Иван Иванович Козлов родился в Москве в 1779 году. Он происходил из старинного дворянского рода, его отец был статс-секретарем императрицы Екатерины II. Мальчик получил блестящее домашнее образование, пяти лет его записали в гвардейский Измайловский полк, и к восемнадцати годам, когда пора было начинать службу, он уже имел офицерский чин. Но Козлов предпочел военной карьере статскую и вскоре стал чиновником в канцелярии московского генерал-прокурора. "Блестящий гвардейский офицер, позднее чиновник на хорошей дороге, он славился как франт и танцор в Москве" - таким предстает Козлов 1800-х годов в воспоминаниях современника. В 1812 году он был одним из самых деятельных работников в специальном комитете по организации Московского ополчения и покинул Москву лишь накануне вступления в нее французов. В 1813 году Козлов перешел на службу в Департамент государственных имуществ и переехал в Петербург. Но в 1818 году его постигло страшное несчастье - у него парализовало ноги, а три года спустя он к тому же ослеп. Деятельная натура Козлова не могла примириться с тем, что судьба обрекла его на бездеятельность. Если раньше внешняя сторона жизни - служба, светское общение - как бы оттесняла на задний план и заслоняла внутреннюю духовную жизнь, то теперь именно она стала главным содержанием его бытия. Давняя любовь к литературе, которая сдружила его с Жуковском еще в 1800-е годы, в Москве, оказалось, была не просто интересом образованного человека к изящной словесности, но за ней скрывался поэтический талант, безотчетно тяготевший к родной стихии. В сорок два года Козлов написал первые свои стихотворения. Но в них он обнаружил такую поэтическую зрелость, что их никак нельзя назвать ученическими. Период учебы и подготовки Козлов пережил в душе и уме до тою, как записал на бума! о первые стихотворные строки. В. А. Жуковский писал о нем:
"Несчастье сделало его поэтом, и годы страданий были самыми деятельными годами ума его Знавши прежде совершенно французский и итальянский язык, он уже на одре болезни, лишенный зрения, выучился по-английски и по-немецки.. он знал наизусть всего Байрона, все поэмы Вальтера Скотта, лучшие места из Шекспира, так же, как прежде всего Расина, Тасса и главные места из Дате".
Творчество Козлова целиком принадлежит романтизму, он был и остался до конца учеником и последователем Жуковского, но привнес в поэтику русского романтизма новые ноты, получившие полное свое развитие у Лермонтова, поэма которого "Мцыри" тесно связана с поэмой Козлова "Чернец", Начав с переводов Байрона, Козлов вскоре приступил к созданию оригинальных произведений. В 1823-1824 годах он работает над поэмой "Чернец", содержание которой составляет рассказ-исповедь монаха, который, мстя за гибель жены и ребенка, убил виновника их смерти. Став убийцей, он, по понятиям христианской религии, совершил грех, это мучит его, оп удалился в монастырь, чтобы забыть земные страсти, по и там не мог их забыть... Поэма имела необыкновенный успех. "Слава Козлова,- писал Белинский,- была создана его "Чернецом"... Она взяла обильную и полную дань с прекрасных глаз, ее знали наизусть и мужчины". Козлов становится одним из известнейших и читаемых поэтов, тот же Белинский отмечал, что у "Чернеца" было больше читателей, чем у поэм Пушкина. В доме Козлова на литературные вечера собираются все известные литераторы: Гнедич, Плетнев, Грибоедов, Жуковский, Дельвиг, Баратынский, поэты-декабристы Рылеев, Кюхельбекер и другие. Козлов пристально следит за всеми новостями литературной и общественной жизни. Он с восхищением относится к творчеству Пушкина. Когда вышел из печати "Чернец", оп послал поэму Пушкину в Михайловское с надписью "Милому Александру Сергеевичу Пушкину от автора". Пушкин писал брату Льву (через которого и была послана книга):
"Подпись слепого поэта тронула меня несказанно. Повесть его прелесть, сердись он, не сердись, а хотел простить - простить не мог достойно Байрона. Видение, конец прекрасны. "Послание", может быть, лучше поэмы,- по крайней мере, ужасное место, где поэт описывает свое затмение, останется вечным образцом мучительной поэзии. Хочется отвечать ему стихами, если успею, пошлю их с этим письмом..."
Вот эти стихи Пушкина:
Певец, когда перед тобой
Во мгле сокрылся мир земной,
Мгновенно твой проснулся гений,
На все минувшее воззрел
И в хоре дивных привидений
Он песни дивные запел.
О милый брат, какие звуки!
В слезах восторга внемлю им.
Небесным пением своим
Он усыпил земные муки,
Тебе он создал новый мир,
Ты в нем и видишь, и летаешь,
И вновь живешь, и обнимаешь
Разбитый юности кумир.
А я, коль стих единый мой
Тебе мгновенье дал отрады,
Я не хочу другой награды
Недаром темною стезей
Я проходил пустыню мира,
О нет! недаром жизнь и лира
Мне были вверены судьбой!
Произведения Козлова отличает высокий художественный уровень, они необычайно музыкальны, на ряд его стихотворений, таких, как "Вечерний звон", "Венецианская ночь" и другие, были написаны романсы, популярные до сих пор. Но не только их мелодичность и поэтичность привлекала читателей в произведениях Козлова. Они чутко отражали общественное настроение. Сочувствие русского общества освободительной борьбе греков отразилось в стихотворении "Пленный грек в темнице"; "Чернец" создавался, когда в тайном декабристском обществе горячо дебатирсвался вопрос о нравственном праве на цареубийство, написанная в 1828 году историческая поэма "Княжпа Долгорукая" - о судьбе женщины, последовавшей в начале XVIII века за мужем в ссылку, вызывала мысли о женах декабристов. Козлов умер в 1840 году.
КИЕВ
О Киев-град, где с верою святою
Зажглася жизнь в краю у нас родном,
Где светлый крест с Печорскою главою
Горит звездой на небе голубом,
Где стелются зеленой пеленою
Поля твои в раздолье золотом
И Днепр-река, под древними стенами,
Кипит, шумит пенистыми волнами!
Как часто я душой к тебе летаю,
О светлый град, по сердцу мне родной!
Как часто я в мечтах мой взор пленяю
Священною твоею красотой!
У Лаврских стен земное забываю
И над Днепром брожу во тме ночной:
В очах моих всё русское прямое
Прекрасное, великое, святое.
Уж месяц встал,
Печерская сияет,
Главы ее в волнах реки горят,
Она душе века напоминает,
Небесные там в подземелье спят,
Над нею тень Владимира летает,
Зубцы ее о славе говорят.
Смотрю ли вдаль - везде мечта со мною,
И милою всё дышит стариною.
Там витязи сражались удалые,
Могучие, за родину в полях,
Красою здесь цвели княжны младые,
Стыдливые, в высоких теремах,
И пел Баян им битвы роковые,
И тайный жар таился в их сердцах.
Но полночь бьет, звук меди умирает,
К минувшим дшш еще день улетает.
Где ж смелые, которые сражались,
Чей острый меч, как молния, сверкал?
Где та краса, которой все пленялись,
Чей милый взгляд свободу отнимал?
Где тот певец, чьим пеньем восхищались?
Ах, вещий бог на всё мне отвечал!
И ты один под башнями святыми
Шумишь, о Днепр, волнами вековыми!
1824
БАЙРОН[1] А. С. Пушкину
But I have lived and have not lived m vain. [2]
Среди Альбиона туманных холмов,
В долине, тиши обреченной,
В наследственном замке, под тенью дубов,
Певец возрастал вдохновенный.
И царская кровь в вдохновенном текла,
И золота много судьбина дала,
Но юноша, гордый, прелестный,
Высокого сана светлее душой,
Казну его знают вдова с сиротой,
И звон его арфы чудесный.
И в бурных порывах всех чувств молодых
Всегда вольнолюбье дышало,
И острое пламя страстей роковых
В душе горделивой пылало.
Встревожен дух юный, без горя печаль
За призраком тайным влечет его вдаль
И волны под ним зашумели!
Он арфу хватает дрожащей рукой,
Он жмет ее к сердцу с угрюмой тоской,
Таинственно струны звенели.
Скитался он долго в восточных краях
И чудную славил природу,
Под радостным небом в душистых лесах
Он пел угнетенным свободу,
Страданий любви иступленной певец,
Он высказал сердцу все тайны сердец,
Все буйных страстей упоенья,
То радугой блещет, то в мраке ночном
Сзывает он тени волшебным жезлом
И грозно-прелестны виденья.
И время задумчиво в песнях текло,
И дивные песни венчали
Лучами бессмертья младое чело,
Но мрака с лица не согнали.
Уныло он смотрит на свет и людей,
Он бурно жизнь отжил весною своей,
Надеждам он верить страшился,
Дум тяжких, глубоких в нем видны черты,
Кипучая бездна огня и мечты,
Душа его с горем дружится.
Но розы нежнее, свежее лилей
Мальвины красы молодые,
Пленительны взоры сапфирных очей
И кудри ее золотые,
Певец, изумленный, к ней сердцем летит,
Любви непорочной звезда им горит,
Увядшей расцвел он душою,
Но злоба шипела, дышала бедой,
И мгла, как ужасный покров гробовой,
Простерлась над юной четою.
Так светлые воды, красуясь, текут
И ясность небес отражают,
Но, встретя каменья, мутятся, ревут
И шумно свой ток разделяют.
Певец раздражился, но мстить не хотел,
На рок непреклонный с презреньем смотрел,
Но в горести дикой, надменной
И в бешенстве страсти, в безумьи любви
Мученьем, отрадой ему на земли
Лишь образ ее незабвенный!
И снова он мчится по грозным волнам,
Он бросил магнит путеводный,
С убитой душой по лесам, по горам
Скитаясь, как странник безродный.
Он смотрит, он внемлет, как вихри свистят,
Как молнии вьются, как громы гремят
И с гулом в горах умирают.
О вихри! о громы! скажите вы мне:
В какой же высокой, безвестной стране
Душевные бури стихают?
С полпочной луною беседует он,
Минувшее горестно будит,
Желаньем взволнован, тоской угнетен,
Клянет, и прощает, и любит.
"Безумцы искали меня погубить,
Все мысли, все чувства мои очертшть,
Надежду, любовь отравили,
И ту, кто была мне небеспой мечтой,
И радостью сердца, и жизни душой,
Неправдой со мной разлучили.
И дочь не играла на сердце родном!
И очи ее лишь узрели...
О, спи за морями, спи ангельским сном
В далекой твоей колыбели!
Сердитые волны меж нами ревут,
Но стон и молитвы отца донесут...
Свершится!.. Из ранней могилы
Мой пепел поднимет свой глас неземной,
И с вечной любовью над ней, над тобой Промчится мой призрак унылый!"
Страдалец, утешься! - быть может, в ту ночь,
Как грозная буря шумела,
Над той колыбелью, где спит твоя дочь,
Мальвина в раздумье сидела,
Быть может, лампады при бледных лучах,
Знакомого образа в милых чертах
Искала с тоскою мятежной,
И, сходство заметя любимое в ней,
Мальвина, вздыхая, младенца нежней
Прижала к груди белоснежной!
Но брань за свободу, за веру, за честь
В Элладе его пламенеет,
И слава воскресла, и вспыхнула месть, -
Кровавое зарево рдеет.
Он первый на звуки свободных мечей
С казною, и ратью, и арфой своей
Летит довершать избавленье,
Он там, он поддержит в борьбе роковой
Великое дело великой душой Святое Эллады спасенье.
И меч обнажился, и арфа звучит,
Пророчица дивной свободы,
И пламень священный ярчее горит,
Дружнее разят воеводы.
О край песнопенья и доблестных дел,
Мужей несравненных заветный предел Эллада!
Он в час твой кровавый
Сливает свой жребий с твоею судьбой!
Сияющий гений горит над тобой
Звездой возрожденья и славы.
Он там! Он спасает!
И смерть над певцом!
И в блеске увянет цвет юный!
И дел он прекрасных не будет творцом,
И смолкли чудесные струны!
И плач на Востоке... и весть пронеслась,
Что даже в последний таинственный час
Страдальцу былое мечталось:
Что будто он видит родную страну,
И сердце искало и дочь и жену,
И в небе с земным не рассталось!
1824
НА ПОГРЕБЕНИЕ АНГЛИЙСКОГО ГЕНЕРАЛА СИРА ДЖОНА МУРА
Не бил барабан перед смутным полком,
Когда мы вождя хоронили,
И труп не с ружейным прощальным огнем
Мы в недра земли опустили.
И бедная почесть к ночи отдана,
Штыками могилу копали,
Нам тускло светила в тумане луна,
И факелы дымно сверкали.
На нем не усопших покров гробовой,
Лежит не в дощатой неволе
Обернут в широкий свой плащ боевой,
Уснул он, как ратники в поле.
Недолго, но жарко молилась творцу
Дружина его удалая
И молча смотрела в лицо мертвецу,
О завтрашнем дне помышляя.
Быть может, наутро внезапно явясь,
Враг дерзкий, надменности полный,
Тебя не уважит, товарищ, а нас
Умчат невозвратные волны.
О нет, не коснется в таинственном сне
До храброго дума печали!
Твой одр одинокий в чужой стороне
Родимые руки постлали.
Еще не свершен был обряд роковой,
И час наступил разлученья,
И с валу ударил перун вестовой,
И нам он не вестник сраженья.
Прости же, товарищ!
Здесь нет ничего
На память могилы кровавой,
И мы оставляем тебя одного
С твоею бессмертною славой.
1825
ПЛАЧ ЯРОСЛАВНЫ. Княгине 3. А. Волконской
То не кукушка в роще темной
Кукует рано на заре
В Путивле плачет Ярославна,
Одна, на городской стене:
"Я покину бор сосновый,
Вдоль Дуная полечу,
И в Каяль-реке бобровый
Я рукав мой обмочу,
Я домчусь к родному стану,
Где кипел кровавый бой,
Князю я обмою рану
На груди его младой".
В Путивле плачет Ярославна,
Зарей, на городской стене:
"Ветер, ветер, о могучий,
Буйный ветер! что шумишь?
Что ты в небе черны тучи
И вздымаешь и клубишь?
Что ты легкими крылами
Возмутил поток реки,
Вея ханскими стрелами
На родимые полки?"
В Путивле плачет Ярославна,
Зарей, на городской стене:
"В облаках ли тесно веять
С гор крутых чужой земли,
Если хочешь ты лелеять
В синем море корабли?
Что же страхом ты усеял
Нашу долю? для чего
По ковыль-траве развеял
Радость сердца моего?"
В Путивле плачет Ярославна,
Зарей, на городской стене:
"Днепр мой славный! ты волнами
Скалы половцев пробил,
Святослав с богатырями
По тебе свой бег стремил,
Не волнуй же, Днепр широкий,
Быстрый ток студеных вод,
Ими князь мой черноокий
В Русь святую поплывет".
И о Путивле плачет Ярославна,
Зарей, на городской стене:
"О река! отдай мне друга
На волнах его лелей,
Чтобы грустная подруга
Обняла его скорей,
Чтоб я боле не видала
Вещих ужасов во сне,
Чтоб я слез к нему не слала
Синим морем на заре".
В Путивле плачет Ярославна,
Зарей, на городской стене:
"Солнце, солнце, ты сияешь
Всем прекрасно и светло!
В знойном поле что сжигаешь
Войско друга моего?
Жажда луки с тетивами
Иссушила в их руках,
И печаль колчан с стрелами
Заложила на плечах".
И тихо в терем Ярославна
Уходит с городской стены.
1825
ВЕЧЕРНИЙ ЗВОН. Т. С. Вемровой
Вечерний звон, вечерний звон!
Как много дум наводит он
О юных днях в краю родном,
Где я любил, где отчий дом,
И как я, с ним навек простясь,
Там слушал звон в последний раз!
Уже не зреть мне светлых дней
Весны обманчивой моей!
И сколько нет теперь в живых
Тогда веселых, молодых!
И крепок их могильный сон,
Не слышен пм вечерний звон.
Лежать и мне в земле сырой!
Напев унывный падо мной
В долине ветер разнесет,
Другой певец по ней пройдет,
И уж не я, а будет он
В раздумье петь вечерний звон!
1827
КНЯГИНЕ 3. А. ВОЛКОНСКОЙ
(В ответ на ее послание)
Я арфа тревоги, ты - арфа любви
И радости мирной, небесной,
Звучу я напевом мятежной тоски,
Мил сердцу твой голос чудесный.
Я здесь омрачаюсь земною судьбой,
Мечтами страстей сокрушенный,
А ты горишь в небе прекрасной звездой,
Как ангел прекрасный, нетленный!
1838
ГИМН ОРФЕЯ
Когда целуете прелестные уста
И сердце тает негой наслажденья,
Вам шепчутся и ласки и моленья,
И безгранично своевольствует мечта...
Тогда, любовью пламенея.
Вы слушаете страстный гимн Орфея.
Когда душа тоскою сражена,
Нет слез от полноты томленья,
И меркнет свет, и мысли без движенья,
И волны времени без цели и без дна...
Тогда, от горя каменея,
Вам чудится плачевный гимн Орфея.
Когда к творцу миров возносите мольбы
И тонет взор в безбрежности творенья,
Молчат уста в избытке умиленья.
Вы доверяетесь влечению судьбы...
Тогда, вам благодатью вея,
Весь мир гремит священный гимн Орфея!
Когда поэт на языке земном
Передает пророческим пером
Таинственные вдохновенья
И осветлит души виденья
Поэзии огнем,
Венчает мир, исполнен удивленья,
Чело певца бессмертия венком.
1839