Эрни Мэдисон Гонсалес (хотя у него и сохранилась испанская фамилия, он насчитывал уже три поколения североамериканских предков) принадлежал к той категории выдающихся нью-йоркцев, которая вызвалась решить проблему сокращения жизненного пространства, ибо считала для себя настоящей дискриминацией жить за пределами города. Это просто нечестно, что они, исконные граждане метрополии, должны уезжать, будто какие-то уроженцы Флориды или потомки европейцев, которые, вдруг охваченные тоской по земле далеких предков, ежегодно отправлялись восхищаться руинами британского парламента, останками Эйфелевой башни или мумиями последних исполнительниц стриптиза из парижского кабаре «Фоли-Бержер», существовавшего в XX веке. Теперь стриптиз был делом обычным: когда позволяла погода, народ не пользовался одеждой, а в домах, где регулярно поддерживалась искусственная температура, все вообще ходили голыми. Но и этого оздоровляющего условия отнюдь не хватало, чтобы эмигранты чувствовали себя счастливыми. А Эрни Мэдисон Гонсалес (тот самый североамериканец) принадлежал к их числу.

По отцовской линии он восходил к старой эмигрантской семье, сумевшей возвыситься над другими. Мать же его была столь древнего североамериканского рода, что уже давно забыла о корнях своего генеалогического древа. По ее требованию, собственно, он и был назван Мэдисоном, поскольку она считала, что это имя — столь звучное! — еще более североамериканизировало ее сына. Таким образом, Эрни унаследовал и свежий ветерок воображения народов испанской крови, и практическую сметку англосаксов.

— Я найду эту магическую формулу, — говаривал Эрни Мэдисон Гонсалес. — Наше время уже разрешило столько проблем. Так вот: Нью-Йорк — для нью-йоркцев. Или вернее, мы, нью-йоркцы, созданы, чтобы жить в Нью-Йорке. А Нью-Йорк — это Манхэттен, и пусть Бронкс или Бруклин попробуют утверждать обратное. Никто не имеет права выгонять нас. Даже на Луну, хотя там наша колония — самая многочисленная, а команда бейсболистов «Астральные жеребцы» — прежние «Манхэттенские мулы» — по-прежнему одерживает победы во всех чемпионатах. Я думаю, что выражаю чувства всех. Нет никаких оснований подвергать нас дискриминации. Если конгресс США ничего не сделал для разрешения этой проблемы, так я, Эрни Мэдисон Гонсалес, сделаю.

Э. М. Г. начал обращаться за консультацией к всевозможным специалистам и авторитетам — это всегда можно сделать в Нью-Йорке, если у вас есть время.

— Профессор Бэгофф, каково ваше мнение о законе тяготения? Можно ли этому противодействовать?

— Закону гравитации? Конечно! Ежедневно мы нашими ракетами нарушаем этот закон. Что за вопрос, сын мой!

— Нет-нет. Я неточно выразился. Можно ли создать такую силу, которая бы постоянно действовала вразрез с законом тяготения в определенных соотношениях? Что-нибудь такое, что позволило бы создать равновесие…

— Ну… не знаю… Тут есть один африканский профессор, господин Менко Отаба. Он занимался этим вопросом. Предлагалось создать силу, которая действовала бы параллельно закону гравитации. Поезжайте к нему в Колумбийский университет. Я дам вам рекомендательное письмо…

И Эрни Мэдисон отправился туда. Он нашел профессора в лаборатории, куда его провел робот-секретарь, представительный экземпляр из голубоватого металла с блестящими зелеными глазами. Робот предложил было отнести Эрни на руках, но тот, не доверяя технике, предпочел идти пешком. Войдя в кабинет, он представился:

— Профессор Отаба, я — Эрни Мэдисон Гонсалес.

Нажимая указательным пальцем кнопку на стене, профессор наблюдал за резиновым мячом, неподвижно висевшим в воздухе. Имя Эрни Мэдисона Гонсалеса ни в коей степени не тронуло его. Юноша настаивал:

— Профессор, у меня к вам письмо от доктора Бэгоффа.

Услышав эти слова, профессор Отаба отпустил кнопку — мяч упал на пол, подскочил и шлепнулся на рабочий стол, сбив с места стакан, разлетевшийся вдребезги. Профессор протянул пальцы — белесые снизу и шоколадно-коричневые сверху. Письмо вздрогнуло в его руках. Он тут же взглянул на Эрни.

— Что вы хотите?

— Информацию об антитяготении… У меня грандиозный проект, профессор…

Отаба равнодушно пожал плечами.

— Вы это видели? — И он показал на то место, где ранее висел мяч. — Чудесная сила. Она позволяет поддерживать тело в воздухе с абсолютной стабильностью. Но все это очень дорого. Нужны большие деньги. Прежде всего дорого топливо для генераторов. Его производят в лаборатории. Особый газ.

— Но этот газ годится, да?

— А как вы думали, мальчик? Разумеется. Ну-с, а кстати, — в его голосе слышалось очевидное желание оскорбить юношу, — что там у вас за грандиозный проект?

— Нью-Йорк, профессор, Нью-Йорк…

— То есть?

— Повторить Нью-Йорк.

— Что-то вас не понимаю. Хоть я и африканец, но английский хорошо знаю. Вот уже двадцать лет живу в Соединенных Штатах. Что это значит? Объяснитесь.

— Простите меня. Я возбужден. Нервничаю. Встревожен. Взволнован. Мой проект должен решить жилищную проблему Нью-Йорка. Проблему эмиграции нью-йоркцев. Я много думал об этом. Долгие годы. Я всегда страдал вдали от любимого города и видел, как другие тоже страдают. Я мог приезжать туда только на каникулы. Тогда я бегал по музеям, кино, театрам, салонам живописи, кварталам богемы, пропитываясь Нью-Йорком на целый год. Только так я и мог переносить его отсутствие. И в схожих условиях находятся тысячи, миллионы ньюйоркцев. Люди, обожающие это место, хотят всегда жить в нем. А город и его центр, Манхэттен, ограничены. Они не вмещают больше ни одного человека. Так вот я и подумал, а нельзя ли сделать город заново, вернее, воспроизвести его, дать ему новое измерение, создать другой, искусственный остров, уже не посреди реки, а посреди атмосферы, остров, который в точности повторял бы контуры первого, будто его второй этаж или тень, бросаемая на небо. Если бы мы сделали второй Манхэттен, все нью-йоркцы смогли бы жить в своем городе: городе из двух этажей. Понимаете?

Профессор Отаба взял мячик и стал философски бросать его об пол, совсем как это когда-то в древние времена делали американские дети.

План Эрни Мэдисона Гонсалеса имел бешеный успех. Проект был передан мэру Нью-Йорка, а крупнейшие газеты и журналы немедля откликнулись. «Марсианский вестник» первый открыто поддержал идею. За ним последовали «Межпланетная газета», «Реактор» и почти совсем забытая «Нью-Йорк таймс». Был предоставлен кредит на сумму в пятнадцать цифр, резко возросли налогообложения. Спустя какие-то пять-десять или сто лет Нью-Йорк II вознесся над Манхэттеном, будто крыша или защитный зонтик. Если шел дождь, в Нью-Йорке I было сухо; в ясные же дни солнце проникало на остров-матку при помощи передающей системы отверстий и зеркальных отражателей.

Нью-йоркцы — эмигранты начали быстро заселять надстройку города, а когда и она была заполнена, возникла — практически вполне осуществимая — идея создать над ней третий летающий остров, который, как и первый, поддерживался бы в висячем состоянии огромными антигравитационными генераторами. Вначале кое-кто сопротивлялся, как это всегда бывает, когда речь идет о чем-то новом, но тотчас же сопротивление прекратилось, едва в одной из своих передовых старей «Межпланетная» подняла вопрос: «Что означает оппозиция идее воспроизвести третий Нью-Йорк? Быть может, это желание предать дискриминации нью-йоркцев, которые не имели счастья поселиться в Манхэттене или Нью-Йорке II? Или это попытка создать касту обездоленных?» Статья кончалась категорическим утверждением: «Все это, господа, нам напоминает некое печальное явление, с которым когда-то мы встречались, — сегрегация».

Напоминание о ку-клукс-клане заставило всех взяться за ум. Быстро утвердили кредиты и налоги, открыли конторы по продаже, задали работу огромному количеству физиков, инженеров и рабочих, и через несколько пятилетий Нью-Йорк III — неколебимый как скала — гордо вознесся в пространство, поддерживаемый антигравитационными генераторами над своим предшественником. Естественно, самым выдающимся сооружением на нем был великолепный монумент из чистого стекла в честь Эрни Мэдисона Гонсалеса, воздвигнутый на краю острова и освещаемый по ночам, — как будто гигантский и преславный образ продолжал воодушевлять деятельность соотечественников.

В те времена у каждого этажа был свой вице-мэр. Нью-Йорк I управлялся Главным мэром.

Что же касается вопроса перенаселения, столь связанного с нашим животным происхождением, все предпринятые меры терпели поражение. Прошло некоторое время — один или два века, — и новые этажи были заселены. И вот муниципалитет принял окончательное решение, скрепленное подписью Главного мэра, которое гласило: «Отныне и впредь будет воздвигнуто столько этажей Нью-Йорка, сколько необходимо, чтобы каждый мужчина и женщина нашего города могли наслаждаться неотъемлемой прерогативой жить в нем». Это не подлежавшее обжалованию решение было прочитано по радио через установленные на каждом углу репродукторы. Город сотрясался от хриплого голоса диктора, торжественно произносившего слова эдикта, и нью-йоркцы немало подивились, узнав, что их столица будет вечно тянуться вверх, словно вызов самой бесконечности.

Так были построены еще один, еще два, три, четыре и пять Нью-йорков.

Реклама приписывала последнему острову исключительные преимущества, утверждая, что там все чище: атмосфера и природа. Рекламные объявления выглядели очень привлекательно. Некоторые нью-йоркцы, вынужденные время от времени уезжать по делам, даже захватывали их с собой в чемоданах и расклеивали по стенам гостиниц или других временных пристанищ, чтобы хоть таким образом побороть тоску, охватывавшую их вдали от родных мест. С другой стороны, рекламу оправдывала безотлагательная необходимость продать новые постройки, иначе предприятие потерпело бы финансовый крах. А длинные списки ожидавших свидетельствовали о жажде поскорее занять участок или квартиру в каждом из новых летающих островов.

Однажды утром под резкие гудки межпланетных кораблей новая весть облетела мир. Манхэттен размножился в седьмой раз: основали Нью-Йорк VIII.

Нью-Йорк VIII располагался на высоте второго искусственного обитаемого спутника, и люди там дышали странной атмосферой, хотя и были счастливы от сознания, что живут на Манхэттене. Они продолжали оставаться нью-йоркцами! Созидательный дух метрополии восходил от острова к острову, снизу вверх — до самой верхушки, заражая жителей и неустанно плодя великих артистов, поэтов, драматургов, скульпторов, художников и т. п. Нью-Йорк снова и снова разрастался в объеме и, как и раньше, оставался средоточием американской культуры. Самым беспокойным и оригинальным центром Соединенных Штатов. Однако…

В этом мире каждую добродетель сопровождает порок, и когда исчезает последний, пропадает и первая. Нью-Йорк до того вытянулся на пути к небу, что в конце концов очутился на нем. В один прекрасный день нью-йоркцы последнего этажа открыли, что они действительно живут на небе — самом всамделишном небе. Это известие быстро распространилось по городу, где был устроен большой праздник. Святой Петр вручил — символически, разумеется, — ключи от своего царства вице-мэру последнего этажа, а тот в свою очередь передал святому Петру ключи от Нью-Йорка VIII.

— Наш дорогой святой, — сказал он, — с радостью мы вручаем вам ключи от нашего города, вернее надгорода, ибо остальные вице-мэры отказали мне в сотрудничестве, несомненно, из зависти к нашему привилегированному положению…

И растроганный святой Петр ответил:

— Я приношу вашей милости глубокую благодарность за ваш благородный и бескорыстный жест. Вручаю вам, и в вашем лице всему народу, ключи от неба, дабы начиная с сего памятного дня вы считали бы себя обитателями оного — этот дар заслужен вашими усилиями, вашим постоянным стремлением залезть выше всех. Небо, — добавил он, — находится как раз тут, где кончается земная атмосфера. По крайней мере, вы сами всегда так полагали…

Толпа ответила аплодисментами, разразилась здравицами в честь мэра и святого Петра.

Отныне все переменилось. Люди превратились в ангелоподобные существа. Они даже стали презирать золото. Конечно, они продолжали ходить голыми дома и на публичных собраниях, но на это уже никто не реагировал. Друг на друга они смотрели как братья. Знаменитые летающие пояса, прикрепленные к их телам, начали плесневеть, а кое у кого даже отрываться. У жителей Нью-Йорка VIII появились какие-то странные штуки на лопатках. Это были два маленьких побега, похожие на бутоны от розы, которые все тянулись и тянулись вверх, пока, наконец, не приняли точную и определенную форму, ныне почти уже позабытую и сохранившуюся лишь на древних картинах Рафаэля или Микеланджело. Эти непонятные отростки были практически бесполезны. Они служили лишь символами, но продолжали расти и расти, пока не достигли в длину метра. Они были белого или серого цвела и лишь в очень редких случаях черного. Покрытые мягким и нежным пухом, они придавали своим носителям какой-то особенно грациозный и неземной вид. Ньюйоркцы с восьмого этажа выглядели счастливыми — наконец они обрели мир и покой, утерянные человечеством на протяжении его истории. И понемногу начали забывать о других нью-йоркцах — бедных, потерянных существах. И к тому же у тех ничего не было за плечами. А они, жители Манхэттена VIII, имели крылья… и земле уже не принадлежали.

Узнав об этих непонятных явлениях на Манхэттене VIII, жители остальных этажей в ужасе разбежались — из опасения попасть на небо. Люди начали оспаривать друг у друга подвалы первого острова.

Однажды топливо, поддерживавшее искусственные острова при помощи антигравитационных генераторов, кончилось — и со страшным грохотом другие острова рухнули на землю… Так погиб и Нью-Йорк I…