<p>Александр Навроцкий</p> <p>Злой город</p>

То было давно, княжил Рюрика род; Всю Русь на уделы разбили Потомки варяга; славянский народ Они меж собою делили. Отростки великой и славной семьи. Чрезмерно они расплодились, И в вечной вражде, как весной воробьи, За право владения бились. От этих раздоров лишь горе всегда Народу в удел доставалось, И тяжко над бедною Русью тогда Усобица та отражалась. Вдруг грянуло новое горе; беда, Какой на Руси не бывало: С востока татар азиатских орда, Как туча, всю Русь облегала. Как рой саранчи налетела она, Как град все собою забила, И следом за ней оставалась одна Залитая кровью могила. Батый, её вождь, как восточный тиран, Не ведал, что значит пощада; Ведь муки и кровь из зияющих ран Для хищника — только отрада. Где только встречала преграду орда, Живое там все исчезало; Где город стоял—не осталось следа, И место травой порастало. Натешившись вдоволь и Русь полонив, И всех истребив, кто не сдался, И все, где прошел он, в конец разорив, Батый уж домой возвращался. Вдруг город один ему путь заслонил, Ничтожный, пустой городишко; Батыя сначала он лишь разсмешил, Как дерзкий, безумный мальчишка, Который дерзнул бы бороться со львом, И встретив голодного зверя, Стал смело грозить бы ему кулаком, В могучесть его не поверя. Батый рассмеялся и выслал послов, Сказать этой горсти безумных, Чтоб лучше послушались милости слов, Чем мыслей своих безрассудных. Пусть тотчас покорно склонятся во прах, И он им их дерзость прощает, И чтоб не вселить в них отчаянья страх, Им жизнь сохранить обещает. К воротам Козельска прибыли послы; Но в город послов не пустили, И, выслушав ханский наказ у ворот Послов подождать попросили. Раздался торжественный звон вечевой, И слышен быль звон тот далече, И все горожане, готовые в бой, Оставив на случай отряд боевой, Сошлись на народное вече. Поведали им, что велел передать Посол беспощадного хана; Поведав, спросили: — бороться — иль сдать, И ханское слово как милость принять, И в город пустить басурмана? Безмолвно стояла толпа и ждала Старейших глагола на вече; Привыкла выслушивать молча она, Доверием к старости мудрой полна, Их мудрые опытом речи. И вот из толпы выступает старик И поступью медленной, важной, На паперть выходит; суров его лик, Решимостью блещет отважной. И знаменьем крестным себя осенив, Пред храмом старик преклонился, Потом, к горожанам лицо обратив, Он трижды им всем поклонился И молвил — «Кто ходит молиться во храм, Тот пусть татарве не сдается, Коварным Батыя не веря словам, На смерть пусть с погаными бьется. Вы знаете все: этих тигров орда Всю бедную Русь разорила, И стольный Владимир, и все города Кровавой волною залила. Неужели ж мы не обычным путем Решимся отстаивать волю, И трусить, как малые дети, начнем, И смерти в бою, как рабы предпочтем Татарскую злую неволю? Погибнем мы все! но не скажут про нас, Что струсили мы пред врагами, Что храбрости луч в нашем сердце угас Пред хана Батыя ордами. Погибнем! но честно, как гибнут орлы, Гнездо от врагов защищая, Отвагой и силой могучей полны, Пощады не ждя и не зная. Докажем, что взять нас в неволю нельзя, Пока у нас жизнь не отнимут! Припомним завет Святослава, друзья, Что мертвые сраму не имут!» Тут крест с своей шеи могучей он снял И голос напряг необычно, И кверху десницу высоко подъял, И крест золотой в ней толпе показал, И крикнул могуче и зычно: — «Клянитеся, братья! что каждый из вас На смерть будет биться с врагами! Клянитеся дружно в торжественный час, Изменников нет между нами! А трусом никто никогда не посмел Назвать нас — и впредь не решиться; Ребенок — и тот уж отважен и смел, Когда он в Козельске родится. Клянитесь!» — «Клянемся!» — раздалось в ответ И дружно все руки подняли, И знаменьем крестным, как братства завет, В знак клятвы себя осеняли. Вернулись послы и ответ козельчан Батыю со страхом сказали, И гневом вскипел избалованный хан, И тотчас велел, чтоб послали На приступ татар особливую рать, Ужасных как дикие звери, И город сполна им в добычу отдать, Чтоб дерзких безумцев в пример наказать За то, что противиться смели. Полдня нападали на город они И лезли на крепкую стену; Когда уставали иль гибли одни, Другие являлись на смену. Но стойко врага отражая удар, Как львы осажденные бились, И целые сотни погибших татар, Как мусор, со стен их валились. Устали татары; уж бой затихал И с тьмою совсем прекратился; Сам грозный Батый поспокойнее стал, Должно быть и он утомился. И в ханскую ставку вернувшись, собрать Велел воевод и поведал: — «На завтра сменить утомленную рать, С удвоенной силою приступ начать, Никто чтоб пощады не ведал; Но бить, и рубить, и колоть, и стрелять, В конец истребить непокорных, И страшной расправой пример показать Над горстью безумцев задорных». На утро опять закипел страшный бой, Но город врагам не сдавался; Неделя текла за неделей, седьмой — Черед подходил, но за крепкой стеной Козельск от татар отбивался. Редела защитников малая рать, И быстро они умалялись, Но жены и дети, стремясь помогать, На смену уставшим являлись. Тушили поджогов опасных огни, На бревна дома разбирали, И за ночь на стены сносили они, А днем на врага их метали. Торжественно данную клятву блюдя, Все часа последнего ждали, И дружно трудясь, не жалея себя, Все свято ее исполняли. Батый все сильней и сильней свирепел, И злобою полный надменной, Орды не щадя, наконец, повелел, Чтоб с битвы никто возвратиться не смел, Погибнуть — иль взять непременно! Чтоб кончить к закату, и если к ночи Батыя приказ не исполнят, То их головами в ту ночь палачи Все рвы городские наполнят. И вот закипел самый яростный бой, Отчаянно лезли татары, Никто не хотел возвращаться живой, Чтоб ночью расстаться с своей головой — Боялись Батыевой кары. Враги все росли, а защитников горсть Все меньше числом становилась, Но смело встречая татарскую злость, Все с той же отвагою билась. Но храбрость хоть многое может творить, Однако имеет пределы, И сила должна была храбрых сломить, Хоть были отважны и смелы. Конец наступил но никто не сробел; Живыми врагу не сдаваясь, Погибли они не от вражеских стрел, А грудью с врагами сражаясь. Кто тяжко быль ранен, себя добивал, Свой меч себе в сердце вонзая, И Господа гнев на врагов призывал За гибель родимого края. Орда одолела. Как волны она Врывалася в город без счета, Отвагою злобы и мести полна, Последнего жаждя расчета. Защитников не было больше нигде, Для них все окончились беды, И слышались только в граде везде Призывные звуки победы. Проникнувши в город, татары спешат На вече, к соборной ограде, Где сами себя наградить поспешат, Как волки в зарезанном стаде. Известно им было, что немощный люд, Что жизнь лишь влачил, умирая По целым годам, неспособный на труд Защиты родимого края, А главное женщины — ценный товар, Пред ужасом муки и срама, Имели обычай от злобных татар Спасаться под сводами храма. Татары спешат подбежали глядят… Но тщетно для жадного взора Нет пищи, лишь голые стены стоят; Замкнуты все двери собора. Заложены наглухо окна его, Заложены крепко бойницы, Не только людям не проникнуть в него, Не могут проникнуть и птицы. Татары за дело: огромным бревном Стараются выломать двери, И пробуют стены рубить топором, И воют, как дикие звери. Но крепко могучие стены стоят, Не страшны им грозные крики, И только сурово над входом глядят Святителей строгие лики. В соборе ни звука… Вдруг легкий дымок Над крышей собора поднялся И к небу взвился вот за ним огонек В окне угловом показался… Еще и еще… все сильней и сильней… Вот треснула крыша от жара, И вспыхнуло, ярко взлетевши над ней, Багровое пламя пожара. Татар озаряя своей краснотой, Все выше оно поднималось… Вдруг стройное пенье молитвы святой Во храме пылавшем раздалось. Все громче и громче звучала она, И пламени треск заглушала, И громко, священного чувства полна, Окрестность собой оглашала. Безмолвно стояли татары вокруг. Казалось, что звуки молитвы, Как Божия весть, охватили их вдруг, Глуша в них все ужасы битвы. Вот рухнула крыша… но в этот же миг Открылись соборные двери, И в них показался суровый старик, И грозно сиял его доблестный лик, И ярко доспехи блестели. В деснице быль меч, его шуйца с крестом Высоко была им подъята. И ринулся он с обнаженным мечом На гибель врага-супостата. За ним устремилася горсть удальцов, Седых, но отвагою полных, Последних за волю Козельска бойцов — Последних, но самых отборных. И бились на смерть, где клялися они, Где было последнее вече, И все полегли на защите земли В последней ужаснейшей сече. Доволен Батый! Наконец-то сломил Он дерзость безумцев упорных; Но только ценой дорогой победил Он горсть удальцов непокорных. Он сел на коня и, доехав до стен, Стал думать: какие бы муки Измыслить для тех, кто достанется в плен В его всемогущие руки. На встречу ему приближался Ахмет, Любимый его воевода, Обычный и радостный вестник побед, Потомок знатнейшего рода. — «Великий Батый, не гневися на нас — Он молвил — приказ твой исполнен; Настал для безумцев возмездия час, Их трупами город наполнен. С победою полной! Гнездо козельчан Со всем, что в нем есть, нам досталось». — «А пленные где?» — «Не гневись, грозный хан, В живых никого не осталось!» — «Неужели все?»—«Да, должно быть, что страх Их так обуял, что не смели» — «А женщины? дети?» — «На наших глазах Живыми во храме сгорели». Батый победил. Но за то никому Уж мстить не пришлось; не осталось В живых ни души, и для мести ему Лишь кладбище мертвых досталось. И он повелел, чтоб свой гнев показать. И страх по Руси всей навеять. Разрушить Козельск и с землею сравнять То место, где был он, сохой запахать И сорной травою засеять. Исполнили волю владыки рабы, С землей бедный город сравняли, И городом злым, за упорство борьбы, Козельск с той поры называли.

1876 г.