<p>Шиш Брянский</p> <p>В нежном мареве</p>

спасибо Михаилу Вербицкому, Павлу Лиону

и Екатерине Белоусовой

деду Пихто, в страхе и трепете

Юмор моего положения в том, что меня будут путать

— c бывшим базельским профессором, господином доктором…

Чёрта с два! Что мне до этого господина!

Ницше

* * *

Вижу только Солнце, а не гнутых вас.

Сохлый ум крошится, вытекает глаз,

Пузырями в небо улетает кровь,

Я — костёр Сварога, кости лучше дров.

Солнечное брашно — яд для крыс и блох,

А мне оно не страшно, жги меня, жар-бог!

Никогда не думал я, что ты таков -

Магмой льются зори из твоих зрачков,

Мёдом с уст каленых — золото и медь,

Красной погремушкой любишь ты греметь,

О, исклюй мне печень, сердце мне пронзи -

Я тебя сегодня увидал вблизи.

* * *

Далеко, глубоко, в пылающих недрах

Таится мой нежный и яростный недруг.

Как-то снизу в меня запускает он руку,

Я не знаю, как он такое может,

Он берёт там внутри за какую-то штуку,

Выдвигает наружу, и кусает, и гложет.

Ну а если б не было его,

Я обычное бы был хуйло.

Ну а так — ничего, ничего.

Мне легко и светло.

* * *

Я молюся стоя

Каменной лисе,

У меня простое,

Нежное Лице,

Я влачу на Вые

Райских руд ярем,

Звёздочки живые

Чорным Ротом ем,

В хладный Лоб цалуют

Ангелы меня,

В тухлый Носик дуют,

Глазками маня,

Тусклым златом блещут

В Очи мне кресты,

Узким платом хлещут

Плоть мою Хлысты,

Кажет Хуй Геенне

Тайный Венни-Пух,

Хлеба охуенней,

Мёда невьебенней

Набухает Дух.

* * *

Получил я в Лобешник изнутри

И с тех пор души во Мне три:

Перва — лёгкий Пух,

Другa — тяжкий Пых,

Третья — Храм Всех Слепых.

* * *

Отруби себе Хуй,

Словно доктор Жеваго,

Брынзу тлена земнаго

Лучезарно изблюй,

Себе в душечку вдуй

Непостижное благо.

* * *

Вставьте мне в сердечко звёздочку, звёздочку,

Вместо ушек вставьте ракушки, ракушки,

А заместо глазок — шарики, шарики,

Вместо брючек дайте штаники, штаники,

Положите меня в ясельки, в ясельки,

Чтобы я лежал бы в люлечке, в люлечке

И пускал из носа сопельки, сопельки,

Издая при этом вопельки, вопельки.

А потом постройте радугу, радугу,

Чтоб по ней бежали гномики, гномики

Чтобы в ней бы жили кошечки, кошечки,

И кормите меня с ложечки, с ложечки.

Но вы этого не можете, не можете.

Ну так что ж вы блядь меня не уничтожите?

* * *

Шестою чясьтью суши

Я правлю, как Зевес,

И слушаю сквозь уши

Внеумный скрып дрэвэс.

Горит огнёк в углочке,

Летают, блядь, грачи,

И в каждой моей строчке -

От счастия ключи.

* * *

Точно ларь внутри ларя другого

Я мирской чешуи касаюсь краями.

Меня вынул Есь из гнезда золотого

И сказал сидеть в чорной яме.

О, гиперборейские Бутырки!

Черви, черви, я дам вам крила!

Лишь бы око не заросло на затылке,

Лишь бы синею кровь была.

* * *

Запретите на Хуй сраный

ком

му

низм,

Запретите на Хуй ёба

ный

фа

шызм,

Чтобы лучьще нам желося,

Чтобы Мондыльштам бы Ёся

Сътавил бы России в Жопу

боль

ше

клизъм.

Ты братишка будешь Гог, а

Ма

гог,

Мы с тобой построим много

си

на

гог.

Мы из мужичков кошэрных

Для брагыньскых и папэрных

Испечом с тобою сладкой

Ко

ло

бок.

Отмените на Хуй солнцерогий

Крест,

Посадите наше Солнце

под

рест,

Пусть мороз Его застудит,

Пусть его совсем не будет,

Пусть его на ужын

Motya Brodsky съест.

* * *

На меня Он посмотрел -

Я мяукнул и прозрел.

* * *

Самое главное — слышать,

Как чернозём смеётся,

Самое главное — видеть,

Как бессильное время гибнет,

Как рвутся склизкие жилы

Жирных желтушных денег,

Как новый закон вырубает

Города, словно хилые рощи,

Как довольным головы рубит

Заря мечом раскалённым.

* * *

Мою Кровь отожмут в полосатую мензурку

И испить поднесут обезжопленному Турку.

А когда он Её звонко выблюет наружу -

Поглядись, чмошный мир, в эту искристую лужу!

* * *

Мъне синица рассказала

На Сионских горах,

Что Я чорный ломтик сала,

Что Я прах, что Я прах.

Что вольошь в Мою Ты Прану

Литор дольней хуйни,

И Я стану, и Я стану

Как они, как они.

И вопхнёшь Меня Ты в стадо,

Мою Волю истлишь.

Ой, не надо, слышь, не надо,

Ну пожалоста, слышь!

* * *

Я приучил себя к бескружному раденью -

Не быть, не срать, но сьметь в хуячечном миру.

Я думал — ой, умру! А Хуй вам — не умру!

Я поцалуюсь лишь с эребской темью.

ИЗ ГЕССЕ

Ярко-красный макмахон,

Звонное Луно.

Не от Я родится Он,

Но Тебю из Мно.

Это просто Мопский Прыщ

Манной брызнул в мир.

Эр ист йунг, гезунд унд фриш,

Дэн нун ист Эр ир.[1]

* * *

Эребский кус

протолкнут в Рто.

Ну, значит, всё уж…

тут уж что…

Но, слышь, ведь кус

ещо не съет?

Not yet! Not yet!

* * *

Три помощника у меня было,

Три помощника.

Хуй!

Один воздухом насмерть подавился,

Другой выблевал сердце от тоски,

А третьего в праздник святой за додекафонное пенье

Растерзали церковные голуби на куски.

Теперь придётся мне самому

Пойти в помощники к этому, к нему.

Я зпою и завою,

Буду звонкой стучать головою

В злую землю, в червивый тамтам.

Он мне приказал это сам.

Хуй!

* * *

Ой ты, цветик мой, слышь, семицветик,

Ёбнулся ты о мой парапетик!

Не вовремя выстрелил

мой самострел.

О, Гермес-Трисмегист,

куда ж Ты смотрел?

* * *

В мох зарылось солнце,

Тускло без фонаря.

Манит возле устья

Узкая нора.

Ниже, ниже… Выйти

Ряд пособил бы вех,

Но из горниц медных

Нет пути наверх.

Плавучее сердце —

Мерзлотным лисам корм…

Ягельный хозяин

Прогремел замком.

Шлем на нём железный -

Выше всех митр и чалм,

К запертым от света

Хладно льнут очам

С каймою из кожи

Шерстистых дебри шор,

Рот латунью полон…

Здравствуй, я пришёл!

* * *

Плюяся вдаль, маша Елдою,

Апофатически пердеть

И вдруг почуствовать, как Плеть

Занесена рукой святою.

* * *

Когда я был микробом,

Меня ебали крупным ёбом,

И птицы пели у меня под нёбом.

Теперь я русскoй,

И кормят меня демоны капусткой,

Американцы из меня

Рыбу говорящую выловить хотят,

И немцы с криком "Русская свинья!"

Меня закалывают и едят.

На самом деле ведь я жид,

Мной Иегова дорожит,

Черт ёбанный за мной бежит.

Но когда совсем уже хуёво,

Помогает мне не Иегова,

А волшебный брянский мальчик Вова,

Которого я изредка ебу,

Сняв с него жолтое пальто,

И это не смотря на то,

Что он давно уже в гробу.

Мчится мое сердце, словно лань,

И растет из глаз моих трава,

Когда Москва сгорела и ёбнулась Рязань,

Мне стали реки словно рукава.

Я крылья выпростал вовне,

Я стал как Александор Мень.

Если не дадут мне кожаный ремень,

То на шолковом повешусь я ремне.

Весь мир кишками заблюю,

Гуд бай, мой рай, мой ад, адью!

А после, из петли освободясь,

Святой Руси я стану князь.

Я встречу млечную весну,

Улягусь утром под скалою

И прямо в Жопу себя ткну

Апофатической иглою.

* * *

Если вдруг тебе вздгрустнётся,

Не впадай в тоску, сынок.

Зюзя Лысая вернётся,

Ты не будешь одинок.

Надо только постоянно

Всюду думать про неё,

И услышышь ты, как бьотся

Серце радостно твоё.

Если Зюзя гонит тучи

Или жнёт златую рожь,

Встань в сторонке, не мешайся,

Зюзи Лысой не тревожь.

Зюзю Лысую страшыся

Оторвать от важных дел.

Ты получишь чють попожже

То, чего ты так хотел.

Если как-нибудь однажды

Будешь в море ты тонуть,

Духом в выси вознесися,

Смой с души своей всю муть.

Люди многие тонули

И во множестве морей -

Просветлися и воспомни

Ты о Зюзеньке своей.

Если Зюзя в раздраженьи

На Хуй вдруг тебя пошлёт,

Ты не плачь, не огорчайся,

А продолжи свой полёт.

Будь разумным и смиренным,

Свой земной удел любя,

И прямо в Печень поцелует

Зюзя Лысая тебя.

* * *

Дорогая, сядем рядом

И отравимся блядь ядом!

* * *

Когда я вышел из пелёнок,

То стали бить меня под дых

Четыре мымзика зелёных

И восемь шiбздиков седых.

Мне это нравится не очень,

Но и не так уж плохо всё ж -

Ведь я на то уполномочен,

Что в каждом с вас родило б дрожь.

* * *

Я хочу вгрызаться в Мякоть,

Низвергаяся с Вершин,

Тухло бредя, глухо вякать

Ротом небольшим.

Двуялдырная судьбина

Тяжко еблется в Кишьках.

Отчей палкой согнан с Тына

Я, внемирный Птах.

* * *

Тяжки песни

Серых каторжан…

Тресни, тресни,

Мудленный Шишан!

Зюзжет в окны

Хлюкот нежьных струн…

Чвохни, чвохни,

Дефзтъвенный Пиздун!

Ветер в Поле

Хуй мне поцелул…

Из Юдоли

Донесися, Гул!

* * *

Хорошо быть гитаристом беспалым,

Каскадёром слепым — ещё лучше,

Но я хочу иметь братца

С острыми гранёными клешнями,

Он и отрежет мне пальцы,

Он и выколет мне очи,

А потом самой длинной, самой нежной,

Самой отточенной клешнёю

На спине моей прозрачной начертит

Икону дивную святую,

И я сразу пойму, что за икона,

Её сладостно и рдяно мне явят

Очертания блаженной боли,

Вы же, бляди, ни хуя не разглядите.

Я произвлёк на свет огненную Кукышку,

В жаркий лепет Её канул хворост речей.

Рожденных Ею в мне чудных воспряновений

Не постигнет вовек дольняя свиния.

* * *

Кондрату Шашину, брату по Делу

Мёрзлая, лисья страна,

Сонныя, тленныя звуки,

Глыбы литого говна,

Жосткия смрадныя руки.

А внутри меня злобный Хомяк,

Он раздирает мне Печень.

На Горизонте маяк

В просизи измертва-млечен.

Но всё-таки я полюбил

Моря прогорклого пенность,

В скрып ваших слабых стропил

Я привнесу Невьебенность.

* * *

Мне злобный доктор Ойболид

Стишьки корябать не велит.

* * *

Жил Александог' Гег'цович…

Еврейский музыкант

Между Тартаром и Лимбом

Жил Абрам Семеныч Либман,

В Кресле ездил Инвалидном

По росе.

Мыслил Жопой, как и все.

* * *

Я складка смертнаго изгиба,

Я охуел.

Я добрый зьверь, я злая рыба,

Я щто-то ел.

Два Шiбздика, накрасив губки,

Радеют в мне.

А вам милы лишь месорупки,

Оне одне.

* * *

Я с ляуфом тэмпуса бикейм ещо бедняе,

А силы светлыя пиздык меня, пиздык.

Есть некотрые мымзики, большые мне друзья

(В дествительности их, я знаю, нету ни Хуя) -

В телефоньчик мне зьвонят из Бонна там, из Праги.

Но это что кирпичь ебать — ведь я

Являюся листком бумаги,

На коем накорябаны слова,

Причом немного, ровно два.

Есь прочтет их сквозь тежолыя воздушныя очьки

И порвёт листок сей на Хуй в мелкие клочки.

А потом созжот их, взвеет их костром,

Поглядит на чорныя угли

И разсеет пепел над одром

Златопиздыя земли.

* * *

когда Пихтатырь всеблагой

в меня вставляет Шпынь тугой

я изгибаюся дугой

и становлюсь совсем другой

я сам себе тогда как мать

но во сто крат мне слашще знать

что будет это же опять

когда опять всё будет блять

* * *

Ах, какие мальчики

Умные теперь!

В это царство мудрости

Мне закрыта дверь.

Я могу лишь пальчиком

По столу стучать,

Когда был я мальчиком,

Умным не был, чать.

Может, обаяние

И было у меня,

А вот образование —

Так себе, хуйня.

* * *

О, воткни Мъне в Серце серц пычолкино жалко,

Обрати Мой сладкой Дух в горькой Дым

Тебе будет холодно, а Мъне будет жарко,

Радуйтеся, радуйтеся,

ло

хим!

Словеса Мои сотри со столпов Еноха,

Йобни Меня в Бошку Жазлом Твоим

Тебе будет хорошо, а Мъне будет пълохо

Радуйтеся, радуйтеся,

ло

гым!

Мать Моя — святая семипиздая Маруся,

В Жевоте Ее построй хлебный Рим

И Я стану прям как Ты, клянуся, ой, клянуся,

Радуйся, ой, радуйся,

Трым тырым пым пым

* * *

Я говорю Ему: как стало много тьмы,

Как стало света мало!

Скажи, скажи, что можем сделать мы?

А Он: заткни Ебало!

* * *

Русская земляха

Со мною говорит:

Сыграй, сыграй мне Баха,

Взорви, взорви Вол-стрит.

Раю ты мой, раю,

Горний крин в хлеву!

Баха не сыграю,

Но Вол-стрит взорву.

* * *

Есьли щто-то проесходит,

Я сьмеюсь,

А когда Пизьдец приходит -

Ах! боюсь.

* * *

В ужасном Космосе, среди

Сломатых звезд

С указкой пробковой в Груди

Сидит Максим и моё Серце ест.

Когда кусок последний он проглотит,

Я ёбнуся Лицем о каменную Русь

И в тихой Рай взлечу сквозь пламя новой плоти,

Как Андалузский Гусь.

* * *

Я люблю бродить по улицам

Меж заводов и кладбищ -

При ходьбе позабывается,

Что я сир и нищ.

Там на улицах афишечки

И помойные бачки,

Продавают в лавках пышечки,

Крышечки, крючки,

Там и стужа зимовейная,

Там и летошний сугрев,

Много юношей пригожыих,

Статныих дерев.

Но в золе умочка бедного

Тлеет Мысель все одна -

Что когда-нибудь я Медного

Встречу Кабана -

Над Москва-Рекой кремневою,

Или цынковой Невой,

На Остоженке, на Лиговке,

Иль на Моховой -

Не капризного, не шумного,

С тьоплым Дымом из Нозьдрей,

Очень правильного, умного

И без волдырей.

Попечотся он по-божески

Обо мне — ржаном Шише

И откроет тайну сладкую

Он моей Душе,

Пищу райскую, молочную

В Рот мне вложет, молвит: Жуй!

И на звёздочку полночную

Мне заменит Хуй.

* * *

Голос мой прелестный,

Сьмех мой озорной -

Флюгер мой небестный,

Компас мой земной.

* * *

В подземном слышь вагоньчике

Я прислонюсь к дверям,

И вот они откроются,

И некой шов распорется,

И выпаду из поезда

Я вдруг наружу прям.

Остановясь, как маятник,

Увижу сквозь тоннэль,

Как пцицы в кубках маленьких

Кровавый носят хмель.

И встретят меня Радеки

На небе голубом,

И буду с чорной радуги

С чуть видным я нимбум,

В тиарочке с гербом

Смотреть, как им воюется,

Сухим крилом звеня,

И будет Революция

Продолжаться без меня.

* * *

памяти Д.А. Пригова

Иногда мне кажется —

Действительно всё правда,

Но порой внезапно вдруг -

Нет, совсем хуйня!

И тогда уж кажется —

Всё совсем неправда,

Это просто бесы попутали меня.

Что ж это, действительно,

Что ж это такое,

Что же за такое, ёбаное в рот!

Но иногда мне кажется —

Всё совсем другое,

И тогда, действительно,

Всё наоборот.

* * *

Есь, если ты захочешь

Разбить мне Голову о стену,

То подожьди, пока

Я что-ли блузку белую надену,

Чтоб Кровь была видна издалека.

* * *

В дверь мою стучится

Ктой-то там такой,

С крыльями, как птица,

И с одной рукой,

С четырьмя грудями,

С Жопою большой,

С красными мудями

И святой Душой.

Вспомню я Уставы,

Пришлеца впущу,

Припаду устами

Я к его плащу.

Он одну лишь фразу

Скажет: Ляжь в кровать!

И начну я сразу

Нечто прозревать.

* * *

Выйду к амвону и Ухом вонму

Пегого Бога громовое Му.

А вам это, бляди, не нужно. Ну что-ж!

Знать, я один в этом мире не вошь.

* * *

Заебался быть я, хой!

Культовой фигурой.

Я хотел бы быть Ильой

Или, ёбтеть, Нюрой.

Чтобы встать, ебёноть, в шесть,

Пойти на работу,

Чтобы там в столовой сьесьть

Вкуснаго компоту.

Не дремать в сияньи дня,

Не пердеть уныло…

А увидевшы меня,

Думать: Вот мудило!

* * *

Взрывается фугасом окрик,

Всех выгоняют на работу,

А я дивныя крины ращу.

А мира князь мне в Нозьдри смотрит,

И вызывает у меня сапфировую рвоту,

И вертит перед Ликом моим тяжькую Пращу.

О, ну ёбни уже, слышь, ёбни!

Нептун заплачет в глубине,

И в овчярне китежской овны

Заблеют по мне.

* * *

Добрый день! Я Уёбище Сраное.

Что ж глядите с таким отвращением

На меня, господа драгоценные?

Или скажете — я некросивое?

* * *

Я в рощицу хотел пойти,

Но райский воробей моё прокликал имя,

С копьём купинным он, в громовом гриме,

В нём все слились паяцы и бойцы.

— Что ж, полетишь со мной? Ответь.

Но почернелых губ недвижна твердь,

Заговорить хочу устами я другими,

Которые во Лбу цветут моём

И дней цыкуту пьют, и каждый прян глоточек.

И твёрдый дух, и мягкий ум

Они жуют и кровоточат.

О грозовой птенец, о райской рати витязь,

С собой меня зовёшь? Так знай же — ты увидишь,

Как песней страшною двуклювого дрозда

Воспламеню я райский млечный торф.

Раскройтесь же, о лобные уста,

Скажите гостю: я готов.

* * *

Вы изъели всю траву,

Вытоптали Луг.

Суки! Я щас подзорву

Весь этот ваш юг.

Чтобы был в улусах Зверь,

Солнце за кормой.

Чтоб дышал из сладких Сфер

Дивный Север мой.

* * *

О, я собою не владею,

О, я немедленно хочу

В тебя излить мою Идею…

Мой милый, это я шучу.

* * *

Колыбель мою качала

Ольга Седакова,

И сифония звучала

Из мово алькова.

Я потом немножко вырос,

Свой нашёл манера,

И завёлся в мене вирус

Ростом с Люцифера.

Вот теперь я и не знаю,

Как же мене быть:

Воспарить к златому Раю

Или в Ад

пой

тить?

* * *

От фамилий Лазо и Килимник

я немею и звонко пержу.

Я распят на дверях поликлиник.

В каждом Горле моём — по ножу.

Вбейте, вбейте мне, добрыя люди,

три серебряных Гвоздика в Пуп.

Поцелуйте меня в мои Груди,

Не смотрите, что я уже труп.

* * *

Когда пиздыкнулось об что-то

Моё духовное нутро,

Моё клекочущее Рото

Тщетой покрылося пестро.

И я подумал: верно, это

Есть казнь за всё, что мной пропето,

И, значит, ктой-то стрёмный где-то

Сидит и кычет "Здохни, тать!"

Но что же там над миром вздето

И в некий как бы свет одето?

Должно быть, это благодать.

* * *

Вы меня убили,

Только сгоряча

Хуй прибить забыли

К правого плеча.

Как же так, ребятки?

Что же это вы?

Теперь хотя бы пятки

Пришейте к головы.

* * *

В который раз, открыв глаза слепые,

Я чорной радуги вижу крестец,

Её из гноя демоны слепили -

Людских и божиих венец естеств.

Задохнулись Одиновы лани

И спицы выпали из колеса,

Но я пою и бью крылами,

Вниз по радуге гнойной скользя.

А ты будь ласточкой рабочей -

Только не так, как мне пришлось.

С вороном шлю тебе я очи,

Чтоб ты зачал от моих слёз.

* * *

В лесу Лиса Алиса

Ебёт глиста-англиста,

Не отличая Неба

От тёмнаго Эреба.

…………………….

Мораль: слепыя совы

Всё разделить готовы,

Но Мы-то с Вами знаем,

Что Ад бывает Раем.

* * *

Преодолев природный страх,

Я выяснил совместно с Димой:

На эолийских высотах

Порхает Хуй неуследимый.

Он чорен, а порою бел,

Когда ж становится он красен,

Земного тщания предел

Нам с Димой запредельно ясен.

Когда Дима играл мне на лире,

Был инсайт у меня,

Что всё в мире — хуйня,

Не хуйня только то что не в мире.

СОВРЕМЕННОМУ БУРЖУАЗНО ОРИЕНТИРОВАННОМУ ЛИТЕРАТОРУ

Ты поди, бля, посмотри, бля -

Схожа телом с буквой j,

На развалинах Путивля

Пцица белая поёт.

О, не столь же ль говнотворно

Уебошество твое,

Сколь перо мое проворно,

Сколь крыло легко ее?

* * *

Когда я лягу в мой детский гробик,

Мне Мудрость постучится в Лобик.

О, я ей сразу отворю!

Она войдёт и скажет: хрю

* * *

Душа поднялася с колен,

Раскован сонцем зимний плен,

Задули вешние пассаты.

Не хочешь ли, мой друг, поссати

На флорентийский гобелен?

* * *

У меня сакральные глазки,

Все вокруг урла, а я светочь

Почему ж я не знаю ласки?

Почему же одет я в ветошь?

Надо одеть меня в ризу,

Плащяницу, рясу и тогу,

Запечятать сьверху и сьнизу

И отправить в посылке Богу

* * *

Я люблю тебя,

Родина моя!

Чорный дым ебя,

Кротко щасьлив я.

Ты даёшь мне в Нос,

Ты даёшь мне в Глаз.

У меня Понос,

У меня экстаз.

Выпусти, о Русь,

Из меня Кишьки,

Звонко обосрусь,

Напишу стишки.

Их прочтут Хуём

Деды под землёй,

Скажут: — Сколько ж в ём

Силы, Бог ты мой!

И возьмут меня

В царствие свое

На четыре дня

За 500 у.е.

Выйду я вовне,

Сняв с себя очьки,

Поползут по мне

Райские жучки.

Я увижу свет,

Свет увижу, блядь!

И осьмнадцать лет

Станет мне опять.

* * *

Котик, пожалуйста, промяукай,

Что я являюся ёбаной Сукой.

Я давно это жаждаю услыхать.

Что ж он молчит? О, ёб твою мать!

* * *

О, выньми Глазки из меня

И новые, новые вставь,

И тогда я увижу, что вокруг не хуйня,

А сладимая звонная явь.

Я увижу, что чорный мой Пламень погас,

Вспыхнет сонце любви,

И тогда Ты в меня заложи Твой Фугас

И взорви, и взорви.

* * *

Человек есть мордоврат,

Недостойный Тайных Врат.

* * *

Я пел, а вы там ржали и мычали,

А то наоборот молчали,

Не замечали,

Как Высшие лицом к лицу встречали

Пылающую вещую Печать,

Вы ели мерзостные профитроли,

Хуйню пороли,

Не отвечали,

Когда вам голоса звучали

(Пыталися звучать!),

Вы разумом желали всё обзреть.

За это всё в Геенне вам гореть.

* * *

На скольской лестнице времян

Я появляюся, румян,

И песнью на Хуй выметаю всех.

В ответ же мне —

Сребристый Божий смех.

РЕДКУШКИ

Я в Италию поеду

Да поагитирую:

Становись-ка, Чипполино,

Чикати-

ло-

ю!

Я адскую попил росу,

Поел пшено с пшеницею,

Свободу Ф.Р. Минлосу,

Работу Солженицыну!

Нам с тобой одна забота

На века, на века -

Ты родишь мне идиота,

А я тебе мудака.

* * *

Сквозь жолтое стекло затопленного Нуса

Мне голос громовой велит: Смотри сюда!

Но я опять закроюсь, отвернуся,

Ужасное лице скрывая от Суда.

* * *

Белым Шомполом ебёт меня Господь,

Но от этого мне польза будет хоть.

ГАРЧЫШНИКИ

маме

Мамка мне Гарчышники паставила,

Акцябровую вдахнула хмурасць,

Выпила за Родзину, за Сталина,

Агурцом салёным паперхнулась.

Мамка пьёт, как папка пил, бывалача,

С Лёхаю касым и с дзедай Вовай -

В Тубзалет схадзила, праблевалася,

А патом па новай, блядзь, па новай.

Мне же Спину жгут газетки хуевы,

Внутрэнее чуйствую сгаранье.

Гадам буду — мне падобнай уеби

Ащущаць не прывадзилась ране.

Цела всё раздулась, как у маманта,

На Щеках смярцельная рубиннасць…

Мамка! мамка! я же сдохну, маменька!

Ни Хуя не слышыт — атрубилась.

Вот как алкагольные напитачки

Да трагедыи парой даводзят.

В тры нуль нуль аткинул я капытачки,

Вся радня сбяжалась, мамка воет.

В гробе я ляжу, с пячалью думая:

Помер, мамка, помер твой рабёнак!

Видзишь, мамка, таки врэзал Дуба я

Ат Гарчышникав тваих ябёных.

* * *

Несмысленное псьё

Обсрёт конечно всё,

Но я уйду туда,

Где нету их следа,

Где вечности венец

Звенит, как бубенец.

* * *

Ой, что было! Меня в полночь

Ёбнул шваброй полотёр.

Хуй теперь, — он молвил, — вспомнишь,

Что мечталося вечор.

* * *

Утъром проснися,

Умойся Говъном,

В Жопу засунь

Золотой Метроном,

Вскользь улыбнися,

Заре поклонися,

Череп разбей

О Потайный Амвон,

Навзничь прострися,

Звонко просрися,

С Миром простися

И выбежы Вонъ.

* * *

ПОДРАЖАНИЕ АЛЕКСАНДРУ АНАШЕВИЧУ

Я настаиваю на публикации моих гениальных речёвок

Об общем метафизическом Хуе ста сорока четырёх

всенародно избранных Емельянов Пугачёвых.

Если вы не опубликуете этот материал в ближайший месяц,

Я вас всех велю расстрелять, сжечь на костре, четвертовать

или повесить.

ПОДРАЖАНИЕ ФИЛИППУ МИНЛОСУ

можно надеяться

температурка прогреется

кто же так бреется

* * *

Я знаю — я буду в Аду

Заслуженный деятель искусств,

Мне дадут золотую дуду

И посадят под розовый куст.

А если Деявол, хозяен всего,

На меня наедет: "Хуёво дудишь!" -

Снидет Бог и скажет: "Не трогай его -

Это Мой Шиш".

* * *

Русский язык-озорник

Вложен в мой Рот-Обермот.

Рад умереть я за них…

Кто меня, братья, убьёт?

* * *

Я — богорождённая монада,

Страшно мне в печах мирского ада.

* * *

В громовом Дымписе, в Пырнырде заревом

Я охуйцовывал Кочачу,

И Мудный Пажинец проблеял мне о том,

Что я на небе нечто значу.

Над мной кружилося вельможное Зюзю,

Я был ужален резвой пчолкой.

Ты был вверхю, а я кропил себя внизю

Святой оранжевой Карболкой.

Мне блазьнятся сквозь хлороформ

Колёса невьебенных тачек,

Тугих оглобель, тяжких ёрм

Перелицованный шпикачек.

И в наиёбаннейший миг

Я зрю родное средостенье

Сквозь отдалённое пизьденье

Засратых Светочами книг.

* * *

Утопи в Толчке свою боязнь,

Не страшны тебе ни суд, ни казнь,

Что восхощешь, то и сотворяй

И за это фпущен будешь в Рай,

Сожаленьем Серца не заботь -

Ты же Зверь, ты Ангел, ты Господь.

* * *

Я так хочу чтоб было,

Но, ах! однако нету,

Таинственное сило

В незримую тенету

Психею заманило,

Зимом сменило лету.

А если всё ж бывало,

То всё не здесь, а где-то,

К тому же очень мало

И, ах! совсем не это.

* * *

Спроси Серёжу в час ночной:

Твой Хуй со что величиной?

Ответит он, как Жан Кокто:

Мой Хуй величиной с ничто

Спроси Илью под шопот струй:

Величиной со что твой Хуй?

И он ответит, как Руссо:

Мой Хуй величиной со всо

* * *

Тугая печень на ремне,

Щетина сьмеха.

Слепые зьвёздочки в земле,

Глухое эхо.

Двояковыпуклый народ,

Сырые власти.

Кроворечивый тонет рот

В топлёном щясьтьи.

Мне дали доллар на еду,

Мне так приятно.

Но я обратно щяс пойду,

Пойду обратно.

Я парус Крузэнштэрна сьем,

Он как котълета.

Я благодарен очень всем

За всё блядь это.

* * *

Я вмёрзну в гулкую слюду,

Я распадусь на анемоны,

Святыми вшами изойду

И в жизнезиждущем аду

Баюнные услышу звоны.

О, я усну! Меж райских блох

Порхнёт голубкой кроткий вздох

От Красноярска до Карлсруэ.

Мне взрежет вены гневный Бог

На дне арктической кастрюли

И хлынут огненные струи

В мордовский дёрн, в лопарский мох.

* * *

Я жевой, жевой.

Говорю я да

Старику с головой

Из Говъна и Льда.

Сотворён был я

Из Его соплей

И теперь мне, бля,

Всё светлей, светлей.

Я крин растил в Душе,

Постигал закон

И теперь уже

Я совсем как Он.

Манной сру во сне,

Кровь из птичек пью.

Подойди ко мне,

Я тебя убью.

Передразню твой крик,

Скальп с тебя сниму

И святой мой Лик

Обращу к Нему.

* * *

Мир Мъне сказал: "Иди в Жопу!",

А Я на небо взлетел.

И Меня забыли, как Дядю Сътёпу.

Но Я этого и хотел.

* * *

Не Хуя пиздеть о том,

Чего не выговоришь Ртом.

* * *

1. Пей только йод или яд.

2. Блюй в тайный кладезь, где Ад.

3. Слушай кладбищенский грай.

4. С мёртвой Рахилью играй.

5. Печень отдай Мястнику.

6. На ночь прими мышьяку.

7. Сьпи, моя радось, засьни.

Все ль дерективы ясны?

* * *

Елдырино приволье,

Хераспольская гнуть.

На Хуевом подворье

Младенчески уснуть

И здохнуть постепенно

Сьредь богоравных Мух,

Чтоб стало невьебенно

И сьнизошол бы Дух.

* * *

Очи на миг смежив,

Сделался я плешив.

Очи открыв опять,

Я разучился срать.

Это закон Тщеты -

Если вдруг что, то ты.

* * *

Гномики спать не ложатся,

Забота у них одна -

Эту Тьверьдь, что так крутолоба, глазаста,

Изъесьть, ископать до Дна.

А когда я хочу им помочь,

Прогоняют они меня прочь,

Или пизьдят меня в самом дальном углу

И дают по Еблу.

* * *

НЫНЕШНИМ

Для вас и Солнцы, блядь, не дышат!

Всё пизданулося, и некому сказать

* * *

Вы мне из-за прилавков блюете прямо в Рот,

Но рудными мечами звенит подзольный фронт.

Я очи вам тупыя золой запорошу

И принесу вас в жертву Колымскому Шышу,

Морозной лавой Шаша вам рыла обольот

И будет только пламя, и будет только лёд,

И лёхкия куницы без тела и ума

Запрыгают по буквам запретнаго пиздьма.

* * *

Мне блёклый в очи сыплют уголь ульчи

Побелкой с кедровых кариатид,

И будайский идол на меня глядит

Рабочим из малярной люльки.

Я даже молиться ему не буду,

Ни большой, ни малый мне не надобен юс,

Лишь улыбнусь

Ему,

Макающему кисть в родную тьму,

Как смутному и ясельному чуду,

И градская шелапуть ослепнет и оглохнет,

И предсмертно ржавый мир задребезжит,

И в освящённом сердце сдохнет

Сифошный Жыд.

* * *

Слепой воробей

В Хуй меня больно клюнул.

Какая сука!

* * *

И Пипищенко наш,

Круассан Невпиздоныч,

И Скрежещенко ваш,

Никомах Посейдоныч —

Это гения два,

два столпа.

Они пламя раздули,

восстали из терний,

они свет над Россией

зажгли невечерний,

и насрать,

что они не в почёте у черни

просто чернь

вопиюще глупа.

* * *

Линор Горалик — еврейка, блядь.

Евреев надо всех расстрелять.

Полон музыки, музы и муки

Паросёнок Ефим Баренблад.

Наилучшее средство от скуки —

Это на Хуй взорвать Дедский Сад,

Чтоб ызбавить Детей от обузы,

От унылых пожизненных дел,

Чтобы Август на Шею, как лёхкия бусы,

Связку маленьких Трупов надел.

Неужели не случится атомной войны?

О, пускай, пускай случится, Боженька, вонми!

Чтобы не было ни башен, ни колонн,

Чтобы наконец подохли все,

Чтобы больше в небе жолтый клоун

На гнилом не ехал колесе.

О, пускай не будет ничего!

А меня отдельно Ты ударь

Клюшкою лучистою в Чело,

Чтоб Оно бы зазвенело, словно Колокол бы Царь.

* * *

Каждый в Рожу мне

срёт и ссыт,

Я тщетою по горло сыт.

Но я верю: за скорбный Путь

Мне воздазтся

когда нибудь.

* * *

Я уставил в небо

Чмошныя глоза,

Ой, Стиксе! ой, Нево!

О, райская креза!

Ой, Китеж! Ой, Фивы!

О бледный конь в пальто!

Ой вы, Серафимы,

Дайте мне вон то!

Дайте мне жевачку

Чтобы я жевал,

Дайте кукорячку -

Я взорву Кагал,

Дайте мне пилотку -

Увенчать Главу,

Дайте, дайте лодку -

Я на Хуй уплыву.

* * *

Когда я сердце Пиросмани

Солёным языком лизал,

Семён Абрамович у Мани

Златую печень вырезал.

Сочящаяся сонцем линза

Рыгнула в небе, сьвет потух.

А я всё плакал и молился,

Чтоб сьнизошол на нас бы Дух.

О, утоли моя печали!

А я хочу, как Антиной,

Промасленными кирпичами

Дристать в лазури ледяной.

* * *

Зайдя в зелёный поездочек,

молю я вновь, чтоб ебануло гексагеном,

Чтоб улетели на Луну колёсики,

пантограф,

и до Хуя бы канонических примочек

на разхуяченныя лики

звёздный зограф

чтоб наложил,

прельстясь высоким тленом…

Помилуй мя, Божочек.

* * *

Дымза Галицкий медленно пел -

Всё про то, где какое, и что из чего,

Но законьчить он, хой! не успел,

На полноте прервали его.[2]

Маша Клинская, в жгучем дыму

Из Замория прянув сладимым моржём,

Обеспизьдила Душу ему

Приснопевчим пернатым Ножом.

А потом деревянной Клюкой

Разъебошила на Хуй всей Земли города,

И сверкала Душа её, хой!

Словно око в Елде у крота.

* * *

Смысла я осилил смоль,

Наломал соломьев,

Жызни я изведал боль,

Как Давид Самойлов.

Памятник поставьте мне,

Ёбаные бляди!

Но не здесь, а на Луне,

Или в Ленинграде.

* * *

Из Града медного, медового,

Зажыканного в дали грозовыя,

Низвергся тёплый сипловоз.

И Удом раскалил, словно Адам Кадмон,

Он мертвенного небосвода олово

Над Русью куньею, куда в блистаньи Рос

Он захуячен был как бы ударом кыя

Сквозь млеко жяркое врямён,

И стало невьебенно лучезарно.

К Нему слетелись наподобьи ос

Народа мымзики, Тщетой ведомого,

И говорили: "О, железнай Гыгымон,

Вези жа нас туда, где наша Ниневия,

Где наш Израель, Китеж и Давос,

Где наша Школа, Церковь и Козарма,

Когда Ты Силами сюда зафинделён,

Ты увези нас прочь от Иобанного Змия…

О, ты не смейся, мы всырьоз!"

Они все были мёртвыя, но стали вдруг жывыя,

И Он на небо их повёз.

* * *

Я направил в облака

Объебошенные крыла,

Только цель моя далека,

И мешает мне урла.

Я нечуемую смолу

Растоплю на ярый воск,

Жалом праведным урлу

Я ужалю в их общий мозг.

Стану острым я, как стрела,

Излечу я свой старикоз,

А обжоханная урла

Превратится в гнутых стрекоз.

Полетят стрекозы домой,

В неподвижную Сибирь,

Их там встретит глухонемой,

Неприятный довольно Хмырь.

И наступит громный июль,

И мешать не будет мне никто,

И тогда я сяду за Руль,

Помолившись деду Пихто.

Сладкий гром в облаках бабах,

Терпкий ад под землёй тытых…

Я стряхну стародавний страх

С объебошенных крыл моих.

Я водой города спалю,

Я поля огнём напою,

А потом я лягу — посплю,

Чтоб проснуться в тёмном раю.

* * *

Какой Шандец суждёнут Мъне,

Какой подвергнусь Я Хуйне?

Скажи, скажи, гадалка!

Она: Покорен будь Судьбе!

Воткнётся в Жопочку Тебе

Берёзовая палка!

* * *

Демоны чвохънутыя пиздять,

Что лет мне уж иакобы дваццать пять.

Но я царзтвенно ссу на злоумный их ков,

Я их в Жопе видал, мудаков.

* * *

Сьел Я булочку, допустим, с маком,

А блюю каким-то габриаком.

Как же все не просто под Луной,

Особливо в случяе со Мъной!

* * *

Мёрзлый Шпынь из коросты и мела

Ойкумену седую разъемлет,

Чтоб она

Колыбельную Дьяволу пела

И ждала бы, пока он задремлет…

О-бана!

* * *

некоему певцу

Ты лучьще на хухоньке пой,

А не на стогнах, как чмошный гобой,

Или, прости Господи, Земьфира.

Вот тебе указанье, родименький мой,

От Скрытаго Пастыря Мира.

* * *

нечуемым братьям моим

Есьли б мы всё время вьверьх тянулись

Наподобьи стройных тонькых лип,

Никогда бы мы не пезданулись,

Никогда мы на Хуй не пошли б.

* * *

Зреть всё моё вам не можно, не можно,

Да вам это впрочем не нужно, не нужно -

Сразу вам станет тревожно, тревожно

И все вы подохнете дружно.

Вы в мою норку не суйтесь, не суйтесь,

Будете в ней вы не дома, не дома,

Вас разъебёт моя горькая супесь,

Тьма моего чернозёма.

Вы лучше себе на иврите пиздите,

Вы лучше лежите в кровати, в кровати,

Вы лучше пойдите пожрите, посрите,

И поучавствуйте в пати.

О, всё моё так червиво, червиво,

Так глупо, что можно уссаться, уссаться.

Но моего прокажённого дива

Я вам не позволю касаться.

* * *

Смутно

чвохнула

плавкая

кукорячка,

Боги,

боги,

платите

налоги!

В новом

веке

всем

имбицилам

будут

имплантировать

в Жопу

свободу

слова.

Господа

европейские

мандавошки!

Не смотрите,

пожалуйста,

что я русской,

Я даже

Ртом

говорить

умею,

Вот

послушайте:

кошка,

кукышка,

пышка.

Каждому

беженцу —

по мухобойке!

в Саратов я

хуй поеду.

* * *

Ах вы сучее племя!

Ах вы козее вымя!

Но придет моё время,

Прогремит моё имя.

Прозвенит моё стремя

И спадёт моё бремя,

Я зажгу моё пламя,

Подыму моё знамя,

И Перуново семя

Оросит моё темя.

* * *

Когда лечу Я мыслию крылатой

Вовне,

То Мъне

Не нужен на Хуй никакой вожатый.

МИМОЛЁТНОЕ

Зюзенька Лысая мне говорит:

Что-ж твое Серце уже не горит!

Было светло от тебя, а щас тускло.

Ну что же, ну ёбаный, значит потухло.

Врачи без границ,

Грачи без ресниц,

Кирпичи без глазниц,

Столоначальники без концов,

Первопечатники без краёв,

Правозащитники без хуёв.

Я пойду в разведку

И возьму пипэдку

С собой.

Капну один разик

В Мой бордовый Глазик

Слепой.

Матрешёчка упала со стола.

А ведь какая стойкая была!

ИЗ БЁРНСА

Идя за моим гробом,

Не кройте меня Ёбом —

Ведь это всё же грех!

А то ведь из могилы

Я Ёбом большей силы

Покрыть могу вас всех.

одному там

Нам с тобою б догадаться

И просто на Хуй не рождаться.

Подарил копейку

Мне Бог.

Сел я на скамейку

И здох.

— В начале было Слово…

— Да, помню, было клёво!

ты щяс тут откроешь там это

и вынешь одтуда что надо

ах если б и мне бы как ты бы

10.

Oi, dernite, bratishki,

dernite

Menya vy za moyo modernity!

11.

Мы перед Вами

Шапку сымем -

Ведь мы без имя,

А Вы с имем!

12.

В стране, где Сороть голубая,

Сижу я, в Жопе колупая,

И думаю, что мне велик

Огромный огненный мой Лик.

13.

У меня на кацавейке золотыя змейки,

А ты такой простой простой простой как три копейки.

14.

Надоело

Не надо — не ело

Над О, Е — ЛО

Под О, Е — тоже

Подаёт уже

Уже подаёт надежды

Жэ подоят единожды

15.

Немота досталась мне в удел,

Чтоб я больше Ротом не пизьдел.

* * *

Будя уснувший Мир предгыбельной кантатой,

Я в чорный Ад качусь на звонькых колесах,

А ты сидишь в нейлоновых трусах,

Эдэмским кипятком нечяянно обдатый.

ПОЭТИЧЕСКИЙ ВЕЧЕР Стихотворение в прозе (подражание Тургеневу)

Хочу сказать вам, братья мои, что я не имею

никакого отношения к этому поэтическому вечеру.

Я встретил бы поэтическое утро, но его в

ближайшее время не предвидится; так что

приходится одному гореть слабым лучиком.

Но это я, конечно, шучу.

* * *

мальчику Ж.

Твое угрозлое мурло

Из стенки выперло,

Меня ебло.

Но духа выспреннее острие

Вонзил я сразу же

В мурло твое.

мальчику Ё.

Ты несмысленная блядь,

Абсолютный круглый нуль.

Что ты можешь мне сказать?

Максимум — буль-буль, буль-буль.

мальчику Ц.

С тобой рожденьем мы не одинаки:

Я из Адамовой Груди, а ты из Сраки.

ПРЕДЛОЖЕНИЯ ЛЮДЯМ, КАК ПОВЫСИТЬ

КОМФОРТОБЕЛЬНОСТЬ ОКРУЖАЮЩЕГО МИРА,

ЧТОБЫ ЛУЧЬЩЕ ЖЕЛОСЯ

Я понял — нам не нужно звезд,

Сих тусклых луидоров:

Их, как увявших Поммидоров,

Никто не сьест.

Чтоб у тёплых Подпетрёнок

Был и вкус, и статус свой,

Отшимпилуйте пропёнок

Через сондач хрящевой.

* * *

Пьян я горнею тоской,

Выщнею печалью то бишь.

Я насрал на род люцкой,

Состоящий из уёбищ.

О, придите на поклон,

Кто ещо чуть-чуть остался!

Будем пить одеколон

За меня, святого старца.

* * *

Я Пезду Свою глубоко сокрыл,

От людишек она Мъною спрятана.

В неизрывный сьвьятой превротилася клад она,

Как в Селезёнке Мефодия тайный Кирiлл.

* * *

ДЛЯ КНИГИ "ОБЩЕЕ РУКОВОДСТВО ДЛЯ

ПОЛИТКОРРЕКТНЫХ ГРАЖДАН СВОБОДНОГО МИРА"

("A GENERAL GUIDE FOR POLITICALLY

CORRECT CITIZENS OF THE FREE WORLD")

A man's coition with an animal

Is possible (and isn't a perversion).

But if you, for example, fuck a cat,

It ought to be performed with caution.[3]

* * *

Я выжал аорту

В реторту -

Для торту,

Для натюрморту

Особого сорту.

Был я за это принят в Когорту

И избежал свово роду аборту.

А что я из дольняго изгнан курорту -

Так ну его к Чорту!

Ну его к Чорту!

* * *

В нежном мареве рубиновом,

Светлой окрылён тоской,

Мотя Бродский мастурбировал

На углу Тверской-Ямской.

Мимо шли гиппопотамусы,

Гимн играя на струнах,

И кривые Нострадамусы

В древнегреческих штанах.

Ой ты, счастье колыбельное!

Отчего же так темны

Эти флаги корабельные

Усыплённыя страны?

* * *

Огонь меня сьнедал,

Перун меня чьморил,

И солнце зимнее

ебалося со мною,

И синие глаза

земле я засорил

Тысячелистою Хуйнёю.

Воды клевещущей

Мальчышеский изгиб!

Она течёт, круглоголоса,

К тому, с кем правота

Пизьдела из-под глыб

И солнце зимнее еблося.

* * *

О, этот дикий, грозный сад,

Где преисполненные силы

Порфироносные Мудилы

Меж клёнов блядских верещат!

Здесь пестовал меня пророк

Дремучей пропиздью лучистой,

Когда Хуйне тысячелистой

Давал я руку чрез порог.

* * *

Президент Елдышкин кызел,

Это ясно всем.

На гашиш он цены снизил -

Было восемь, стало семь.

Но зато теперь на улице

Запрещается свистеть

Всем, и даже птице курице,

Вообще Пиздец.

Нет от его новаций толку -

По сути, сделал вот он что:

От горя он народного

Одну отрезал дольку,

Но тут же приклеил,

Ебёноть, новых сто.

* * *

Вытер руки ты об я,

Потому что ты свинья.

Заебли меня скоты -

Вытру ноги я об ты.

Поднасрали вы на мы,

Вы — вандалы, дети тьмы.

Чтобы стали вы мертвы,

Поднасрём и мы на вы.

* * *

— Нет Хуя у тебя, — сказал один другому.

А тот смолчал и стал того ебать.

И все кругом сказали: — Вот ведь, Блядь,

Поди такому возрази крутому.

Но, граждане, сей довод не сильней,

чем ссылка на сам факт наличья тела:

Цветаева ведь Хуя не имела,

А всё ж ебала Софью Голлидей.

* * *

В невской Шпырднице ребрится

Адамантовый гранат,

На приколе серебрится

С лёхкой припездью сенат.

Объебошены бордюры

Круглоярою пилой,

А во рту у дяди Юры

Хуй трепещущий гнiлой.

Как люблю я в дни такие -

Ёб, Чадаев, твою мать —

О блаженной Евдокии

Песни тихие слагать.

* * *

Что вчера происходило с я?

О, вы будете смеяться —

Абсолютно ни Хуя!

На плече моём холодном

Золотой не вырос гриб,

Никаких в дремучий полдень

Не слыхал я певчих рыб.

Лишь со свистом растворился

В животе моём ларец,

И бесклювый прямо в сердце

Выебал меня скворец.

* * *

Белые цветы,

Синяя кровать…

— О, пошёл бы ты

На Хуй, так сказать!

— На Хуй? Почему?

Чем я виноват?

— Чувству моему

Ты противен, брат.

* * *

Аделаида Мосолова

Не обладала чувством Слова.

И каждый раз, начав рещи,

Она сбивалась и пердела,

И, возбудяся до предела,

В неё впивалися Клещи.

……………………………

Читатель! Чти язык родной!

Ленивой не кропи слюной

Глоссолалических солений!

Не то, безумный Антиной,

Ты будешь ввергнут ледяной

Невинно-ёбнутой Селеной

В безречный Ад, Аид речной,

Пиздоязычья нильский гной,

В злой Нил немотныя вселенной.

* * *

Когда я немного пидорасту,

Стоять я буду на посту,

И будет видно за версту

Мою священную Пезду.

* * *

О, эта терпкая охрюклость

Духовных пищ -

Как будто выпуклая впуклость

Мирских говнищ,

Как будто тайная свобода

Златых Кишок -

Там огнедышащая сода

Хмельнее мёда, слаще йода,

Там чьмошных дум полёт высок,

Там рдеет предзакатный сок

Желудочного небосвода,

Там ангельскаго Пищевода

Литой кусок.

* * *

Есьли мы помрём, то будет что?

Ни Хуя, скорей всего, не будет.

Только дед обчуханный Пихто

Нас своим дыханием остудит.

* * *

Медведям и гиеннам моё золото кину -

Ни перстней мне не жалко, ни бус.

О, распни меня, край мой, палач мой святой,

Я уже ничего не боюсь.

Ничего моё племя хмельное не хочет,

Только хлеба, кнута и войны.

Я пойду к моим братьям, туда, где детей четвертуют,

Погляжу, как прекрасны там все и пьяны.

Пусть велит государь наш язык мне отрезать,

Мои глазки косые пусть выклюет грач.

Только кровь свою пить я хочу, о стрельцы, о солдаты,

Только в отчем зверинце с волками играть.

Так сожги моё сердце, Зевес мой болотный,

На скифских углях, на хантыйских дровах,

Напои меня кровью чухонской, жидовской, орлиной,

Облачи меня в перья мещерских Эриний,

О безногий, о китежский Вакх!

* * *

Африканеры плохия,

Злыя конголезы

Закуют меня в глухия,

Гулкия железы.

Отбиваясь от неявных,

Оддалённых Дядек,

Я, хоть я один из Главных,

Всё же выпью ядик.

Уебячивая Ротом

Воздухи льдяныя,

Я взорвусь Солнцеворотом

Ради вас, родныя.

Расколюся, растекуся

Талыми лучями

Ради ветошного Гуся

С Божьими очами,

Чтоб некаянно сошлися

Кольцы зюжьих дужек,

Чтоб щедроть паучье-лисья

Засвербила в душах,

Чтоб смеялась шишья Осень

В запертой деревне,

Где сьвященной Жопой оземь

Ёбнулся я древле.

* * *

В Александровском Саду

С чорной розою в Заду

Я повешуся на клёне

И тихонько отойду.

Если мимо кто пойдёт -

Пусть в Очко мой Труп ебёт,

Как бы там у него много

Ни было других забот.

А потом, в кругу семьи,

Глазки выкалов свои,

Пусть расскажут те, кто видел,

Как вишу я в забытьи

Том, которого достичь

Ваш мирской не в силах кичч -

В том, которому причастны

Только Глист, Паук и Сыч.

НОСТАЛЬГИЧЕСКИЙ ПЕСЕННИК

Дорогие москвичи,

Пшли вы на Хуй,

Я удавлю вас

Красной рубахой

С медной бляхой,

Дорогие москвичи,

Хуй вам в Жопу

Вместо укропу

Девятнадцать раз.

Закишели братки кагалом,

А сестрички вобще блин калом,

Голубые жиды,

Голубые жиды -

Это есть Великое в Маломъ.

Из индевеющей ты выплыл

темноты,

как небольшой кусочек мяса в борще.

Я оглянулся посмотреть,

не оглянулся ли вдруг ты,

щтоб посмотреть -

а щто такое вобще?

* * *

Я дяде Васе как-то нагрубил,

А дядя Вася Хуй мне отрубил.

И я с тех пор уж не такой счастливый,

Но всё ж горю, как угль

под хладною золой,

Всё жарче мой огонь,

всё тоньше серый слой…

А дядя Вася — он совсем не злой,

Он столь же строгий,

сколь и справедливый.

* * *

Я выспренне жыву

с ни с чем не схожей Рожей,

Стремлюся вольно к высотам,

я слышал — говорят,

что я мол нехороший

какие то людишки там.

Ну что-же! За такое в бошку

им Дулю Медную

перун зафинделит

И Жалом их язьвиць

пошлёт Святой синклит

невидимую огненную Мошку.

Слогая солнечные гимны,

грызя немые валуны,

Я на скалбх жыву,

гнушаясь дола.

И уж скорее захуячит

вас всех в Пезду седой Луны,

Чем я низъёбнуся с Престола.

* * *

Златожопую Луну

Звал на тризну злой Закат.

Мне, седому шалуну,

Мальчик молвил: "Гадъ".

Застегнул я коверкот

Быстро: пуговки-то две…

А вдали пылал Восход,

Как аутодафэ.

Где-то неподалекэ

Харкал кровию Восход.

Мне, больному старику,

Мальчик молвил: "Скотъ".

Я последний сьел мускат,

Тихо прочь попёръ, понуръ…

А внутъри горел Зокат,

Как бякфордов щнур.

* * *

О, есть ли кто другой,

Как я — ни для чего,

Кому чумной покой

На детское чело

Тяжёлый возложил

Скукоженный венец

И вместо крови влил

Расплавленный свинец,

Кого врождённый тиф

Избавил от забав,

Кто, солнце проглотив

И сразу изблевав,

Рот широко открыл,

Ой, ротик свой большой,

Чтоб Бог его поил

Касторкой и мочой?

* * *

В местах общественных развлечений

Тупые бляди ебут муму,

А я один средь безмолвных теней

В моём таинственном терему.

ПЕСНИ ПРЕДВИДЕНИЯ

Долбанётся, чекалдыкнется

Ойкуменочька фъся,

Всё страшным образом пездыкнется -

Вот что я вам предрекаю, дьрузья,

Вот что я вам предрекаю, дьрузья.

Сонце лучиком подавится

И падут города.

Всё стухнет, что вы жьрали давечя -

Вот что я вам доложу, господа,

Вот что я вам доложу, господа.

Каждому дадут по бляшечке,

Приползут Червяки.

И все вы весело запляшете -

Вот что я вам предвещаю, братки,

Вот что я вам предвещаю, братки.

За сьтеклом летейских струй,

В склизко-пурпурном хлеву

Шашенька отрубит Хуй,

Зюзя Гвоздь вобьот в Главу.

Это будет

Семинар

По раз-

ра-

бот-

ке

справед-

ливых

кар.

Шаша выпусьтит Кишьки,

Зюзенька отнимет речь,

А потом прочтут стишки

И станут ацким Пламем жечь -

Проведут

Факультатив

По у-

стра-

не-

нью

Всех аль-

терна-

тив.

* * *

О Ссыне, щто там пьорнуло в Гъруди?

А это, Ёпче, Сёрце Кровъю облевалось.

* * *

В наше врёмя многыя хуюношы

Уссано и пиздьменно блядеют

Иносранныими ебздыками.

Ети бзднанья ссуть один из йих

Неотъеблемыих отъебутов.

* * *

Царь земной юдоли — очень хитрая Свинья,

Ток пускает блядьский чорной кровью через я.

* * *

Положи мне на крыла изъязвлённые

Лавр колючий из садов белокаменных,

Что склонились над рекою стреноженной

И из ран её всё пьют — не насытятся,

Середь пустыни одень москворецкия

Меня в саван ты шиповый без жалости,

Всеми язвами принять заповедано

От когтистыих листов мне лобзание.

Ты добудь их красным утром погибельным,

Мимо стражи прянь кремлёвскою векшею

И тернового нарви ты мне листвия

С восьмиперстыих ветвей Азраиловых.

Не смотри, что отдан я на склевание

Неотгонной Дребезде со Куропию -

Так и нужно, чтобы медные коршуны

Над Бояновой ругалися перстию.

О, я ведал сыспокон, что на праздичном

В стольной вотчине распнут меня ясене,

Да только Бог мне не сказал, что потребуют

От мещерския желны — злата мёртвого.

Ты не плачь, когда о пристань гееннскую

Я хохочущей ударюся сельдию,

Ты на очи положи мне отцветшие

Малый листик из Евангелья гусьего.

КАК ЭТИ

Кофе остыло. Больше уж не нажать

указательным кнопку — много ж, видать, та лунка

обломала ногтей! Лучше, смотря назад,

смахивать пепел (в профиль — на Нибелунга

с настоящей базукой, чьего кольца

не найти в ноздре, в мокром тазу — тем паче).

Так саднит, траузерам кость предпочтя, культя,

что Геракл хитон свой — перьям апачей,

так седеют от грыжи — видать, теперь

дуля в цене, либо — поклеп колосьев

на скурвившийся дол, коему друг степей

тоже всыпал стопою. Я, словно тот Иосиф,

пью в пещере в обществе граций, нимф, ангелиц, богинь,

бьющих в баклуши, в колокола небесна -

в просторечьи — града. В их звонком "дзынь"

лавреату мнится лебяжья песня

мандарина. Чем дольки делить на сто,

раскрути лучше глобус, как Индра, будь он пидор — Наля.

Так добиваются славы. А что?

А что,

если это — проза, да и дурная?

Горгоны гвельф, не пряча в гроте гурт,

я молвлю: морс — мерзее маргарина.

Вепрям — вопрос: где был я в Горний Год,

когда моргали в морге маргиналы?

А в коме с кем я? Наг, девятинюх,

не русский, но раскос, не лгут дагуры.

На что мне, Штурман, двадцать дево-ног?

Я сам драгун, не трогаю другое.

Размер маразма, гроба габарит

мне перемножат жмоты на таможне.

— Не спи, не спи, художник, — говорят, -

не предавай сосну! И я о том же.

а)

Бабушка меня спросила:

Свет мой Оленька, давно я мучусь,

Как исправней, поведай мне, светик,

Говорить — «хотишь» или "хочешь"?

Я ведь в МГУ-от не училась.

Ей с поклоном я отвечала:

— Человек — что старая телега,

Никогда её не исправишь,

Одно колесо у ней приладишь,

Глядь — другое отвалилось.

Вон Аверинцев — страшное дело:

Глубок, как чертово болото,

Высок, как кудыкины горы,

А все равно картавит.

Так что говори, как пожелаешь,

Как хотишь, родная, как хочешь.

б)

Когда я свечкою дрочу,

Я не помню ни о чем.

Но все ж я знаю, что по чем,

И я сказать тебе хочу:

Бессмертен тот, кто жжет свечу,

А тот, кто дружен с палачом,

Подобен кирпичу.

* * *

Моя юродивая лира

Звенит в терновом Серце мира.

Это Серце — пылающий храм,

Я в него не пущу гегемона земли — агасфера-мздоимца,

От этого Серца струится

Господня Кровь по жалобным струнам.

А сегодня Оно разорвётся,

И красная со звёзд посыплется извёстка,

Но не будет ни Трубы, ни грома

Горних войн -

Только чорных струн опустошённых

Загрудинный звон.