<p>Анатолий Гланц</p> <p>БЛУДНЫЙ СЫН ПРОМЫШЛЕННОСТИ</p>

…Во времена, когда смог был настолько прозрачен, что на нём нельзя было показывать фильмы…

…А каждый человек знал только свой край и свои проблемы…

…Во времена, когда промышленные предприятия ещё не были охвачены инфраструктурой…

…Стоял себе у реки сахарный завод.

Отчего, ну отчего так прекрасно кругом?

Развалясь в кресле-котловине, завод пускал дым в небо. Выло прохладно. Рядом текла река.

И гудел.

За холмом у пруда нежился хлебокомбинат. Он тоже гудел, но слабее и иначе, чем сахарный. Они перекрикивались. Завод заметил, что звуки в октаву звучат красиво.

Его бесхитростный вкус, воспитанный на простых соединениях — аммиаке, хлорке, углекислом газе — неприятно поражал органический запах сдобы, доносившийся от соседа.

Рабочей силы хватало. Люди охотно покидали деревеньки, чтоб только не возиться с землёй и скотом.

О родовая котловина!

Вырубленный лес напротив тоже был принесён ему в жертву. Люди не щадили леса, ландшафта, своего здоровья — только бы ему получше дымилось, чихалось, коптилось и плевалось.

Весной и летом сахарный стоял, ремонтировался. Рабочие, как полезные бактерии, копошились в его кишках. Выбрасывали отработанное. Чинили, стучали, клепали. Паяли, гнули, резали, светили.

В холодном наркозе слышал он их работу, треск электросварки. Заканчивалось лето, цистерны привозили мазут. Приходил грузовик с дровами. Он знал: сейчас разожгут его сердце — ТЭЦ, свистнет и застучит первый пар. Нарастающий вой и блаженная вибрация в турбинном зале. Пошёл, пошёл, пошёл ритмичный, как дыхание, трёхфазный ток!

И суета! Как он любил суету!

Сентябрь встречал в беспамятстве, урча и захлебываясь сладким соком, как пёс, у которого отбирают кость.

Раз в год завод становился старше. К нему приезжали руководители промышленности и вручали награды.

Знал ли завод себя? Кто может за это поручиться…

Порой, испытывая приступы недовольства, задавал себе вопросы один другого труднее. Каков процент свёклы, подлежащей активной вентиляции? Где проводятся приёмо-сдаточные операции? Каким локомотивом подаются вагоны на подъездной путь? Ответить точно он не мог.

Зато свою работу он знал досконально.

Кагаты, кагаты, кагаты… Огромной длины штабели из свёклы. Водяные пушки отрывают комья. Течение уносит клубни по бетонному жёлобу к выбрасывающим лапам свекломоек. Свёклу режут. Стружку заливают горячей водой. Сладкий сок откачивают и фильтруют при помощи известкового молока и сату-рационного газа. Варят. Кристаллическую сахарозу отделяют от патоки на центрифугах.

Сахар, свёкла, известняк, мазут, патока, брикетированный жом, текущие к полям фильтрации промои— и так каждый год. Попробуйте справиться! Вы бы справились?

Случались и перемены. Недавно в жизнь завода вошёл агропром. Агропром сахарному — понравился. Он был хорош тем, что почти не мешал работе. Сказать точнее, с появлением агропрома никаких изменений в жизни завода не произошло.

Конечно, завод не был молод. Он помнил помещика. Его крепкую лошадку. Шапочку с козырьком. Усики шляхтича, Хлыст в руке. Тогда у завода был хозяин. Завод заглядывал ему в глаза.

Посёлок располагался подле имения. И парк — по тогдашней европейской моде — со скульптурами, аллеями, купальней в пруду.

От скульптур сохранились постаменты. Весной их белили — заодно с основаниями деревьев. Помост купальни расширили и превратили в танцплощадку. В тёплое время года при свете электрических гирлянд молодёжь танцевала на тонких досках над водой. Зимой дискотека переходила в фойе заводского клуба. Там висели цветные фото передовиков и стоял в квадратной кадке китайский лимон.

Пел Челентано. Завод его любил и — чего скрывать — старался подражать ему голосом и манерами.

Не последнюю роль в работе завода играли люди.

На деревянную ступеньку присел перекурить сварщик Богданов. Достаёт «Приму» из пачки. Рядом остывает газовый резак. Если бы не дым, сварщик во время перекура затерялся бы среди колонн, ферм, угольников, балок.

Богданов заводу понятен. Он делает ему добро, монтирует новый диффузионный аппарат. А вот электрик по фамилии Пиндеев — непутёвый работник. Всегда небрит, всегда у гастронома, всегда всё портит. Руки дрожат. Увольняли. Идёт на хлебокомбинат. Увольняли. Возвращается на сахарный.

Человеку свойственно ошибаться.

Вон Антипов побежал. С мешком сахара на плече. Через дыру в крыше и по каменному забору. Тут его ждут двое.

Заводу воровство нравилось. Он давно понял, что от похищения предмет не портится и не гибнет, а наоборот, находит максимально быстрое употребление.

Ворота гаража аппаратчика Анохина, сваренные из полосовой стали. Курятник из огнеупорного кирпича во дворе слесаря Левченко. Перфошвеллер, подпирающий ломкие молодые яблоньки в саду старшего бухгалтера Трофимцевой.

Случалось, правда, что вследствие иной кражи завод замедлял работу. Однако после того, что он сам делал со здоровьем и образом жизни людей, мелочиться было бы просто стыдно.

Организмы людей были убоги и несовершенны. Человек часто терял работоспособность. Приобретя высокую квалификацию, он дряхлел и исчезал из табельных списков.

Завод мечтал избавить людей от физической неполноценности. Как добрый донор, хотел влить в знакомые организмы неведомую им кровь лучшей группы.

О если бы!

Завод глубоко вздохнул и пыхнул из кирпичной трубы чёрным дымом.

Людей следует считать низшими, чем заводы, существами. Хотя бы за языческое поклонение технике. С ней они почему-то связывают надежды на улучшение жизни. В последнее время помешались на миниатюризации. Прикладывают невероятные усилия, чтобы в одном кубическом сантиметре уместить десять тысяч транзисторов. Зачем, спрашивается, когда всё это давным-давно существует в куда более плотной упаковке?

Не микросхемы следовало выдумывать людям, а микробосхемы! Бактерии производили бы сахар сами, надо их только к этому приучить. Завод-умница придумал несколько микробосхем по производству сахара, тавота и оконного стекла без малейшего участия человека. Также микробосхему огромного значения для выработки каменного угля из чего угодно. Он проиграл её мысленно, когда стоял на ремонте. Ещё одна позволяла получать молоко прямо из травы. Молоко было зеленым и вкусным.

Долгими летними вечерами, когда в садах трещали соловьи и никак было не совладать с приступами голода, успокаивал себя: неделя-другая, и снова его свеклорезки захрустят сладкой стружкой.

Сезон сахароварения! Блаженный вой, упоительная вибрация воздуха в турбинном зале. Глуховатый старичок-турбинист ездит сюда каждый год из города на наладку. Устраивает постирушки на берегу. Ставит на траву бутылку яблочного вина. Разворачивает тряпочку с хлебом и салом. Спит на тихом сентябрьском солнышке в тени своей майки и похлопывающих на ветерке брюк.

Завод следит за ним через чердачное окно продуктового отделения. Сюда от вакуум-аппаратов стрёмится вверх нагретый воздух. Зимой в тропических его струях спасаются от морозов голуби.

Ничто не укроется от сахарного. Он выше всех в посёлке. Выше водонапорной башни, выше хлебокомбината. В противоположное окно завод видит: у магазина встретились директор и Пиндеев.

— Пьёшь?— спрашивает директор.

— Пью, — отвечает Пиндеев.

— А сделают тридцать рублей бутылку?

— И тридцать буду.

— А пятьдесят?

— И пятьдесят. — Пиндеев достаёт из кармана подшипник. — Видите подшипник, Александр Иваныч?

— Ну, вижу.

— Как он стоил бутылку водки, так и будет стоить. Это всё-таки поразительно. Пристрастие людей к алкоголю совершенно непонятно заводам. Иное дело углекислый газ… Или известковое молоко.

Ах что за чудо, что за прелесть эта сокоочистка!

Вместе с соком очищался он сам. Душой взмывал в глубины неба. Карабкался по трубе ТЭЦ. Маячил огнями для отпугивания самолётов. Забывал о своём зверском аппетите. Смотрел на посёлок сверху, умиротворенный, задумчивый…

Откуда берутся заводы? До того, как был завод, завода не было.

Когда природа напряглась, она из песка, глины, железной руды… Нет, нет, не так.

Он лежит на спине, смотрит в небо. Что его всё-таки мучит?

Oн захотел яблок. Однажды договорился с локомотивом и принял эшелон с яблоками. Яблоки оказались зелёными, невкусными.

Какие возможности не использованы?

Он слышит запахи из хижины электрика Пиндеева и хочет быть кондитерской фабрикой или гидролизным заводом.

Всё надоело за сто пятьдесят лет.

Поливная свёкла даёт высокие урожаи. Но кому, скажите, понравятся эти огромные клубни, водянистые и несладкие? В межсезонье заставили принимать новое сырьё. Ему тошнотворен тростниковый сырец — коричневая жижа, которую в него насильно вливают.

Александр Иваныч ударил вчера кулаком по столу и заявил главному технологу, что так дальше продолжаться не может. Что совхозы правдами и неправдами завышают процент сахара в свёкле. Что вообще мировая промышленность скоро перейдёт на инвертированный сахар из кукурузы, а он Александр Иваныч, потеряет работу. Завод никогда не видел кукурузы, но от этих разговоров его тошнит ещё больше.

Надоело изворачиваться, вникать в межведомственные дрязги, доделывать чужую работу.

Мысли его бродят по трубам, бочкам…

Ночью, в двадцатиградусный мороз, когда синеватый дымок вился над преющей свёклой, завод впал в дикую меланхолию. Взмыл под тучи, прижался небритой щекой к холодным трубам хлебокомбината и завыл, темнея от несправедливости.

Завод с ужасом понял, что прожил не свою жизнь.

И ушёл.

Со складами, цистернами, громыхающими вагонетками известковой печи, котлами, трубами, манометрами и вентилями.

С подсобным хозяйством, силовой подстанцией, столовой на восемьдесят мест.

Взял с собой дым, запах и тёплую воду.

Жом для скота, сахар, четыре тонны круглого железа.

Многое другое.

А что тут удивительного? Оборудование износилось до дыр, завод работал на последнем дыхании. Ему оставалось от силы несколько сезонов. Грустная история, не правда ли?

Его не было две недели.

В курсе истории промышленности, увы, мало места уделено психологии предприятий. А то бы мы узнали, что сахарным заводам присуще редкое и в каком-то смысле рудиментарное качество — добропорядочность. Тот из вас, кому это покажется выдумкой, пусть бросит в меня известковый камень. И пусть по-своему объяснит, отчего и в таких условиях завод вернулся на своё рабочее место.

Он пришёл домой, как блудный сын промышленности.

Где он был две недели! Что только ни видел! За сто пятьдесят лет завод состарился и стал хуже видеть через свои мутные стёкла, но многое понял. Он людей кормил и будет кормить до конца. Над ним проплывают облака.

Он стоит на ветру один, не отвечая на призывные гудки хлебокомбината.

О нет, ещё разожгут ТЭЦ, поднимут давление пара, побежит сок по его артериям. Тягучий сладкий сироп вырвется из переливного ящика сульфитатора на отметку + 11,8 м. Явятся бабы с вёдрами и совками, до ночи не уйдёт домой главный инженер, а молодёжь уже собралась в дискотеке.

У доски почёта начались танцы. И удары каблуков сотрясают китайский лимон. И поёт Челентано — на смуглом лице зубы, как рафинад.

И сокоочистка. Казалось бы, чего хитрого? Углекислый газ да известковое молоко.

Не говорите. Известковое молоко — это всегда приятно, хотя немного щекотно.

Попробуйте сами известковое молоко и вы всё поймете.