В августе меня перевели из клиники, где я пребывал после инфаркта, в институтский сердечный санаторий. Чувствовал я себя уже сносно, и неудивительно, что вскоре принялся клянчить: привезите да привезите Варяга — два месяца собаку не видел. Наташа, жена моя, ноет: «Ну как его довезешь до „Дубков“ в автобусе с пересадками!» Но везти Варяга не хочет не потому, что трудно, а чтобы я себе душу не травил. Увижу пса и начну строить планы, как бы выбраться с ним на охоту. А я ее перехитрил. Позвонил Рудневу и попросил, чтобы он помог ей привезти собаку. И в воскресенье к санаторию подкатил знаменитый оранжевый «Москвич» — один Руднев знает, что там под его капотом. Впереди Наталья Павловна, сзади Даша, моя дочь, с мужем Юрой. А первым из «Москвича» вылетел рыжий мохнатый метеор и чуть меня не сшиб — видели бы вы, что творилось!

И поехали мы в одно хорошее место — километров за двадцать. Там и речка, и рощица. Рядом овсяное поле. Безлюдно. И есть большой пень — как стол. Даша с Юрой — в речку. Наталья Павловна раскидывает на этом пне скатерть-самобранку: два больших термоса с хорошим, не по-санаторски заваренным чаем и все такое. А мы с Виктором Семеновичем в тенечке любуемся на небо, на облака, на листву. Он сосет трубку. Я жую травинку. И на мне, понимаете, не осточертевшая больничная пижама, а родные задрипанные хлопчатые джинсики. И мы смотрим, как Варяг «челноком» прочесывает рощицу — как работают в нем эти самые инстинкты десятков поколений собачьих Габсбургов.

А он прочесывал так плотно, так хорошо и не ковырялся носом в следах, словно какая-то там ищейка, а шел все время верхним чутьем и так благородно держал голову, что Виктор Семенович только покосился на мою благоверную — и слышали бы, с какой горечью вздохнул:

— Такая собака без работы пропадает, а ведь охота уж два дня как открыта — с двадцать шестого! В этом году задержали…

И тут же он был круто прерван бабой Натой, то есть Натальей Павловной, — ведь мы с ней уже дедушка с бабушкой:

— Прошу вас, обещайте, что сегодня больше про охоту ни полслова! Незачем Сереже душу томить.

А мой Варяг уже ушел от нас далеко в сторону — мелькнет метрах в ста и пропадет, даже не слышно, как он шмыгает сквозь кусты. Но вдруг выскочил откуда-то — и ко мне. И делает «анонс»: доклад, что нашел дичь и надо идти за ним туда, где она прячется.

Есть навыки обязательные, без которых охотничья собака — не собака: например, когда птица ранена, собака должна догнать подранка, прижать его к земле лапой или осторожно взять зубами и подать хозяину, но не душить. Но анонс — это другое: это высший собачий пилотаж. Его не всякий дрессировщик может добиться и не каждая собака способна освоить. А ведь, честно говоря, я и охотник и собачник пока что липовый — только и начал с легкой руки Виктора Семеновича. Он мне вместе со щенком подарил две книжки про собачью педагогику, и я старался обучать Варяга дома и на прогулках. А в поле, снисходя к моей неумелости, натаскивал он сам. Натаска — это целая наука! Но ни Виктор Семенович, ни я до анонса не дошли. А Варяг сам дошел — в полтора года! Мы даже не сразу поняли, отчего он, подбежав, легонечко припадает к земле, смотрит в глаза, тихо поскуливает, делает вид, что хочет отбежать, но не отбегает.

Вдруг Виктор Семенович словно проснулся, вскочил и говорит: «Пошли».

Варяг удостоверился, что мы идем следом, и поспешил вперед. Когда сквозь кусты уже проглянуло поле, он замер. Потом перешел к «потяжку» — стал ступать медленно, бесшумно, будто плыл в невесомости… и застыл в стойке, подняв лапу. Так всегда рисуют и лепят легавых собак, это их классическая поза.

А у нас и ружья-то нет!

Руднев свистнул. И представляете, Варяг с края овсяного поля поднял крупную тетерку!

Виктор Семенович запричитал от восторга:

— Ах ты умница! Ах ты прелесть! Сам научился, да чему — анонсу! Ты понимаешь, Сергей Дмитриевич, что это такое? Ведь этому только сеттеры-гордоны сами научаются, и то не всегда! А он-то ирландский, у них это один раз на сотню, и он же может передать это потомству!..

Мы вернулись к пеньку, и Руднев принялся рассказывать, что было, — с жаром, с истинной страстью. Даже показал, как Варяг шел в потяжке и как застыл в стойке. А поскольку Наталья Павловна не пришла в восторг, он вдруг распалился:

— Надо срочно ехать на охоту, чтобы закрепить такой замечательный навык! И завтра же найти Варягу пару, чтобы в ноябре были щенки! Тогда к трем годам он возьмет большую золотую медаль, а в семьдесят девятом, как выставят новых щенков, — вторую! А собака, которая дважды берет большую золотую, становится чемпионом породы! Он же верный кандидат, могу даже на свою машину поспорить!

Даша вылезла на крик из речки, присела в купальничке рядом и переглядывалась с Натальей Павловной. Юра слушал его монолог, стоя по пояс в воде, и Варяг смотрел Виктору Семеновичу в рот, словно был ошеломлен перспективой.

Мы уселись вокруг пня, принялись чаевничать, а я начал исподволь готовить бабу Нату к очевидной необходимости. Начал я издалека: есть всеобщий закон — в интересах дела надо поддерживать рабочую форму. А способ один: как можно больше и лучше заниматься своим делом. Музыканту — играть, хирургу — оперировать, охотничьей собаке — охотиться.

Наталья Павловна слушала-слушала, потом вдруг всплеснула руками, словно сейчас расхохочется. Но сказала грустно:

— Что ты говоришь, дед! Честное слово, все мужчины, даже седые и толстые, — это, оказывается, дети, которые не могут успокоиться, пока не доиграют игру, которую не смогли доиграть в детстве.

Я не стал возражать. За тридцать три года я изучил Наталью Павловну достаточно и понимал, что продолжать не стоит. Но Виктор Семенович этого не знал и говорит:

— Дело не в играх. Я, конечно, не врач, но убежден, что и Сергею Дмитриевичу и Варягу нужно поехать на охоту. У меня есть знакомый писатель, а у него на Валдае изба. Там озера! Воздух! И всего в километре от избы сейчас утки кормятся на пожнях!..

Наталья Павловна даже побелела:

— Ни за что! Он у меня один! Это безрассудство! Вам обоим за пятьдесят, а вы рассуждаете точно мальчишки!

Я лучше знаю, как поставить Сергея на ноги.

— Как же? — не без ехидства спросил Виктор.

— Моя приятельница, редакторша с телевидения, после инфаркта водила своего мужа в Теплый Стан заниматься йогой. Там у них целая группа. Ее муж помолодел буквально на двадцать лет. Он забыл, что такое нитроглицерин!..

— Ну что вы, какие могут быть йоги в Теплом Стане! — попытался отшутиться Виктор Семенович.

— Настоящие! Московские! С индийским дипломом! И я должна сказать, что жалею, что вы всучили нам собаку, которая угрожает жизни моего мужа!

…А я же не сказал, как Виктор Семенович выглядит! Ростом — мне по плечо. Квадратный. Пружинистый. Черные волосы щеткой. Брови и усики как у молодого грузина. Глаза голубые, яркие. Глаза сверкнули. Усики взъерошились. Он повернулся круто. По-военному — на нем были босоножки из ремешков, так у него даже каблуки щелкнули. Сел в машину. Смотрит только перед собой — ни на кого. И сигнал нажал. Бибикнул коротко — знаете, как шоферы поторапливают, когда пассажиры мешкают. И у бабы Наты глаза сверкают — настоящая звезда экрана во гневе! Она же у нас с прошлой весны на телевидении стала выступать: в передаче «Экран — учителю». Разъясняет там, как надо объяснять вывод формулы объема конуса современному школьнику, если он, понимаете ли, знает принцип «приращения бесконечно малых».

Да, слава, даже собачья, — дело сложное. Она еще не пришла, а неприятности уже наступили. Два дорогих мне человека очень друг на друга обиделись.

На следующий день Даша с Юрой привезли с дачи в город наших внуков Митю и Данилу и отбыли к теплому морю. Но внуки у нас — люди современные, надежные. Они занялись своими делами, бабушка — своими.

Наталья Павловна твердо принялась осуществлять свои планы насчет гимнастики йогов. Первого сентября она сразу из своего института под водительством телевизионной редакторши поехала в Теплый Стан к нашему «простому московскому йогу». Йог ворковал, что хатха-йога — гимнастика не только тела, но и, так сказать, души: после инфарктов, порождаемых душевными волнениями, она особенно полезна, если не возражает лечащий врач.

А Наталья Павловна блаженно слушала йога, смотрела на настоящий диплом настоящей йоговой академии в Бомбее, что висел на серых узорчатых обоях двухкомнатной стандартной квартиры, и постепенно впадала в то особое состояние, в какое впадают новообращенные, особенно дамы, увидевшие свет новой веры. Но так как знала, что обратить меня в эту веру затруднительно, она решила пожертвовать собой и к моему возвращению из «Дубков» предстать передо мной примером благодетельного трехдневного воздействия хатха-йоги, для чего немедленно записалась в ту группу. И она, да еще после работы, столько сил вложила в эту самую йогу, что еле доплелась до дому, где уже назревали драматические события, именуемые теперь в семье не иначе, как «Наш собачий детектив».

Виной всему оказалась пришедшая к Варягу слава. Ведь ссора ссорой, а с той минуты, как Варяг был высажен из апельсинового «Москвича» в нашем дворе на Башиловской, даже сама баба Ната ни от кого не скрывала, какую блистательную карьеру напророчил ему Виктор Семенович и почему напророчил. И новость о прорезавшемся таланте произвела впечатление даже на людей, до того никаких симпатий к Варягу не испытывавших. Например, Аида Федоровна, соседка из квартиры над нами, увидев Варяга, сначала тяжко охнула: «Опять этот пустолайка явился, конец покою…» — а всего через пять минут побежала к себе за вкусными утиными косточками. Даже Гасан Давыдыч Пузик, благодетель нашей жэковской сантехники и собачий ненавистник, укушенный за последние четыре года при исполнении служебных обязанностей шестью собаками различных пород, с неожиданным дружелюбием ударился в практическую математику. Он стал, брызгая от азарта слюнями, подсчитывать, что от Варяга каждый раз должно рождаться по шесть щенков, и половину чемпионского потомства мы должны брать себе и продавать не меньше чем по сотне за штуку. «Золотая собака, — сказал он, — выгодное животное», а Варяг неблагодарно от него отстранился, ибо не любит винного запаха…

Добрых три или четыре дня жизни моих внуков и почти целиком двух классов их школы были наполнены грядущей славой нашего пса. Ажиотаж начался еще до первого сентября — ведь их одноклассники большей частью живут в шести панельных девятиэтажках — домах, окаймляющих наш квартал. И еще в четырнадцатиэтажной кирпичной кооперативной башне. К будущему чемпиону породы началось паломничество, и на него обрушилось столько внимания, что в первый день Варяг удивился, а на третий отвернулся от супа с овсянкой, потому что ожидал на завтрак только мороженого.

А внуки наши — в деда и бабку. Ведь я бы тоже, как Митя, бездумно наслаждался отблесками славы, падающими на нас. Зато Данила все взвесил и решил ограничить паломничество. Он даже постановил — а Митька, как старший, подчинился — выводить Варяга только на пять минут и в разговоры с любопытными более не вступать.

Митькиного приятеля Эдика Соломатина, человека самоотверженного, он впустил в квартиру только потому, что из принесенных им для Варяга двух брикетов мороженого падали на пол вереницы белых капель и Эдик молил: «Хоть сами съешьте!» Съели втроем — Варягу из воспитательных соображений не досталось.

Вторично Данила отступил от своих принципов, когда в дверях появилась жительница кооперативной башни, Митькина одноклассница Ольга Скородумова, не по одиннадцати своим годам крупная черноглазая девица с короткой стрижкой и в солидных очках. Очень важная особа. Я никогда — ни до, ни после — не слышал, чтобы мальчишки даже между собой называли ее иначе чем полным именем — не Олей и не Олькой или Лелькой, но всегда лишь Ольгою.

В пятом «А» у нее и сейчас сразу несколько пионерских должностей по совместительству. В том числе она бессменно возглавляет классную стенгазету, и Дмитрий, случается, с неожиданным для него терпением корпит за обеденным столом над сочинением заметки в этот почтенный орган, ибо «Ольга велела завтра принести». Она может и хорошую шишку набить на лбу — даже сыну Аиды Федоровны, нашей соседки сверху, этакому малосимпатичному семикласснику, вечно задирающему Митьку, потому что Митька, как известно всей округе, никого не способен ударить, так как «ударенному будет больно». И наконец, сверх всего, юная Скородумова была славна тем, что ее папа работает на Петровке, 38, почему по будням носит щеголеватый серый мундир с майорскими погонами, университетским значком, ленточками четырех медалей и солидные, как у самой Ольги, очки. По всеобщему мнению, когда Скородумов-папа эти очки снимает, чтобы протереть стекла, он становится точь-в-точь телевизионный майор Томин. И ребята даже пытались выведать у Ольги, не с ее ли папы списан тот майор, но не получили никакого ответа — ни положительного, ни отрицательного — и признали за Ольгой и учреждением, в котором майор работает, право на некие тайны.

А по моим наблюдениям, в семье Скородумовых у Ольги чин повыше отцовского. В одну из суббот я вместо Даши или Юры беседовал с Митькиной классной руководительницей по поводу его недостаточной решительности при ответах на уроках, а с майором Скородумовым беседа шла по поводу избыточной Ольгиной решительности во время перемен. Я и Ольга со своим папой вышли из школы вместе, но я сразу поотстал — ведь у них было что сказать друг другу наедине. Их слова мне слышны не были, по жестам и, так сказать, «по выражению спины» за виноватого у них шел майор.

И как понимаете, увидев Ольгу перед своей дверью, Данила только посторонился вежливо — тем более Скородумова явилась не из какого-то праздного любопытства, а по делу. Она решила учредить в классной газете рубрику «Наши чемпионы» и для начала в первом номере поместить портрет Варяга в каком-нибудь интересном ракурсе. И даже принесла с собой фотоаппарат «Смена-4». А когда Варяг ею был собственноручно запечатлен — сидя, лежа, стоя, на поводке у Мити и еще с учебником географии в зубах, — Ольга извлекла из аппарата катушку с пленкой и, всучив ее ребятам, сказала, что она свою часть работы сделала — им осталось только все проявить, закрепить и отпечатать к завтрашнему дню, а у нее самой другие хлопоты, у нее «отец на руках». И удалилась.

У ребят и мысли не мелькнуло отложить исполнение возложенной на них миссии. Но пока шли приготовления да пока заряжали бачок пленкой, как на грех, непрестанно звенел то дверной звонок, то телефонный.

Явился в яркой зеленой рубашке Гасан Давыдыч. Умильно сказал Варягу: «Золотая собакаГ» — и огорчился, что нет бабы Наты — он хотел одолжить у нее трояк до получки.

Славик Рыбкин, из дома четырнадцать по Нижней Масловке, главный любопытный из Димкиного класса, конечно, не был впущен для обозрения Варяга. Он пустил от обиды слезу и несколько раз трахнул кулаком и даже ногой по запертой перед его носом двери. И тотчас же мама Эдика Соломатина осведомилась по телефону, намерен ли ее сын сегодня готовить уроки, а сообщение о том, что он занят исполнением общественной работы, почему-то восприняла с недоверием.

И дважды какой-то неприятный скрипучий голос спрашивал Наталью Павловну. А затем по моему поручению позвонил навестивший меня в тот день в «Дубках» писатель, приятель Виктора Семеновича, и попросил непременно предупредить бабу Нату, что в санатории испортились телефоны, пусть она не беспокоится — до понедельника их вряд ли починят. Этот звонок, единственный, был кстати: подошедший к телефону Данила вежливо спросил, сколько минут надо проявлять пленку. Совет был дан. Приятель Виктора Семеновича поболтал с ним еще немного. Сообщил, что у Виктора Семеновича неприятность: он собрался на охоту, а какой-то шофер-новичок помял ему крыло и разбил фару. И получил в ответ информацию, что ребята, проявив пленку, собираются пойти купить фруктовой водички, ибо у них есть восемьдесят восемь копеек.

Словом, работа проходила в обстановке, совершенно не позволявшей сосредоточиться. И вот, представляете, при всем этом пленка оказалась на диво удачной! Ее подвесили в кухне на капроновой леске, натянутой для сушки белья. У них было на троих шестьдесят четыре копейки, но ведь и две бутылки из-под проявителя и закрепителя тоже кое-что стоили. Их отмыли, пристегнули Варягу поводок и отправились в соседний дом — в магазин «Квас».

А там — одно квасное сусло в пол-литровых банках, вещь, удобнейшая на даче, но непригодная к немедленному употреблению. И за соседней дверью — в «Минеральных водах» — только дефицитнейшая и очень противная на вкус «Нафтуся», которую почечные больные ищут по всему городу, но пить ни один нормальный человек не станет. Зато из тени винного отдела продуктового магазина, что в нашем собственном доме, вышел и пересек ребятам дорогу такой толстый дядька с короткой круглой бородкой, в желтой рубашке, в настоящих, с сединой — под цвет его волос — джинсах и с авоськой, полной Чебурашек «Байкала», что ребята рты разинули.

Митя, Данька и Здик застыли на распутье, ибо всем троим вход в винный отдел был родителями запрещен. Но толстый бородач так любовно пристраивал свою авоську с «Байкалом» меж сиденьями беленьких «Жигулей», стоявших у тротуара, что жажда пересилила.

А было шесть часов вечера, и, кроме «Байкала», на запретном прилавке продавалось пиво и прочее. И еще не успели мальчики с Варягом войти в злополучный отдел, как страждущие в очереди дядьки заворчали, что здесь не хватало только собак и мальчишек.

Разделиться было невозможно: в столь недружелюбной атмосфере локоть друга и брата необходим… ну, как воздух, если только можно так сказать о локте. Митька сначала вышел с Варягом наружу, потоптался поблизости, попытался привязать его к ручке соседней двери — закрытой, как всякая соседняя магазинная дверь. Но это была не ручка, а новомодная алюминиевая плоскость, за которую ничего не привяжешь.

Зато всего в пятнадцати метрах, по бокам подъезда почтового отделения, стоят на высоких тонких железных стойках синий и красный ящики для писем. Все было отлично — изобретатель этих стоек, наверное, подумал и о том, как удобно будет к ним еще и привязывать собак.

Но когда, спустя какие-то семь или десять минут, мои внуки и Эдик Соломатин вышли из магазина с двумя чебурашками освежающего и тонизирующего напитка «Байкал», Варяга около синего ящика не оказалось!

И они сначала ничуть не испугались. Они решили, что Митька просто плохо привязал поводок к стойке этого ящика и отвязавшегося Варяга из вредности поманил во двор кто-нибудь из ребят, которые не были сегодня допущены для свидания с будущим чемпионом породы, — тот же Рыбкин.

Но и во дворе, залитом вечерним солнцем, Варяга не было. Они бегали вокруг бойлерной, звали его, и он бы выскочил нa зов, если бы шнырял в кустах, которыми обсажен двор.

Тогда они кинулись к кооперативной башне, и Эдик, первым сбежав со склона, обыскал кусты вокруг нее и тоже безрезультатно.

Тут им подумалось, что, быть может, это баба Ната вернулась раньше обещанного времени, заметила у почты Варяга и, решив проучить внуков за беспечность, увела его домой. Семь этажей на лифте — пустяки, но в пустой квартире Варяг существовал только в негативном изображении на просохшей тленке, которую сбросил с лески на пол ветер, пронесшийся, согда открыли входную дверь.

Они оставили в квартире бутылки и вновь кинулись на улицу. Ведь Варяг, если он почему-то сам отвязался, мог из простого собачьего любопытства перебежать дорогу и шастать вокруг кинотеатра «Прага», что против нашего дома. И тут уж они не только бегали и звали, но и принялись спрашивать подряд всех, кто дожидался у кинотеатра начала следующего сеанса, не видели ли они тут красивую рыжую собаку.

Красивой собаки здесь не видел никто, но рассудительный Данила сообразил, что окрестность-то со скамеек по-настоящему не видна. Зато вся она видна с наружной галереи второго этажа кинотеатра.

И они взбежали на галерею по лестнице и собаки вновь нe увидели. Однако первый же человек, которому Митька задал уже ему самому надоевший вопрос, — почтенный, очень высокий и тощий, который, прикрыв глаза, грелся на еще теплом солнышке, падавшем на галерею, — вдруг очнулся от своей дремоты:

— Рыжая собака? Сеттер? Молодой? — Он сложился пополам, наклоняясь к Митьке, и даже придержал свою крохотную шляпку, чтобы вдруг не свалилась. — Который был привязан у синего почтового ящика?.. Его отвязал какой-то мужчина.

Митька, конечно:

— Какой еще мужчина?

— Простите, я же не следил специально. Я как раз сюда поднялся и увидел, как этот мужчина переходил через дорогу — отсюда, от кинотеатра. И сразу направился к собаке. Там еще ремешок был туго затянут — он с ним довольно долго возился. Я думал, это его сеттер, и даже не стал замечать, как этот мужчина выглядел, потому что смотрел не на него, а на пса. Очень красивый молодой сеттер.

— Чемпион породы! — всхлипнул Митька. — А вы не видели, куда он его повел?

— Не знаю. Не заметил. Не следил. Посмотрел раз — переходит. Посмотрел другой — отвязывает. А потом нет ни его, ни собаки…

И почтенный гражданин, зачем-то сняв свою шляпку, выпрямился и очень высоким голосом громко спросил поверх голов всех, кто стоял на галерее:

— Товарищи! Пожалуйста! Кто видел, как от почты натой стороне уводили собаку? Рыжую. Красивую. Порода — ирландский сеттер!

И тут подошла, как говорил Митька, очень красивая девушка в красивых розовых брючках в цветочек, а в руках ее книжка со скорбным названием «Сто лет одиночества».

— Я видела, — говорит.

— Куда? — спросили в один голос Митька и Соломатин.

— Я не заметила. Какой-то гражданин ее отвязал, и потом он стоял с ней на тротуаре. Она тянула поводок, а он стоял.

— А как он выглядел, этот дядька?

— Я не заметила… Он, знаете, был в такой зеленой пакистанской рубашке… А вы пойдите на почту. Ведь, смотрите, как раз позади этого ящика — витрина телефонной переговорной. Может быть, кто-нибудь смотрел оттуда на улицу?

…У меня — вот уже сколько времени прошло — и сейчас сердце ноет, когда я вспоминаю их рассказы об этой истории и представляю себе, что творилось у мальчишек на душе.

Ведь когда они стали спускаться с этой галереи, Митька вдруг сел на ступеньку и охнул: «Дед!»

Эдик Соломатин удивился:

— При чем тут дедушка?

— Он послезавтра — нет, пятого утром должен приехать из санатория, — мрачно говорит Данила. — Он после инфаркта, знаешь, что с ним теперь может быть из-за Варяга? Еще инфаркт.

… И вот я вижу, как они идут от кинотеатра через дорогу — почте, к междугородной переговорной. День-то теплый, светлый — солнце вовсю. Зелень, хоть и московская, пыльная, хоть и уже тронувшаяся в желтизну, но еще живая, пышная даже у нас на скучной Башиловской. А на бульваре, на нижней Масловке, в считанных шагах от почты, — совсем мощная. Трамваи вдоль бульвара негромко шмыгают — красные, веселые. Люди идут с работы не как утром — без напряжения, успокоенно. А эта троица понурившись идет от веселого света в тень, рассекающую улицу вдоль, и проходит к двери переговорной рядом с тем синим ящиком на ножках, словно рядом с гробом. Свет не мил, и никакой почти надежды. Вот уже сейчас войдут.

И тут Данька чуть ли не на всю улицу:

— Гасан!

— Что Гасан?

— Гасан Давыдыч приходил в зеленой рубашке!.. Он же все твердил: «Золотая собака, золотая собака!» Ворюга!..

И все сразу, не сговариваясь, снова к бойлерной.

И Гасан Давыдыч оказался там, так сказать, как штык. На посту. Но он, наверное, уже все-таки одолжил трояк до получки, и как день было ясно, что вряд ли мог кого бы то ни было увести даже час назад.

Вернулись к почте. Там, прислонясь к дверям переговорной, нервно курил молодой белобрысый низенький морячок с золотыми загогулинами на рукавах форменки и напряженно прислушивался, не раздастся ли голос, приглашающий в телефонные кабины.

— Скажите, пожалуйста, товарищ капитан, — спросил Митька, — вы давно тут ждете?

— Полтора часа, и я еще не капитан, — расстроенно сказал морячок.

— А вы не видели — здесь была привязана собака?

— Рыжий кобель?

— Рыжий!

— Видал, видал… — сказал морячок и бросился от них в зальчик переговорной, потому что из динамика раздалось:

Великий Устюг — Удалову, вторая кабина! Великий Устюг — Удалову, вторая кабина!» Он юркнул в дверь с огромной цифрой «два», поднял трубку и почти сразу нервно застучал по рычажкам телефона, а потом высунулся из двери и, не выпуская трубки из руки, чуть не плача, выкрикнул: «Не слышно же ничего!»

Тогда в динамике прогудело: «Великий Устюг, перейдите в третью кабину». Морячок рыбкой выскочил из одной двери и нырнул в соседнюю, и, как только застучал по рычажкам, в динамике раздалось: «Великий Устюг, вызываемая не явилась, подойдите к дежурной… Великий Устюг, подойдите к окошечку». И морячок громко стал упрашивать окошечко все-таки соединить его еще раз — ну хоть еще через полчаса, и вот сейчас же непременно предупредить Великий Устюг, что он будет ждать и не уйдет. Потом он подошел к двери, вытащил длинненькую золотого цвета заграничную коробочку — таких никогда не выставляли на витрине в табачном ларьке на углу, — горестно в ней пошарил, вытянул сигарету с синеватым фильтром и тяжко вздохнул:

— Последняя…

Данила, понимая, что моряку не до них и не до собаки, все-таки пробормотал:

— Товарищ капитан, так вы видели?

— Видал, видал…

— В зеленой рубашке? Который увел?

— Кажется, — неуверенно сказал моряк. — А наверняка не знаю. Я запомнил, что он в джинсах был. Он наклонился, когда кобеля отвязывал… Да никакие это не джинсы. Дешевка. Ярлычок-то сзади индийский: «Милтон».

— А как он выглядел? — спросил Эдик.

— Сзади? Крупный. А вообще-то я не приглядывался. Но крупный. Тут как раз крикнули: «Великие Луки, подойдите!» — я ослышался и побежал, а это не меня.

— И вы не видели, куда он повел собаку? — прошептал Митька.

— Почему не видел? Видел! Мне же сразу сказали, что это не меня. Я и вернулся, а он уже с той стороны кустов — вместе с собакой. На дороге. И машина подошла.

— Какая машина?

— Обыкновенная… Ах, вот ты что! Какая она была?.. Ой, ребята, а вам-то это зачем?

Митька уже сквозь слезы:

— А это наша собака, дедушкина. А дедушка был в больнице с инфарктом. Знаете, что будет?

— Знаю, — сказал морячок. — Выдерет. Чтобы ушами не хлопали.

— Не выдерет, — сухо ответил Данила. — Не умеет. Просто будет второй инфаркт. От горя.

Моряк возмутился:

— Инфаркт от горя! Из-за собаки? Во дает ваш дедушка!

Митя даже задрожал от обиды:

— Как вы так можете! Дед у нас на войне… — Но тут Данила заткнул ему рот — буквально. Ладонью. Митька его, конечно, оттолкнул: — Ты что?

— Замолчи! Ты же знаешь, наш дед не любит!

— А зачем руки распускаешь?

И моряк стал их мирить:

— Да не надо, ребята! Ну, вякнул я неудачно от злости. Второй час здесь парюсь, а она там в Устюге не идет на переговорную… А что, хорошая собака? Я ее видел, но я же в них не понимаю: мы-то, как говорят, больше по электричеству. Я же судовой электрик.

— Очень хорошая, — сказал Митька, — золотая собака.

— И что же это была за машина? — задумался судовой электрик. — Тип этот, когда стоял ко мне спиной на дороге, наверное, махнул рукой, ведь около него, по-моему, три машины останавливались: одна — такси, другая — не такси и, кажется, еще такси… А я опять пошел спрашивать дежурную, дадут мне разговор или нет… Наверное, он в такси сел. Не знаю, как вы эту собаку найдете. Тут, чтоб найти, надо всю Петровку, 38 поднять на ноги. А там и без ваших собак дел хватает поважнее.

И это замечание, что могут быть дела и поважнее, очень задело Данилу. Когда они отошли от переговорной, он принялся передразнивать:

— «Поважнее, поважнее!.. Мы по электричеству!.. Великий Устюг — Удалову!» А почему МУР не будет заниматься? Это же кража!

Соломатин подтвердил:

— Настоящая кража. И к тому же крайне золотой собаки! Надо туда звонить. И даже домой подниматься не стоит. — Он это очень убедительно сказал и покосился на окна своей квартиры. — Лучше позвонить из автомата. У нас еще гривенник и две двушки. А для «02» даже двушки не надо.

Мысль, для взрослого смешная — позвонить насчет собаки в уголовный розыск, для ребят была крайне важна. Психологически она стала точкой, на которую можно было опереться. Они знали твердо, что на Петровке, 38 сидят люди, которые могут всё.

Но мальчишки народ трезвый. Играя, они могут кататься на воображаемых машинах и общаться с выдуманными собеседниками. А в жизни они, в отличие от нас, не приемлют суррогатов и подделок. Мы с Митькой как-то были в Третьяковке, и под одной картиной он увидел табличку: «Авторская копия». И картина для него умерла! Хотя она, может быть, была лучше основного варианта.

Или еще: я могу раз в месяц отзвонить старому другу, которого угораздило получить квартиру в Бирюлеве или Ивановском, — и прямо как повидались. А Митька или Данила проболтают с приятелем битый час по телефону, а потом скажут: «Давай выходи! Я сейчас оденусь и эти марки возьму с собой». Хватит, мол, поиграли — подавай ему теперь настоящее общение.

И поэтому они не стали звонить по «02».

Ни по автомату, ни из дома.

Не стали оттого, что человеку, с которым бы их соединили по телефону, не видно глаз собеседника. Данила четко объяснил: они — мальчишки, речь — о собаке, по телефону — либо не поверят, либо скажут, что есть дела поважней, и не станут слушать про чемпиона и про деда. Либо, наконец, предложат, чтобы позвонили не они, а взрослые. А вот если бы им досталось говорить глаза в глаза с живым инспектором с Петровки, ему можно доказать и как все важно, и как все срочно — чтобы не было беды, если послезавтра приедет дед Серега, а Варяга до его возвращения еще не найдут. Глаза в глаза и услышат, и поймут.

Мысль, что пес может кануть в Москве, как иголка в сене, не допускалась. Полнейшая уверенность, что для каждой иголки есть свой магнит. Все логично. Теперь — что делать? Ехать на Петровку?

Во-первых, нет обязательного родительского разрешения на такое дальнее путешествие. Во-вторых, денег всего четырнадцать копеек.

И вот уже Эдик у них совсем отважился идти на голгофу к маме и просить у нее хотя бы сорок копеек, чтоб вместе с теми как раз хватило бы на билеты до Петровки — на автобусные и на троллейбусные: ведь пересадка же! И тут Даньке вновь пришла счастливая догадка:

— Ольгин отец! Он же из МУРа!

Они понять не могли, как не вспомнили раньше Скородумова-папу! К тому же Ольга обронила, что он у нее «на руках» — значит, дома.

Поскольку Митька еще не пал столь низко, чтобы записывать или запоминать телефоны одноклассниц-пятиклассниц, отправиться в кооперативную башню пришлось без звонка. Лифтерша, сидевшая у подъезда на лавочке, назвала этаж и номер квартиры Скородумовых и подтвердила, что хозяин — дома. Но когда электроколокольчик отзвонил по Митькиной привычке дважды и даже его эхо замерло, то в ответ ему за дверью Скородумовых не послышалось ни звука.

Тогда позвонил Данька — и тоже дважды. И снова — никакого шевеления. И лишь когда к звонку потянулся, уже только на всякий случай, Эдик Соломатин, где-то в квартире, в самом дальнем ее месте, раздались странные звуки — словно бы кто-то сначала ронял на пол нечто очень тяжелое, а потом еще сильно ударял сверху ладонью: грох-шлеп, грох-шлеп. Но через десяток секунд стало ясно, что это все-таки шаги, правда такие, будто у шагающего не две ноги, а три.

И это было совершенно правильное впечатление, потому что открывший дверь майор милиции Скородумов стоял за ней на костылях. Левая нога была на весу. На ней довольно свежая гипсовая повязка, и на незакрытых повязкой кончиках пальцев следы засохшей крови — их Данила вмиг заметил. На правой ноге — обыкновенный шлепанец без задника. А одет работник МУРа был не в свой серый мундир, а в старенькие с дырочкой на коленке индийские джинсы «Милтон», слегка припудренные все тем же гипсом, и в зеленую, быть может тоже пакистанскую, рубашку. Только очки были все те же — с толстыми стеклами.

Он посмотрел сквозь них своим проницательным взглядом и говорит:

— А Ольги нет. Она в молочную пошла. Скоро будет. Заходите.

— А мы не к ней, — ответил Эдик, — мы к вам. У нас к вам очень важное дело.

— Это великолепно, — сказал сотрудник МУРа. — Я теперь как раз тоскую без важных дел. Айда со мной в лоджию! — И загрохал костылями.

А в лоджии на протянутой вдоль нее веревке были развешаны для проветривания Ольгины платья, пиджаки и серые форменные мундиры Скородумова, и среди них — парадный, к которому приколоты не колодки с ленточками, а сами медали, и первой была медаль «За трудовую доблесть» — совершенно естественная для человека, чей повседневный труд связан с большим риском.

Майор сел в шезлонг, положил гипсовую ногу на маленькую табуреточку, протер очки, откинулся и улыбнулся:

— Ну-с, дорогие товарищи, я вас слушаю. С чем пришли?

Но Данька, который все время поглядывал то на мундир с медалями, то на ногу Скородумова, не утерпел и спросил:

— Где вас так?

Майор милиции вздохнул и сказал:

— На работе.

— Давно?

— Позавчера.

Ребята очень уважительно переглянулись: для раненного всего позавчера сотрудник МУРа сегодня передвигался на костылях очень мужественно.

И Митька спросил:

— А чем это?

— Счетной машинкой, — ответил раненый.

Понадобилась пауза, чтобы построить мало-мальски логичную картину, как и при каких обстоятельствах счетная машинка могла послужить в руках преступника оружием. Придя к выводу, что это могло произойти только при стычке с бандитами, напавшими на сберкассу, Эдик спросил:

— А кто?

— Я сам, — сказал майор в штатском. — У себя в кабинете.

— Это что — на Петровке, 38?

— Да, там, — сказал Ольгин папа. И тут он поймал движения Данькиных взглядов от медалей к его ноге и сразу как-то странно вздрогнул, поспешно снял очки, и взор его, такой всегда проницательный, стал заволакиваться.

Он закрыл своей большой ладонью лицо, которое в эту минуту как никогда было похоже на лицо майора Томина, и начал не то чихать, не то всхлипывать; но тут ребята сообразили, что он делает, и сами стали прыскать и всхлипывать.

— А я-то никак не могу понять, отчего вы такие подробности выпытываете: где, когда, чем, кто! — сказал, утирая слезы, Скородумов. — Я же там, на Петровке, в финчасти работаю. Экономистом. Я одну папку с бумагами стал искать на столе, а ее нет и нет. Потом смотрю — из-под бумаг ее угол, а я уже раскипятился и дернул. И не сообразил, что поверх папки стоит счетная машинка. И — грох машинку на ногу! И — производственная травма, жуть как нелепо! Перелом плюсневых косточек стопы. Это, — он кивнул в Митькину сторону, — твой дедушка тебе объяснит… Слушай, а почему я его теперь не встречаю? Мы же с ним по утрам часто до Новослободской ездили вместе.

— У него был инфаркт, — сказал Данила.

— Ух ты, какая неприятность!.. Слушайте, а может, чем-нибудь помочь надо? У вас ведь дело какое-то. В чем дело?

— Оно у нас уголовное, товарищ майор, — с ехидной улыбочкой ответил Митька. — Мы думали, это по вашей специальности, а вы — экономист!..

— Что это ты меня так величаешь? Мы же не на службе, ты — не подчиненный, — сказал Скородумов. — Для вас я Алексей Петрович.

И тут — в следующую секунду — из-за спин у ребят раздалось резко и даже грозно:

— Зачем пришли?

В дверях лоджии стояла Скородумова-младшая и сердито вертела на пальце колечко с ключом. И ясно было, что она крайне недовольна разглашением ее семейной тайны. Но этот ее угрюмый тон разом вернул ребят от дела, которое было смешным, к делу, которое было совсем не смешным.

Данила сказал:

— Варяга украли. Увезли от почты на такси. Мы его на минуту оставили, а дед Серега вернется послезавтра.

— Ох, ох, ох! — сказал работник финчасти МУРа. — Собака у добрых людей — родное существо, и после больницы такая пилюля вашему дедушке ни к чему. Надо немедленно что-то делать! Вот что: надо сразу дать объявление в приложении к «Вечерке». Давайте сочинять… Лелюшка, найди лист бумаги, карандаш, а приложение возьми на журнальном столике.

Он развернул рекламное приложение и спросил:

— Так как же тут пишут? «Куплю гараж…» «В троллейбусе маршрут 13 или 42 забыт черный чемоданчик с документами…» Вот! «Пропала собака, японский хин. Убедительная просьба знающих о ее местонахождении сообщить по телефону 289-43…» И так далее.

— А зачем его могли украсть? — проснулся Эдик.

— Продать, наверное, — сказал Скородумов.

— Или для собачьих боев, — сказал Митька. — Как в «Белом клыке». Возьмут какого-нибудь ротвейлера, дед говорил, что ротвейлеры — самые свирепые собаки, и стравят с Варягом! Чтоб дрались. А сеттер — меньше и слабее, и ротвейлер его задушит.

— Да, — сказал майор. — Действительно, страшно. Хорошо, что сейчас всего без четверти семь, а вот позднее, перед сном, про это не стоит рассказывать… Давайте писать объявление. Я предлагаю так: «Пропала собака, ирландский сеттер, молодой самец, рыжий, белая звездочка на лбу, кличка Варяг». У него же есть звездочка? «Исчезла вечером 2 сентября в районе Башиловской улицы. Убедительная просьба знающих о ее местонахождении сообщить по телефону…» Номер… Отлично! Согласны?

— Не исчезла, а украдена, — сурово сказал Данила.

— Чтобы так написать, надо сначала доказать, что она украдена, а не сбежала. Тут уж начинаются юридические тонкости, — вздохнул Скородумов.

— И это всё? — с ужасом спросил Митька.

— Нет, не все, — сказал Алексей Петрович, — теперь посчитаем знаки: один, два… семнадцать… сорок два… восемьдесят… сто двадцать три… сто восемьдесят девять, включая интервалы. Сто восемьдесят девять на семь копеек — это обойдется… Вот нет моей машинки, отвык без нее считать. Тысяча девятьсот минус пятьсот семьдесят, и еще минус семь десят, и плюс… Получается тринадцать рублей двадцать три копейки. Лелюшка, дай мой кошелек. Вот тебе тринадцать рублей и мелочь. Завтра после уроков поедешь сама в редакцию — помнишь, где мы с тобой давали объявление?

— А у тебя там паспорт спрашивали, — сурово сказала Ольга.

— Верно, паспорт. Ну ничего, придумаем. Ты пока держи деньги у себя. Самое главное сейчас, ребята, это — действовать.

— А может, все-таки лучше нам на Петровку, 38? — спросил Данила.

— Конечно, недурно бы и на Петровку, но Петровка не убежит, — сказал Скородумов. — Лучше пока сделаем все, что можем, сами. А уголовному розыску оставим только то, что не сможем сами сделать. Ох, как же эта счетная машинка меня не вовремя! Если бы я мог, я бы сейчас во все это включился, а теперь мне придется сиднем сидеть. Но это даже лучше. Я у вас буду, как начальник штаба, разрабатывать стратегию поисков. — И спросил: — А фотографии Варяга готовы? Леленька, ты же ходила его снимать! — И добавил: — Вот вам первое срочное дело.

…Зачем фотографии? Ну как зачем! Вам непонятно, а ребятам-то совсем не надо было объяснять. Они вмиг сообразили, зачем нужны фотографии. Да чтобы показывать их жителям Москвы, не знакома ли им такая собака, не видели ли ее где-нибудь поблизости. А может быть, развесить снимки на стендах «Не проходите мимо!» под большим заголовком: «Разыскивается чемпион». Но в первую очередь — устроить всеобщий опрос московских таксистов. Узнать у каждого, не на его ли машине эту собаку увезли и куда ее увезли.

Митька сказал, что пока готова только пленка и она вроде бы ничего получилась, хотя они проявляли сами всего первый раз. Майор попросил принести пленку ему: он как-нибудь пристроится со своей ногой в ванной и сам все отпечатает, чтоб получилось получше. Но Ольга сказала, что в ванной ничего не выйдет: у нее там майки и рубашки замочены, чтобы стирать, и еще отцу со своей ногой лучше посидеть в шезлонге или полежать на диване.

— Видите, какая у меня хозяюшка, — сказал Алексей Петрович. — И командир, как была наша мама… А как же все-таки с фотографиями? Ведь надо все время действовать. Надо чувствовать, что вот ты в каждый час сумел вколотить как можно больше дел. И когда ваш дедушка приедет и все увидит — и что вы не сидите сложа руки, а действуете, и как идет поиск, — он поверит, что все непременно уладится, и ему будет не так обидно и горько.

— А он не должен увидеть, — убежденно сказал Данила. — Он должен Варяга увидеть дома. У нас времени только до вечера четвертого. Ну, до утра пятого. Нельзя за это время не найти.

— Ну, раз нельзя, так нельзя, — протянул Алексей Петрович, поднялся, прогрохал на костылях в комнату, достал из стола пачку фотобумаги и сказал Ольге, чтобы она сейчас пошла к нам печатать фотографии, она это умеет. И, по его расчету, сегодня стоило бы еще успеть с первой же фотографией в таксомоторный парк, который рядом — в конце Башиловской, за мостом. Вернее, уже в начале Тимирязевской улицы. Но туда лучше отправиться все-таки с бабушкой. Где бабушка? Занимается? Чем? йогой? Ого! Ну, когда вернется.

И все пошли в нашу квартиру печатать фотографии.

Правда, Эдик Соломатин у подъезда замялся и сказал, что он потом придет, поскольку мама не успокоится, пока он не посидит за уроками. Тем более, сегодня мало задали. Конечно, в начале четверти можно бы и не учить, но у него такая вот мама. Она сначала ругается, а потом расстраивается. И когда ругается — ничего, а когда расстраивается — невыносимо. А Скородумова сурово сказала, чтобы обязательно приходил. Сейчас еще и других ребят вызвать придется. Потому что одним не справиться. Сколько в Москве таксомоторных парков? Двадцать! А ведь их надо не только объехать. Надо же каждому таксисту показать фотографию!..

Потому-то спустя час, к приходу бабы Наты, наша квартира гудела от лучших людей пятого «А» и четвертого «Б». На оконные стекла были налеплены для просушки фотоизображения Варяга в пяти вариантах: сидя, лежа, стоя, на поводке у Митьки и с учебником географии в зубах. И Славик Рыбкин, задыхаясь от негодования, кричал Эдику:

— Это всё вы! Если бы вы меня пустили, я бы от вас нипочем не ушел, и туда бы с вами пошел, и его одного ни почем бы не оставил!..

А в ванной продолжались фотоработы, и внуки с энтузиазмом сообщили Наталье Павловне, что Варяг украден, но они подняли на ноги оба класса и поисками руководит Ольгин папа, Алексей Петрович, — хоть он из финчасти, но все-таки из МУРа.

Наталья Павловна сразу: «Дед звонил? Ему сказали?» И как только узнала, что в «Дубках» не работают телефоны, взмолилась: «Господи, только бы до понедельника не починили! Я же ему врать не умею!» И — за валокордин: всю хатху-йогу как отшибло.

И почти сразу же общее собрание участников будущего розыска переместилось к Скородумовым, потому что фотографии были уже отпечатаны, а Ольгин папа позвонил, осведомился, пришла ли Наталья Павловна, и сказал, что у него продуманы планы на завтра и надо их обсудить.

Бабу Нату встреча с Алексеем Петровичем возвратила в состояние некоторого, пусть и нестойкого, но все-таки равновесия. Он был очень сосредоточен и искренне заинтересован в том, чтобы все кончилось хорошо. Попросил Митьку с Данилой еще раз рассказать в подробностях все: о девушке, и о моряке, и о Гасане Давыдыче — как он пришел, что говорил и каков оказался в бойлерной. И даже о седом дядьке с бородкой, которого угораздило накануне происшествия запастись водицей «Байкал» и грузить ее в свои «Жигули». И даже о том, давно ли я охотник. И еще очень заинтересовался тем неприятным голосом, который дважды спрашивал бабу Нату — каков он был, этот голос. И неожиданно сам прогнусавил почти точно так, как говорил по телефону тот неизвестный, и сказал, что, видимо, голос был нарочно изменен — на случай, чтоб ребята потом не опознали.

Было видно, что он поработал над собой те два часа, какие ушли на печатание снимков, и слегка освоил смежную в его учреждении профессию.

Он выложил на стол туристскую карту Москвы, на которой, воспользовавшись телефонной книгой, обозначил кружочками все двадцать городских таксопарков и предложил добровольным детективам, договорившись, кто с кем поедет, по двое или по трое, самим наметить маршруты от Башиловской до разных таксопарков. Допустим, одной группе — третий парк и двенадцатый: они недалеко один от другого, на улице Вавилова, метро «Ленинский проспект». Другим — пятый и шестой парки, что у Краснохолмского моста, метро «Пролетарская». Третьей группе — второй парк и девятый, хоть они и не рядом, но все-таки в одном районе. Кому-то должны были достаться маршруты менее благодарные — всего один парк, да к тому же в Медведково, в Тушино, в Выхино, в Химках или у Новых домов.

— Вы в самом деле хотите их отправить в Выхино? — тревожно спросила баба Ната, когда они со Скородумовым вышли из комнаты в лоджию.

— А почему бы и нет? — Алексей Петрович аккуратно пристроил загипсованную ногу на табуреточку и стал протирать стекла очков. — Они же взрослей, чем нам кажутся, и вообще у страха мам и бабушек глаза чересчур велики. Если они все-таки поедут, по двое, по трое, да еще с чувством важности возложенного на них доброго дела, они и в пути будут осмотрительны и никаких неприятностей не случится. Зато все будут знать, что сделано все возможное. Это надо знать еще и вам, и вашему мужу, а этим честным и чистым людям, просто пока еще не очень рослым, совершенно необходимо.

— Значит, вы совсем не верите, что собаку удастся найги? — испуганно спросила Наталья Павловна.

Скородумов вздохнул:

— Я поговорил по телефону с одним своим товарищем, а он в этом недурно разбирается, и он, кстати, кое-что посоветовал. А когда я сказал, что по такой-то причине у нас на поиски всего двое суток, этот товарищ расхохотался! И предложил разобрать — ну с вами, допустим, — всего три возможных версии и подсчитать, сколько времени потребует путь, диктуемый каждой из них.

— Какие версии? — не поняла Наталья Павловна.

— Обыкновенные, — сказал Алексей Петрович. — Первая: произошла случайность. Шел нечестный человек, увидел без присмотра дорогую собаку, решил поживиться и увез в такси. Версия вторая: преднамеренная кража, Варяга подкараулили, но в обоих случаях собаку будут продавать. Вот расчет времени. Если мы сами за эти два дня чудом не узнаем, куда отвезли собаку, найдя всего-навсего в Москве именно того шофера такси, то придется обратиться в милицию и в Общество охотников, и быть может, либо на Птичьем рынке, либо у некоего покупателя собаку удастся обнаружить. Когда? Через полмесяца. Месяц. Два!

— А я в понедельник поеду за Сережей в «Дубки», в санаторий! И что я ему скажу? — взмолилась Наталья Павловна. — И как я ему скажу? И как у меня язык повернется?

— А! Так Сергей Дмитриевич уже в санатории! — протянул Скородумов. — Тогда, быть может, все не так страшно, тем более он, по-моему, уравновешенный мужчина.

— Он мальчишка, — рассердилась Наталья Павловна. — Просто ему случайно не пятнадцать, а пятьдесят два. Он же совсем не хочет помнить, что с ним случилось, и хочет жить так, как он жил, когда у него не было рубца на сердце!

— Это лучше! Это во всех отношениях лучше! — развеселился Алексей Петрович.

…Да, быть может, в нас, пятидесятилетних ныне, мальчишество бродит всю жизнь, потому что в юношестве было-то не до него. Я тогда остался жив — один изо всей батареи — да чудом! И попал в партию раненых, которых вывозили самолетом — да еще в Москву! И в госпитале меня с того света вытащили за ноги — за вот эти, перебитые. Антибиотиков тогда не было — многого не было, а у меня начался сепсис, заражение крови… Я на костыли в первый раз встал на восьмой месяц — понимаете? Мой врач Илья Михайлович — это я из-за него решил на доктора учиться, светлая ему память — сказал тогда: «Считайте, мальчик, что вы снова родились, и это — чудо!»

…Мальчик? Да мне же еще и девятнадцати не стукнуло и я же после всего был, как в госпитале меж ранеными говорилось, «тонкий, звонкий, прозрачный и ушки топориком». Вот когда переменил уже костыли на палочку, я пошел однажды в город — в увольнительную. А чтобы все время не козырять, одолжил у соседа — он москвич был — гражданский пиджак. Надел поверх гимнастерки и забыл курево в пиджак положить. Зашел в Елисеевский магазин — его тогда сделали коммерческим магазином: все дорого, но без карточек. За папиросами очередища, а инвалидам — без очереди. Я и сунулся без очереди. И слышу: «Эй, пацан! Ты чего это под калеку работаешь? Ишь ты, палочку взял, хромоту показывает а гимнастерка-то, верно, папкина?» Я оборачиваюсь к этому пожилому дядьке — ну, как я сейчас, — к тому, которьи меня назвал пацаном. А там, в Елисеевском, полно зеркал и позади него как раз зеркало, и вижу в нем себя — чужой пиджак на мне как на вешалке, а из гимнастерки торчит со вершенно цыплячья шея… Ну не трясти же перед ним документами, перед этим дядькой. И ушел без папирос. Но я отвлекся…

Меж тем Алексей Петрович сказал, что этот его товарищ сведущий в делах розыска, человек вообще очень насмешливый. И поэтому третью версию они с Натальей Павловной разбирать не станут. И даже он, Скородумов, об этой версии с ее разрешения, сейчас умолчит.

А в общем-то, главное — во второй и в третьей версиях что похищение было преднамеренным — хотели похитить именно Варяга, и только его. Кстати, Варяг — чемпион породы?

— Да какой он чемпион! — простонала баба Ната. — Это наш приятель неделю назад в «Дубках» раскричался, что его надо на выставку, на охоту, на испытания, и тогда — через два года будут медали. А мы развесили уши и раззвонили!

— Отлично! Это гирька для этих версий. И телефонные звонки не забудьте прибавить. И измененные голоса! — заключил Скородумов. — А теперь о шансах. При двухдневном сроке главный шанс — это одиннадцатый таксопарк. Единственный из всех. Потому что двадцать парков — это слишком много. Просто нереально. А этот — в километре отсюда: в начале Тимирязевской улицы. И тамошние водители, выезжая на линию, иногда отправляются по нашей улице к гостинице «Советская», к Белорусскому вокзалу, к аэровокзалу — к бойким местам, где могут быть хорошие пассажиры. И наверное, разумней всего — повесить рядом с воротами парка, а если разрешат, то и в проходной два-три объявления с фотографией собаки — это будет бросаться в глаза. И вот если Варяг был вдруг увезен не на случайно проезжавшей машине, на машине, вышедшей из этого парка на линию, и если ее шофер сегодня не заболеет, не уедет наутро в отпуск и не пройдет мимо ваших объявлений в таком настроении, когда и на что смотреть не хочется, — это и есть тот единственный шанс, который нам нужен, чтобы все закончить до возвращения Сергея Дмитриевича.

— А если все-таки поговорить с шоферами? — спросила Наталья Павловна.

— Лучше бы. Конечно, лучше. Но знаете, сколько их там? Тысячи две. И все приходят на работу в разное время. А у вас всего два дня.

— Но как же они? Ребята? Они же собираются расспрашивать шоферов! — удивилась Наталья Павловна и посмотрела сторону комнаты, где очень бурно обсуждали завтрашние маршруты.

— Пускай они пока поездят по карте, — сказал Скородувов. — Я просто еще не сумел изобрести ничего другого, и утро вечера мудренее. А вы бы, не откладывая, написали сейчас три-четыре объявления и поехали бы в одиннадцатый парк. Я и сам бы с вами поехал, да вот эта нелепица! — и он даже стукнул костылем по гипсу. — А заодно вы там немного представите себе ситуацию.

Когда наша баба Ната с Митькой, Данилой, Ольгой и Славиком Рыбкиным, который из всех один категорически отказался их покинуть, проехали на семьдесят втором автобусе ровно две остановки от начала Башиловской до начала Тимирязевской и сошли неподалеку от стеклянной проходной одиннадцатого таксомоторного парка, время было уже совсем не детское. И они увидели длиннющий хвост из многих десятков одинаковых, салатного цвета «Волг» с пыльными стеклами и тусклыми из-за этого зелеными глазками. И этот хвост не убывал, потому что стоило одной машине уйти за ворота, как в конце уже пристраивались сразу две или три.

Машин и шоферов, живших своей особой жизнью, было столько, что сразу и мысли не осталось расспросить о Варяге — даже хотя бы одного-двух из тех, кто здесь, в этой очереди подремывал за баранкой «Волги», чтобы, очнувшись через минуту, прыгнуть с ней на несколько шагов вперед и осадить пяти сантиметрах от бампера передней машины, еще минуту подремать, и снова прыгнуть, и снова осадить. Даже Славику Рыбкину незачем было объяснять, почему, постояв в некотором оцепенении у ворот, Наталья Павловна, не подходя ни к одному шоферу, кивнула ребятам, чтобы они оставались на месте, и пошла к стеклянной проходной, на ходу извлекая из сумочки тюбик канцелярского клея и листки объявления с приклеенной к ним фотографией Варяга.

Ей разрешили наклеить одно объявление в проходной на доске. А остальные она, возвратясь, отдала ребятам, и те прилепили их по обе стороны ворот и еще одно, четвертое, на ближний фонарный столб.

Под фотографией на каждом было написано:

А низ объявления был разрезан на маленькие талончики с нашим номером телефона на каждом, как это всегда делают люди, которым хочется поскорее продать сервант от чешского гарнитура либо обменять свою квартиру на другую — конечно, срочно. Удобное изобретение: не надо тратить времени на поиски карандаша и бумаги.

Ну, вы по одному тону этого сочинения видите, что у Натальи Павловны после беседы со Скородумовым и визита в парк было ощущение полной бесполезности всего предприятия и полной безысходности. И остаток вечера оно все усиливалось и усиливалось — от всего, что угодно. От сочувственных взоров мамы Славика Рыбкина, которой баба Ната сочла нужным собственноручно доставить ее дитя в неспокойную квартиру над самым магазином «Обувь». От первого телефонного отклика, прозвучавшего через минуту после того, как, войдя к себе домой, она сменила уличные туфли на домашние тапочки.

— Это вы вешали объявление около таксопарка? — спросил хихикающий женский голос. — А у нас тут напротив приблудился один рыжий кобель с усами. Может, он вам подойдет? Только его на цепь надо привязать!..

У Натальи Павловны даже не было сил возмутиться:

— С усами нам не нужно, — только и сказала она, прежде чем положить трубку. Напоила Митьку и Даньку чаем, и они тотчас, как донесли головы до подушек, хором засопели.

И тут в тишине бабу Нату стиснуло такое чувство одиночества и такая нужда найти надежную опору, что она чуть было даже не позвонила Виктору Семеновичу.

Но не стала, найдя тому несколько причин: что уже поздно — около двенадцати;

что Виктор Семенович вряд ли сможет чем-нибудь помочь;

что он все-таки отправился, как собирался, на охоту.

А в половине первого ночи раздался новый звонок. Наталья Павловна, очнувшись, настороженно подняла трубку услышала теперь уже не женский, хихикающий, а мужской, сиплый, измененный голос:

— Эт-то вы повесили… объявление в одиннадцатом парке?

— Да, я, — сказала баба Ната.

— Про… собаку?

— Да, я, — Наталья Павловна решила набраться терпения.

— Рыжую… Это се-еттер был?

— Да, сеттер. Ирландский сеттер.

— Молодой?

— Да, молодой, — терпеливо сказала Наталья Павловна.

— Вы не написали, — сказал сиплый голос.

Наталья Павловна мне говорила, что именно это, в общем невинное, замечание взбесило ее больше всего, но в ту же секунду она поклялась внуками, что будет нести свой крест безропотно.

— Да, я не написала, — как можно спокойно сказала Налья Павловна.

— Я охотник, — сказал обладатель голоса. — Потому и спрашиваю.

— А кто вы еще? — как можно еще спокойней спросила Наталья Павловна.

— Так я же ска-зал, что из парка, — обиженно ответил сиплый голос. — Из одиннадцатого. Моя фамилия Мих-нё… Вы же написали, что в любое время.

— Как? — вскрикнула баба Ната.

— Ми-хнё… Я водитель. Я хотел как лучше. Я, ка-ажется, видел вашу собаку.

— Что?!

— Видел.

— Где вы сейчас?

— Я ок-оло дома в автомате. У меня телефона… на кварре нет.

— А где ваш дом?

— Башиловская три, где магазин «Квас».

— Так я же в соседнем доме! В первом! Я сейчас к вам выйду! Или, может быть, вы придете ко мне? Придете? Я только оденусь.

— Хо-рошо, — сказал сиплый голос. — Зайду. Какая квартира?

Наталья Павловна надела сарафанчик, заглянула в холодильник и, удовлетворившись его содержимым, поставила чайник. Но чайник закипел, а никто не являлся. Даже лифт не зашумел ни разу — ну хоть бы кто-нибудь приехал! Xoтя бы на этаж ниже!

И она прокляла себя за доверчивость: ведь человек назвал только фамилию — надо быть круглой дурочкой, чтобы с первых слов про собаку растаять и всему поверить.

И она еще прокляла — нет, не подлых, а просто тупых людей, которые способны смеяться над чужой невзгодой только потому, что эта невзгода для них самих несущественна. Понимаете, когда у этих же людей бывает даже точно такая же, пусть и малая невзгода, она кажется им уже не пустяковой, а горькой и важной оттого, что она не чужая, а своя. А тут — почему бы не позвонить каким-то там чудакам, если чудаки сами написали, что сидят и ждут, чтобы им позвонили в любое время дня и ночи. Чего им сидеть ночью попусту — может, им никто не звонит?

Но вот тут все-таки раздался звонок в дверь. И по словам Натальи Павловны, он ей показался уже и нежеланным, непонятным. Ведь ночью в многоэтажном доме звонку в дверь непременно должен предшествовать четко ощутимый в тишине комплект звуков, хотя бы раздвигающихся и потом сдвигающихся лифтовых дверей. А звонку предшествовала совершеннейшая тишина, и Наталья Павловна опешила.

Но ведь каждая вторая женщина тайно или явно верит в чудеса, и Наталья Павловна как раз из тех вторых, кто тайно в них верит. И поэтому дверь она открыла.

А на площадке стоял мальчик. Не совсем мальчик — у него пух на губе уже почти образовал мягонькие усики, и все ж он был мальчик — росточком только чуть выше Ольги Скородумовой, с голубыми глазами, с детским румянцем во всю щеку, недавно намочивший под краном длинные, «под пажа», не очень густые волосики, чтобы его в меру модная прическа выглядела в лучшем свете. Одет он был в костюм недурного, но слишком для него взрослого покроя и в рубашку, усыпаную колдовскими значками карточных мастей: красные черви и бубны, черные трефы и пики.

— Почему вы не на лифте? — спросила баба Ната.

— Лю-ди спят, — опасливо просипел пришелец. — Он грохочет очень.

— А что у вас с голосом? — спросила баба Ната.

— Прох-ватило в машине. Пас-сажиры с той стороны все время окна опускают, — заикаясь от насморка, ответил гость.

— А сколько вам лет? — спросила баба Ната и, спохватившись, что держит долгожданного пришельца на площадке, исправилась: — Здравствуйте, проходите, меня зовут Наталья Павловна.

— Восемнадцать исполнилось, — не сводя с нее глаз испуганно сказал юный таксист, — первого апреля. Здравствуйте. Очень приятно. Я — Мих-нев, — и он чихнул, — то есть Петя.

— Вы давно в третьем доме живете? Я вас во дворе почему-то никогда не встречала, — сказала Наталья Павловна.

— Я только полмесяца там живу, — разочарованно пробормотал Михнев. — На квартире. Я в автодорожный засыпался на письменной математике. Из-за шпаргалки. И пошел работать в парк. До армии. Я — из Волоколамска.

— А почему вы так долго шли? — настырно спросила Наталья Павловна.

— Н-неудобно. В-все-таки в чужой дом. Ходил переодеться, — стыдливо опустив голубые глаза, прошептал Петя Михнев.

— Идемте на кухню, — подытожила баба Ната, словно кончила выводить теорему. Она решительно открыла холодильник, насмешливо щелкнула по стройной бутылке светлого стекла, стоявшей на полочке в дверце, и распорядилась:

— Сейчас вы выпьете у меня горячего молока с медом.

— Спасибо! — радостно сказал Петя. — С удовольствием! У меня, с моей квартирной хозяйкой, сейчас не согреешь. — И, вновь покраснев, добавил с сожалением: — А у вас по телефону был такой кра-асивый голос! И молодой!..

Ему, видно, очень неуютно жилось в чужой квартире у брюзгливой, как оказалось, хозяйки — в таком большом доме, таком большом квартале, на такой улице, где у него совсем нет знакомых людей. И ему, видно, очень трудно было работать на такси в ужасно большом и пока ему неизвестном городе с невероятным количеством улиц и переулков и приезжих людей, которые не знают, как их нужно везти с Солянки на Ордынку, и считают, что каждый таксист должен это знать ещe до своего рожденья.

И он мгновенно охмелел от горячего молока бабы Наты, как не охмелел бы даже от водки, которую он, по его словам, пока ни разу в жизни не пил. И в молочном хмелю он выложил на наш кухонный стол свою жизнь: и свои невзгоды, и свои надежды, то наивные, то разумные.

При этом Наталья Павловна ни на минуту не забывала, что перед ней — единственный, столь желанный свидетель, обязанный сообщить нечто, способное уберечь ее мужа от второго инфаркта. Но она терпеливо, с той жалостью, на которую способны только бабушки, даже сравнительно молодые, услышала, как Петя Михнев рассчитывает укрепить в армии свой мягкий характер и надеется, что он и там будет заниматься автомобильным делом, а вернувшись, поступит на подготовительный, откуда его примут в институт без экзаменов.

Наконец был вскипячен и допит уже третий, и предпоследний в холодильнике, пакет молока, и Петя Михнев сам вспомнил о важной цели своего визита и подробно доложил бабе Нате дорожную ситуацию, в какую он в тот день попал.

Около шести вечера он ехал — нет, не по Башиловской, а по Нижней Масловке — уже не из парка, а с пассажиром, простите, он не помнит откуда, но главное — на Петровско-Разумовскую улицу. И вот за два квартала до нее с Башиловской почти перед носом Петиной «Волги» очень дерзко выехал «жигуль» и сразу вывернулся в левый ряд, то есть, как сказал Петя, он его «подрезал».

Все его аргументы были серьезны. Даже научны — там, где точны. Но я не автомобилист, и они — не по моему разумению. Наталье Павловне легче — в своей геометрии она привыкла ко всяким пересечениям в бесконечности, а я не привык и сведу все до минимума.

Словом, дерзкое поведение «жигуля» будто бы потребовало от целой серии сложных шоферских маневров, из которых Петя вышел с честью. А затем от светофора на углу Петровско-Разумовской улицы лихой «жигуль» пошел прямо на Верхнюю Масловку, а Петя свернул направо.

Я не мог запомнить, где там разрешено ехать только прямо, только направо, или налево, или только назад, но изо всей этой информации вытекало, что владелец «Жигулей», поехавший по Верхней Масловке, скорее всего, никуда, кроме самой Верхней Масловки или улицы 8 Марта, длина которых вместе полтора километра, не целил. И то, как он лихо «подрезал» Петю, свидетельствовало, что владелец машины опытен даже в нарушении правил, а на Ленинградский проспект, и на Красноармейскую улицу, и на Планетную знающий человек поедет иначе. И если владелец, что вероятно, живет на Верхней Масловке, машину можно, потрудившись, разыскать.

Усвоив все это, Наталья Павловна спросила Петю, чем же все-таки были примечательны эти «Жигули».

Они оказались автомобилем одной из последних моделей — «нольшестые», или, официально, «2106», знаете, с такими, как бы фасеточными, будто мушиный глаз, очень крупными задними фонарями. Цвет — «белая ночь»; между нами говоря, один из самых распространенных. Машина новая и чистенькая. Серия номера то ли «ММК», то ли «ММХ». Самого номера Петя не запомнил.

— Петя, — сказала баба Ната, — а зачем мне искать эти «Жигули»?

— Как зачем? — удивился Петя. — Ведь на них увезли вашего… этого… Варяга. Когда мы стояли под светофором у Петровско-Разумовской, то дядька на «жигуле» выскочил немного вперед, а я остановился, немного не доехав до самого угла. И у него был рыжий сеттер на заднем сиденье, лапами на спинку. Молодой. И он лаял в заднее стекло.

— Он не любит езды в машине, — сказала Наталья Павловна. — Он беспокоился всю дорогу, пока мы везли его неделю назад в «Дубки»… Петя, когда у вас завтра начало работы?

— На линию мне с двенадцати, — сказал Петя. — А у моего дяди в Волоколамске тоже сеттер. И я тоже ох-хотник. Немножко.

— Вы сможете утром пойти вместе со мной в соседний дом и рассказать все это нашему доброму другу?

— Натурально, — сказал Петя.

Оба умолкли.

А минуты через две Наталья Павловна подняла голову, посмотрела на Петю, встала, подошла и начала гладить его по голове, как Митьку, как Даньку:

— Петя! Петя! Петя! Проснитесь! Проснитесь! Хотите — оставайтесь ночевать у нас, но только проснитесь. Я вам дам раскладушку, а утром еще раз напою таким же молоком. Хотите?

— Спасибо, — сказал Петя. — Очень хочу, потому что вы — как моя мама.

Вот таким оказался, если сказать красиво, тот добрый голубь, который около часу ночи, стараясь не беспокоить жильцов подъезда шумом лифта, принес на кухню к Наталье Павловне веточку с листком надежды.

— О! — сказал Алексей Петрович Скородумов, когда Наталья Павловна утром, еле успев отправить Митьку и Данилу в школу, появилась в его лоджии вместе с вестником. — Петя! Нам повезло, что вы засыпались в автодорожный. Ведь тот моряк, который исстрадался в ожидании разговора с городом Великий Устюг, видел, как близ почты останавливались три машины: две — такси, одна — не такси. Поговорю-ка я со своим приятелем, жаль только, что провод у меня короткий, телефон сюда не дотянуть.

И, взгромоздившись на костыли, он прогрохал в комнату к телефону, а возвратясь и уложив свою гипсовую ногу, огорошил бабу Нату двумя бестактнейшими вопросами: нет ли среди знакомых ей людей владельца «Жигулей» цвета «белая ночь» марки 2106 и не живут ли на Верхней Масловке или поблизости даже самые далекие, хотя бы шапочные ее знакомые. И Наталья Павловна даже побледнела — как с ней бывает — от обиды за своих, даже хотя бы и шапочных, знакомых.

Но она честно и кропотливо перебрала в памяти все автомашины, какими владели ее друзья, и ее сослуживцы, и даже родители одноклассников Даньки и Митьки — тех, которых она знала. И точно так же добросовестно перелистала имена, фамилии, лица и даты, а потом не без злорадства доказала Скородумову, какими непристойными были уже сами эти подозрения, вызванные, извините, чьей-то леностью ума — одной привычкой искать кошельки под фонарями только потому, что там светло.

— М-да, — сказал Скородумов. — И больше не посоветуешься. Я же своего товарища поймал буквально за полу плаща. Сейчас он уже на полдороге от Речного вокзала к Шереметьеву. Сегодня суббота — день свадеб. А у него в Ленинграде — любимый племянник… Петенька! Милый Петенька! Но если он все-таки поехал еще куда-то? А?

— Тогда хана, — скорбно сказал Петя менее сиплым, чем вчера, голосом. — Если бы знать, я бы весь номер запомнил. А мне только обидно было: вот выскакивает он на такой новенькой коробочке, подрезает тебя, словно ему на пожар или он на работу опаздывает. А перестроился, как ему надо, и, понимаете, от светофора так поехал, будто ехать ему осталось уже совсем недалеко. Не спеша. Как к дому подруливают.

— Наталья Павловна, дорогая, — сказал Скородумов и стал задумчиво возить костылем по кафельному полу лоджии, — это еще какой-то шанс! Хоть, к сожалению, призрачный. А вообще что мы теряем? Ребятишкам теперь незачем в Тушино и в Медведково за семь верст киселя хлебать. Жажда деятельности у них великолепная. Вот придут из школы и сами решат, что им тут делать и как делать. Им же нельзя говорить, что шансы — призрачны. Для них же тогда все и кончится.

— Знаете что, — сказал Петя, — я бы у трамвайщиков спросил. У водителей. Не проезжал ли кто-нибудь из них в это время по Масловке и не запомнил ли случайно «жигуля» — куда свернул или где поставил машину. Это бы, конечно, лучше мне — я бы свою фуражку надел со значком: они — трамвайщики, я — таксист. Но мне уже скоро в парк и домой надо зайти, на квартиру. Вы извините, я пойду. Можно?

Попрощался и ушел.

— Вожатыми я займусь сама, — сказала Наталья Павловна. — И сразу. У меня сегодня библиотечный день, а уроки у ребят кончаются во втором часу. И я успею до этого.

Баба Ната села в первый же подошедший трамвай — естественно, с передней площадки, чтобы сразу быть около вожатой и на следующей же остановке затеять необходимый разговор. Дверца водительской кабинки была открыта. Пожилая, приятного вида вожатая, судя по тому, как она вручила бабе Нате книжечку билетиков, была в добром настроении — наверное, ехала без опоздания, а быть может, и чуточку раньше, чем нужно, ибо явно не торопилась и, видно, не прочь была даже перекинуться словечком-другим с приятной пассажиркой, заглядывавшей к ней в кабину.

Баба Ната конспективно и в то же время полно, как могут только женщины в разговоре с женщинами, поведала вожатой все: о беде, о страхе за меня, об этих «Жигулях» и о своем намерении, пересаживаясь с трамвая на трамвай, найти именно того водителя, который вчера около шести вечера мог видеть на Верхней Масловке вот такую машину.

— Господи, — сказала вожатая, — да кто на них смотрит! И ведь из них же, наверное, половина белые. Они же везде так и шастают, так и путаются! — Однако, приметив в глазах Натальи Павловны истинный ужас, утешительно добавила: — Но вы поспрашивайте, поспрашивайте все-таки! Вдруг кто заметил. Только те, что вчера вечером работали, и сегодня в той же смене — с двух. А ездить во всех вагонах не к чему. Вы после двух постойте вот здесь, на кругу, и за полтора часа все к вам сами приедут. И спрашивать их будете не на ходу.

Надо сказать, что услышанное бабу Нату очень ободрило, поскольку значительно упрощалась техника поиска.

Она возвратилась в том же вагоне к дому. Зашла в булочную. В продуктовый. И оттуда с двумя хорошо растянутыми грузом эластичными авоськами направилась к Скородумовым, ибо детективы из пятого «А» и четвертого «Б» намеревались после уроков, не заходя по домам, собраться у них на очередное совещание, а истые бабушки, как вы знаете, считают совещания внуков невозможными на голодный желудок.

А через час из подъезда кооперативной башни во двор высыпали поисковые группы, и Алексей Павлович из своей лоджии услышал пропетые внизу незабываемым голосом Славика Рыбкина, хоть и не вполне мелодично, но зато внятно, знаменитые строки:

Процесс обхода и осмотра оказался делом монотонным и утомительным и ничем не запомнился. И тем не менее между тремя и пятью часами дня 3 сентября 1977 года двадцать три школьника облазили все дворы и закоулки Верхней Масловки и педантично обревизовали все обнаруженные там «Жигули», независимо от модели и окраски.

Но все белые машины, кроме одной, оказались машинами самой первой модели, со старыми сериями «МКЕ», «МКУ» и «МКЧ», а та, единственная, была машиной модели 2103, причем новенькой, но все же с номером совсем другой серии.

Увы, кроме этого, в ходе поисков было сделано открытие, от которого, право, могли опуститься руки. Оказывается, некоторые машины прямо на глазах уезжали из своих дворов, не желая ждать, пока их осмотрят!

И встретились такие, что укатили, нагруженные палатками и даже легкими лодками, привязанными к багажнику на крыше. А была середина субботнего сентябрьского теплого дня, и это означало, что уезжать они начали еще на рассвете и могут не вернуться до самой глубокой ночи завтрашних суток.

Вот, говорят, в науке отрицательный результат ценен почти так же, как положительный. А когда вам надо в течение двух дней найти машину, на которой увезли похищенного кандидата в чемпионы породы «ирландский сеттер» и вернуть этого кандидата домой, какова она, цена отрицательного результата?

Спасатели! Трогательные люди! Руки-то у них действительно опустились от расстройства.

…А баба Ната тоже битых два часа то поджидала трамваи на конечном кругу, то проезжала разнообразия ради в каком-то из них остановку-другую и тоже без результата. И вдруг результат обрушился — существенный и вполне положительный.

Она села в последний, наверное, оставшийся ей трамвай и, едва на первой остановке заговорила с вожатой — юной, рыжеватой и очень официальной девицей в красивых дымчатых очках, — как услышала: «Знаете, белые „Жигули“ с такими задними фонарями всегда стоят вон у той зеленой башни. Даже две машины, обе новые, обе белые, одинаковые».

На следующей остановке Наталья Павловна сошла с трамвая и застыла у бетонной стены злополучного дома.

Но в тот момент никаких машин около дома не стояло. И довольно долго она непонимающе смотрела на витрины первого этажа, за которыми, как сообщала вывеска у подъезда, поселилась редакция нового, а потому еще мало известного научно-популярного журнала. И там, за витриной, несмотря на субботний день, некто, укрывшийся от посторонних глаз полотняной шторой в полоску, бойко тарахтел на пишущей машинке.

У ближнего забора, и по сей день еще украшенного огромной вывеской, приглашающей прохожих поступать в ПТУ № 17, торчала серая с траурным кантом будочка автомата. Наталья Павловна набрала номер Алексея Петровича Скородумова и, пока дожидалась ответа, разглядывала распахнутые ворота маленькой автобазы, что напротив зеленого дома. За ними стояли во дворе два серых автофургона, в каких по ларькам развозят все, что угодно, — от арбузов до сигарет… Наконец Алексей Петрович взял трубку.

К тому времени обследование Верхней Масловки завершилось, и всеобщее огорчение было так велико, что добровольцы из четвертого «Б» и пятого «А» сразу разбрелись по своим домам, а в скородумовскую квартиру и носа не сунули. И когда Наталья Павловна позвонила, там были только свои — оба Скородумова и оба наших внука.

— По-моему, это все-таки шанс, — сказал Скородумов и ребятам, и в трубку одновременно. — Во всяком случае, другого нет. Если бы не проклятая нога, я бы не пожалел времени, чтобы подежурить у этого зеленого дома.

Наталья Павловна на том конце провода поняла, что Скородумов хочет разрядить обстановку. Должна же сохраняться надежда. И Скородумова-младшая поняла его так же. И потому тотчас рванулась к двери, но в ней затормозила, резко обернулась и, глядя мимо отца, свирепо скомандовала Митьке и Даниле:

— Пошли! Будем торчать хоть до ночи! Попробует она не приехать, эта машина!

— Мы знаем этот дом, — сказал Данила — Пусть баба Ната нас там не ждет, она и так измоталась в трамваях.

Однако, выйдя из телефонной будки, баба Ната вдруг вздрогнула. Окинула — нет, прожгла взглядом бетонную, зеленую в крапинку, стену и почти бегом бросилась в сторону, противоположную нашему дому и дому, где живут Скородумовы. Там неподалеку — всего в одной трамвайной остановке — есть скромная парикмахерская. А мысль, пронзившая Наталью Павловну, была сложна. В этой парикмахерской работала Ларочка, мастерица, вот уже пять лет регулярно приводившая бабинатину голову в надлежащий дамский порядок. И, представьте себе, эта Ларочка жила именно в зеленом доме. И у нее был муж — как прежде казалось, приятный и порядочный человек. Но он, как вспомнила Наталья Павловна, недавно отпустил коротенькую шкиперскую бородку. И две недели назад Ларочка удачно купила ему хорошие джинсы и зеленую пакистанскую рубашку. И он мечтал о хорошей легавой собаке. И он накануне бабинатиной поездки ко мне в санаторий поехал в автоцентр ВАЗа получать «Жигули» — причем, как было задумано, именно «Жигули» цвета «белая ночь», ибо светлая машина, особенно в темноте, кажется больше, чем на самом деле, что уменьшает опасность столкновения. Да, да! Сладкие минуты предвкушения собственной женской красоты всегда расцвечены благородными радостями взаимного обмена информацией, какую не извлечь ни из научных, ни из ненаучных журналов. Поэтому Ларочка, бесспорно, знает обо мне, например, то, чего не знаю о себе я сам. И это ее право! Со многими ли приятелями или приятельницами, если вычесть тех, с кем вы работаете или учитесь, Наталье Павловне, мне или вам удается встречаться по сорок-пятьдесят раз в год?.. Только с самыми дорогими!.. Унять сомнения и сделать прическу, и этим вернуть душе хотя бы две капли покоя — вот что возжаждала баба Ната!..

И вот теперь я прямо скажу: ни одно из «розыскных мероприятий», предпринятых в тот день Натальей Павловной, не дало такого блистательного результата, как это.

Ибо час спустя она вышла из парикмахерской с поистине королевской прической, возвращенной верой в ближних своих и сладким чувством стыда из-за того, что в панике этого дня она, увы, все-таки посмела допустить скверное подозрение о человеке, которого давно знала как человека хорошего. И она же в этом убедилась, не задав ни единого вопроса, а только увидев привычную Ларочкину улыбку и услышав приветливое: «Наталья Павловна! Как я вам рада…» Однако в тот час произошли еще другие события, никак не менее значительные.

До зеленой башни от нас меньше километра. Но иной километр тягостней трех тысяч, если в его конце предстоит утрата последней надежды.

Поэтому даже Ольга, которая раздраженной рысью пронеслась через двор до самой Нижней Масловки, вдруг осадила у школы, что соседствует с нашими домами. И далее они еле плелись по тротуару, тщательно изучая все, что попадалось по пути, — деревья, витрины, прохожих, дырки в асфальте.

Вот перед ними предстал уже последний на этом крестном пути объект — дом художников со сплошь застекленным верхним этажом. Здесь они вяло поспорили, живут ли за такими большими окнами художники или только работают… До зеленой башни осталось каких-нибудь двести метров.

А там, уткнувшись в витрину первого этажа, пригретые закатным солнцем, дремали «Жигули» цвета «белая ночь» с огромными разноцветными задними фарами — хорошо видным издали отличием, по которому любой знающий о нем человек всегда может среди множества других машин опознать модель 2106. И Митька потом подтвердил, что белые машины действительно кажутся больше, чем они есть. Потому что в первую секунду у всех троих успела пронестись в голове одна и та же мысль, что это стоят не «Жигули», а санитарная «Волга», доставившая сюда врача по вызову. Но уже в следующую секунду их глаза сами собой уставились в четкие белые буквы «ММХ» на номерном знаке, черневшем в углублении между этими фонарями из разноцветных прямоугольников.

Они даже не произнесли друг другу ни слова, а осторожно — точно автомобиль мог испугаться и улететь, как бабочка, — подкрались к машине и увидели лежавший прямо за задним стеклом новенький плетеный собачий ошейник без номера. А в следующую секунду послышался скрип, и они поняли, что дверь редакции нового научно-популярного журнала плохо прикрыта и словно бы сама подсказывает, куда им надо идти. И они вошли в эту дверь и увидели в небольшом коридоре несколько других, запертых, и одну слегка приоткрытую. Причем из этой слегка приоткрытой двери доносились два очень громких и очень свирепых мужских голоса. И первая фраза, которую они различили, была такой:

— Ни одна собака этого не поймет!

И эта фраза неопровержимо свидетельствовала, что путь, который сюда их привел, был правилен.

А за этой фразой вдруг последовал тяжкий удар. И тотчас еще удар. И стон. И какой-то хруст, словно что-то разорвали. И еще слова, между нами говоря, изрядно оскорбительные. И, наконец, ужасный — можно сказать, убийственный вопрос, так хорошо всем запомнившийся по самому страшному эпизоду из фильма «Мертвый сезон»:

— Скажи, кто с тобой работает? Я спрашиваю: кто с тобой работает? — И еще удар, ибо схватка шла не на жизнь, а на смерть.

Все трое разом ринулись в эту дверь, и она, отлетев, стукнула ручкой об стенку, словно бы завершив следующую прозвучавшую в комнате фразу дополнительным восклицательным знаком:

— Никто с тобой не может работать!

И двое раскрасневшихся мужчин, сидевших каждый за отдельным письменным столом в трех метрах один от другого, воззрились на пришельцев с неожиданным весельем.

— Здрасте! — сказал тот из них, чей голос кричал: «Кто с тобой работает?» — Здрасте! Будем знакомы. Меня зовут Карл Григорьевич. А это — Роман Ефимыч. А вас как зовут?

И, не дожидаясь ответа, Карл Григорьевич наклонился и стал собирать рассыпанные на полу около его стула машинописные листки, причем закончил это так быстро и ловко, будто он с детства только и делал, что рассыпал у стола машинописные листки и потом их собирал. Когда он затем поднялся, выяснилось, что он очень высок и на голове у него торчком стоят вьющиеся, как пружинки, волосы. И лицо Карла Григорьевича, которое и так было достаточно длинным, из-за этих «пружинок» казалось еще более вытянувшимся.

— Ну вот видишь, Карл? — строго выглянул из-за груды толстых папок, громоздившихся на его столе, Роман Ефимович, который был, напротив, невысок и не тонок фигурой и без волос, какие могли бы стоять торчком. — Видишь, к чему приводит твоя манера решать творческие вопросы? Люди с улицы прибежали на твой крик!

— Не с улицы, — поджав губы, ответила Ольга. — Из коридора. С улицы мы не на крик прибежали. Мы из-за машины прибежали. Это чья? — И она показала на «Жигули» за витриной.

— Машина? — переспросил Карл Григорьевич. — Это моя машина.

— А где собака? — угрюмо спросил Данила.

— Собака? — переспросил Карл Григорьевич. — У меня дома.

— А где дом? — растерянно спросил Митька.

— Как где? — удивился Карл Григорьевич. — Улица Островитянова, семь…

— Поехали! — скомандовала Ольга. — Отдавайте собаку!

— Ее нельзя сейчас отдавать, — мягко ответил Карл Григорьевич. — У нее сейчас щенки.

Ужасный это был для них день — третье сентября.

Карл Григорьевич так и сказал:

— Ужасный это был у вас день! Появляется надежда и рушится, и опять появляется и опять рушится, и опять, и опять, и опять. А дед у вас очень любит Варяга! Да?

— Очень, — сказал Данила.

— А у меня жесткошерстный фокстерьер, — гордо сказал Карл Григорьевич и тут же спросил: — А это у вашего деда не первая собака?

— Первая, — вздохнул Митька. — В том-то и дело, что первая. А он о ней мечтал всю жизнь. И нам рассказывал, как он мечтал. Он до войны жил со своей бабушкой в Ленинграде, а в «Пионерской правде» много печатали про собак, и про пограничников, и про ребят, которые собак вырастили для пограничников. И он тоже мечтал, чтобы вырастить и чтобы про него напечатали. А у них с его бабушкой возможности не было держать собаку. И он играл сам с собой, будто собака уже есть. Он же ребенок был. Шел по Васильевскому острову — в школу или в булочную — и играл, будто рядом идет его овчарка. Чепрачная. Знаете — с черной спиной?

— Да, — сказал Роман Ефимович и погладил свою голую голову. — Я тоже когда-то играл вот так. И ему действительно будет тяжко.

— Вот что я сейчас сделаю, — отчеканивая каждое слово, сказал Карл Григорьевич. — Я вам сейчас скажу одну совсем неприятную вещь. Вы люди серьезные, и вам надо знать, насколько все на самом деле сложнее и безнадежней.

— Насколько? — строго спросила младшая Скородумова.

— Намного, — сказал Карл Григорьевич. — Этот ваш таксист Петя совсем молодой? Так? И вы все живете в этом районе недавно?.. Шестой год. А люди ездят на своих машинах не только как удобней ехать, но еще — как привычней. Вот я езжу уже двадцать лет. И ездил по Масловке, когда этого роскошного проезда на Ленинградский проспект недалеко от ваших домов еще не было. И когда мне надо было попасть с Масловки к друзьям на Красноармейскую, то я доезжал до трамвайного круга и — налево по Чеховской улице до самого дома! Понимаете? Так что тот человек, который увез вашу собаку, если он ездит по этим местам давно, спокойно мог покатить таким вот маршрутом дальше Масловки — на Красноармейскую и на Часовую…

— И на Ленинградский проспект, и на улицу Алабяна, и на Волоколамское шоссе, — назидательно прибавил Роман Ефимович.

— Ромка, ты всегда говоришь и пишешь лишние слова! — перебил его Карл Григорьевич. — Им уже хватает разочарований. Давайте, как говорит Олин папа, оставим хотя бы один-единственный шанс. Всего один. Остальные лопнули. И все же допустим, что владелец машины живет в районе Красноармейской и Часовой и машину можно найти. Но время, время! Сейчас пятнадцать минут восьмого. И даже если бы у нас была не одна, а три или четыре машины, мы все равно не смогли бы до ночи объездить и осмотреть весь этот район.

— А если завтра? — с надеждой спросил Митька. — У нас ведь есть еще целый завтрашний день.

— День есть. День есть у вас, — радостно сказал Карл Григорьевич. — Только завтра у вас не будет ни меня, ни моей машины. Потому что завтра в девять утра я сяду в поезд Москва — Берлин и вернусь уже через две недели. Слушайте! До сих пор это все делалось совсем не научно. А настоящая наука — мы с Романом Ефимовичем всегда об этом пишем в журнале — начинается с количественного подхода. С числа и меры. А для этого нам надо в ГАИ. Мы не будем просить, чтоб ГАИ стала искать собаку. Мы просто узнаем там для начала, каковы количественные исходные данные. Поняли? И тогда мы научным путем получим этот новый шанс — всем шансам шанс! Собирайтесь!

Карл Григорьевич встрепенулся и схватил собранные им с полу страницы. Он сложил их стопочкой и постучал ребром этой стопочки по столу, чтобы странички легли поровнее. Потом вскочил и положил эту стопочку перед Романом Ефимовичем.

— Ну, ирод! — сказал Карл Григорьевич свирепо. — Конец ты напишешь заново. Но если окажется, что ты меня не послушался, имей в виду, я больше тебе не редактор!

— Ладно, ладно, иди! — хмуро проворчал Роман Ефимович в ответ.

И после этого Карл Григорьевич с Романом Ефимовичем почему-то расцеловались, что было уже совсем неожиданно.

А проехать на Красноармейскую улицу, оказывается, можно не только по Чеховской, начинающейся у трамвайного круга. Карл Григорьевич свернул много раньше в переулок с очень красивым названием — Эльдорадовский, есть такой в нашем районе. И через три минуты белые «Жигули» последней модели резко остановились около отделения ГАИ.

Карл Григорьевич сказал, что пойдет в ГАИ один. Порылся в кармане замшевой куртки, висевшей в машине на крючке. Достал из него удостоверение сотрудника журнала и, прежде чем выйти из машины, с минуту пристально его рассматривал, словно бы видел в первый раз.

Воротился он минут через сорок, но очень мрачный. И, ничего не говоря, сразу круто развернулся и покатил назад — в тот же Эльдорадовский переулок.

Первый вопрос он задал, когда уже выехали на Нижнюю Масловку. Он спросил:

— Где ваш дом?

А второй он задал, когда «Жигули» вкатились в наш двор. Он спросил:

— Бабушка дома?

— Может быть, дома, а может, у нас, — грустно ответила Ольга Скородумова.

— У вас, — хмуро ответил Данила, выглянув из приоткрытой дверцы. — В наших окнах света нет.

— А в тех, которые на улицу? — спросил Митька.

— Тоже нет, — ответил Данила. — Я посмотрел, когда подъезжали.

И Карл Григорьевич повернул к кооперативной башне.

Но, выйдя у подъезда из машины, ребята — все трое — как-то странно затоптались на месте, а потом Ольга сердито сказала:

— Даже идти не хочется. А вы не можете пойти к ним сами? Один? — И назвала этаж и квартиру.

Карл Григорьевич понимающе вздохнул и направился к лифту.

А вздохнул он потому, что ему предстояло пересказать двум уже огорченным людям еще более огорчительное сообщение о действительном положении дел, которые описал ему Федор Васильевич — довольно уже пожилой худенький капитан, дежуривший в отделе ГАИ.

Федор Васильевич был в добром расположении духа, поскольку никаких неприятных происшествий за субботний вечер, на который выпало его дежурство, в районе пока не произошло. И он стал еще радушнее, когда Карл Григорьевич показал ему удостоверение сотрудника журнала, потому что Федор Васильевич был и подписчиком, и читателем, и почитателем именно этого научно-популярного издания. Более того, он был тоже владелец собаки, и притом жесткошерстного фокстерьера, и потому легко представить себе, как он был возмущен похищением нашего кандидата в чемпионы и как сочувственно отнесся к опасениям о здоровье дедушки, перенесшего инфаркт, то есть о моем.

А потом Федор Васильевич взял аккуратный листочек бумаги, и красивой шариковой ручкой вывел на нем изящную единичку, и сказал, что машин с номерами серий «ММК» и «ММХ» всего-навсего двадцать тысяч, и все они — «Жигули». Оттого что теперь номера для «Жигулей» выдают сразу при продаже машин в фирменном центре тольяттинского завода, что на Варшавском шоссе, и получилось, что у «Жигулей» свои серии номеров.

И, поставив пониже единички двойку, а далее тройку и четверку, Федор Васильевич пояснил, что, поскольку «ММК» и «ММХ» — это серии из последних, то и машин последней марки среди них особенно много. И каждая десятая или восьмая окрашена в цвет «белая ночь». А значит, если посчитать наобум, в городе их семьсот или шестьсот, и в каждом районе их, в общем, немного.

Но, во-первых, картотека закрыта, а девушка, которая ею заведует, объявится лишь в понедельник, и поставленный срок — утро понедельника — уже несбыточен. Во-вторых, когда заведующая картотекой переберет около тысячи карточек, отыскивая адреса этих двадцати или тридцати «Жигулей», то машины, которую ищут, среди них может не оказаться, даже если она действительно пребывает где-то поблизости. Ведь ее хозяин мог совсем недавно переменить квартиру, и машина числится в каком-то из двадцати семи других районов. А может быть, что хозяин — не хозяин этой машины, а ездит на ней по доверенности, полученной им от тещи! И вообще похититель собаки может ехать сейчас беззаботно на своих «Жигулях» по шоссе в Симферополь или хотя бы в Калугу. И потому такой поиск — дело не для любителей, а для профессионалов. И, увы, для него нужно время, время и время. И надлежащие юридические основания.

Тогда Карл Григорьевич спросил, подавленный неумолимостью аргументов, представших пред ним одновременно и в научной и в достаточно популярной форме:

— А как же бывает, когда ищут преступника?

А Федор Васильевич вежливо и терпеливо ответил:

— Тогда вопросы задают не мне, а счетно-решающей машине в городском управлении и ставят на ноги всю службу ГАИ города и все патрульные группы.

И еще Карл Григорьевич спросил:

— Значит, нам самим надеяться совсем не на что?

А Федор Васильевич ответил:

— Вам? Почему же не на что? На случай! Случай — великое дело!

И когда Карл Григорьевич привел бабе Нате и Скородумову этот ответ Федора Васильевича, Алексей Петрович задумчиво протянул:

— На случай. На случай. «И случай, бог изобретатель…» И еще на наш третий вариант. Впрочем, не знаю.

А Наталья Павловна сказала:

— Я больше так не могу. Не могу ждать несчастья.

— Но быть может, несчастья все-таки не произойдет? — утешительно спросил Скородумов, а Карл Григорьевич промолчал, потому что у него была своя собака.

— Произойдет или не произойдет, — сказала Наталья Павловна, — но ждать я больше не могу. Я поеду в «Дубки» не в понедельник, а завтра с утра и сама подготовлю Сережу к этому известию и сама все расскажу. Во-первых, там под боком врачи. А во-вторых, если ничего не случится, то мы дождемся, пока кто-нибудь приедет в «Дубки» на такси, и я привезу Сергея Дмитриевича домой.

Вот видите, какое крутое решение она приняла. Прямо скажу, оно было, если бы осуществилось, чревато весьма неприятными последствиями. А Карл Григорьевич, услышав о нем, спросил бабу Нату:

— Простите, вы поздно ложитесь спать?

— Поздно, — сказала баба Ната. — И не знаю, буду ли вообще сегодня спать.

Тогда Карл Григорьевич посмотрел на часы и сказал:

— Сейчас почти десять. До моего дома отсюда минут сорок, дома мне надо на сборы с полчаса и еще сорок минут на путь сюда. Вы позвольте, я загляну к вам на три — пять минут около двенадцати. У меня есть одна идея. Полезная. Только для ее осуществления мне надо съездить домой.

— Ну что вы! — ответила Наталья Павловна. — Какие могут быть еще идеи, коли в девять утра уходит ваш поезд!

— Если я успею к двенадцати, у меня еще останется целых девять часов! А номер квартиры я спрошу внизу, у ваших мальчишек!

И Карл Григорьевич в мгновение испарился, чтоб не дождаться от нее возражений. И в нашу квартиру позвонил как раз под бой курантов Спасской башни. А как только баба Ната открыла ему дверь, он протянул ей в ладонях месячного щенка — фокстерьера.

— Знаете, он вам должен помочь, — сказал Карл Григорьевич, — и вам помочь и вашему мужу. Вы возьмите его с собой в «Дубки», и Сергею Дмитриевичу он поможет. Хотите — назовите его тоже Варягом. Хотите — Вавилой. А родословную я призезу потом. Он тоже может стать, как это у вас говорилось, кандидатом в чемпионы породы!

И уже в пять минут первого добрый Карл Григорьевич вошел в лифт — времени до отъезда у него оставалось в обрез…

Дальнейшие события предопределили мудрый принцип разделения хозяйственных обязанностей поровну, утвержденный в семье Славика Рыбкина, а также еще и любовь его мамы к легендарной в наших краях сметане, которую будто бы прямо из одного совхоза привозят в молочный магазин, расположенный в трех трамвайных остановках от нас, — на следующей после зеленого в крапинку дома.

Именно в силу названных обстоятельств Славик и был послан в упомянутый молочный магазин к открытию, то есть к семи. Причем это было не проявлением жестокости его мамы, а всего лишь актом самосохранения. Потому что накануне Славик так намаялся и напереживался, что свалился с ног еще в начале восьмого и его с трудом переложили с дивана в постель. И ничего удивительного, что иголки, на которых он всегда сидел, а также лежал, впились в его тело еще минут за сорок до того, как сентябрьское солнце удосужилось приподняться где-то над станцией метро «Новослободская». И Славик сразу же оделся и сразу же принялся проситься, чтоб его отпустили спозаранок гулять.

В пять утра, конечно, никто его никуда не пустил. Но без четверти семь маме все-таки надоело, что он колобродит и канючит; она встала и дала ему кошелек, сумку и банку, чтобы приятное было разумно соединено с полезным.

Славик, как понимаете, идет пешком. Солнце в затылок. Масловка сияет. И вдруг на еще прошедшей весною вздыбленной строителями земле, между зеленым домом и тротуаром, стоят, оказывается, лицом к Славику блестящие «Жигули-2106» цвета «белая ночь» с номером серии «ММК».

Один физик, мой пациент, очень милый человек, сокрушался, что ему всегда не везет: в частности, он мог открыть «эффект Мессбауэра» и, представляете, говорит, не открыл! Я не помню, в чем этот эффект, — он рассказывал про рентгеновские частицы, энергию, кристаллы, — да не в них дело.

Я его спрашиваю: «А почему не открыли?» — «А оттого, говорит, что я слишком много знал. Я, говорит, точно знал, что если опыт вот так поставить, то ничего получиться у меня не должно. Беда моя в том, что я уже был профессором. А Мессбауэр был чуть ли еще не студентом и не знал, что ничего не должно получиться, и открыл то, чего не открыл я».

Вот и наш Славик, как этот Мессбауэр, не знал, что машину у зеленого дома уже искали, и не знал, что больше ее самим искать бесполезно и что это уже было доказано научно и изложено популярно, как раз когда его вчера перекладывали с дивана.

И поэтому Наталью Павловну поднимает с постели звонок. И Славик из той автоматной будки, из которой она накануне звонила Скородумову, пытается ей втолковать про зеленый дом, про эти «Жигули», про номер и еще про белый чехол на заднем сиденье, на котором он сквозь окошко будто увидел собачьи следы.

А надо сказать, что заснуть баба Ната смогла лишь незадолго перед тем, как Славик у себя дома вскочил с кровати. Если помните, она еще накануне сама говорила, что не заснет из-за волнений, уже пережитых и еще предстоявших.

Правда, как только после ухода Карла Григорьевича она устроила в коробке из-под австрийских зимних сапог постельку для щенка, столь своевременно для утешения подаренного, оказалось, что глаза Натальи Павловны слипаются совершенно и нужны превеликие усилия, дабы устроить постель себе самой.

Но именно в эту минуту щенок Вавила, он же Варяг-второй, вылез из коробки и, найдя посреди комнаты самое видное место, сделал на нем очень аккуратную лужицу. А когда Наталья Павловна принялась лужицу вытирать, он вцепился в ее тряпку мертвой фокстерьерской хваткой и потребовал, чтобы с ним поиграли. Затем он заскулил, и ему пришлось дать молока. Затем, поспав минут пятнадцать, Вавила снова вылез из коробки и стал проситься к бабе Нате в кровать. Далее пошло по кругу: лужица — тряпка — скулеж — молоко — лужица. И, поправ в четыре часа утра лучшие истины педагогики, Наталья Павловна взяла Вавилу под одеяло, где, наконец, он пригрелся и угомонился.

А в семь пятнадцать позвонил Славик.

И ведь надо было сначала понять, кто звонит! И к тому же вспомнить клятву прошлой ночи — нести свой крест безропотно! И вяло подумать: «А вдруг!» И поднимать мальчишек. (О том, чтобы пройти к очередной машине самой, как понимаете, речи не было.)

Митя с Данилой собирались в этот поход, как в школу, опираясь только на чувство долга, смешанное с легким раздражением против этого выскочки Рыбкина. И Ольге с Эдиком они сообщили по телефону о Славиковом вызове тоже лишь в силу психологической инерции двух прожитых в общей заботе дней. Но все-таки через двадцать минут все четверо были на трамвайной остановке. Еще через пять сошли с трамвая у дома-башни с редакцией в витрине первого этажа. Но Рыбкина около машины не увидели.

В этом был какой-то подвох. Однако машина все же стояла, и они к ней подошли сразу в грустной уверенности, что Рыбкин вызвал их зря и нарочно! Что он подсматривает сейчас откуда-то, наслаждаясь удачной проказой, а потом, наверное, выскочит и закричит что-нибудь вроде «Эй вы, сыщики-пищики! Сыщики-пищики!» — и тому подобное.

Но все оказалось истинным — и машина, и цвет, и модель, и номер, и пятна на сиденье, похожие на собачьи следы. А Славик Рыбкин, который действительно высовывался из-за телефонной будки, оттуда почему-то ничего не кричал — он только им делал издалека странные знаки руками. А потом, когда два сцепленных вместе трамвайных вагона медленно поползли от остановки и закрыли собой ворота автобазы, что напротив зеленого дома, Славик акробатическими прыжками в считанные секунды покрыл расстояние от будки до автомашины и в такие же секунды доложил о тяжком осложнении обстановки.

Оказывается, Славик, обнаружив машину, очень боялся от нее отойти — даже к телефонной будке. Представляете, а вдруг похитители чемпионской собаки в три вот таких же прыжка выскочат из зеленого дома, нырнут с Варягом на руках в «Жигули» и снова скроются в неизвестном направлении!..

Но ему в это утро невероятно везло: он топтался, топтался и увидел на тротуаре гвоздь. Обыкновенный большой ржавый гвоздь из тех, что время от времени выпадают на тротуару и на автомобильные дороги неведомо откуда — наверное, вместе с градом. И с простотой истого гения Славик мгновенно сообразил, что если этот гвоздь поставить торчком под заднее колесо «Жигулей», то преступники при первом же обороте колеса окажутся в полном смысле слова пригвожденными вместе с машиной.

А у ворот автобазы грелся на солнышке сухонький сторож — грелся и смотрел на Славика недружелюбно. Потому что у людей, чья профессия охранять автомобили, ко всем машинам — симпатия, даже к чужим, а ко всем мальчишкам — недоверие: они так вот покрутятся-покрутятся у тех «Жигулей», а потом на крыле обнаружится Слово. И Славиковы эволюции показались сторожу подозрительными. Он поднялся со своего стульчика. Подумал, стоит ли переходить улицу, — может, ничего и не случилось, тем более что мальчишка в телефонной будке разговаривает с кем-то крайне убедительно. Но привычка — превыше логики. Сторож все-таки улицу пересек, машину осмотрел и в момент, когда Славик выскочил из будки, чтобы вернуться к пресловутым «Жигулям», обнаружил под задним колесом гвоздь.

Тут Славик Рыбкин и убедился впервые в жизни, что даже самая благородная цель не в состоянии оправдать сомнительных средств. И об этом прискорбном конфликте он доложил вовремя, потому что, как только около «Жигулей» очутилось теперь уже четверо мальчишек с очкастой девчонкой, а один из мальчишек уже был уличен в злодействе, сторож вытащил из-за ворот метлу, снова пересек улицу и стал свирепо кричать, чтобы все немедленно убирались прочь. Он много чего кричал и размахивал метлой, и, поскольку скандал мог попросту сразу спутать все карты, Ольга мгновенно что-то прикинула в уме и кратко скомандовала: «За мной!»

И тотчас первой пошла на другую сторону улицы, немного наискосок — подальше от автобазы.

Смею заметить — у этой девочки отличная способность быстро ориентироваться на местности. Там, наискосок, — довольно высокий зеленый забор из штакетника: он отделяет от улицы недурной садик, выращенный перед шестиэтажным, по-моему, домом. В заборе калитка, и Ольга очень здраво рассудила, что если они станут за калиткой в саду и будут там на дорожке потихоньку разговаривать, посматривая куда надо, то к ним никто не сможет придраться.

И наблюдательную позицию они получили роскошную: машина оттуда видна отлично, а они за кустами, слегка даже нависающими над калиткой, не видны совсем. Но только они заняли эту позицию и собрались коллективно подумать, что им делать дальше, как из-за угла зеленой башни вышел довольно молодой высокий человек в зеленой рубашке и в джинсах и, держа в руках какую-то большую непонятную решетку, направился к «Жигулям».

Правда, решетка оказалась всего-навсего автомобильным багажником, который молодой человек взгромоздил на крышу и стал очень аккуратно подравнивать, а затем терпеливо привинчивать, и что-то у него не получилось. Тут между ним и ребятами прополз к Нижней Масловке трамвай. А когда медленно прополз и другой в противоположную сторону, оказалось, что молодой человек открыл задний багажник и извлекает укладку с инструментами. А потом он открыл капот и начал возиться в двигателе. И снова между ними проехал трамвай, а потом два грузовика, и ребят даже начала бить дрожь — от напряжения и от того, что они, говоря по-честному, не знали, как дальше действовать.

…А как они ненавидели того молодого человека! Он же был для них противник, враг. И это очень тяжко вот так, затаившись, видеть совсем рядом противника, который делает какие-то обыкновенные дела, но и эти обыкновенные дела для тебя тоже вражеские. Как бы мирно они ни выглядели, все они — против тебя.

Славик не выдержал и полез в калитку.

— Ты что? — спрашивает Ольга.

— Я там должен стоять. Я здесь больше не могу.

— Не высовывайся! — шипит Данила.

— Я тихонечко, — молит Славик. — Я на одном месте буду стоять, но только там — в открытую.

И представляете, в момент, когда Славик высунулся, вдруг раздался воющий звук автомобильного мотора — такой, как бывает, когда машина должна тронуться с места и шофер слишком сильно нажал на педаль газа. И тут же раздался отчаянный крик Славика:

— Варяг! Варяг!

Ольга, Митя, Данила, Эдик сразу уставились в те «Жигули» — а там капот и крышка багажника по-прежнему торчат вверх. Только хозяин поднял голову и оторопело на Славика смотрит.

Тогда все четверо выскочили из калитки на улицу. И — ничего не видно, потому что опять ползет двухвагонныи трамвай. Но вот он прошел, и, оказывается, по дальнюю сторону зеленой башни — на выезде от домов, расположенных сзади нее, — уже у самой мостовой мигает указателем правого поворота другой беленький «жигуленок», и хозяин его терпеливо пропускает медленно катящийся по той стороне синий «Москвич»-«пикап». Оба левых окна, обращенных к ребятам, открыты, и за рулем виден массивный седой мужчина с круглой, совершенно белой шкиперской бородой, а в заднее окошко высунула нос собака — ирландский сеттер, копия Варяга, ну, конечно, насколько об этом можно было судить на расстоянии чуть ли не сотни метров.

Когда рассказываешь — получается долго. А глаза-то фиксируют все, как киноаппарат. Три секунды — «пикап» проехал, «жигуленок» вывернул и неспешно пополз к улице 8 Марта. А когда он поворачивал, Славик снова крикнул: «Варяг!» — и тогда собака высунула как следует голову и дважды гавкнула. И кто-то, видимо сидевший рядом с ней в глубине, оттянул ее от окна за ошейник, чтобы не высовывалась и не гавкала.

И Митька, и Данила сразу сообразили, что машина — это те самые «Жигули» модели 2103, которые они видели у дома позади башни, а за ее рулем — дядька, который позавчера накупил у них на Башиловской целую сетку бутылок «Байкала». И хотя номер у машины не такой серии и задние фары — каждая из двух, а не из девяти прямоугольников, и вид у дядьки до отвращения приличный, сомнений не было никаких: собака сзади — их украденный Варяг. Ведь голос-то! Голос!

Они стояли на тротуаре оцепеневшие, а сторож у автобазы встрепенулся на Славикины вопли и погрозил метлой.

И тут Эдик как закричит:

— Такси! — и замахал руками.

И все замахали, потому что со стороны улицы 8 Марта плелась старенькая «Волга» с зеленым огоньком, причем она была почему-то даже не салатного, а какого-то нестандартного грязно-рыжего цвета. И двигатель у нее уже издали стучал. И кузов у нее уже издали скрипел. И хотя она ехала медленно, было видно, что останавливаться ради них ее шофер не собирается.

Но мы же знаем, что Эдик Соломатин — человек поступков. Он как понял, что такси не остановится, так и кинулся на мостовую и расставил руки: не пущу! Хорошо, скорость была маленькая.

Шофер выскочил.

Вот если бы я этот детектив придумывал, как говорится, из головы, то в этом месте шофером должен бы оказаться Петя Михнев, так как мне проще было бы все закруглить. Тем более, закругляться давно пора. Но закруглялось-то иначе! И шофером был не юный Петя, а ничем на него не похожий мужчина лет уже сорока, с серым недовольным лицом человека, у которого начинается обострение язвы двенадцатиперстной кишки и который ищет не приключений, а диетическую столовую, ибо есть ему полагается каждые три часа.

Шофер выскочил и еле дух перевел — так он испугался, что вот мог Эдика задавить. И ему больше всего хотелось теперь как следует Эдику дать по шее. Но Эдик, вместо того чтобы уворачиваться, вцепился ему в плечо и крикнул:

— У нас собаку украли! Дедушкину! Сеттера! Вон на той машине! На «Жигулях»! Догоняйте!

А Митька с Данькой и Славик уже захватили заднее сиденье, и Ольга уже бухнулась на продавленное переднее кресло, к тому же так сердито, словно такси ею вызвано и опоздало. И шофер растерялся. Представляете, сколько страсти было не только в словах ребят, но и в каждом движении!

…Немолодой, худосочный, лысоватый, нездоровый человек. Как все таксисты — лишенный житейских иллюзий: сама его служба заставляет быть практичным и трезвым. И всего какую-то минуту назад он думал об одном — покарать мальчишку, безобразничающего на проезжей части улицы! А на него обрушены такие стоны и такие взгляды, что он скребет свою лысину, крякает, садится за руль и, как только за Соломатиным захлопывается задняя дверца, разворачивает колымагу, которой через день «на списание», и пускается в погоню неведомо за кем!

И приходит в настоящую ярость, когда на первом же перекрестке — у Мирского переулка — перед носом вспыхивает красный светофор!

И вылезает из кабины, чтобы с высоты роста получше рассмотреть, где они там, эти «Жигули», куда они собираются сворачивать от трамвайного круга, до которого ему самому еще почти полкилометра — целых две остановки.

Но, на их удачу, день стоит ясный, солнце светит в спину, улица просматривается далеко, а в восемь утра в воскресенье машин еще мало, и, плюхаясь за руль, шофер рапортует своим единомышленникам — он же теперь им тоже единомышленник:

— На Часовую пошел!

И еще на желтый пересекает перекресток, скрежеща, выскакивает переулками на Часовую, и теперь уже всего в полутора кварталах перед собой вылавливает зорким глазом из утренней дымки силуэт удирающей дичи — все мы потомки охотников! Все!..

И расстояние сокращается. И уже можно понять, что заднее стекло «Жигулей», по-прежнему пока еще не спешащих и о погоне за ними не ведающих, затянуто синей полупрозрачной пленкой. А потом становятся видны в машине силуэты голов — двух, считая водителя, человек, и, кажется еще, действительно иногда мелькает нечто вроде собачьей головы.

Об удаче я сказал. А на их неудачу светофоры-автоматы о происходящем не знают и думать не думают, чтоб создать режим наибольшего благоприятствования. Таксист хитрит, высматривает, нет ли милиционеров, нарушает правила. Но конечно, всем назло, у поселка Сокол — у выезда к Волоколамскому и Ленинградскому шоссе, когда разрыв между машинами сократился метров до пятидесяти и никого меж ними уже не было, — «Жигули» аккуратно свернули направо под указующим перстом зеленой стрелки, а эта проклятая стрелка тотчас погасла! И через дорогу у бровки, да еще лицом к их машине, ехидно расставив ноги, стоит могучий черноусый автоинспектор в белом шлеме и роскошной кожаной куртке. И он словно бы угадал тайные мысли таксиста и назидательно пригрозил ему своей полосатой палкой: «Не смей». И машина застыла на самом углу.

Шофер снова выскочил. Вытянул шею вслед «Жигулям». Сел. Отрапортовал: «На Волоколамку пошел». И в этот самый миг денежный счетчик старенькой «Волги» щелкнул немного громче прежнего. Потому что на нем поменялись разом три цифры, и вместо двух нулей и девяноста восьми копеек обозначился ноль один рубль и ноль-ноль.

И шофер как проснулся. Нахмурился. И таким, знаете, безразличным тоном спрашивает:

— А деньги-то у вас есть? Платить?

Рыбкин ойкнул. И все заднее сиденье, до сей секунды в азарте гомонившее, как вымерло. И шофер молчит. Но тут Ольга подняла кулак с зажатым в нем кошелечком и с очень большим достоинством сказала: «Есть!» И с таким же достоинством на следующий вопрос ответила: «Хватит». И на следующий: «Шесть рублей». И на Митькин первый вопрос: что это — остаток от тех тринадцати, которые отец давал на объявление в «Вечерке». А на его второй вопрос — уже сердито: «Сколько осталось — столько осталось». А Рыбкин вспомнил, что мама дала два рубля на сметану.

Ну вот, не мне же вам объяснять, что по разным улицам ездят по-разному.

Ведь Волоколамское шоссе до Тушина — как линейка. На нем, правда, большие подъемы и спуски, но ведь оно прямехонькое. И пока на Соколе стрелка поворота включилась снова и такси вырулило на это шоссе около здания Гидропроекта, никаких белых «Жигулей» впереди видно уже не было. Только когда доехали до самой вершины моста через железную дорогу, что-то вдали, кажется, мелькнуло — и все. И у Покровского-Стрешнева еще с полминуты пришлось постоять перед светофором, а полминуты — это, как минимум, еще полкилометра разрыва. И впереди то и дело, как на грех, возникают канареечные с синими полосами автомашины ГАИ — не разгонишься.

Шофер мне сказал потом, что его перестало беспокоить, хватит ли в конце концов денег у ребят. Он бы заехал на Башиловскую и получил от родителей. А что заплатят и не обидят, он, говорит, почему-то не сомневался. К Покровскому-Стрешневу он уже все знал о Варяге, кое-что обо мне и о бабе Нате, о таксисте Пете, вчерашних поисках, даже о щенке Вавиле. Он только не мог понять, кто же из пятерых мне внуки, а кто не внуки. Точно знал, что мой внук — Соломатин. И остальные, кажется, — тоже, кроме Данилы и Ольги, которые вели себя чопорно, поспокойней.

А вот мучило его другое. Что он, как маленький, влип в эту историю с дурацкой погоней, которая на самом-то деле была неизвестно за кем, и неизвестно, чем должна и чем даже хотя бы могла теперь кончиться!

Вот он выскочил из туннельчика под каналом имени Москвы — как раз где от Волоколамского шоссе ответвляется широкая главная улица нового Тушина, выскочил, притормозил прямо перед милиционером и крикнул:

— Белые «Жигули» — куда?

Милиционер показал: «Прямо».

А что за белые «Жигули» там, впереди? Вдруг другие, вывернувшие у Покровского-Стрешнева? И вообще, а что дальше-то?

Он и у ребят спросил: «А что дальше-то? Вот догоним, что будете делать?» И они там позади зашушукались.

А у метро «Тушинская» он увидел, что «Жигули» проскочили речку, а потом — что не повернули к станции «Трикотажная». Дальше до самой кольцевой дороги сворачивать некуда. А там, к Ленинградскому шоссе, — вряд ли: глупо было бы ради этого заезжать сюда. Значит, либо влево, в Рублево, либо прямо — к музею «Архангельское», в тупичок, либо направо — на Красногорск. А потом куда? До Истры? До Волоколамска? До Великих Лук? До Риги? Смехотища!..

Конечно, он решил, что далеко не поедет. Чуть дальше Опалихи на счетчике выскочит «8 руб. 00 коп.» — и он может остановиться и честно сказать: «Хватит! Покатались!» Ну, о том, чтобы высадить на шоссе, и речи нет. Дал бы им по пятнадцать — двадцать копеек на нос, вернулся бы к Опалихе, сделал бы крюк до платформы, а электричка довезет — у них же там рядом с трамвайным кругом станция, как раз этой, Рижской дороги. Или, может, не к Опалихе. Там, пока дождешься пассажира, больше потеряешь. И конечно, мелочиться, заезжать потом к родителям за этим рублем — себе дороже.

А перед кольцевой дорогой машин навстречу шло много — одна за другой, и все на хорошей скорости. Владелец белых «Жигулей», хоть он сейчас и ушел вперед, все-таки ехал все время аккуратно: можно ехать быстро — ехал быстро, нельзя — ехал медленно. И если бы он собирался у кольцевой сделать левый поворот, он бы стал здесь пережидать эти машины и такси его бы нагнало. И шофер еще почему-то решил, что «Жигули» тоже вряд ли пошли к «Архангельскому», а повернули к Красногорску. И когда он повернул туда сам, то снова спросил своих пассажиров — уже настойчиво:

— Ну, а дальше-то что? Вот если даже догоним, что будете делать?

— Скажем! — твердо сказал Данила. — Скажем им все!

— А если тебя и слушать не станут?

— А вы? — с надеждой спросил Славик Рыбкин.

— А я при чем? Пришей-пристебай! И меня не станут. Я же таксист, а не оперативник, чтоб меры принимать.

Ольга сказала:

— Надо вызывать Наталью Павловну. Попробуют они ее не послушать!

— Это что, прямо на дорогу? — захихикал Митька, который сразу представил себе, как баба Ната величественным автоинспекторским жестом останавливает «Жигули» с похитителями.

— Мы же не будем ждать! — возмутился Данила.

— Да, на дорогу, — безапелляционно ответила Ольга и открыла кошелечек. — Она возьмет в Москве такси. Подберет тебя или Славика где-нибудь здесь, и поедете вдогонку. На, бери двушки!..

Шофер сказал с некоторым облегчением:

— Сейчас пост ГАИ будет. У Красногорска. И московский автомат рядом. Последний.

— Ну, Скородумова, ты — Архимед! — весело сказал Митька. — А вот они куда-нибудь свернут, и мы за ними — ведь нам же надо! Тогда что?

— А мы у поворота тоже кого-нибудь высадим! — азартно сказал Рыбкин. — Будет еще поворот, тоже высадим! Мы четырех можем высадить. А я буду знать, где они скрылись!

Таксист притормозил, потому что уже подъехали к знаку «Пост ГАИ, скорость 40 км», и дальше тихонечко покатил, прижимаясь к бровке шоссе, чтобы кто-то из них высадился у телефонной будки. А Ольга протянула Мите извлеченные из кошелька монетки и скомандовала:

— Вылезай!

— Сама вылезай! — взвился Митя. — Мы же с Данькой обязательно должны сами туда приехать. Туда, где будет конец. Как раз мы! Он же наш, Варяг! Он же сразу покажет, что он наш. А ты ведь ему не своя. Может, он к тебе пойдет, а может, и не пойдет. И не докажешь!..

Машина уже стояла, а они еще пререкались, а время шло! Что могло выручить? Конечно, самоотверженность Эдика Соломатина — тем более, он сидел у правой дверцы. Он сгреб с Ольгиной ладони монетки, выскочил и помахал им вслед.

А за постом ГАИ стояли две очереди. Одна — из машин, поставленных на бровке, а вторая — из их шоферов и владельцев подле флегматичного автоинспектора. И когда бренчащая «Волга», набрав скорость, миновала голову той очереди из машин, таксист — он от себя этого не ожидал — совершенно растерялся. Потому что первыми в ней стояли те самые белые «Жигули» с рыжей собакой на заднем сиденье! И хозяин их, чей облик просто невозможно было не опознать, в эту минуту очень сердито пустил по ветру две аккуратненькие штрафные квитанции, плюхнулся за руль и захлопнул дверцу.

Подарок бога-случая был столь невероятен, что шофер так и опешил и среагировал только секунд через восемь или десять, причем среагировал совершенно неправильно: он вильнул к бровке и затормозил. А белые «Жигули», с шипением набирая скорость, быстро пронеслись вперед.

Но дальше все было очень буднично. Обогнав такси почти нa километр, «Жигули» вдруг перестали уменьшаться в размерах и свернули влево — в Опалиху.

У поворота был высажен очень огорченный Рыбкин.

Главная магистраль Опалихи не для гонок: ни гладкости, ни прямизны, боковые улочки — тем более. У магазина, в пятидесяти метрах от которого, осторожно ковыляя по кочкам, преследуемые «Жигули» свернули с боковой улочки влево, высадили Данилу, как младшего; в ответ на возражения Ольга указала свой кошелек — дескать, а кто расплачиваться будет? — Ну, и, совершив еще всего стопятидесятиметровый зигзаг, так и остановилось у не очень высокого — метра два — и не очень стройно стоявшего, но все же сплошного забора дачи, ворота которой минуту назад закрылись за теми «Жигулями». Мотор «Волги» заглох. Счетчик ее сразу отчетливо щелкнул — нa нем одновременно сменились две цифры: вместо семи рублей сорока восьми копеек сделалось семь пятьдесят, и шофер поспешно его выключил.

Ольга, Митя и таксист выбрались из машины. Шофер недоверчиво осмотрел видневшийся из-за забора мезонин красивого, добротного бревенчатого дома и блестевшее от солнца огромное окно там, наверху, с какими-то игривыми полотняными занавесочками. Покачал головой и вздохнул:

— Ничего себе малина!

А за забором шла какая-то невыносимо веселая жизнь. Сначала хлопали автомобильные дверцы — что-то из машины вынимали. Деревянные ступеньки крыльца гулко отвечали на шаги. Высокий женский голос очень возбужденно говорил: «Вот уж не ждала, вот уж не ждала!» Что-то глухо бормотали разные мужские голоса, похожие на многие другие мужские голоса. Раздался громкий двухголосый лай, и по шуму и по тому, как он перемещался по всему дачному участку, было ясно, что там за забором, то повизгивая, то взлаивая, то рыча, то снова взвизгивая, носились по траве две веселые собаки.

Ребята простояли у забора в неподвижности минут пять. Лотом Митя с надеждой спросил неведомо кого:

— Собачий бой?

Ольга ответила:

— Что-то не похоже.

А шофер вздохнул:

— Ну, а что теперь-то делать?

Подумал, достал из машины фуражку с таксистским значком, надел, сразу принял какой-то очень официальный вид, вынул ключ зажигания, зачем-то поднял стекло у своей дверцы и дверцу захлопнул с таким видом, будто собрался куда-то надолго уйти.

А где-то в доме веселый женский голос вдруг спросил:

— Боря! А кто во второй машине приехал?.. Ну, во второй, которая вот и сейчас стоит. Разве это не с вами?..

И как только глухая калитка открылась, оттуда сначала вылетел Варяг, потом какой-то черный спаниель, а затем в ней остановилась женщина в спортивных брюках с белыми лампасами — видимо, ровесница бабы Наты, только похудощавей ее. Варяг сразу прыгнул на Митьку, стараясь лизнуть его в лицо, а спаниель побежал в сторону леса, и женщина нервно закричала сразу на обеих собак: «Джигит! Джигит! Ко мне! Варяг, фу! Варяг, фу!» — и примирительно добавила:

— Ты не бойся, мальчик, он не укусит. Это же охотничья собака.

Митька с Ольгой схватили Варяга за ошейник сразу с двух сторон, и Митька агрессивно сказал:

— А я не боюсь! Это моя собака!

— Твоя? — ахнула женщина. — Как здорово!

Она почему-то очень развеселилась и крикнула, обернувшись к видневшейся за распахнутой калиткой веранде: «Сергей Дмитриевич, идите сюда! Смотрите, как интересно! Здесь один милый молодой человек претендует на вашего Варяга!..»

…Кому крикнула? Конечно, мне.

Кто она? Это — жена Виктора Семеновича. И дача его. И на белых «Жигулях» Варяга и меня привез его друг — мы все втроем еще в пятницу хотели отбыть в деревню на Валдай, к тамошним озерам и лесам, которые в озера смотрят, и пожням — низменным лугам, на которых утки жируют перед осенним перелетом. Было уговорено увезти меня тишком из «Дубков» на Валдай на три последних дня перед выпиской — с Варягом, конечно! И мне бы хорошо, и Варяг бы набирал рабочую форму, всем так необходимую, да подвел шофер-новичок, тюкнувший крыло оранжевого «Москвича».

Нет, и не так уж это далеко: всего пять — пять с половиной часов по Ленинградскому шоссе и еще полчаса в сторону… Но, понимаете, ведь другу Виктора Семеновича не к чему было сразу, в ночь с воскресенья на понедельник, возвращаться в Москву. Это мы двое собрались ради удовольствия. А он — ради дела: он там писать любит. Поэтому нам дозарезу был нужен второй автомобиль — «Москвич» Виктора Семеновича; ведь не оставишь друга на Валдае «без колес»!..

…Нет, только не уподобляйтесь Наталье Павловне: все-таки я — врач и себе не враг. Мы все предусмотрели: я был надежно прикрыт лучшими лекарствами! И сестрички в моей больнице приготовили мне в дорогу на всякий случай такой набор, что не у всякой бригады «скорой помощи», — за ним заехал друг Виктора Семеновича.

И вот, казалось, до мелочи рассчитали. И начало прошло как по нотам! Наталья Павловна, раз ее предупредили насчет телефонов, до понедельника в санаторий не позвонила бы. Варяг выслежен и уведен. Конечно, когда сидишь в засаде против собственных окон — ну там на скамеечке около кинотеатра, то чувствуешь себя прескверно. И газетой надо прикрываться, чтобы случайно попавшиеся соседи по дому не приметили, не узнали. И я, например, рассчитывал на более трудный вариант, что ребята выведут Варяга во двор, пустят побегать, и я его откуда-нибудь из-за угла поманю — он же ко мне стрелой пойдет. Но тогда действительно — все на секунды, а какой я теперь бегун?

И вдруг известие — идут в магазин за водой!

И все великолепно, кроме одного — оранжевой автомобильной краски! Точней, характера Виктора Семеновича.

У нас был точный график: утром в пятницу он едет на ремонт — фара, новое крыло, окраска, сушка, окраска второй раз, — ну, к пяти, к шести-то он освободится. В семь едем.

И вот в начале седьмого мы с Варягом появляемся в квартире этого писателя — да, да, в доме позади зеленой башни. И я сочиняю в нескольких вариантах успокоительную телеграмму. Последний был такой: «Умоляю не волнуйтесь мы Варягом порядке оба будем понедельник утром целую целую целую очень виноватый дед». Понимаете, все было рассчитано, чтобы успокоились и не сердились: кстати, это писатель посоветовал «целую» повторить три раза. Но мы сидим и ждем, чтовот-вот позвонит Виктор Семенович и я, прежде чем мы выедем к месту встречи, продиктую эту телеграмму по телефону. Все в порядке — никто не страдает. А Виктора Семеновича нет ни в семь, ни в девять, и лишь в десятом часу он звонит в совершенном огорчении: крыло и фару поменял, краски нет! Но утром он ее достанет и в двенадцать — в час выедем. Нет, нет! Ехать по Ленинградскому шоссе четыреста километров, извините, неглиже — с некрашеным крылом, свыше его сил!.. Он, видите, уважает и себя как автомобилиста, и свое дитя, свою машину, еще более. Один день охоты пропал, но другой все же у нас есть!

Утром я снова в заточении в квартире нашего друга-писателя и почитываю роман, до которого все у меня руки не доходили, — с уместным к случаю названием «Сто лет одиночества». И жду уже не охоты, а минуты, когда мне можно будет наконец отправить эту успокоительную телеграмму. А машину красят лишь поздним вечером. И у меня с Виктором Семеновичем уже до возвращения в «Дубки» остались одни сутки. Все прахом! И ничего не остается, как отправить свою телеграмму и поехать хотя бы в Опалиху — к нему на дачу, чтобы уже только набраться духу перед предстоящим возвращением с повинной головой…

Но скажите мне, пожалуйста, как мужчина мужчине: вот если бы у вас была собака чемпионских статей и таких выдающихся способностей и если бы ее необходимо было срочно вывезти на охоту! Срочно! И у друга вашего есть три свободных дня! И вы сами ничем в эти дни не связаны!..

Разве вы не скажете про себя: да неужели же я не имею права?!

Все предусмотрели.

А вот появления уникального рыжего такси, Мити, Ольги и еще Данилы с Эдиком и Славиком, расставленных в качестве живых указателей, и вообще всего этого бума из-за моего дурацкого инфаркта никак себе не представляли.

Мы приехали, взошли на веранду. Прошло каких-то пять минут, и уже чувствую: хорошо сидим!

И тут-то жена Виктора Семеновича этак весело меня зовет. И даже вот такусенькой мысли не было, кого я за калиткой увижу! Вышел — и ни полслова вымолвить не могу.

А теперь представьте сцену: жена Виктора Семеновича и таксист смотрят то на меня, то на Митьку, будто сейчас сообразили, что мы пришельцы из космоса. А мы трое — Митька, Ольга и я — все понимаем сразу.

Одиннадцатилетняя Ольга смотрит на меня с ненавистью, на какую способны только обманутые женщины, а в Митькиных глазах совершенно мистический ужас, хотя он точно знает, что я — не привидение.

— Дед! — говорит Митька. — Милый! Ты понимаешь, что сейчас будет? Сейчас сюда приедет баба Ната!..

Шофер плюнул. Пошел к рыжей «Волге», приоткрыл дверь. Постоял. Захлопнул. Подошел к жене Виктора Семеновича и этак требовательно спрашивает:

— Пакета молока не найдется?

А Митька говорит:

— Дед! Садись в такси и езжай в «Дубки», пока она не приехала. Ведь будет конец света!..

И в это время разносчица телеграмм с нашей почты звонила и звонила понапрасну в нашу пустую квартиру.

А в это время Алексей Петрович Скородумов с категоричностью майора милиции уже заставил Наталью Павловну, взяв такси, подъехать к подъезду его кооперативной башни — и никаких возражений! Он сейчас кой-как оденется и доковыляет до лифта, а дальше все ерунда!

И, пристроив в машине свою гипсовую ногу на уложенный вкось костыль, он мягко задал бабе Нате прямой вопрос: не живет ли кто-либо из наших знакомых где-нибудь за Красногорском на даче — в Снегирях, Гучкове или Опалихе? И, узнав, что там живет не кто иной, как сам Виктор Семенович, принялся доверительно бормотать, что моя, конечно же, не очень остроумная фантазия настолько естественна для мужчин, что его товарищ, специалист по розыску, услышав от Алексея Петровича о пророчествах насчет светлого будущего собаки, сразу сказал: «Он тайком поехал на охоту!» Надо быть мужчиной, чтобы ощутить, как это естественно для нашего брата. Включая неумение рассчитать последствия.

— А что он скажет внукам? И что скажут внуки? — твердила в ответ Наталья Павловна.

— Внуки-то поймут, — отвечал Алексей Петрович. — Они же мужчины, хоть еще и малы ростом. И мыслят так же, как и мы. Важнее, чтобы вы поняли! Вы же еще позавчера клялись безропотно нести свой крест.

— Я его несу, — говорила Наталья Павловна. — Я его несу уже тридцать четвертый год.

И Скородумову очень хотелось, чтобы путь до Красногорска, где стоял у шоссе Эдик, и тем более до Опалихи стал в этот день хотя бы вдвое длиннее.

Да, я потом познакомился и с таксистом Петей тоже. Он бывал у нас, пока не ушел в армию, но чаще приходил не в той рубашке с роковыми значками карточных мастей, а в другой — усыпанной перекрещенными дуэльными пистолетами.

Кстати, Петя перепутал не только модель машины и серию номера. Наш приятель его ничуть не «подрезал». Он его, напротив, пропустил. Ведь Петя мчался как оглашенный. Я сидел в тот момент в «Жигулях» со своим кандидатом в чемпионы и все видел. Не знаю уж, как это у Пети одно наложилось на другое! Вообще-то приятель Алексея Петровича говорит, что с очевидцами это случается то и дело. Он по себе знает.