шакаленок растянулся на земле, припал к ней ухом: в звуке этом было что-то знакомое. Припадая на больную ногу, Черныш осторожно двинулся вперед. Гул становился все громче. Знакомый запах: вода! Много воды. Так много, что она кажется бесконечной. Черныш давно знал, что у воды много голосов, совсем разных, вовсе не схожих между собой. У каждого арыка — своя песенка. Иногда вода журчит, иногда звенит, а здесь она гулко рокочет, возвещая о своей мощи.

Эту Большую Воду Черныш видел не однажды вместе с братом и матерью.

Растянувшись на холмике, шакаленок долго лежал возле воды, боль в ноге постепенно утихла, глаза сами собой начали слипаться. Но могучий инстинкт поднял шакаленка с земли: здесь оставаться нельзя, опасно, нужно укрыться, пока не наступил рассвет, нужно во что бы то ни стало отыскать спасительные заросли, так часто укрывавшие их с матерью-шакалихой после изнурительной погони, свирепого собачьего лая.

Шакаленок огляделся: в темноте неподалеку от воды он увидел высокий дом, похожий на те, что стояли в селе. А ведь он уже готов был счесть этот берег Большой Воды и бахчу своими владениями. Чернеющий поблизости дом нагнал на шакаленка тоску. Если к тому же во дворе там живут сторожа-собаки, то забредшему в эти места хромому шакаленку не позавидуешь. Зато если собак нет, Черныш каждый вечер будет приходить на бахчу — не нужно ему другой охоты! — и досыта наедаться сочными дынями. Сегодня, когда он вгрызался зубами в душистую мякоть, дыня чуточку отодвинулась и ударилась о другую. Неожиданный звук испугал шакаленка. Теперь он будет осторожнее, чтобы дыни, рассердившись, не наскакивали одна на другую, не вырывались из его лап.

Черныш тихо, тоскливо завыл и прислушался: ни одна собака не ответила ему лаем. Он завыл позаливистее- опять ни звука в ответ. Убедившись, что собак в высоком доме нет, Черныш, прихрамывая, побежал туда.

Глупый шакаленок принял за высокий дом баржу, а Большой Водой была река Амударья. Когда Черныш подкрался совсем близко к барже, в нос ему ударил уже знакомый сладкий запах дыни, заглушил, растворил в себе остальные запахи и помешал понять, кто же еще есть на барже. Ну да ладно, остальное можно просто разглядеть…

Шакаленок прохаживался по берегу реки, не спуская глаз с баржи. Он увидел ящики, бочки и целую гору дынь. Казалось, зрение его с каждой секундой становилось все острее, но многого он уяснить не мог.

Почему дом этот ушел в воду и стоит распахнутый настежь? Обычно и дом, и сарай, не говоря уж о курятнике, прикрывают все то, что в себя вобрали. Этот же будто напоказ выставил свое добро. И Чернышу очень захотелось забраться на баржу.

Но как быть: пройти по широкой доске, которая соединяет баржу с берегом, или просто прыгнуть? Конечно, прыгнуть. Нельзя доверить жизнь свою какой-то доске с подозрительным запахом, надо полагаться лишь на собственные ноги и силу. Шакаленок забыл про больную ногу, прыгнул на баржу, но через мгновение барахтался в воде — перемахнуть через нее не удалось.

Черныш вплавь вернулся к берегу и лег, выбрав местечко потемнее; тень чуточку напоминала заросли кустарника. Так он лежал, съежившись на песке, ежеминутно ожидая людских голосов, грохота и в то же время надеясь, что тень укутала его и сделала неприметным. Боль в лапе, какую он испытал при неудачном прыжке, напомнила об осторожности, однако лапа после купания стала болеть меньше, и это успокоило Черныша. Тихий шелест и ропот волн, бившихся о берег, тишина на барже действовали успокаивающе. Черныш снова поднялся, подошел к доске, соединявшей баржу с берегом, и долго, придирчиво ее обнюхивал. Потом, мягко ступая, поднялся на баржу.

Черныш не обратил внимания на дыни — он уже знал, что это такое, и к тому же был сыт, но нагроможденные один на другой ящики он долго обнюхивал. Фу, как невкусно! Еще бы, ведь в ящиках было стекло, гвозди, разные болты и задвижки. Ни курицы, ни суслика.

Шакаленок перешел на другой борт, обнюхал бревна и доски. Ему особенно понравилось, что под досками было много пустых мест: будто кто-то устроил себе одно логово, другое, третье и вдруг ушел, покинув их. Шакаленок выбрал себе местечко между ящиками и досками — ему пришелся по душе этот уголок, где его не сможет достать даже ветер.

Черныш залег в новом своем логове и задремал. Нервы его были вконец утомлены болью в лапе, грохотом неожиданного выстрела, всеми мучениями, какие пришлось претерпеть днем. Теперь он готов был до следующей темноты лежать в найденном убежище, да и вообще возвращаться сюда, как в родное логово, после каждой охоты. Мог ли знать шакал, что баржа принадлежит людям, что утром подойдет катер, подцепит ее и потащит по воде в сторону городка, раскинувшегося далеко в пустыне. Для шакала и баржа, и дыни — все представлялось его добычей. И он спокойно спал в новых своих владениях.

Когда баржа дрогнула, шакаленок открыл глаза: ему показалось, что это мать или брат толкают его лапами во сне. Он поднял голову, огляделся по сторонам, увидел светлое пятно — вход в убежище. Лапа ныла, но не так сильно, как вчера, а вот кто толкнул его, шакаленок не понял и встревожился. Хотя он был убежден, что возле его логова никого нет, он на всякий случай понюхал воздух. Знакомый запах! Страшный запах… Человек!

Черныш подполз к выходу. Снаружи было совсем светло — снова яркий день настиг его неожиданно и вдали от родных зарослей.

Первым, что он увидел, были ползущие барханы и кусты. Они двигались как живые, и Черныш, полный страха и удивления, следил за ними округлившимися глазами. Движение воды было знакомо ему и прежде, видывал он и ползущие по небу облака, но движение кустов и барханов так его поразило, что он забыл про запах человека и несколько часов лежал неподвижно, пытаясь, должно быть, уловить момент, когда барханы устанут.

А они проплывали мимо торжественно и важно — откуда было догадаться шакаленку, что его обманывают собственные глаза? Еще его очень удивило, что Большая Вода уменьшилась; а он просто спал в то время, когда тащивший баржу катер вышел из реки в Каракумский канал. Не знал Черныш и о том, что еще до отхода катера на баржу сели два человека. Однако звук голосов вынудил шакаленка отвести ошеломленный взгляд от движущихся песчаных барханов и насторожить слух. Он наполовину выбрался из своего убежища и увидел двух людей, которые громко разговаривали, завтракая на борту баржи. Увидел — и мгновенно шмыгнул обратно. В человеке с лихо закрученными, черными, как лакированные ботинки, усами шакаленок узнал хозяина украденной курицы.

Оставалось только ждать ужасного грохота, какой умел вызывать этот человек, и Черныш ожидал, дрожа от страха. Если бы у него не болела лапа, он сразу же кинулся бы с баржи в воду, постарался доплыть до берега, уползти вместе с песчаными барханами. В надежде на то, что люди бросят это место и уйдут, Черныш долго лежал не двигаясь, но люди и не думали уходить: ветер все время доносил до шакаленка их запах и голоса.

Люди сидели совсем близко от Черныша, но сами не могли уловить его запаха, спокойно ели и разговаривали — ну как было не счесть их глупцами? Будь на их месте корова, паслась бы она или дремала, она все равно сразу бы забеспокоилась. Осел тоже насторожил бы уши, порвал бы веревку или вырвал прямо с колышком из земли — и ищи ветра в поле!

И шакаленок опять задремал. Спать ему мешало лишь то, что люди разговаривали слишком громко, стараясь перекричать друг друга: каждый возглас будил Черныша и вновь вызывал тревогу. Впрочем, может, ему просто надоели эти беспрерывные разговоры, похожие на стрекотание сорок? Во всяком случае, сороки казались опаснее — эти двуногие кричали просто так и никого не звали поглядеть на шакала. Даже ни о чем не догадывались.

Посчитав в конце концов их голоса чем-то похожими на рокот воды или шум ветра, шакал выбрался из своего убежища. Он подыскивал удобное место, откуда смог бы наблюдать за людьми, и взгляд его остановился на одном из пустых ящиков. Этот ящик стоял выше остальных, и стенки у него были хоть и сплошные, дощатые, но все в щелях. А верх наполовину закрыт брезентом. Там можно укрыться от опасности и никто не помешает следить за происходящим.

Из убежища под досками шакаленок мог видеть лишь полоску берега и кусочек неба, но вот он забрался в ящик, поерзал, улегся поудобнее, и… сердце его опять испуганно затрепыхалось. Он догадался, что песчаные барханы и кусты вовсе не движутся, стоят на месте, а по воде несется его логово, весь этот длинный высокий дом, который он опрометчиво решил считать своими владениями. В шуме воды он сумел различить другой властный шум — рокот мотора.

Казалось, сердце шакаленка готово было выскочить из груди. Выходит, люди поймали его, забрали с собой, увозят неведомо куда…

С тоской смотрел шакаленок на песчаные барханы. Он снова был голоден, а там, среди барханов, — он знал это с той поры, как мать впервые повела его на охоту, — резвятся суслики и он может гоняться за ними, ловить сколько угодно. Черныш не мог дождаться темноты — выпрыгнул из ящика, чтобы любым путем удрать отсюда.

Черныш подобрался к усатому человеку, который сидел спиной к нему, свесив вниз ноги. Человек держал в руках прутик и пристально смотрел на воду. Второй человек растянулся на брезенте поодаль, и они то и дело перекликались.

Шакаленка удивило: что можно искать прутиком в воде?

И вдруг человек резко рванул прутик вверх. Вместе с длинной белой волосинкой из воды вырвалась сверкающая рыбина. Человек взял рыбу в руки, потом швырнул в стоявшее позади ведро с водой.

Шакаленок вытянул шею, заглянул в ведро и увидел там еще несколько рыб. Нет, невозможно было понять, как живут люди, о чем они стрекочут, как охотятся! Чтобы поймать одну такую рыбину, мать-шакалиха порой до самого рассвета мокла в арыке, а люди, не касаясь воды, машут прутиками, и рыба сама летит им в лапы. Люди сидят на месте, а дом их вместе с ними едет и едет.

Багровое солнце коснулось земли подбородком, красные отблески легли на воду; навстречу этому удивительному существу и двигалась баржа. Оно стояло неподвижно и ожидало…

Внезапно над головой шакаленка зазвучал ненавистный ему голос сороки. Откуда она появилась? Сейчас уже не спрячешься ни под доски, ни в ящик. Заклятый враг Черныша, усатый человек, того и гляди, обернется. Сидел шакаленок тихо, незаметно, как хорошо воспитанный щенок, а тут — на тебе!

Сорок уже стало две. Они метались над баржей и беспрерывно стрекотали. Усатый, не выпуская прутика из одной руки, другой притянул к себе ружье и лениво пальнул в воздух. Шакаленок обомлел. Он почувствовал себя так, будто стреляли прямо в него, будто над его жизнью нависла опасность. И пулей кинулся в воду.

Усатый издал изумленный вопль, но пока он, растерявшись от неожиданности, сумел вновь схватить ружье и прицелиться, шакаленок скрылся в камышах на берегу. Приятель усатого не успел ничего понять и только повторял с удивлением:

— Ну чего ты вопишь? Что ты уронил, а? Что ты уронил, спрашиваю?…

Этот последний возглас прозвучал в воздухе, но уже через несколько минут Большая Вода поглотила все: и надоедливый шум мотора, и человеческие голоса, растерянные, удивленные, испуганные.

Растворились в воде и красные отблески солнца, да и само оно скрылось, исчезло на редкость быстро, точно не сумело удержаться, цепляясь за край земли, и сползло в глубокую воду.

Наступила темнота, и Черныш выбрался из камышей. Стоя на высоком берегу канала, он долго смотрел вслед катеру, негостеприимной барже и ловил новые запахи. Приткнувшиеся друг к другу песчаные барханы, кусты саксаула — то ли иссохшие корни, то ли голые ветки, — все это, казалось ему, плывет, плывет, уходит от него во тьму. Вместе с влажным приятным запахом воды он улавливал запах сусликов, которые прятались от него в бесчисленных норках.

Черныш улегся на берегу, подложив под голову лапы. Лечь его принудила не боль от выстрела — он уже почти привык к ней, стал считать такой же естественной, как присутствие людей в мире, как сон или еду. Его тревожило другое: погруженная во тьму пустыня была для него новой, неизведанной. А все новое, неизведанное таило в себе опасность. В то же время все запахи были знакомыми: запах песка, саксаула, сусликов…

Однако с детства он усвоил и то, что опасность нависала над ним всегда неожиданно и наиболее опасными бывали места незнакомые. Не окажутся ли снова рядом люди? Черныш знал, что птицы умеют лишь назойливо стрекотать, а коровы и козы пытаются отпугнуть его беспомощным мычанием. Но вот связываться с людьми, даже близко подходить к ним больше не хотелось. На собственной шкуре Черныш убедился: к хорошему это не приводит. Ему невдомек было, что люди могли бы о нем сказать то же самое, и тем более не под силу было шакаленку понять, как много у людей забот и занятий, кроме того, чтобы гоняться за ним, Чернышом.

Чувствовал он сейчас только одно: необходимо среди всех многочисленных запахов прежде всего находить запах человека, стараться увидеть его первым. И вообще лучше держаться от человека подальше, строить себе логово вдали от человеческого жилья.

Мать-шакалиха всегда чуяла человека издали и убегала, поджав хвост. И она сама, и детеныши ее, и остальные шакалы ощущали свою хитрость и ловкость. Порой человек представлялся им трусливым — ведь он никогда не подходил к зарослям джиды, обиталищу шакалов, не мешал им охотиться в песках, не задевал их, но и… не сворачивал с пути, по которому идет.

Конечно, люди могли бы рассказать шакаленку, что им ничего не стоило бы прочесать заросли джиды и прогнать оттуда всех шакалов, а они, напротив, бережно охраняют эти заросли. Вот бы удивился шакаленок, если бы узнал, что он и его собратья охотой своей очень помогают человеку: охотятся-то они на грызунов, которые портят поля. Но вот когда они начинали человеку докучать, показывали вороватый свой, вовсе не добрососедский норов и таскали кур из села, тревожили собак, человек в досаде хватал ружье и палил им вдогонку. Да, любопытные для себя вещи услышал бы шакаленок, умей он понимать человеческую речь. Например, про собак, которые много его умнее, про птиц, что услаждают слух человека своим пением… А впрочем, вряд ли бы он этому поверил.

Канал с шумом нес воды свои на запад, грозно бились они в берега, все новыми и новыми потоками заливали утонувшее вдали солнце. Канал был похож и не похож на Большую Воду. Та глухо роптала, постоянно сердилась, но никого не топила в своих волнах, а на берегу ее в изобилии валялись сочные душистые дыни.

Бродячему шакаленку захотелось вновь услышать привычный шум Большой Воды, пройти вдоль берега и достичь того места, откуда солнце, наливаясь алой кровью, начинает свой долгий путь. Ему захотелось оказаться среди своих сородичей, бегать по знакомым тропкам, продираться среди кустарников, ползти под тяжелыми, спустившимися до земли ветками. Он заскулил от тоски по родному логову, густым зарослям, которые днем заслоняли его от яркого неба, от надоедливых птиц.

Но ему любопытно было видеть и заход солнца, повторявшийся каждый день! Дважды наблюдал Черныш, как проливается его кровь, превращаясь в отдаленное озеро. Шакаленку хотелось понюхать воду этого озера, понять, то ли самое существо или совсем новое вновь поднимается в небо, умирает и рождается, рождается и умирает. Или… засыпает и просыпается?

Противная сорока: не заверещи она над головой, ружье бы не выстрелило и Черныш, тихохонько сидя у ведра с рыбой, продолжал путь свой туда, где солнце, утомленное трудами долгого дня, падает на землю.

Тоскливо повизгивая, шакаленок стоял в нерешительности. Он не знал, в какую сторону идти. Где-то позади остались сородичи, колючие родные заросли, излюбленные тропки, зато поблизости был усатый человек с ружьем — злейший его враг, и утонувшее в воде солнце.

Черныш поднял кверху влажный нос: надо идти против ветра, чтобы первым учуять запах врага, ловить каждый подозрительный шорох.

Шакаленок трусил вдоль канала в ту сторону, где ежедневно исчезало по одному солнцу. Чем дольше он бежал, тем сильнее болела простреленная лапа, но все равно неудержимая сила гнала его прочь от этих мест. Он не остался бы тут, если бы даже больная лапа совсем отвалилась. Со страхом и любопытством поглядывал он на небо, ожидая, что вот-вот появится, выплывет из-за края земли новое, теплое и живое солнце, но, пока оно не появилось, бродячий шакал должен найти удобный уголок и укрыться там до темноты. Беда Чернышу, если он не отыщет такое место, не спрячется от солнечных лучей, от птиц, зверей и человека!

Болела раненая лапа — то и дело Черныш останавливался передохнуть. Наконец прилег, опустив по привычке голову на передние лапы. Он увидел прямо над собой в небе холодную мерцающую звезду и сразу вспомнил, что мать при виде этой звезды часто прекращала охоту и трусливо бежала к своему логову. Вслед за этой звездой на небо должно было подняться солнце.

Шакаленок вскочил, побежал дальше, сам не зная куда.

Но вот что-то зачернело на горизонте — сплошная широкая полоса. Черныш остановился, пригляделся. Долго стоял он неподвижно, весь обратившись в зрение, и уже через несколько минут глаза его, уставшие от напряжения, различили… дерево, другое! Целую рощу! От радости Черныш забыл про больную лапу. Он добежал до первого дерева, обнюхал его и сразу узнал: это был тутовник. Черныш стал есть упавшие на землю ягоды — их полно валялось вокруг.

Шакаленок мог бы пожаловаться, что прежде не знавал таких вкусных сухих ягод. На его родине у большинства тутовых деревьев ветви срезали еще до того, как ягоды созреют, и отдавали на корм гусеницам шелкопряда. Эти гусеницы в течение шести недель, питаясь листьями тутовника, обматывали себя белоснежными коконами. А люди потом из коконов делали шелк. Поэтому шакалам доставались лишь случайно забытые людьми редкие ягодки.

Зато здесь, куда попал шакаленок, не было ни людей, ни гусениц шелкопряда. И с дерева, под которым он стоял, никто не срезал зеленых веток.

Шакаленок с таким аппетитом поедал сухие ягоды, что не заметил, как наступил рассвет. Вверху, над головой шакаленка, защебетала птица. Он поднял голову и только тут увидел, что вокруг стало совсем светло. Огляделся в надежде найти укромное место и с радостью заметил за деревьями куст джиды, другой… Правда, это были молоденькие кусты, и росли они редко, но все равно эти жидкие заросли показались измученному шакаленку родными. Прихрамывая, он побежал к кустам. Встречный ветер не принес ему никаких тревожащих запахов: тут не пахло ни собакой, ни человеком. Внезапно ослабевший шакаленок свалился у куста, подполз под ветки — они стелились по земле. Впервые за долгое время он почувствовал себя в безопасности и начал зализывать больную лапу. Как и собаки, он лечил себя сам, слюна его была настоящим лекарством.

Приятное ощущение сытости вызывало сонливость и благодушие: Черныш почти не сердился на усатого, который украл у него высокий удивительный дом, и готов был оставить за собой вот эти новые владения. Снова с чувством превосходства вспомнил он свою мать, своих сородичей. Ведомо ли им, что и в иных краях существуют заросли джиды, а тутовник дает невиданный урожай ягод — здесь никто из-за них не перессорится и все будут сыты. Да, наивный шакаленок готов был счесть глупцами своих сородичей-шакалов, которые не совершают путешествий туда, где угасает солнце, а довольствуются маленьким леском, полученным в наследство.

Черныш прислушался в надежде услышать завывание шакалов. Странно, ему захотелось услышать даже лай собаки, рев ишака, петушиный крик и… пожалуй, голос человека, только когда тот весел и напевает песню. Но слух не улавливал этих желанных звуков; лишь филин вздыхал уныло и тяжко среди ветвей да ветер шелестел травой и сухими листьями.

Черныш долго нюхал воздух, надеясь уловить хоть малейший, хоть отдаленный запах тех, без кого ему вдруг стало так тоскливо. Но нет ни людского жилья, ни курятника, ни хлева. Шакаленка окружали только приторные запахи гниющего тутовника, приозерного ила. Порыв ветра иногда позволял угадать, что поблизости бродит кабан. К вечеру шакаленок поймал запах, похожий на собачий, но более острый, с примесью запаха свежей крови. Волк!

Ставший разбойником и бродягой, шакаленок понятия не имел, что на одной из пристаней Амударьи он забрался на баржу и доплыл до Каракумского канала. Он и теперь не знал, что лежит в молодом лесу, выросшем у искусственных озер, которые образовались из разлившейся воды канала. Не было в этом лесу или поблизости ни человека, ни его животных, не было и других шакалов, кроме Черныша. А сородичи его понятия не имели, что существует такой лес в одной из самых больших пустынь мира — Каракумах, где земля тысячелетиями не знала воды, а под палящими лучами солнца не вырастало ни травинки.

Но достаточно было разлиться воде — и к небу потянулись тонкие молодые всходы: семена джиды, тутовника, винограда, урюка принесла сюда широко разлившаяся вода или птицы в своих желудках. А Черныш-то считал, что птицы только и умеют щебетать!

И поднялся лес. Ведь только воды недостает богатым Каракумам. Крохотное семечко, оборванный кусок корешка становятся тут кустом, раскидистым деревом, лишь бы земля была напоена влагой.

В то время как бродяга шакаленок днем зализывал свою лапу, а по ночам лакомился тутовыми ягодами, человек с усами, черными, как начищенный казан, и блестящими, будто лакированные туфли, доехал до Ашхабада. Товары, которые везла баржа, он оставил на берегу канала, закончил все свои дела и поездом прибыл в Ашхабад. Там Мурад стал искать некоего Барабаша, известного тем, что он умел ловить диких зверей для зоопарков.

Вначале Мурад искал Барабаша в здании Совета Министров, но люди здесь были заняты каждый своим делом, и большинство из тех, к кому обращался Мурад, недоуменно пожимали плечами. Лишь старик, дежуривший у входа, видя, как Мурад ездит с этажа на этаж и переходит из комнаты в комнату, посоветовал ему обратиться в зоопарк и там поискать Барабаша.

Мурад прижал руку к груди в знак благодарности и пояснил:

— Ради науки беспокоюсь, а наука такое дело, — он прищелкнул языком, — такое, друг, дело, что я и решил: надо, мол, прямо в Совет Министров…

Дошел Мурад в тот день и до зоопарка, но оказалось, что Барабаш — приезжий, а потому живет в гостинице и в зоопарке бывает лишь изредка, по делам. К счастью, пока что он не выехал ни в какую экспедицию и его можно найти в номере той самой гостиницы, где остановился и Мурад, в том же коридоре.

Мурад вошел в номер, который ему указали, и остановился у двери. Он никак не мог поверить, что маленький худощавый человек с детскими голубыми глазами, который спокойно поднял взгляд от газеты, и есть тот самый прославленный Барабаш, что одерживает победы над дикими зверями. Поэтому Мурад не торопился войти и присесть на стул, а беспокойно переминался с ноги на ногу.

— Простите, вы Барабаш? — спросил он.

— Да, я Барабаш. — Человек с газетой приветливо улыбнулся.

— Иногда бывают недоразумения… Мне нужно знать, тот ли вы отважный Барабаш, который мне нужен, или совсем другой, неизвестный мне Барабаш.

— Трудный вопрос вы мне задали. Право, насчет отваги затрудняюсь судить. Возможно, вам нужен другой Барабаш.

— Тот, что ловит диких зверей…

— Ну, тогда я к вашим услугам.

Мурад наконец присел к столу. Барабаш налил ему в пиалу чаю, пододвинул коробочку с изюмом и конфетами, но гость, не в силах скрыть недоверия, все пытался выяснить, всяких ли зверей умеет ловить Барабаш.

— Я думал, на хищников охотится человек, у которого руки огромные, сильные, а пальцы, как клещи, — говорил Мурад. — А вы вроде нашего бухгалтера… Такой, извините, нежный да слабый. Может, вы, вроде индийских магов, умеете разными заклинаниями вскружить зверю голову, а после его ловите?

— Ну, об этом долго рассказывать, — улыбнулся Барабаш. — Только, уверяю вас, я не маг. А что, собственно говоря, привело вас ко мне?

— Говорят, если кто укажет местонахождение редкого зверя или хотя бы наведет на его след, тому дают денежную премию. Верно это?

— Да, верно.

— Вот я и пришел к вам, товарищ Барабаш, рассказать о неизвестном для науки звере, а может, и известном, только все, с кем я ни говорил, очень удивляются. Я вам про него расскажу, а вы уж помогите мне получить мою премию.

И Мурад начал рассказывать про нашего старого знакомого — шакаленка! Нет, он не верил в нечистую силу, Мурад, и науку уважал еще со школы — возможно, потому, что трудновато она ему давалась. Но странное дело, в рассказе его неведомый зверь представал каким-то вовсе фантастичным. Черный-пречерный, разбойничьего, наглого нрава. Шакал не шакал, но и не волк, а покрупнее. Ни пули не боится, ни дроби — видно, кость крепкая. В воду ныряет, как рыба: нырнул — и нет его. К тому же мстительный: стоило Мураду в него выстрелить, так зверь его и на барже нагнал, подкрадывался сзади, — хорошо, Мурад почуял неладное да за ружье схватился.

Должно быть, Барабаш на своем веку выслушал немало подобных историй, где истина переплетается с самой безудержной фантазией. Он кашлянул и спросил:

— Где живет этот зверь?

— Наверно, жил в селе, где начинается Каракумский канал. В нашем селе. Это близко от Афганистана, товарищ Барабаш. Если в Афганистане заревет ишак, у нас слышно. Потом этот зверь выследил меня и тайком залез на баржу, я уж вам говорил, и поехал сюда, в сторону Ашхабада. А как только я его заметил, он выпрыгнул в воду и нырнул. Поглядели бы вы, как он прыгает! Будто у него пружины в лапах!

— В каком примерно месте он выпрыгнул?

— За Караметниязом. Километрах в пяти от того места, где от канала пошли бесчисленные озера, знаете? Там еще лес вырос.

— Уважаемый, а не барс ли это?

Мурад призадумался, пожал плечами.

— Или тигр? В темноте он мог показаться вам черным.

— Так на барже-то светло было! Нет, шкура этого хищника так же черна, как мои усы.

Барабаш вытащил из чемодана толстую книгу, полистал, нашел снимок барса, потом пантеры.

— Может быть, она?

Лицо Мурада покрылось капельками пота. Он долго смотрел на фотографию и наконец беспомощно пожал плечами:

— Теперь я сам не пойму. Возможно, и она, кто знает.

— Пантера живет в тропических лесах, она сродни барсу. Но ее можно повстречать и в Индии. Пантера могла подняться вдоль берега Амударьи сюда к нам.

Барабаш с сомнением поглядывал на Мурада. Бывалый зверолов, он не очень-то верил, что зверь, встреченный Мурадом, был пантерой, однако его заинтересовал рассказ гостя о том, что в одной из самых больших пустынь мира есть озера и лес. Пусть в лесу этом не водятся пантеры и тигры, но там наверняка есть волки, лисы, шакалы, кабаны…

— Ну что ж, — сказал он Мураду, — выберите время, дайте мне знать, и я вместе с вами отправлюсь искать этого вашего разбойника.

Черные, будто начищенный казан, и блестящие, как лакированные туфли, усы Мурада обвисли, подобно увядающим растениям.

— Я, конечно, поеду, — пробормотал он. — То есть я непременно поеду, раз я так нужен. Но все-таки, кто же он такой? Глаза нахальные, шкура черная, а уж мстительный! Вы считаете, что мне нужно ехать, иначе я не получу свою премию, товарищ Барабаш?

Целую неделю Черныш не ел ничего, кроме ягод тутовника, и его потянуло охотиться. Как-то, с наступлением темноты, он выбрался из-под колючих ветвей, с облегчением чувствуя, что простреленная лапа больше не болит. Мерными шажками трусил он по лесу, но вдруг увидел круглую голую луну, смотревшую на него с неба, и остановился. Всю жизнь ненавидел он такую вот круглую луну. В лунные ночи ему постоянно казалось, что его кто-то беспокоит. Кто именно? Этого он не знал, но в лунные ночи голова его тяжелела, ему не хотелось играть с другими шакалами, мучительны становились для него шум и свист ветра, голоса ночных птиц. Наверно, волки тоже ненавидели луну. Черныш много раз слышал, как они в бессильной тоске и злобе воют на луну, угрожая ей. Но Черныш не станет этого делать. Он вообще никогда не угрожает своим врагам: зверей, которых он считает опасными, он просто молча кусает или убегает от них. Но к луне не подберешься незаметно, нельзя и убежать от нее или спрятаться. Луна постоянно торчит над Чернышом в небе, куда бы он ни пошел. Вот и здесь она сумела найти его вдали от родного логова и ползет по небу вслед за ним.

Черныш замедлил шаг. Теперь он крался в тени деревьев, стараясь избегать молочного света луны. А тени в лесу было достаточно: перепутавшиеся ползучие ветви джиды, обвивший стволы деревьев дикий виноград надежно укрыли шакаленка от пристального взгляда луны. Правда, вскоре лес кончился, Черныш ступил на мягкий молочно-белый песок.

На холмике резвились два суслика. Шакаленок прижался к земле и терпеливо ждал, чтобы суслики приблизились к нему, но они все время играли и играли, задорно посвистывая. Черныш не выдержал и стал сам, припадая к земле, подкрадываться к зверькам. Когда оставалось пять или шесть шагов, он бросился на ближайшего суслика, будто смерч, подняв столб песчаной пыли. Зажившая нога теперь отрывалась от земли так же легко, как прежде.

Но сусликов уже не было. Оказывается, они давно заметили шакала и нарочно дразнили его, играя у самого входа в свои норы, чтобы пулей метнуться в них, едва хищник поднимет голову…

Шакаленок подошел к новой норе, тщательно обнюхал ее и облизнулся: он учуял запах суслика, еще не знавшего о грозящей ему опасности. Черныш залег неподалеку от норы, готовый прыгнуть в любой момент.

Суслик не заставил себя долго ждать. Высунул голову из норы и воровато огляделся. Растянувшегося на песке шакала суслик не заметил, а может, принял за темный холмик в пустыне. Потом суслик вылез на мягкий, бархатистый песок, и шакаленок без труда поймал его. Поймал он и еще одного суслика, а после отправился посмотреть, что же там дальше, за песками: он был прелюбопытным зверем. Ведь и среди животных бывают такие, что хотят все без промедления узнать, увидеть, услышать. И шакаленок Черныш принадлежал именно к этим любознательным существам.

Стараясь не обращать внимания на луну, которая упорно его разглядывала, он двинулся вперед через бесконечные гряды песчаных холмов, поросших саксаулом. Однако похожие один на другой холмы вскоре ему надоели. Черныш повернул назад, дошел до знакомого уже леса и… заблудился. Он не сомневался, что сумеет найти свое новое логово, а потому прогуливался спокойно, как турист после сытного обеда. Впрочем, нет, не прогуливался — шел навстречу неведомому, чтобы лучше узнать лес, шел и чутко ловил звуки и запахи. Остались позади молодые деревья и кустарники, шакаленок бежал теперь между могучими стволами, насчитывающими, должно быть, не одну сотню лет. И тут ветер донес до него устрашающий и вместе с тем такой желанный запах: вместе со слабым шелестом ивовых ветвей он уловил запахи людей и домашних животных. Слабый ветерок запутался среди веток и стих. Черныш жадно всматривался в темноту. Черныш ждал, но не мог разглядеть ничего, кроме толстых стволов и одинокой птицы, дремлющей на ветке.

Ступая осторожно, будто занозивший ногу мальчик, стараясь не потревожить ни ветки, ни кустика, шакаленок направился в ту сторону, откуда прилетел ветер. Через несколько минут шакаленок остановился: он не решался идти дальше, стоял в тени дерева и настороженно ждал нового порыва ветра. И ветер не заставил себя ждать — очнулся, рванул ветви и в числе многих запахов принес тот, которого так ждал шакаленок. Черныш побежал увереннее. Он уже забыл о потерянном логове и хотел найти место, где расположились люди и животные.

На пути шакаленку повстречался овраг — вода поблескивала на дне его, а на обрывистых берегах росла ежевика.

Раньше Черныш не пробовал ежевики, поэтому он опасливо обнюхал колючие кусты, осторожно взял в рот недозрелую ягоду. Нет, не вкусно. Зато в этих зарослях удобно прятаться — за колючками, поострее, чем у джиды, любой зверь будет в безопасности.

Черныш переплыл овраг, поднялся на другой берег, пробрался сквозь заросли ежевики и дошел до перелеска. Он занес было переднюю лапу, чтобы сделать очередной шаг, да так и застыл с поднятой лапой: до него донеслось жалобное блеяние одинокого козленка.

Ни шакал, ни волк не могли тут ошибиться: так испуганно, тоскливо и тревожно мог блеять лишь козленок, отбившийся от матери и, на беду свою, заночевавший в лесу. Шакал неслышно приблизился и увидел козленка, который дрожал от страха и беспомощно озирался вокруг. Как знать, может, и пройдет для него благополучно эта ночь. Человеческое жилье совсем близко, а сытый шакаленок не собирается его трогать. Шакаленка гонит вперед неуемное любопытство и, как ни странно, тоска по тем самым людям, которых он немного презирает и боится.

Но отчего поблизости так сильно пахнет волком?…

При свете луны Черныш увидел палатки, разбитые на открытой поляне у высокого дерева, почуял коз и овец, которые сонно шевелились в небольшом загоне — то вставали, то снова ложились.

Черныш стал тихонько подвывать, а сам приготовился к бегству, если собаки вдруг кинутся на него, но ни одна собака не отозвалась. Не обращая внимания на коз — они начали испуганно метаться в загоне, — Черныш прокрался к палаткам. Возле палаток, под навесом, в беспорядке были навалены вещи, шакаленок обнюхивал их одну за другой. Его не заинтересовали ни опрокинутый котел, ни лопата или резиновые сапоги. Сапоги вообще издавали такой тошнотворный запах, что шакал чихнул от отвращения. Как всегда, запахи сами вели Черныша. Вот он задержался у дерева: с ветки, совсем невысоко от земли, в мешке свешивалось жареное мясо. Тут уж никто не обманул бы шакаленка!

Такой же сладкий аромат был у той удивительной курицы, которую ему удалось стянуть когда-то прямо из человеческого жилья. Он ее так и не попробовал, лишь во рту остался дразнящий вкус и запах. И этот особый запах как бы подсказывал Чернышу, что мясо не будет сопротивляться, бить его рогами и копытами, царапать острыми когтями.

Шакаленок потянул веревку, которой мясо было привязано к дереву, но крепкая веревка не поддавалась. Черныш потянул сильнее. Неожиданно от мяса оторвался большой кусок и упал Чернышу прямо в глотку. После этого Черныш долго прыгал под деревом, теребил мясо, и от мяса отрывался кусок за куском. Еще совсем недавно шакаленку казалось, что он сыт, а теперь он даже кусок веревки отгрыз и съел, таким вкусным показалось ему жареное мясо.

Наелся Черныш до отвала. Бросил благодарный взгляд на палатки, откуда доносился богатырский храп, и пошел обратно в лес. Брюхо у Черныша раздулось, как арбуз, он лениво тащил его, ступая медленно, будто на спине у него лежала стопудовая тяжесть. Упаси боже, если в такую минуту появится враг и начнет преследовать. Туго придется шакаленку: отяжелевший от сытости, он не сумеет ни бороться, ни убежать.

Впрочем, Чернышу начало казаться, что в этих новых местах у него нет врагов. Он брел пошатываясь, переполненный самыми счастливыми ощущениями: люди не обманули его смутных ожиданий, они устроили свое жилье возле дерева, на котором растут удивительно сочные и вкусные плоды, похожие и не похожие на мясо. Черныш чувствовал себя значительнее всех своих сородичей: те, несчастные, дрались из-за ягод тутовника и понятия не имели о плодах, похожих на мясо.

С трудом удалось Чернышу отыскать наконец в незнакомом лесу подходящее логово. Раскисший от множества впечатлений, он забрался под ветви джиды и уснул. Лишь поздно ночью выбрался он наружу. Живот у него все еще был круглым, как арбуз, и мучительно хотелось пить. Надо сказать, Черныш спал целые сутки. Он несколько раз просыпался от жажды, но средь бела дня выйти на поиски воды не решился.

Но едва на землю спустились сумерки, шакаленок бросился искать озеро; просыпаясь, он ловил носом влажное дыхание воды.

Шакаленок забыл об осторожности, вырвался на берег озера, спугнул шумную стаю уток и сам, испугавшись гама и хлопанья крыльев, шмыгнул обратно в прибрежные кусты.

Лишь спустя некоторое время он понял, что испугался птиц, которые сами всего боятся, и спустился к воде степенно, не спеша, как и подобает хищнику.

Пил он долго. Поднимал голову, как бы прислушиваясь к тому, что происходит у него внутри, и снова пил. Потом развалился на мягком прохладном песке. Луна, так сердившая его, на этот раз не таращилась с неба, влажный ветерок от озера тихо ласкал разомлевшего зверя. А вокруг простирался спокойный непроглядный лес. Умей Черныш говорить, наверно, он сказал бы, что вполне счастлив и желает только одного: пусть все останется, как есть. Чтобы на деревьях росли диковинные жареные плоды, чтобы люди беспрерывно храпели и не мешали рвать эти вкусные плоды, а вода в озере чтобы оставалась такой же сладкой и чистой.

Черныш лежал до тех пор, пока ему вновь не захотелось пить. Он важно спустился к реке и напился. Ему вдруг пришла охота ни с того ни с сего побегать по берегу, порезвиться вроде суслика. Но сытые шакалы, как и объевшиеся люди, становятся ленивы. Черныш не стал бегать, а преспокойно разлегся на песке.

На небе появилась луна. Выплыла торопливо, неожиданно — похоже, спешила высмотреть, что произошло на земле без нее и отчего так беззаботно валяется на берегу озера бродяга шакал.

Черныш поджал хвост и побежал прятаться в свое логово.

Прошел еще один день, то ли во сне, то ли наяву. А с наступлением темноты Черныш вскочил на ноги.

Он нигде не задерживался, не обращал внимания на играющих сусликов — он бежал туда, где обосновались люди. Он спешил, потому что был голоден и еще оттого, что до сих пор ощущал вкус удивительного плода. Знал бы он, сколько труда потратили люди, пока этот «плод» приготовили!

Подкрадываясь к палаткам, Черныш издали заметил между стволами отблески костра. Об огне он знал давным-давно, костры ему не однажды доводилось видеть в селе, возле которого он жил с матерью-шакалихой. Он не боялся огня, но сейчас остановился и не мог больше сделать ни шагу — ведь он был совсем один! Это когда шакалов много, они способны разгуливать за спиной у людей, которые беседуют вокруг костра.

Черныш решил дождаться, когда костер погаснет и люди уйдут в свои палатки спать. Он улегся под кустами тальника и терпеливо следил за людьми — они готовили на костре ужин, громко разговаривали и смеялись, а Черныш все смотрел, стараясь не упустить ни одного движения.

Из палатки вышел человек с черными, как казан, и блестящими, как лакированные туфли, усами. Шакаленок удивленно навострил уши. Вот уж кого он не ожидал тут увидеть!

Мурад достал из кармана куртки бутылку, нацедил в пиалу темной жидкости. Шакаленок, конечно, принял вино, которое наливал Мурад, за воду, но удивился, отчего вода такая темная, с красноватым отливом, и почему ее держат в непонятной посудине, а не набирают из озера или арыка.

Мурад осушил пиалу и вдруг хриплым голосом затянул песню. Он оборвал ее неожиданно — просто забыл конец, он вообще у одних песен не помнил начала, у других конца, — но шакаленок принял песню за сигнал, которым люди сзывают друг друга. Стал настороженно прислушиваться, не звучат ли в ответ из леса голоса других людей, откликнувшихся на призыв Мурада. Но голосов не было, а Мурад затянул новую песню и снова оборвал ее так же внезапно. Похоже было, что он устал петь, да и Барабаш поглядывал на него холодно и сердито. Мурад вздохнул, отставил в сторону и пиалу и бутылку.

Вслед за своими товарищами Мурад ушел в палатку. Шакаленок был очень голоден, но опасался, что Мурад появится снова. Пришлось ждать, пока все вокруг не утихло. Пришлось ждать и после этого: не зазвучат ли опять людские голоса? Но, как мы уже знаем, Черныш был терпелив.

Затянувшаяся тишина ободрила Черныша. Он бесшумно поднялся с места и отправился на поиски такой же вкусной еды, какую нашел тут накануне. Не успел он подойти к дереву, как козы в загончике тревожно заблеяли, но шакаленок, не обращая на них внимания, продолжал свои поиски. Он тщательно обнюхал дерево, обследовал землю вокруг погасшего костра, где совсем недавно беседовали, пели и веселились люди, — ничего, кроме пустых банок из-под рыбных консервов. Черныш с аппетитом вылизал банки, но остался таким же голодным, каким пришел.

Обнюхал он и бутылку. Незнакомый сладкий запах вызвал у него удивление. Мурад забыл закрыть бутылку, и шакаленок попробовал дотянуться языком до странной жидкости. Бутылка опрокинулась, и на земле натекла большая вонючая лужа. Запах не слишком понравился Чернышу, но в нем было что-то новое, неизведанное, а Черныш — мы уже говорили — отличался любопытством. И, надо признаться, большой вороватостью. Он был похож на проказливого мальчишку, которому груши или яблоки из чужого сада кажутся вкуснее собственных. Поэтому не будем удивляться, что Черныш глотнул разок, поморщился, чихнул, но все же вылакал всю лужу. Мало того, он даже облизал бутылку, и ослепительной молнией блеснуло в его мозгу воспоминание: багровое солнце и густая, кроваво-красная Большая Вода. Может быть, вот эта самая жидкость и есть кровь солнца, которую оно отдает облакам, земле, воде?

Хотя шакаленок не нашел никакой еды, ему вдруг показалось, что он вполне сыт. Осмелев, он отправился к козам, которые в страхе не переставали блеять. И при этом он не поджимал хвост, по извечной привычке шакалов, а хлестал им себя по бокам, как настоящий лев или барс.

Шакаленок остановился у загона, и ему вдруг захотелось разорвать всех коз, очень уж трусливо и нудно они блеяли. Хищник широко разинул пасть, показал зубы и начал искать вход в загон. В ином случае Чернышу ничего бы не стоило перемахнуть ограждение из зеленых веток, но теперь ноги его отчего-то отяжелели и не хотели ему подчиняться. Черныш лег на брюхо и стал проползать под ветками. В тот же миг испуганные козы, будто на пружинах, повыпрыгивали из загона» Пораженный шакаленок не увидел перед собой ни одной козы, потерял он и то место, откуда пробрался в загон. Он тревожно заметался, цепляясь за ветки. Когда он просунул голову наружу, ему показалось, что деревьев и палаток вокруг слишком много и все они валятся прямо на него. Он зажмурился, выполз из загона и провалился в темноту…

Начальник экспедиции Барабаш проснулся раньше других. Он вышел из палатки, чтобы пойти на озеро искупаться. Выбравшись на протоптанную недавно тропинку, он оглядел палаточный лагерь — хотел убедиться, что проснулся раньше всех. Людей он не увидел, но заметил черно-желтого зверя, вытянувшегося возле загона. Барабаш остановился, подошел ближе. Долго рассматривал зверя, сказал удивленно:

— Шакал.

И позвал Мурада. Тот вышел из палатки, недовольно протирая сонные глаза.

— Погляди, как бывает, — сказал Барабаш. — Этот зверь пришел к людям умирать. Возможно, он искал у нас защиты. Дикие звери, если на них надвигается смертельная опасность, иногда ищут спасения у людей.

Мурад шагнул к шакалу и отпрянул в испуге. Глаза у него вылезли из орбит, лицо побледнело.

— Товарищ Барабаш, отойдите! Это не шакал, это он сам…

— Кто — он? — спросил Барабаш, но Мурад, не ответив, заторопился к палатке, поминутно оглядываясь, и вышел с двустволкой в руках.

— Товарищ начальник… — Теперь Мурад говорил совсем официально. — Товарищ начальник, прошу вас отойти, я его пристрелю. Это он меня преследует, я вам про него рассказывал.

Барабаш засмеялся, шагнул вперед и спокойно отвел в сторону дуло ружья. Светлые глаза его посветлели еще больше, с лица не сходила улыбка, но Мурад отчего-то смутился и отошел, только пробормотал тихо:

— Если сомневаетесь, проверьте его заднюю лапу, там след должен быть от дроби.

Барабаш потрогал задние лапы зверя и нашел на левой затянувшуюся недавнюю рану.

— Ну да, это твой зверь, иди-ка сюда.

— Не пойду, я его слишком хорошо знаю. Не верю я, что он может подохнуть.

Барабаш засмеялся, но тут взгляд его скользнул по загону для скота. Загон был пуст.

— Мурад, козы пропали! — закричал встревоженный Барабаш. — Буди людей, надо искать…

Мурад с криком метнулся к одной палатке, к другой.

Коз отыскали неподалеку от лагеря — они жались друг к другу под тутовыми деревьями. Потом Барабаш развел костер и собрался готовить завтрак, а три его товарища вместе с Мурадом отправились осматривать выкопанную вчера яму.

Читатель, возможно, помнит, как наш шакаленок услышал в. лесу жалобное блеяние козленка и как осторожно он обошел это место — ему не понравилось, что рядом пахнет волком. Так вот этот волк и сидел теперь в яме. Козленка привязал к дереву на ночь Барабаш, приехавший ловить для зоопарков диких зверей. Под деревом была вырыта яма, укрытая землей и листьями.

Стоило волку или другому хищнику подобраться поближе к козленку, тонкая доска, прикрытая листьями, под действием сложного устройства должна была разделиться на четыре части, оставить зверя внизу и вновь сомкнуться. Запах волка, уныло сидевшего в яме, и учуял тогда шакаленок, потому-то он и убежал подальше, трусливо поджав хвост.

Люди из экспедиции ловко связали живого волка, вытащили его из ямы, приласкали и накормили козленка и с аппетитом принялись уплетать свой завтрак — жареного сома, пойманного вчера в озере, чурек, испеченный Мурадом в горячем песке, козье молоко, лесные плоды и ягоды.

Завтрак, как всегда, затянулся: оазис в безбрежной пустыне — это не городская столовая. Здесь человек может надеяться лишь на самого себя. Люди завтракали, весело переговаривались, и только Мурад погрустнел, когда увидел, что пролилось вино из бутылки. Он заметил пятно на земле и неприязненно покосился на Барабаша: не иначе, мол, начальник экспедиции вылил. Но тут он вспомнил, что его злейший враг — хищник, утащивший у него из-под носа жареную курицу и, конечно, намеревавшийся украсть на барже какую-нибудь лучшую рыбину, что этот самый хищник, вытянувшись, лежит на земле и не подает признаков жизни.

Мурад сразу позабыл про свою бутылку, перезарядил ружье и пошел к загону. Он готов был разрядить оба ствола своего ружья, чтобы после без опаски снять с врага шкуру и непременно сшить себе теплую шапку на память.

Каково же было изумление Мурада, когда шакаленка на месте не оказалось.

— Эй, люди, куда вы девали труп шакала? — крикнул Мурад.

Но никто не ответил ему.

Оцепенев от изумления, люди поднимались один за другим и смотрели в ту сторону, где совсем недавно лежал мертвый зверь.

Барабаш вопросительно оглядел товарищей: они переглядывались, пожимали плечами.

— Мы не трогали.

— Откуда мы знаем, куда он девался?

Барабаш подошел к перепуганному Мураду.

— Шакал лежал вот тут. Смотри, Мурад, это мои следы… А это — твои… Ба, гляди, мертвый шакал поднялся с места! Вот и его следы, здесь он шел. Подумать только, умер и ожил! Чудеса!

Мурад исподлобья мрачно взглянул на Барабаша.

— Это не шакал, это настоящий дьявол, товарищ начальник экспедиции. Я же вам говорил. Разрешите, я уеду домой. Не нужно мне премии, не хочу я иметь дела с такими существами. Вы уж сами с ним как-нибудь, а? Пусть он пока считает, что я тут. Лучше я привезу вам потом самого лучшего винограда. Не по мне это дело — гоняться за дикими зверями…

Черныш торопился как можно быстрее удрать оттуда, где обосновались люди. Ноги плохо слушались его, а голова была тяжелой, будто ее налили свинцом. Чернышу очень хотелось пить, но едва он вспомнил о выпитой жидкости, которую он принял за солнечную кровь, как вновь сразу ослабел. Он плелся, припадая брюхом к земле, а удивленные воробьи вслед за ним перелетали с ветки на ветку. Свист воробьев привлек сороку, но на этот раз она не стрекотала, а лишь вглядывалась в странного шакала, который не был ранен, но едва тащился по лесу.

Черныш добрел до озера, упал и начал пить, и чем больше пил он этой чистой холодной воды, тем светлее становилось вокруг. Будто привычные силы вливались вместе с водой в его ослабевшее тело, а с глаз спадала мутная пелена. Он глубже вошел в озеро и долго стоял там по горло в воде. Прятавшиеся в высоких камышах утки шумно взмыли вверх. Шакаленок вздрогнул и выбрался на берег: сейчас ему хотелось спрятаться ото всех и от всего — от птиц, солнечных лучей, от деревьев, которые вчера вечером так напугали его.

Искать свое логово Черныш был не в силах, поэтому залез под кусты ежевики. И тут сороки подняли трескотню: мы, мол, сомневались, а шакал-то самый настоящий! Правда, верещали они издали: вблизи деревьев не было, а сесть на кусты ежевики птицы не решались. Воробьи давно улетели, но сороки — их становилось все больше — продолжали верещать: «Шакал! Берегитесь, там под кустами лежит шакал!»

Кобчик, притаившийся на одной из нижних веток дальнего дерева, — маленький, но похожий на сокола и, должно быть, оттого очень сердитый, прилетел на голоса болтливых птиц. Он уселся поудобнее на ветке — наверно, хотел выяснить, о чем так пронзительно верещат болтуньи, но никого не увидел и, шумя крыльями, драчливо ринулся на сорок… Удивительно им не везло, беднягам, а ведь они-то лишь добра желали всем окружающим!

Черныш ничего этого не видел и не слышал, он снова, как и вчера, не просто заснул, а точно провалился в густую вязкую темноту. Не проснулся он и в обычное время, когда зашло солнце, небо усеяли крупные звезды и выплыла недовольная, будто чванливый человек, луна. Ее холодные, негреющие лучи не коснулись укрывшегося в кустах шакаленка.

А когда шакаленок проснулся, зубами щелкнул от голода. Еще никогда в жизни он не был так голоден! Ему захотелось мяса, настоящего свежего мяса, и он решил пойти в пустыню, наловить там сусликов и насытиться до отвала. Неглубокий овраг, по безводному дну которого он шел, оборвался у какого-то озера, а так как Чернышу не были в этих краях знакомы ни озера, ни овраги, он искал пустыню наугад. К тому же у него вроде бы ослабло обоняние, притупился слух…

Неожиданно он услышал поблизости блеяние козленка. Звук повторился, и хищник крадучись пошел на него. Он увидел козленка — того же самого или другого? — привязанного на прежнем месте, но волком на сей раз не пахло.

Прячась под деревьями, прижимаясь брюхом к земле, Черныш подобрался совсем близко к козленку и с силой прыгнул на него. Козленок, сразу притихнув, смотрел во все глаза. Шакал взвился в воздух, разинул страшную пасть и рухнул в яму. Доски беззвучно сомкнулись над ним.

Рано утром к козленку пришли люди, дали ему воды и травы. Они сняли с ямы крышку, прижали Черныша к земле жердью с развилиной, связали ему все четыре лапы, надели намордник, подняли и отнесли в свой лагерь. Бездомный хищник издали узнал Мурада, у которого усы были черны, как казан, и блестели, как лакированные туфли. Их взгляды встретились.

Мурад с опаской подошел к клетке и смотрел в глаза шакалу не отрываясь. Шакал тоже не мог оторвать от него взгляда. Потом шакал оскалился и зарычал, совсем как собака.

— Дьявол, сущий дьявол, — пробормотал Мурад и отвернулся от клетки. Даже усы у него уныло обвисли. Но вскоре он подошел снова, ткнул Черныша в бок длинным ивовым прутом.

Хищник мгновенно изжевал в мочалку тот кусок прута, который попал в клетку.

Мурад все не отходил, все разглядывал удивительного зверя, и шакал тоже следил за ним, поворачивал голову, рычал по-собачьи. Мурад никогда в жизни не слышал, чтобы шакалы умели так рычать. И вообще, сказать по правде, ему в голову не приходило, что дикие животные могут рычать на человека или так вот неделями на него охотиться. Мурад был убежден, что Черныш все это время только и гонялся за ним и его добром. Он даже присочинил товарищам, что, прыгая с баржи, Черныш из-под носа у него стянул самую жирную, самую крупную рыбину. Понятное дело, такую, какая ни одному рыболову еще не попадалась.

— Оставьте его в покое, слышите? — крикнул издали Барабаш, и Мурад отошел от клетки.

Он торопился собирать свои вещи, чтобы непонятный зверь ненароком не успел удрать и не выследил, куда и какой дорогой он уезжает.

Прошло много-много дней. Клеток с хищными зверями вокруг Черныша становилось все больше. Сначала был один только волк, теперь их стало четыре. Лисы, дикобразы, кабан лежали в клетках из самых крепких веток, срубленных в этом же лесу, и, должно быть, вспоминали прежние счастливые времена.

Наконец люди вчетвером подняли клетку с шакаленком, долго везли куда-то на тележке, а затем погрузили на корабль. Это Черныш понял, когда вновь увидел знакомые берега: здесь он проплывал когда-то на барже. Отсюда он хотел добраться до тайника, где прячется, засыпает на ночь солнце, окрасив алой своей кровью воду и облака.

Диких зверей вскоре сняли с корабля и погрузили в поезд. Черныш был напуган хрипом паровоза, стуком вагонов, беспрерывными криками людей. Сколько бился он о стенки своей клетки, чтобы вырваться и убежать, сколько раз принимался грызть мокрое, но твердое как камень дерево, из которого была сделана клетка. У него совсем пропал аппетит: теперь он уже не мог бы решить, голоден он или сыт.

Поезд прибыл в город вечером. Черныш удивился: в то время, когда в мире властвует темнота, а хищники выходят на охоту, в этом скоплении человеческих жилищ было светло, будто днем. И еще его удивило, что здесь слишком много людей. Он и не представлял, чтобы их могло быть так много!

Когда автомобиль с дикими зверями въехал в ворота зоопарка, Черныша ошеломило обилие запахов и звуков. Уши его чуть не лопнули от рычания тигров, визга обезьян, пения всевозможных птиц. Не привыкший к шуму, шакаленок был оглушен.

А наутро его поразило солнце.

Оно по-прежнему было красным, сияющим. Неужели это существо во всех краях одинаково?

Лучи восходящего солнца упали на вершины гор, и горы стали красновато-коричневыми. Чернышу, привыкшему к простору пустыни, горы показались облаками, но было странно, что они не движутся и совсем не меняются, только очертания их становятся резче, отчетливее под лучами солнца. И Черныш стал сомневаться, облака ли это.

В полдень над горами стали проноситься обрывки туч.

Солнце потускнело, опустилось за горы, но еще некоторое время светилось невидимое, и неподвижные очертания горной гряды вырисовывались на небе особенно резко. Тогда Черныш принял горы за убежище, где укрывается на ночь солнце. Конечно, солнце не умирает, а просто уходит спать, чтобы после снова вернуться на небо. И если солнце окрашивает все вокруг своею кровью, то для него это так же просто, так же привычно, как для воды — орошать и поить землю.

Вот каким хитрым и сообразительным был наш шакаленок!

Дни тянулись, похожие один на другой. Каждый день в зоопарк приходили люди, то поодиночке, то целыми толпами, но у клетки Черныша они обычно не задерживались, а шли смотреть других зверей. И хорошо, что не задерживались, Чернышу и без того было тошно в тесной клетке. Правда, его сытно кормили, вовремя давали воду, но все равно Черныш тосковал. Тосковал по степи, по густым зарослям, которые не пробьешь пулей и где всегда темно, будто ночью. Вечерами он иногда долго-долго выл. Тогда шакал, сидевший вместе с ним и, должно быть, выросший тут, в зоопарке, удивленно поднимал голову. Наверно, точно так же удивились бы ребята в школе, если бы какой-нибудь мальчик во все горло запел во время урока.

Дни стали короче, но когда наступала темнота, Чернышу становилось вовсе невмоготу: он метался из конца в конец клетки, его сильные лапы требовали движения, ему нужна была борьба, охота…

Похолодало. С наступлением холодных дней шерсть у Черныша отросла, он стал кудлатым, как большая собака, и не мерз в открытой клетке.

А погода менялась чуть ли не ежедневно. Однажды над горами сгрудилось много черных туч. Из своей клетки Черныш равнодушно смотрел, как тучи набухали, поднимаясь все выше, пока не застлали все небо. Ветер усилился, и тучи угрожающе двинулись на город. Вот они уронили первые крупные капли дождя, и сразу начался настоящий ливень.

Черныш и раньше не однажды видел дождь, но подобного ливня ему видеть не приходилось.

Такой ливень и люди-то видят не часто: по желобам с водопадным шумом струилась на землю вода. Арыки наполнились до краев, вода выплеснулась на тротуары, растеклась по дорогам, а ливень только усиливался. Не было уже дождевых капель — с неба, с крыш домов низвергались потоки, будто из пожарных шлангов. Машины остановились, затихли трамваи. Лишь вода хозяйничала и бушевала в городе. Она выворачивала и катила по улицам камни, врывалась в подвалы, а маленькие домишки порой просто переворачивала набок.

Ливень разрушил ограду зоопарка и повалил несколько клеток. Звери встревожились. Беркуты в страхе кричали и били крыльями, обезьяны с пронзительным визгом прыгали по решетке, а тигр, стоя в воде, рычал и злобно отфыркивался.

Шакаленок, растерянный и напуганный, лежал скорчившись в углу клетки. Больше тут некуда было спрятаться, и ливень настиг его: сорвал клетку и покатил вначале по дорожкам зоопарка, а потом по улице. Когда через долгое время Черныш пришел в себя, клетка лежала на высоком тротуаре и ливень обмывал ее, швыряя во все стороны полуоторванную дверцу. Потоки воды уже не шумели, как недавно. Среди обрывков туч проглядывали редкие звезды.

Черныш поднялся и отряхнулся. Он был один в клетке, сосед его куда-то исчез. Мимо, сопя, пробежал кабан, выскочивший из ворот зоопарка.

Черныш последовал за кабаном. Где-то кричали люди, пытавшиеся пустить воду вдоль улиц, чтобы она не заливала дома. Где-то лаяли собаки, неведомо чего опасавшиеся, — может, они боялись за своих хозяев?

Оставив все это в городе, шакал и кабан выбежали на широкое шоссе. Впереди чернела то ли стена, то ли заграждение, напоминавшее ограду зоопарка. Звери не знали, что это берег канала и что вдоль этого берега можно добраться до знакомого леса. Они наконец увидели перед собой воду, но не знали, где начинается и где кончается эта вода. Можно ли удивляться их невежеству? Животные умеют многое — им нелегко уцелеть, выстоять в борьбе с другими зверями и человеком, и в то же время они не знают тысячной доли того, что известно любому школьнику.

Кабан прыгнул в канал и переплыл на другой берег. Вслед за ним переплыл канал и Черныш: он очень боялся отстать от кабана.

Но угрюмый кабан принял это за погоню. Он повернул назад и, полный ярости, ожидал, когда Черныш приблизится. Черныш сразу все понял по одному только виду кабана и тоже остановился. Два зверя, так неожиданно получившие свободу, с минуту стояли неподвижно, глядя друг на друга. Потом шакаленок поджал хвост и повернул назад. Отбежав на несколько шагов, он бросил прощальный взгляд на своего случайного спутника, но тот растворился в темноте.

Ливень кончился. Небо на востоке посветлело, и Черныш вспомнил, что скоро появится солнце, опасное и такое притягательное. Оно поднимется высоко, разбрызгивая щедро свои лучи, озаряя все вокруг ослепительным светом, а это означало, что нужно позаботиться об убежище. Но Чернышу очень хотелось поохотиться на сусликов, просто побегать, поразмяться — ведь он так устал за три месяца неподвижной жизни в клетке.

Черныш трусил вдоль канала в ту сторону, где солнце слабым отблеском возвестило о своем появлении. Шакаленок бежал ему навстречу.

Солнце с трудом продралось сквозь рваные тучи и засияло в небе, а Черныш бежал к нему по высокому берегу, не обращая внимания на перелетающих с места на место ворон, на сорок, занятых своей болтовней, на урчащий автомобиль. Не заметил он даже двух мальчишек, гулявших по другому берегу канала. Ведь в зоопарке он привык к людям, а машины давно перестали его пугать: они проносились мимо зоопарка и днем и ночью…

Больше всех других птиц шакаленок ненавидел сорок, они докучали ему даже в зоопарке. Ведь он не знал, что и птицы, и убежавший неведомо куда кабан считают лютыми своими врагами хищников, которые питаются мясом. А здешние птицы не стали волноваться и оповещать весь мир о его появлении, потому что приняли его за собаку. Городские птицы внимания не обращают на бегающих по городу и возле города собак. Ну, а мальчишки — если, конечно, они не какие-нибудь изверги, а люди, — мальчишки испокон века считают собаку своим другом.

Не зная всего этого, шакаленок решил, что попал в края, где ни птицы, ни люди не беспокоят шакалов. И он побежал берегом канала еще смелее, не поджимая хвост.

Куда он все-таки бежал? И зачем? Может быть, хотел подбежать поближе к солнцу, обсушиться после дождя и погреть об его лучи продрогшие бока и лапы? Нет. Черныш помнил, что там, где рождается солнце, у него остались два логова. Одно из них было где-то очень далеко, у Большой Воды. А второе — в лесу, где тянется вот такой же высокий берег. Черныш считал, что на свете нет другой Большой Воды и высокого берега, и потому благодарно смотрел в набегавшие на берег, такие знакомые маленькие крутые волны. И спешил к своему логову, к зарослям молодого кустарника, к тутовым деревьям, которые щедро осыпают землю вкусными ягодами.

Но… кажется, Черныш собирался туда, где прячется на ночь, где засыпает солнце? Да, собирался. Однако теперь ему начало казаться, что именно там, возле уснувшего солнца, собираются черные тучи, которые проливают на жилища и землю потоки воды. Видимо, и родина свирепого холодного ветра, и снега тоже там.

Когда Черныш жил в зоопарке, он видел, как горы побелели за одну ночь, и не переставал этому удивляться. Следующей ночью снег выпал и в городе. Утром шакаленок увидел, что вокруг белым-бело, и испугался. Дрожа от страха и холода, он лежал в дальнем углу клетки и смотрел, как люди разметают дорожки, натирают друг другу снегом носы и щеки и при этом радуются, смеются. Черныш встал, высунул из клетки нос и понюхал снег. Ничего хорошего!

В городе солнце быстро растопило снежные сугробы, но вечера оставались холодными. Это дышали холодом горы, белые, заснеженные, за которые не боялось прятаться солнце. Но Черныша уже не тянуло туда. Хотя шерсть у него быстро отросла и он перестал мерзнуть, его тянуло к родному теплому логову, к тутовым деревьям, широко разбросавшим по земле густые тени. Он был убежден, что возле его логова всегда жарко, — ведь наш шакаленок прожил на свете всего лишь несколько месяцев и еще не знал, что времена года сменяют друг друга, а фрукты и ягоды созревают лишь в определенную пору…

Хотя мальчишки и городские сороки приняли Черныша за собаку, собаки в нем своего не признали. Пес, охранявший вместе с чабаном колхозных овец, настороженно принюхивался и сразу понял, что зверь, который спокойно бежит по берегу канала, вовсе не собака, а шакал. Он захлебнулся лаем и погнался за Чернышом. Другая собака бросилась наперерез.

Черныш понял, что они не отвяжутся, и изо всех сил припустил наутек. Он прыгнул в воду, переплыл на другой берег канала, а взобравшись вверх по отлогому берегу, оглянулся. Собаки не решались оставить своих овец, а только угрожающе лаяли, и Черныш немного успокоился. Он побежал дальше по левому берегу канала, но собаки, не отставая от него, бежали по правому. Оглушительный лай надоел шакаленку — он спустился с высокой насыпи и бежал так, чтобы собаки не могли его видеть. Лишь изредка он взбирался на насыпь — хотел убедиться, что Большая Вода по-прежнему рядом и он не заблудился, а после снова бежал понизу.

Собаки полаяли, полаяли и отстали: они честно несли свою службу и у них было достаточно других дел. Например, подгонять отставших овец, искать заблудившихся ягнят, защищать их от опасностей…

К полудню Черныш понял, что сильно проголодался. Он стал принюхиваться к норкам — они то и дело попадались на его пути. Из каждой норы пахло сусликом либо мышью, но если они не выйдут сами, шакалу их ни за что не достать.

Хищник залег в небольшой рытвине и затаился. Он был черен, как мокрая земля. Клочья рыжеватой шерсти на боках напоминали песчаные бугорки. Никто бы не разглядел на земле шакаленка, только голодные глаза его сверкали двумя раскаленными угольками.

Черныш ждал недолго. Из норы выскочил тушканчик и засвистел. На свист появился другой тушканчик, и они стали резвиться под самым носом у шакала. Должно быть, они приняли его голову за большой черный камень, но этот «камень» дважды разинул зубастую пасть, и в ней исчезли оба тушканчика. Заморив червячка, Черныш остался на прежнем месте. Выбегали, свистели суслики и тушканчики и мгновенно исчезали в его хищной пасти.

Вдруг поблизости прозвучал резкий голос:

— Курбан, гляди, гляди, собака ловит сусликов!

Черныш вздрогнул и огляделся. Он увидел двоих людей, наблюдавших за ним с берега, поспешно вскочил и побежал вперед, туда, где рождалось солнце. Один из людей швырнул вслед ему камень, но не попал, и камень с глухим звуком ударился о землю. Шакаленок расценил это как покушение на его жизнь и побежал быстрее. Тогда тот, кого называли Курбаном, схватил по камню в каждую руку и бросился вслед за Чернышом.

Теперь Черныш удирал длинными прыжками. Через несколько секунд он был в воде, рассек волны и вылез на другом берегу. Когда Курбан вернулся к своему товарищу, Черныш уже пробежал вдоль берега не меньше километра и, продолжая бежать, пытался на ходу отдышаться.

— Это был волк, да? — спросил у Курбана другой человек, все это время неподвижно стоявший на своем месте.

— Нет, шакал.

— Разве шакалы умеют так быстро бегать?

— Так ведь и люди бегают по-разному. Я вот стометровку пробегу за одиннадцать секунд, а тебе и двадцати не хватит…

Товарищ Курбана был заметно уязвлен его словами и сердито огрызнулся:

— Бегать-то ты можешь, только ноги у тебя движутся быстрее, чем мысли. Если с твоей быстротой ты начнешь гонять отсюда шакалов, колхоз тебе не скажет спасибо. Не знаешь, что ли? Или потом сам будешь гоняться и за сусликами, спасать урожай?

Длинноногий Курбан пожал плечами и ничего не ответил. Поглядел на камни в своих руках и швырнул их с размаху в воду.

Черныш вспоминал уроки, преподанные ему матерью. Она учила детеныша гулять подальше от людей и собак, а на охоту выходить лишь с наступлением темноты. Как, оказывается, права была старая шакалиха-мать.

Черныш забрался под сухой куст и решил отлежаться там до наступления темноты. Когда стемнеет, он еще поохотится немного на глупых сусликов, а затем до самого утра следующего дня будет идти вдоль канала, искать свое желанное убежище…

Прошло много дней. Очень много. Кто мог сосчитать их? Но каждую ночь Черныш был в пути. Ночи кончались слишком быстро, а он все не мог дойти до молодого леса, который считал своим.

Много раз Черныш осторожно обходил поселки, раскинувшиеся на берегу канала, плутал в оголенных, застывших полях. Он опасался плотин: там на него не однажды пытались наброситься собаки сторожей. Как-то за Чернышом гналась маленькая шавка, размером с кошку. Шакалу стало стыдно удирать от такой пигалицы. Он круто повернул назад, схватил собачонку за шиворот и бросил в кусты. Она завыла от боли и досады, это услышал ее хозяин и с ружьем выбежал из сторожевой будки. В темноте он ничего не мог разобрать, а потому просто пальнул в воздух…

Наконец Черныш увидел соседствующие одно с другим озера. У этих озер росли высокие, но почти голые, с облетевшими листьями деревья. Несколько часов бегал шакаленок, все разглядывая и обнюхивая. Сухой овраг с кустами ежевики на берегах показался очень знакомым, но все же Черныш не узнавал своего обиталища. Чужими казались эти деревья без листьев, земля без ягод. Солнце пряталось за черными тучами, порывисто дул злой, холодный ветер, а Черныш-то был убежден, что вокруг его логова всегда зелено и жарко.

Беспощадный ветер пытался прогнать с озер прилетевших сюда на зимовку птиц — кашкалдаков. Птицы жались к высоким густым камышам и старались не выходить из воды, но некоторые выбирались на берег погреться. Черныш поймал раненную кем-то птицу и съел. В воду он не лез: понимал, что изловить крепкую, здоровую птицу ему не под силу, особенно если они сидят в камышах, прижавшись одна к другой.

Под утро бродячий шакал нырнул в лес, чтобы найти укрытие от дневного света и врагов. Случайно он очутился на том месте, где в прошлом году разбила свой лагерь экспедиция звероловов, и замер от неожиданности. Он узнал загон для коз, узнал дерево, на котором, к сожалению, всего лишь однажды росло жареное мясо, узнал даже проржавевшие банки от рыбных консервов. И шакаленок начал заново обследовать лес.

Теперь он уже не бродил, а бежал в поисках проложенной некогда тропки.

Больше всего хотел он в эти минуты увидеть кусты джиды с протянувшимися по земле угловатыми ветвями. Если он найдет эти кусты, тогда, возможно, он поверит, что голый лес без листьев, с печальными стволами, между которыми разгуливает злой ветер, и есть его вторая родина.

И Черныш нашел их — заросли дикой маслины, джиды. Сухие листья осыпались с веток на землю, но зато сверху, с деревьев, нападало множество других листьев, и они превратили заросли в теплый шалаш.

Черныш забрался в свое старое логово. Он тщательно обнюхал все углы, проверяя, не было ли тут других зверей, но ощутил лишь запах прелых листьев.

Молодой шакал погрузился в дремоту. Он тихо повизгивал во сне, вспоминая, должно быть, тесную клетку, черные ливневые тучи, снег и холод, привычные там, где засыпает солнце. Ему было страшно: а вдруг больше никогда не наступит жара, вдруг навсегда умерли вкусные плоды и фрукты?

Когда на небе, оторвавшись от деревьев, взошла луна, Черныш жалобно завыл. Голос его пронзительно и резко прозвучал в тихом застывшем лесу. И тут откуда-то издалека донесся ответный вой другого шакала.

Словно сразу налившись силой, Черныш поднялся и завыл во весь голос. И снова на вой этот откликнулся другой шакал.

К голосам двух шакалов вскоре присоединился третий.

Не обращая внимания ни на луну с ее холодными колючими лучами, ни на злой ветер, Черныш выбрался из логова и побежал навстречу шакалу, который позвал его первым.

Он мчался между деревьями, и ему уже представлялось, что зимний холод ничуть не хуже летнего зноя, а сухая ягода, попавшаяся на земле, куда вкуснее тех, летних.

Не страшны казались ему ни холод, ни стужа, потому что самое лучшее — жить среди своих сородичей, прячась днем от врагов и яркого света, а по ночам выходя на охоту.

Казан — чугунный котел.