Формирование человека в значительной мере определяется его окружением и семьей. Однако немаловажную роль играет и та культурная среда, в которой существует эта семья, а это не только круг знакомых и друзей, но и место проживания (даже, если считать большим преувеличением связь человека с местом его проживания, на котором настаивает П. Вайль[3]). Документально установлено, что семья Владимира Горовица проживала в Киеве с 50-х — 60-х годов ХІХ века. Не ставя перед собой целью дать подробный анализ развития города на протяжении длительного времени от середины ХІХ до первой четверти ХХ века, тем не менее, ограничимся некоторыми данными о Киеве, которые могут помочь представить в какой же среде жила семья пианиста.

Уже в начале ХІХ века Киев был довольно большим — по масштабам Российской империи — городом[4]. Бурный рост Киева происходил во второй половине столетия: с 1863 по 1910 годы население увеличилось со ста до четыреста шестидесяти восьми тысяч, то есть более чем в четыре раза[5]. Город привлекал не только древними христианскими святынями — известными местами паломничества (Киево-Печерская Лавра, София Киевская, Михайловский Златоверхий собор, Николаевский собор Покровского женского монастыря, Андреевская и Десятинная церкви, Владимирский собор), но и развитой сетью гостиниц, роскошными магазинами, передовым даже по европейским меркам транспортным обслуживанием[6]. Уже к началу ХХ столетия киевский уровень коммунальных удобств превращает его в один из самых передовых городов не только России, но и Европы. С 1872 года в Киеве работает водопровод и канализация (1894 г.), телефон (1886 г.), построена городская электростанция (1891 г.), пущена первая линия электрического трамвая (1892 г.), введен в эксплуатацию железнодорожный вокзал (1870 г.) и речной порт (1899 г.), построена первая в стране станция скорой помощи (1902 г.)[7].

Биографы Владимира Горовица отмечают, что в семье была прекрасная библиотека, и с малых лет пианист пристрастился к западноевропейской и русской классике[8]. Из этого можно сделать вывод о том, что Киев располагал достаточно развитой сетью книжных магазинов. Действительно, адресная почтовая книга Киева за 1900 год дает нам сведения о 15-ти книжных магазинах в Киеве, среди которых наиболее известные: Идзиковского (ул. Крещатик, 29), Кульженко (ул. Прорезная, 5), Корейво (ул. Крещатик, 35), Иогансона (ул. Подол, Александров, д. 5), книжный магазин «Самопомощь» (ул. Тарасовская,8), «Українська книгарня» (ул. Безаковская, 8). Эта же книга свидетельствует о наличии в городе довольно больших для своего времени библиотек. Так, первая публичная городская библиотека[9] была учреждена в 1864 году, а к 1911-му библиотека насчитывала 70 тысяч единиц хранения. Не менее известной была и библиотека издателя Л. Идзиковского (Крещатик, 29), которая содержала 100 тысяч единиц хранения на русском, польском, французском и английском языках. Уже упомянутая адресная почтовая книга Киева за 1900 год дает нам сведения о 11-ти библиотеках города. Кроме того, в Киеве, например, в 1911 году издавалось 14 газет и журналов.

Говоря о культурных учреждениях Киева, следует отметить, что в городе было несколько отличных театральных зданий: оперный (городской) театр на 1630 мест (отстроенный в 1901году театр по проекту В. Шретера и В. Николаева взамен сгоревшего в 1896 году, архитектора И. Штрома), театр «Соловцов» (нынешний Национальный театр им. И. Франко), театр Бергонье, Троицкий народный дом (с театральным залом). По свидетельству А. Анисимова [1], в 1913 году в Киеве было 29 синематографов.

С 1906 года семья Горовицев переезжает из дома № 12 по улице Тимофеевской (ныне ул. М. Коцюбинского) в новую квартиру, расположенную в самом сердце города по адресу: Музыкальный переулок № 1/4 кв. 47. Квартира просторная — семь комнат и, видимо, довольно дорогая. Дом расположен буквой «п» и выходил на улицы Крещатик, Прорезную и Музыкальный переулок[10]. В 1906 году еще никто из детей Горовицев не учился в музыкальном училище, которое занимало соседнее здание в Музыкальном переулке. Можно предположить, что переезд связан с устойчивым достатком в семье, и, вследствие этого, возможностью занять более престижную квартиру в самом респектабельном районе города. Еще одна причина переезда — само наличие этих престижных домов. А это напрямую связано с тем, что в конце ХІХ века в Киеве началась «строительная горячка». За три года — с 1898 по 1901 гг. в Киеве было построено более 1000 домов[11]. Прямо в центре города в течение очень небольшого отрезка времени выросли 3-х и 4-х-этажные доходные дома, первые этажи которых занимали магазины, рестораны и кафе. А выше располагались многокомнатные квартиры, которые снимали служащие, средней руки предприниматели, профессора высших учебных заведений, высокооплачиваемые чиновники и врачи. Квартиры в таких домах, построенных на улицах Крещатик, Прорезной, Николаевской, Фундуклеевской, Институтской, стоили довольно дорого: от 150 (двух-, трехкомнатная) до 700 рублей (пяти-, семикомнатная) в год[12]. Конечно, не все могли позволить себе тратить для найма большой квартиры 700 рублей в год — сумму весьма значительную в то время, но социальный слой киевлян, к которому принадлежала семья инженера Горовица, мог позволить себе снимать подобные квартиры. Поэтому их семикомнатная квартира в самом центре города, вполне укладывается в картину соотношения заработной платы и цен на квартиры к началу ХХ века. Директор музыкального училища В. В. Пухальский получал, например, в 1900–1901 учебном году 1900 рублей в год жалования за директорскую должность. Кроме того, в его классе в этом году было 57 учеников, за которых Пухальский получал дополнительно еще получал 2200 рублей в год; т. е. общая сумма составляла 4100 рублей. Для сравнения жалованье рабочего составляло от 550 до 700 рублей в год, и средней квалификации промышленный рабочий с его весьма умеренной зарплатой мог снять в центральной части Киева в престижном доходном доме квартиру в четыре комнаты на самом престижном третьем этаже, с паровым отоплением.

Летом киевские предместья становились местом отдыха для киевлян. Интеллигенция выезжала семьями, снимая дачи на все лето. Среди киевских предместий в начале века наиболее респектабельным было Святошино. По свидетельству Г. Пласкина, семья Горовицев выезжала туда довольно часто[13]. В Святошине были два проточных пруда, почта, летняя эстрада, в которой проходило по 2–3 концерта в неделю, свой полицейский участок, большое количество лавок и магазинов, аптека, летний драматический театр, библиотека, почта, рынок, «гидропатическая лечебница-санаторий», кинематограф, баня, площадки для детских игр, территорию поселка освещали тридцать фонарей по 1200 свечей каждая. Благодаря налаженному быту, популярность Святошина затмевала все остальные дачные пригороды Киева. Проезд от Триумфальной арки (нынешнее пересечение проспекта Победы и Воздухофлотского проспекта) до пятой просеки, т. е. самого центра поселка у входа в Святошинский парк, стоил 20 коп[14].

Музыкальная жизнь города последней четверти ХІХ и начала ХХ века была не менее интенсивной, чем в обеих столицах. Однако до открытия Киевского Отделения Императорского Русского Музыкального Общества (1863) и оперного театра (1867) концерты проводились бессистемно, и было их немного. Историки Киевского отделения ИРМО Н. Богданов, И. Миклашевский дают примерно одинаковую картину музыкальной жизни города в семидесятых годах XIX века[15]. Влияние польской музыкальной культуры в Киеве ослабело в связи с образованием отделения общества. Украинские, русские, польские, еврейские, а также другие малочисленные группы населения города жили обособленной жизнью и не объединялись ни в каких культурных акциях. Богатые горожане тоже не слишком стремились к многолюдным собраниям и держались в стороне, особенно, если инициатива организации концерта исходила не от них. Правда, при управлении Южным краем князем А. М. Дондуковым-Корсаковым культурная жизнь города несколько оживилась. Еженедельно устраивались музыкальные собрания, но они были не доступны для горожан, так как проводились в частных домах, и к тому же носили аматорский характер: выступавшими в них были, в основном, жены местных аристократов. Когда же энтузиасты Киевского отделения начали привлекать к концертной деятельности местных музыкантов и приглашать знаменитых профессионалов, когда публичные музыкальные вечера в городе стали проходить чаще и интереснее, стало ясно, что киевская публика не проявляет особого интереса к серьезной музыке. И. Миклашевский отмечает, что даже выступления европейских знаменитостей Ф. Лауба и К. Таузига не имели коммерческого успеха, а зал заполнялся полностью лишь тогда, когда играл Антон Рубинштейн. «Жутко было начинать деятельность среди общего запустения: чувствовалось, что надобно сделать многое, что киевскую публику нельзя было оставлять в ее недоумении, что ее, напротив, необходимо было успокоить, чтобы заполучить ее доверие», — пишет автор «Очерка»[16] и далее поясняет, что поэтому нельзя было ни потакать дилетантским вкусам публики, ни предъявлять к ней слишком суровых требований, пичкая сложными программами. Необходимо было постепенно приучать горожан к профессиональной классической музыке, прежде всего, «поставив на серьезный уровень музыкальное образование» в городе[17].

Только после 1867 года концерты приобрели плановый характер[18]. Как правило, Дирекция КО ИРМО устраивала от 10 до 12 симфонических собраний. Кроме того, существовали еще так называемые камерные вечера, которых в году было примерно то же количество. И, наконец, проводились и публичные концерты учеников училища, примерным числом до 10 в год. Таким образом, только КО ИРМО было организатором около 30 концертов за год[19]. Несколько концертов устраивалось антрепренерами оперного театра. Как правило, они приглашали наиболее «громкие» имена, дававшие твердую гарантию аншлага.

Характерно, что одна из самых популярных газет города «Киевлянин» почти сразу после музыкального события помещала на своих страницах рецензию. Отметим профессиональность многих рецензий и независимую позицию авторов. Примером может служить рецензия первого концерта сезона 1869 года, который провело общество, отмеченного приездом европейской знаменитости — скрипача Фердинанда Лауба. К сожалению, отклик на него оказался не очень удачным для устроителей. Восторженно отзываясь о «заезжем чуде», критик разгромил местных музыкантов (исполнялась симфония соль минор В. А. Моцарта): «Боже, милосердный, как мы ошиблись! Как плачевно рушились вдруг наши надежды! Неужели этот бестактный гул и шум, неужели это — мелодия Моцарта? Не может быть! Тут вероятно была ошибка, но какая?… Ни один темп не был взят верно… Кроме forte и piano, никакие оттенки не соблюдались, зато при creschendo темп постоянно становился медленнее. Медные инструменты часто фальшивили…», — пишет, сохранивший в тайне свое имя, критик [51, № 138].

В 1874–1875 годах у пульта дирижера в концертах стоял И. Альтани впоследствии дирижер Большого тетра в Москве. Отметим этот сезон особо, так как в тот год дед В. Горовица — Иоахим Горовиц баллотировался в Дирекцию Киевского Отделения и, видимо, был в концерте 19 апреля 1875 года, где играл Николай Рубинштейн. В концертной жизни сезонов 1879–1891 активное участие принимал глава украинской композиторской школы Н. В. Лысенко. В эти годы его имя встречается в концертных программах 14 раз.

Эти же сезоны отмечены приездом трех выдающихся скрипачей Йожефа Иоахима, Пабло Сарасате и Эжена Изаи. Особого внимания заслуживает тот факт, что последний дал свой второй в Киеве концерт в пользу музыкального училища, а в третьем — играл первую скрипку в квартете вместе с преподавателями. В 1891 году, В. Пухальский сочинил фортепианный концерт и 5 декабря того же года исполнил его с оркестром под управлением И. Альтани [32, 1881–1882. с. 38]. В последующие годы это произведение множество раз звучало в исполнении самого В. Пухальского и его учеников. Характерно, что в 1915 году, когда консерватория находилась в эвакуации в Ростове-на-Дону, всего за неполных три месяца Р. Глиэру удалось собрать из эвакуированных студентов и местных учеников училища оркестр, и первым произведением прозвучал фортепианный концерт В. Пухальского в исполнении автора[20]. В. Горовица в Ростове-на-Дону не было, но, видимо, за все годы обучения у В. Пухальского он не один раз слышал этот концерт. Можно предположить, что даже играл его. В 1895 году Виктор Чечотт опубликовал рецензию, в которой отметил в этом сочинении «…удачное сопоставление ресурсов, свойственных роялю и оркестру в их взаимной самостоятельности». В этой же статье автор описывает, каким успехом у публики пользовался пианист и дает оценку собственно исполнителю: «При математической точности игры, г. Пухальский проявляет тонкую отделку деталей и выдающуюся опытность в применении разнообразнейших красок, основанных на гибкости туше» [52, 1895, № 296].

С 1887 по 1912 годы симфоническими собраниями руководил А. Виноградский. Благодаря этому музыканту Киев услышал много современной отечественной и зарубежной музыки. Виноградский впервые для Киева организовал тематические концерты, в которых звучала музыка различных национальных школ, приглашал лучших исполнителей Европы. Благодаря Виноградскому в Киеве побывал П. И. Чайковский и С. В. Рахманинов [15, c. 106–110]. В первые пятнадцать лет ХХ столетия в Киеве с концертами побывали: А. Аренский, М. Пауэр, Х. Беккер, М. Авани, Ж. Жерарди, П. Кон, Л. Годовский, В. Скрябина, В. Ландовска, А. Серато, Э. Гандольфи, В. Сафонов, О. Фрид, А. и М. Казадезюс, С. Кусевицкий, Я. Хейфец, Л. Ауэр, П. Казальс, Э. Вендель, И. Лассаль, А. Боданцки, Ж. Манен, Е. Белоусов, П. Сарасате, А. Коутс, А. Зилоти, И. Гофман, А. Гольденвейзер, Ф. Крейслер, С. Рахманинов, М. Ипполитов-Иванов[21].

Вместе с тем, в 1906–1910 годах концертная жизнь становится менее интенсивной в связи с тем, что Дирекции КО ИРМО отказывают в праве ее проводить. Однако запрет на устройство симфонических собраний, не сказался на просветительской работе, проводимой обществом. Более того, активность концертной жизни возросла: увеличилось количество камерных концертов. Помимо традиционных камерных вечеров, в которых преимущественно играли киевские музыканты, в эти годы выступают многие приглашенные коллективы и солисты: Парижский ансамбль старинных инструментов, в составе которого были такие известные виртуозы, как братья Анри и Мариус Казадезюс; Вера Скрябина играет произведения мужа — Александра Скрябина; мировая знаменитость — Ванда Ландовска — в трёх концертах исполняет старинную музыку для клавесина. В программе одного из камерных собраний 14 марта 1906 года партию фортепиано в сонате соль минор для фортепиано и виолончели С. Рахманинова исполнил Александр Горовиц[22]. В годы отсутствия симфонических собраний А. Н. Виноградский и его сподвижники делают все, чтобы концерты общества были интересны. В Киев приглашаются лучшие камерные коллективы, такие как Берлинское филармоническое трио, квартет им. Герцога Макленбургского, Пражский и Брюссельский квартеты, Варшавский квартет «Шевчик», солистка московского Императорского театра — певица А. Шперлинг и известный в Европе скрипач Арриго Серато. В составе инструментальных ансамблей преподавателей училища принимают участие знаменитые московские и петербургские музыканты В. Сафонов, Л. Ауэр, С. Кусевицкий, Ж. Гекинг-Денанси [15, c. 184–185].

Особую роль в жизни киевской интеллигенции играл оперный театр. Многие выдающиеся деятели искусства и литературы — бывшие киевляне — в своих воспоминаниях отмечают любовь киевской молодежи к опере. В Киеве, где помимо Университета Св. Владимира, были и другие учебные заведения — Политехнический институт, художественное и музыкальное училища, а кроме того, прекрасные гимназии — проживало много студентов высших учебных заведений, которые вносили свою лепту в интеллектуальную жизнь города. Студенты и гимназисты старших классов были самыми завзятыми театралами. Они задавали своеобразный тон преклонения перед своими кумирами, заражая этим энтузиазмом других киевлян[23]. Подтверждением этого может быть пример, приведенный И. Миклашевским о трогательном стихотворении, сочиненном студентами — почитателями певицы О. А. Пусковой, невероятно популярной в Киеве тех лет. Она была солисткой оперы, и все спектакли с ее участием шли с аншлагом. Среди студенческой молодежи о Пусковой была популярна даже песенка. Её текст приводит Иосиф Миклашевский в своих «Очерках»:

В воспоминаниях Владимира Горовица о его детстве звучит та же нотка любви к опере: «Я был просто влюблен в оперу и пение. Я не играл Баха, я не играл Моцарта или Скарлатти в это время. Только оперы. Когда мне было 12–13 лет, я играл оперы Верди, Пуччини, Чайковского, Вагнера…» [47, р. 6]. Подобное отношение к опере — и у другого юного киевлянина, Михаила Булгакова. Писатель играл на фортепиано увертюры и сцены из любимых опер: «Фауста», «Севильского цирюльника», «Аиды», «Тангейзера», «Травиаты», «Руслана и Людмилы», «Кармен». «Фауста» слушал более сорока раз (у Турбинных на открытом рояле — ноты «Фауста»). На страницах многих произведений М. Булгакова, как отмечают исследователи его творчества, постоянно упоминаются оперы, особенно «Аида», «Фауст», «Риголетто», «Кармен» — как раз наиболее репертуарные в Киевской опере.

Из всего вышеизложенного можно сделать вывод о том, что В. Горовиц провел детство и юношеские годы в городе, который по меркам того времени и в определенных параметрах ни в чем не уступал многим европейским центрам. Особенно это относится к культурной и музыкальной жизни — необыкновенно интересной, интенсивной и разнообразной.

И, конечно, особая роль в музыкальной жизни города принадлежала музыкальному училищу. Владимир Горовиц был самым младшим в большой семье Горовицев-Бодиков, в которой, не считая его, девять членов семьи так или иначе занимались музыкой, и если не стали профессионалами, то, во всяком случае, прошли школу профессионального обучения в Киевском музыкальном училище или Киевской консерватории.

Естественным было бы предположение, что в такой семье рано или поздно появится гений, интегрирующий все музыкальные достоинства каждого в единый мощный музыкально-интеллектуальный организм. Поэтому вопрос о месте рождения и окружении юного музыканта представляется нам очень значительным для изучения биографии Владимира Горовица.

Первые документально подтвержденные данные о семье великого пианиста, живших в Украине, относятся к Иоахиму Горовицу деду Владимира по отцу. Известно, что Иоахим Самойлович был киевским купцом І гильдии, что он посещал симфонические собрания, организуемые местным отделением Императорского Русского Музыкального Общества, что жена его Регина Аароновна неплохо играла на фортепиано, что до своей смерти, случившейся в 1906 году И. С. Горовиц занимался благотворительностью и был старшиной (директор на общественных началах) Киевской еврейской больницы [31, c. 194].

То, что семья Иоахима Горовица жила постоянно в Киеве, и его внук — Владимир Горовиц киевлянин в третьем поколении, подтверждают следующие документы:

— свидетельство о рождении сына Иоахима — Самуила Горовица (1871) (В свидетельстве о рождении зафиксировано имя Самоил, хотя в некоторых последующих документах имя Самоил заменяется более распространным — Самуил) (илл. 1, 2);

илл.1 Запись о рождении Самоила Горовица. Фото из личного архива Ю. З.

илл.2 Книга записей за 1871 г. Фото из личного архива Ю. З.

— брачный контракт Самоила Горовица и Софьи Бодик — родителей Владимира и запись о рождении Софьи Бодик (1894) (илл. 3, 4, 5);

илл.3 Запись о рождении Софьи Бодик. Фото из личного архива Ю. З.

илл.4 Книга записей за 1872 г. Фото из личного архива Ю. З.

илл. 5 Запись о бракосочетании Самоила Горовица и Софьи Бодик. Фото из личного архива Ю. З.

— личное дело студента университета Св. Владимира Самоила Горовица, обучавшегося в университете с 1890 по 1894 гг.;

— свидетельство о рождении первенца Горовицев — Якова (1895) (илл. 6, 7).

илл. 6 Запись о рождении Якова Горовица. Фото из личного архива Ю. З.

илл.7 Книга записей за 1895 г. Фото из личного архива Ю. З.

Наконец главный документ — свидетельство о рождении Владимира Горовица, об отсутствии которого достаточно категорично высказался Гарольд Шонберг: «К сожалению, свидетельства о рождении не существует (!). Многие записи в обоих городах были уничтожены во время революции 1917 года, а все, что осталось, погибло во время Второй мировой войны. Исследования, проведенные в 1991 году в Киеве и Бердичеве, не смогли обнаружить ни одного свидетельства, датированного ранее середины двадцатых годов ХХ века» [50, p. 37–38].

Между тем, «Свидетельство о рождении Владимира Горовица», вернее его копия, найденная киевским исследователем Михаилом Кальницким, в 1990 году и опубликованная газетой «Советская культура» (12 января) окончательно ставит точку в вопросе о месте и времени рождения Горовица. С тех пор текст публиковался не один раз, но, считаем необходимым, его привести:

«СВИДЕТЕЛЬСТВО. Киев, 1903 года Октября 28 дня. Дано сие свидетельство в том, что в метрической книге еврейского населения г. Киева за тысяча девятьсот третий (1903) год, ч. I, о родившихся мужской графы, под № 725, значится следующая запись: Сентября восемнадцатого дня, в Киеве, от отца — окончившего физико-математический факультет Университета Св. Владимира с дипломом первой степени Сомаила Иоахимовича Горовица и матери

Софии (Сони) Яковлевны родился сын и наречен именем „ВЛАДИМИР“. Печать Киевского раввина. Раввин (С. Лурье) № 3736. Что настоящее метрическое свидетельство с подлинною записью, находящееся в метрической книге под № 725 сходно, в том Киевская Городская Управа с приложением печати удостоверяет. Г. Киев Февраля 11 дня 1904 года. Член Управы (Подпись). Делопроизводитель (Подпись). Печать Киевской Городской Управы № 742».

Найдена и сама синагогальная книга, с которой снята эта копия (илл. 8, 9). И, если место и время рождения В. Горовица теперь не оставляет сомнения, то сведения о его семье и окружении нуждаются в уточнении (надпись слева гласит о том, что выдан дубликат 2 июля 1914 г., очевидно, для подтверждения рождения Владимира, который понадобился, т. к. отец записал его в 7-ю Киевскую мужскую гимназию).

ил.8 Запись о рождении Владимира Горовица и выдаче копии. Фото из личного архива Ю. З.

илл.9 Книга записей за 1903 г. Фото из личного архива Ю. З.

Упомянутые биографы пианиста с определенностью пишут о его дяде — профессиональном музыканте, ученике Скрябина, и сестре — известной пианистке-педагоге. Кроме того, осторожно, ссылаясь на слова самого Горовица, они отмечают, что, мать и братья Горовица тоже учились музыке. Жена Иоахима (бабка Владимира), как пишет Гленн Пласкин в своей монографии, была пианисткой и даже «имела похвалу от Антона Рубинштейна» [49, p. 19]. Все-таки нужно учитывать утверждение Натана Мильштейна о том, что Г. Пласкин основовался в своей монографии на дневники Александра Меровича, импресарио Горовица и Мильштейна после переезда их за границу. В своей книге «Из России на Запад» скрипач не очень одобрительно отозвался об авторе дневников и степени достоверности информации в них. Тем не менее, даже если предположить, что это полуправда, сам факт того, что бабушка Владимира имела отношение к музыке, имеет большое значение для объяснения активного участия Иоахима в музыкальной жизни города и его намерения дать своим детям музыкальное образование.

Документы свидетельствуют о девяти членах семьи Горовицев — Бодиков, обучавшихся в Киевском музыкальном училище и консерватории.

Первой из представителей семьи в училище появляется тетка по матери — Эрнестина (по метрике — Эсфирь) Бодик[24]. В алфавитном списке отчета ИРМО она записана под № 11 [32, 1886–1887, с. 14]. Эрнестина слушала теорию музыки у А. Казбирюка, класс обязательного фортепиано вел у нее В. Алоиз-Музыкант, а пению она училась у Константина Александровича Брагина. С перерывами она обучалась в вокальных классах почти 8 лет, затем на один год перешла на фортепианное отделение. Она не отличалась большими способностями, так как в программах ученических вечеров ее имя замечено не было, впрочем, ее посредственные успехи в учебе были засвидетельствованы в документе об окончании 3-го класса гимназии, предъявленного ею при зачислении в музыкальное училище:

«Дочери купца Бодик Эрнестины Яковлевны

ПРОШЕНИЕ

Прошу определить меня в КМУ для спец. изучения пения в класс Ряднова в число сверхкомплектных учениц училища. Свид. Прилаг:

Ученице 3-го кл 3-й киевской женской гимн. Эсфирь Бодик. Пост. в гимн. 16 авг. 1872 г., в марте 1878 по просьбе родителей уволена. При отличной нравственности показала посредственные успехи. Курс не окончила» [58].

Еще одна тетка, но уже по отцовской линии — Елизавета Горовиц поступила в училище в 1886 году. Она учились у В. Пухальского, гармонию слушала у Е. Рыба. Видимо, была неплохой пианисткой, т. к. ее имя почти ежегодно упоминается в программах публичных концертов. (Необходимо оговорится, что публичные ученические вечера были платными, и потому отбор претендентов на выступление проводился строго и тщательно). В 1893 году Елизавета Горовиц оканчивает училище с аттестатом первой степени.

В 1888–1889 учебном году в классе В. Пухальского появляется Соня Бодик — в будущем мать В. Горовица (илл. 10).

Она зачислена сразу на средний курс музыкального училища. Это свидетельствует о серьезной домашней подготовке. За время учебы ее имя не раз появлялось в программах ученических концертов. О том, что уровень фортепианной техники Софьи было достаточно высок, можно судить по программам ее выступлений в ученических концертах. Так 26 октября 1891 года она играет 1-ю часть концерта (ми-бемоль мажор) Литольфа, которым, кстати, заканчивал Петрбургскую консерваторию ее учитель — В. Пухальский. Даже для многих выпускников Московской и Петербургской консерваторий это могло быть расценено как высокое техническое достижение. Софья же исполняла концерт даже не на выпускном Акте, а всего через три года после поступления в училище в публичном концерте. Конечно, не только участие Софьи Бодик в ученических концертах и довольно высокий уровень ее фортепианной техники позволяют сделать вывод о том, что она была хорошей пианисткой. В этом убеждает, прежде всего, то, что Регина и Владимир Горовиц до своего поступления в музыкальное училище, оба значительное время (Регина — три года, Владимир — пять лет) обучались у матери.

илл.10 Молодые Самоил Горовиц и его жена Софья Горовиц (Бодик). Фото из архива Йельского университета.

Александр Горовиц (1876–1927) — музыкант, чье творчество достойно изучения и безотносительно к биографии его блистательного племянника. И хотя к тому времени, когда Владимир начинает заниматься музыкой, Александр Иоахимович в Киеве уже не живет, его влияние на формирование юного музыканта бесспорно очень значительно. Это подчеркивают все биографы В. Горовица [47, p. 29; 49, p. 36; 50, p. 56].

Александр Горовиц родился в сентябре 1876 г., а спустя три месяца умерла его мать Регина Аароновна Горовиц (урожденная Сензор). В пятнадцатилетнем возрасте (1891[25]) он поступил в Киевское музыкальное училище в класс Григория Ходоровского сразу на средний курс [32, 1891–1892, «Программы», с. 10], что само по себе означает хорошую домашнюю подготовку. Это подтверждается и тем, что через год после начала занятий в училище, на ученическом концерте он исполнял «Риголетто» Ф. Листа — произведение технически достаточно сложное. По самым скромным подсчетам он должен был заниматься до поступления в училище, исходя из этой программы, не менее 5–6 лет. У кого он занимался? Это мог быть любой пианист, даже из известных нам педагогов училища. Имя Александра Горовица встречается в программах ученических публичных концертов с завидным постоянством, иногда, рядом с именами соучеников, ставшими спустя несколько лет известными музыкантами, такими как Илья Сац, Сергей Тарновский[26], Леонид Николаев[27].

Выступать в ученических концертах Александр начинает с 1892 г. О чем свидетельствуют отчеты КО ИРМО:

2-й ученический вечер

(публичный)[28]

в субботу, 5-го декабря 1892 года

«Du bist die Ruh’» и «Rigoletto» Листа

Исп. уч-к Горовиц высшего курса

(кл. г. Ходоровского)[29].

8-й ученический вечер

(публичный)

в пятницу, 18 февраля 1894 года

а) Prelude (Des-dur) Шопена

б) Faust-Valse Листа

Исп. уч-к Горовиц (высш. курса)

кл. г. Ходоровского[30].

2-й ученический вечер

среда, 21 декабря 1894 года

«Карнавал» Шумана.

Исп. уч-к Горовиц (высш. курса)

кл. г. Ходоровского[31].

6-й ученический вечер

(публичный)

27 января 1896 года

«Tarantelle» Листа

Исп. уч-к Горовиц (высш. курса)

кл. г. Ходоровского[32].

2-й ученический вечер

(публичный)

13-го ноября 1897 года

а) Прелюдия Лядова

б) «Исламей» Восточная фантазия Балакирева

Исп. уч. — к Горовиц (высш курса)

кл. Г. Ходоровского[33].

И, наконец, в 1898 году А. Горовиц оканчивает Училище с успехом, едва ли не феноменальным:

Акт

девятнадцатого выпуска учеников музыкального училища

25-го мая 1898 года

«Пляска смерти» Листа исп. г. Горовиц (кл. г. Ходоровского).

Этим торжественным Актом А. Горовиц завершает свое образование в Киевском музыкальном училище. «Ученика Горовица Александра признать окончившим по специальным предметам», — гласит вывод комиссии в «Отчете КО ИРМО» за 1897–1898 годы[34]. Это означает, что Александр обязательные дисциплины не сдавал и, видимо, имея аттестат гимназии, решил не добиваться аналогичного документа училища.

В 1898 году А. Горовиц окончил училище. В том же году музыкант поступил в Московскую консерваторию в класс молодого преподавателя — Александра Николаевича Скрябина. Вскоре после выпускного экзамена в Московской консерватории, Скрябин, пишет о своем ученике: «Горовиц сыграл концерт Листа… как опытнейший виртуоз. Малиновская и Неменова (также ученицы Скрябина. — Ю. З.) прямо очаровали все собрание. Про Неменову я слышал кругом самые восторженные отзывы. Но, конечно, самым видным виртуозом оказался все-таки Горовиц…» [20, с. 262].

Приглашенный работать преподавателем Харьковского музыкального училища, (илл. 11) Александр активно включается в концертную жизнь города. В его программы входили: «Карнавал» Р. Шумана, сонаты си минор Ф. Шопена, Соль мажор П. Чайковского и си-бемоль минор А. Глазунова, концерты Э. Грига, Ф. Листа, А. Аренского, Г. Бобинского, Баллада Ля-бемоль мажор, ряд прелюдий, мазурки, ноктюрны, этюды Ф. Шопена, Вариации Фа мажор, «Думка» П. Чайковского. Малые формы были широко представлены произведениями: С. Рахманинова, А. Рубинштейна, П. Чайковского, А. Лядова, А. Бородина. И, конечно, А. Скрябин! В его исполнении звучали: Соната-фантазия соль-диез минор, Соната № 4 Фа-диез мажор, поэмы, прелюдии, мазурки, этюды [20, с. 61–63].

илл. 11 Александр Горовиц (в центре, стоит — самый высокий) среди педагогов ХМУ. Фото из личного архива Ю. З.

Александр Иоахимович Горовиц был женат и имел двух дочерей. Жену его звали Берта Самойловна. Одну из дочерей он назвал в честь своей умершей матери — Региной. В 1925 году, когда праздновался пятидесятилетний юбилей музыканта, он был неизлечимо болен. Это отмечено даже в приветственном адресе: «Отдел Искусств, горячо приветствуя Вас, выражает надежду, что Вы быстро восстановите свои силы и вновь приступите к продолжению своей плодотворной музыкально-педагогической деятельности»[35]. Туберкулез подточил силы А. Горовица и он был вынужден уйти на пенсию. Видимо, размеры пенсии не позволяли ему содержать семью и за год до смерти он обращается к властям с просьбой о возможном пересмотре своего статуса: «Прошу оказать содействие и принять все меры для перевода меня с персональной пенсии на академическую на том основании, что я свыше двадцати пяти лет состоял старшим преподавателем, а затем и профессором музыкальных учреждений»[36].

В семье Самоила и Сони Горовицев было четверо детей. И все они занимались в Киевском музыкальном училище, которое в 1913 г. было переименовано в Киевскую консерваторию. Судьба старшего брата Владимира Горовица — Якова трагична. В 1909 году Яков Горовиц зачислен в Киевское музыкальное училище в класс Константина Михайлова (в списках учеников он значится под № 159) [32, 1909–1910, с. 64]. Яков учился один год и затем его имя исчезает из списка учеников на пять лет. Он возобновил учебу уже в консерватории в 1914 году. В апреле Яков Горовиц 1916 года призывается на действительную военную службу. Киевская консерватория добилась отсрочки в 1915 году. (Илл.12)

илл.12 Расписка консерватории о получении отсрочки Якову Горовицу и Михаилу Гинзбургу. Фото из личного архива Ю. З.

Проследить его дальнейшую судьбу не удалось, но, судя по отсутствию его имени в ученических концертах, его пианистическая карьера, видимо, не задалась. Скорее всего, Яков погиб в первые же месяцы, т. к. его родившийся в декабре сын был назван Яковым[37]. В личном архиве В. Горовица (MSS — 55) хранится фотография Якова, подаренная им сестре (Илл. 13).

илл.13 Яков Горовиц. Фото из архива Йельского университета.

В 1914 году еще один брат Владимира Горовица — Григорий поступил в консерваторию в класс известного скрипача М. Г. Эрденко. Он учился в консерватории до 1920 года, что подтверждается программами публичных концертов, в которых Григорий Горовиц выступал в 1917, 1918 и 1920 годах. Некоторые сведения, проливающие свет на характер деятельности Григория Горовица после окончания консерватории удалось обнаружить в киевской газете «Пролетарская правда» за 1923 г., где опубликована заметка об открытии в Киеве «Государственной филармонии», и в составе учредителей стоит имя Григория Горовица. В этом же номере газеты помещен анонс двух концертов Владимира Горовица и Натана Мильштейна, по-видимому, организованных Григорием Горовицем.

О Регине Горовиц написано немало статей. Достаточно упомянуть последнюю работу об этом замечательном музыканте ее ученицы Нины Руденко. Поэтому констатируем только, что Регина Горовиц получила профессиональное музыкальное образование, обучаясь последовательно в классах К. Михайлова, В. Пухальского и С. Тарновского и окончила консерваторию в 1919 году (илл.14). Сохранилось свидетельство об окончании Региной Горовиц (в документе она носит фамилию мужа) Киевской консерватории и присуждении ей звания Свободного Художника:

илл. 14 Регина Горовиц Фото из архива Йельского университета

«Киевская консерватория. СВИДЕТЕЛЬСТВО

Художественный Совет Киевской Консерватории сим свидетельствует, что Регина Самоиловна РОЗЕНФЕЛЬД урожденная ГОРОВИЦ родившаяся 28-го декабря 1899 года обучавшаяся в Киевской Консерватории, назначенная к испытанию, на основании § 73 Устава Консерваторий, выдержала публичное испытание по установленной для получения диплома программе, и на выпускных экзаменах оказала следующие успехи: в главном, избранном для специального изучения предмете, игре на фортепиано (по классу старшего ординарного преподавателя Тарновского) — отличные (5), во второстепенных (обязательных) предметах энциклопедии, инструментовке — отличные (5), истории музыки и эстетики — хорошие (4).

Представила аттестат Киевской частной гимназии Науменко

От 2-го мая 1916 года за № 108.

Вследствие сего, и на основании §§ 71 и 73 Устава Консерваторий Русского Музыкального Общества, постановлением Художественного Совета Киевской Консерватории 1-го июня 1919 г. Регина РОЗЕНФЕЛЬД удостоена диплома на звание Свободного Художника.

В удостоверение чего, дано Регине РОЗЕНФЕЛЬД сие свидетельство, которое при получении диплома должно быть представлено обратно.

Директор Консерватории

Инспектор» [42, c. 6].

В том же году она окончила гимназию, т. к. диплом Свободного Художника выдавался только лицам, имеющим оконченное среднее образование, и уже после рождения дочери Елены, предъявив свидетельство об окончании гимназии, получила диплом.

После отъезда Владимира за границу и переезда семьи в Москву, Р. С. Горовиц работала концертмейстером Д. Ойстраха. Выйдя замуж за экономиста Е. Либермана, она переехала в Харьков, где работала до своей смерти (1984 г.) в Харьковской консерватории и специальной музыкальной школе-интернате, воспитав многих ныне известных и признанных пианистов-виртуозов (илл. 15).

илл. 15 Регина Самойловна Горовиц с учениками своего класса. Фото из личного архива Н. Руденко

Дядя Владимира Горовица по материнской линии Моисей Бодик имел двух сыновей. Оба кузена Горовица тоже учились в училище и консерватории. Яков Бодик (класс фортепиано) занимался в училище всего два года. Затем последовал двухлетний перерыв, и вновь его имя появилось в 1912–1913 учебном году. В ученических концертах он не упоминается ни разу. Видимо, Яков не был ярким, подающим надежды музыкантом. Можно построить предположение, что именно Яков Бодик был тем повешенным, о котором пишет в своей биографии о В. Горовице Гленн Пласкин. Можно даже предположить, что в беседах или интервью, Великий пианист мог рассказывать, что в 1923 году он пытался навестить своего брата (?) в психиатрической лечебнице г. Ленинград, но сторож сказал ему, что брат (?) повесился. Даже, если предположить, что Владимир Горовиц говорил не правду и навещал он в больнице своего двоюродного брата (кузена), то перевода русского «двоюродный брат» на английский язык не существует[38]. Поэтому, по-видимому, Александр Мерович, чьими дневниками пользовался Гленн Пласкин, либо что-то напутал, либо что-то скрывал…

Второй сын Моисея Бодика, Сергей, зачислен в училище в 1912 году как скрипач — в класс Михаила Эрденко. Примечательно, что в заявлении о принятии Сергея в училище, его мать пишет: «Жены петербургского І гильдии купца Матильды Вольфовны Бодик»[39]. Сергей Бодик занимался в училище всего один год[40], затем уехал в Петербург, где окончил реальное училище, после чего поступил в одно из самых привилегированных военных учебных заведений России — Николаевское кавалерийское училище. Он становится корнетом, но в 1916 году увольняется из армии и подает заявление принятии его на математическое отделение физико-математического факультета Киевского университета.

Упомянутые девять членов большой семьи Горовицев-Бодиков (кроме Владимира), так или иначе, профессионально занимались музыкой. К этому можно было бы добавить неподтвержденные сведения биографов о пианистке — бабушке Владимира и их же упоминания о том, что Самоил Горовиц якобы неплохо владел виолончелью.

В публикуемых далее очерках читатель найдет ранее малоизвестные, а в некоторых случаях, обнародованные впервые документы и факты жизни семьи Горовицев-Бодиков в Киеве начала ХХ столетия, программы выступлений на ученических концертах, репертуарные списки, свидетельствующие о стремительном «взлете» пианиста. Все это, как нам представляется, вносит много нового в горовицеведение, и в особенности, в наиболее неизученную его часть — киевские годы становления и развития одного из величайших исполнителей прошлого столетия Владимира Горовица.

Начнем с истории фамилии. Когда и где появился первый Горовиц? Откуда корни этой семьи?

В 1991 году в Израиле было зарегистрировано «Общество семей Горовиц», которое существует и поныне, проводя время от времени конференции, осуществляя литературные издания на исторические темы. В это общество входят все ветви семей Горовицев, фамилии которых имеют в настоящее время различные формы написания.

В опубликованных работах членов общества, посвященных истории семьи, авторы сходятся во мнении, что сама фамилия происходит от названия небольшого городка в Богемии (Чехия) под названием Горжовицe[41]. Городок упоминается в летописях еще с 13-го века. Члены семьи Горовиц происходили из левитов (священнослужителей древней Иудеи).

Еврейская Энциклопедия [11] в своей статье о роде Горовицев подчеркивает, что эта разветвленная семья преимущественно состояла из раввинов, учёных и руководителей еврейских общин, а ее истоки лежат в Испании и связаны с именем раввина (р.) Зерахьи Ѓа-Леви. В энциклопедии тоже упомянут городок Ѓоржовице (согласно официальному написанию в период австрийского правления — Horowitz) расположенный в Богемии (части нынешней Чехии), в котором в конце XV века проживала семья, по названию которого она и получила в начале XVI века своё имя — «Ѓоровиц» просто, или «Иш- Ѓоровиц» (Человек из Ѓоровиц), или «Иш Ѓа-Леви Ѓоровиц» (Левит Ѓоровиц). Эта фамилия приобрела много различных форм написания: Ѓоровиц, Ѓурвиц, Ѓорвич, и под влиянием русского произношения: Гуревич, Гурвич, Гурвиц, Гурович и т. д.

В словаре еврейских фамилий упоминаются еще и такие: Horowitz[42], Hurowitz[43], Horovitz, Horovicz, Horwich, Hourwitz, Urwitz, Horawitz, Hurwitz, Gurwitz, Gurwicz, Gorwitz, Gurewitz, Gurevicz, Gurewitsch, Gurevitsch, Gurevich, Gorovits, Garvits, Gerevits, Gerovich, Gervets, Gorevich, Gorevits, Gorovich (Korovich, Karovich, Khorovich), Gorvich, Gorvits, Gravets, Gravits, Gur-Gurevich, Gurevichev, Gurevits, Gurovich, Gurovits, Gurvets, Gurvits (Kurvits), Dorevich, Erevits, Orovits, Urevich, Urovich, Urvich, Urvits, Ervits [9].

Основателем семьи, как утверждает исследователь истории этого рода и инициатор учреждения «Общества семей Горовиц»[44] Шломо Гуревич, был раввин Ишайягу Бен Моше Га-Леви. Его сын, построивший в 1535 г. в Праге знаменитую своей красотой и величественностью синагогу Пинкас-шул впервые именовался как Горовиц. Полное его имя было — Агарон Мешуллам Залман Горовиц. Эти сведения можно прочитать на мемориальной доске, закрепленной на фасаде синагоги: «И пошел человек из Дома Леви, и его имя было Агарон Мешулам, и он поднялся по ступеням благородного духа по следам своих Отцов — принцев и лидеров, и он построил эту синагогу, самое роскошное из всех зданий. И его жена, госпожа Нехама, дочь благословенной памяти Рабби Менахема, была ему помощником и соратником для памяти души. В 5295[45] г. он начал работу, и она была закончена в честь Всевышнего, да возвысится его Имя, и в честь Торы. Здесь находится коронованное Святое общество Праги. К нему обращены глаза Всевышнего, о нем помнят и его охраняют. — Агарон Мешулам, сын благословенной памяти рабби Ишайягу, называемый Залманом Горовицем» [9, c. 14].

По прошествии нескольких десятилетий фамилия Горовиц стала распространённой и часто встречаемой в Европе. Члены семьи были раввинами в Праге, Вене, Гамбурге, Никольсбурге. Самыми знаменитыми среди них в XVI–XVII вв. были р. Ишайяѓу Ѓа-Леви Ѓоровиц, известный также как Святой ШЛА (аббревиатура названия его наиболее известной работы «Шней Лухот Ѓа-Брит» — «Две Скрижали Завета»). На этот же период приходится проникновение семьи на территорию, находившуюся под российским правлением и связанная с этим русификация написания и произношения фамилии. Так, например, первым евреем, поселившимся в местечке Свенцяны в 1560 г. был Рахмиэль Гурвиц [9, с. 9].

В XVII–XVIII вв. и в начале XIX в. члены семьи были раввинами и даянами во многим городах и местечках Польши, Литвы, России, Австрии, Богемии, Моравии, Венгрии и Германии. Шломо Гуревич — автор книги «Гуревич, Гурович, Гурвич, Горвич, Гурвиц, Горовиц и другие», довольно подробно описывает множество знаменитых представителей семьи. В том числе и тех, кто известен под другими фамилиями (или псевдонимами), и среди них — Карл Маркс, Герман Бернард[46], Ф. И. Дан[47], писатель и литературовед Ираклий Андроников и его брат-физик, академик АН Грузии Э. Л. Андроникашвили (внуки известного русского педагога Я. Г. Гуревича) [9, c. 113–121].

В Украине фамилия Горовиц встречается довольно часто. В киевских газетах второй половины ХIХ века повсеместно встречаются киевские, московские, одесские, уманские и бердичевские финансисты, сахарозаводчики, купцы[48]. Первые документально подтвержденные данные о семье великого пианиста, живших в Украине, относятся к его деду — Иоахиму Горовицу.

Иоахим Самойлович Горовиц(1828–1906) (илл. 16) появился в Киеве в пятидесятых — шестидесятых годах ХIХ века[49].

илл.16 Иоахим Самойлович Горовиц Фото из личного архива М. Кальниццкого

До настоящего времени не установлено, из какой ветви фамилии Горовиц он происходит. Если учесть упорное повторение версии о Бердичеве как месте рождения Владимира Горовица во всех его биографиях, а также в справочных изданиях[50], то можно предположить, что в семье часто звучало это название. Один из авторитетных биографов Горовица, Гарольд Шонберг, сообщает, что Бердичев был ничем не примечательным маленьким еврейским городком, расположенным в восьмидесяти (?! — Ю. З.) милях от Киева[51] [50, p. 36], и зажиточные евреи относились к людям, родившимся в Бердичеве, с презрением. «Ни один еврей, рожденный в Бердичеве, а потом покинувший его и добившийся успеха, не хотел, чтобы кому-либо стало известно о месте его рождения», — пишет Шонберг [50, p. 37]. Д. Дюбаль, тоже упоминает о Бердичеве как о возможном месте рождения музыканта, и дает городу аналогичную характеристику: «Возможно, он (Горовиц. — Ю. З.) родился не в Киеве — таково было его собственное утверждение, — а в Бердичеве, невзрачном промышленном городке примерно в пятидесяти милях (?! — Ю. З.[52]) от Киева» [47, p. 21].

Географическая неточность — не самый большой грех названых выше исследований. Гораздо важнее то, что Бердичев отнюдь не был в те времена «невзрачным промышленным городком». В 1909 году он относился к III-му классу городов России. К этому классу были причислены весьма значительные центры: Архангельск, Астрахань, Витебск, Воронеж, Вологда, Екатеринбург, Екатеринослав, Курск, Пенза, Оренбург и др. Киеву в этом списке присвоен II-й класс, наряду с Кронштадтом, Рязанью, Ржевом, Тверью, Серпуховым и др. [38, с. 369–371]. «Памятная книжка Киевской губернии на 1856 год», изданная редактором «Киевских губернских ведомостей» Н. Чернышевым, сообщает о значительной роли Бердичева во всем южно-русском регионе. Там же находим и упоминание фамилии Горовиц среди богатых семей города: «Г. Бердичев по своей торговой и промышленной деятельности занимает первое место в Киевской губернии. Население города более состоит из Евреев, а потому и нет предмета, которого бы турист или местный житель не мог достать в городе со значительною уступкою в цене противу других мест. Еврей хлопочет за малый процент, стараясь сбыть сегодня товар, чтоб приобрести завтра новый… Банкиры Бердичевские имеют сношения с заграничными банкирскими домами в Париже, Лондоне, Вене, Риме, Флоренции, Женеве, Константинополе и других местах. Из банкирских домов в Бердичеве замечательны по богатству и кредиту дом еврея Гальперина, Камянки, контора Манзона, Горовиц с сыном и проч.»[53] [43, с. 107, 108]. Упоминание о «Горовице с сыном» уже само по себе создает иллюзию правильности версии о бердичевском происхождении деда великого пианиста.

Вероятней всего, дед Владимира, Иоахим Горовиц, родился в Бердичеве. Это заявление не столь уж смелое, если учесть все «за» и «против» такой версии. Только в 1835 году правительственное «Положение о евреях» возложило на раввинов обязанности вести метрические книги. Иоахим же родился на семь лет ранее этого постановления и, следовательно, в метрических книгах его рождение значиться не могло. Архивные документы Бердичева свидетельствуют о наличии в городе значительного количества семей с фамилией «Горовиц». Так в «Списке бердичевских купцов 1-й, 2-й и 3-ей гильдий, подлежавших платежу свечного сбора» [77, л. 2] за 1847 год (Иоахиму Самойловичу Горовицу в это время 19 лет) имеется четыре семьи Горовицев: Шая Горовица, Янкеля Горовица, Герша Горовица и Лейвия Горовица (мы называем только глав семей, опуская жен и детей). В списках прихожан молитвенных школ Бердичева также можно обнаружить знакомые фамилии: Герш Горовиц, Борул Горовиц, Гершко Горовиц [78, лл. 721, 725]. Найти имя Иоахима Горовица, равно как и его отца Самоила в этих и других списках и документах пока не удалось. Хотя, даже если бы это и случилось, все равно не явилось бы прямым доказательством родства, а, следовательно, и происхождения Иоахима Горовица.

Работая с архивом Киевской еврейской больницы, уже упоминавшийся историк и знаток городской старины Михаил Кальницкий обнаружил юбилейное издание истории этой больницы, написанное в 1902 году главным врачом П. Т. Нейштубе [31]. В этой книге, написанной со всей обстоятельностью и педантичной точностью, как было принято в то время, есть некоторые сведения о деде великого пианиста — Иоахиме Гровице, бывшем, как оказывается, одним из членов наблюдательного совета больницы. (илл.17)

илл.17 Отчет. Фото из личного архива М. Кальницкого

Как сообщает П. Т. Нейштубе, Иоахим Горовиц в 18 лет окончил знаменитую Одесскую Ришельевскую гимназию с Золотой медалью (к сожалению, столь блестящие успехи деда не стали примером его внуку — Владимиру, который, как известно, из рук вон плохо учился в 7-й Киевской мужской гимназии). То, что И. Горовиц учился в Одесской гимназии, а не в более близком к Бердичеву Киеве, объясняется тем, что в Киеве до 1851 года евреям было запрещено селиться и очень сложно получить разрешение на учебу. Иоахим Самойлович стал киевлянином, видимо, ближе к шестидесятым годам ХIХ века, хотя упомянутый П. Т. Нейштубе датирует его появление в городе пятидесятыми годами [31, с. 194]. Такая датировка несколько смущает. Дело в том, что в свидетельстве о рождении Самоила Горовица (г. Киев, 1871 г.) в графе «отец» записано: «Бердичевский II-й гильдии купец Иоахим Самойлович Горовиц» [76, с. 61]. Следовательно, после окончания гимназии Иоахим Горовиц жил в Бердичеве и там стал купцом II-й гильдии, для чего следовало потратить некоторое время. Можно предположить, что либо он был уроженцем Бердичева и, окончив обучение в Одессе, вернулся в родной город, либо в Бердичеве жили близкие родственники, как видим, фамилия Горовиц была довольно распространенной в городе.

Есть все основания полагать, что Иоахим Самойлович происходил не из бедной семьи. Приехав в Киев «купцом II-й гильдии», он открывает свое дело (уже в начале семидесятых годов его ранг повышается до «купца І-й гильдии»), активно занимается благотворительностью в Киевском отделении ИРМО и Еврейской больнице города. В 1873 году имена Иоахима Горовица и его жены появляются в списках «постоянных посетителей Киевского Отделения ИРМО» [32, 1872–1873, с. 11], что означает их постоянное присутствие в устраиваемых отделением концертах. Видимо, к этому времени Иоахим Горовиц приобрел достаточный вес в городе (а, кроме того, следует учесть и вероятное влияние жены, о чем — далее), так как уже в 1874 году его имя встречается в списке директоров Киевского отделения.

Директорат отделения, как правило, состоял из 5–6 человек. Избирались не только известные музыканты (в разное время членами дирекции были основоположник украинской композиторской школы Н. В. Лысенко, выдающийся виолончелист В. А. Кологривов, дирижер А. Н. Виноградский, директор музыкального училища, пианист В. В. Пухальский, музыковед и критик Н. А. Богданов), но и весьма влиятельные чиновники, а также богатые горожане (генерал-губернатор Юго-Западного края, князь А. М. Дондуков-Корсаков, жена генерал-губернатора О. И. Черткова, Киевский губернатор С. Н. Гудим-Левкович, граф К. П. Клейнмихель, граф В. Е. Канкрин, князь М. В. Кочубей, барон М. В. Штейнгель, директор 2-й Киевской гимназии, автор «Истории Малороссии» Н. А. Ригельман, богатые меценаты А. Н. Терещенко, Л. И. Бродский). Понятно, что баллотироваться в Директорат подобного состава мог не только довольно богатый, но и очень уважаемый в городе человек. Поэтому факт выборов в дирекцию Киевского отделения И. С. Горовица следует трактовать как прямое подтверждение его высокого положения в киевском обществе.

Выборы в Директорат происходили так: 20 октября 1874 г. состоялось общее собрание КО ИРМО под председательством почетного члена отделения князя А. М. Дондукова-Корсакова. Среди других вопросов решались и кадровые: «… На основании § 48 Устава Общества, на место выбывших директоров: В. А. Рубинштейна, П. П. Демидова князя Сан-Донато, Т. Ф. Михайловского и В. А. Кологривова, а также на место находящихся в продолжительном отсутствии директоров В. М. Велинского и Н. В. Лысенко, — избраны были: А. Н. Гудим-Левкович, граф К. П. Клейнмихель, И. П. Новов и И. С. Горовиц (подчеркнуто мной. — Ю. З.) и кандидатами граф В. Е. Канкрин и Я. И. Томара. В течение года выбыл по собственному желанию из директоров И. С. Горовиц и на место его выбран протоколом…» [32, 1874–1875, с. 4].

Интересно, что в «Очерках» Н. Богданова в списке членов дирекции за 1874 год против фамилии Горовица в скобках написано: «не утвержден» [4, с. 26]. В официальном же документе — в «Отчете КО ИРМО» — читаем: «выбыл по собственному желанию»[54] [32, 1874–1875, с. 4]. Что стоит за сухими строчками протоколов доподлинно не известно. Возможно, например, такое предположение: кандидатура И. Горовица по каким-то причинам не была утверждена в Петербурге, и поэтому уход по собственному желанию был просто лояльной формулировкой. Точно известно лишь то, что 5 ноября того же года Иоахим Горовиц подал прошение об отставке, а 4 апреля 1875 года на его место был избран М. Д. Вайнштейн[55].

Факты благотворительной деятельности Иоахима Горовица мы обнаруживаем в документах музыкального училища. Так, например, в 1875–1876 учебном году в списках учеников музыкального училища встречается его стипендиат Мотель Ришь (видимо, из бедной еврейской семьи, т. к. братьев Ришь в училище было трое, и все они учились на чью-то стипендию), который, окончив училище (благодаря стипендии Иоахима Горовица), был приглашен преподавать в родном учебном заведении [32, 1877–1878, с. 3].

А с 1891 года до самой смерти (1906 г.) И. Горовиц был членом Совета Киевской Еврейской больницы [31, с. 194]. В архиве сохранились и отчеты по больнице, в которых неоднократно упоминается имя И. С. Горовица.

В журнале заседаний Совета за 1895–1896 гг. отражена деятельность этих достойных людей, взявших на себя заботу о больнице. Изложенные канцелярским языком протоколы заседаний свидетельствуют о большой работе членов Совета и в том числе Иоахима Самойловича Горовица.

«ЖУРНАЛ

Заседания Совета Киевской Еврейской больницы, состоявшегося 27 Февраля 1895 года

Присутствовали: Председатель, Губернский Врачебный Инспектор В. Н. Сахновский, Члены: Ал. Бродский, Лев Изр. Бродский, А. Гаркави, Я. Генделман, А. Гольденберг, И. Горовиц, М. Закс, Л. Зиман, П. Нейштубе, С. Фихтенголц и С. Шалита.

Прочитан и утвержден журнал предыдущего заседания.

— Слушали: сообщение очередного Старшины Гендельмана о приходе и расходе сумм по больнице за Январь месяц.

— …

— …

Постановили: принять к сведению.

— Слушали: сообщение старшины Горовица о необходимости изыскания средств на покрытие долгов больницы.

Постановили: просить финансовую комиссию представить соображения о денежных ресурсах больницы и о способах расплаты с долгами.

Журнал заседания Совета К. Е. б. 12 июня 1895 года

1. …

2. …

3. Слушали: проект и план постройки сараев и цейгауза.

Постановили: передать комиссии из г. г. Арнштейна, Горовица, Нейштубе и Фихтенгольца для окончательной выработки сметы расходов по этим постройкам, предоставив им сообразоваться с наличными средствами больницы и настоятельной необходимостью в постройках.

4. Слушали: доклад очередного старшины И. С. Горовица о расходах по больнице за Март, Апрель и Май сего г.

Постановили: сообщение это принять к сведению; на будущее же время выработать общую форму сведений о расходах по больнице для доклада в заседаниях за прошлый месяц, что поручено А. И. Бродскому и П. Т. Нейштубе.

Журнал заседания Совета К. Е. б. 3 октября 1895 года[56]

7. Слушали: предложение Председателя Совета о составлении сметы на будущий год.

Постановили: избрать Комиссию под председательством Попечителя Льва Изр. Бродского из гг. П. Т. Нейштубе, Ал. Бродского, И. С. Горовица, А. Голденберга… …на которую возложить составление сметы доходов и расходов больницы на 1896 год…» [31, лл. 2, 6–11].

Читая «Журнал» еще раз убеждаемся в том, что Иоахим Самойлович Горовиц имел довольно значительный вес в киевском обществе и был не только знаком, но и сотрудничал с наиболее влиятельными представителями аристократических, деловых, высших чиновничьих и артистических кругов города. Он умер, когда его младшему внуку и будущему великому пианисту Владимиру было три года.

О бабке великого музыканта известно немногое. Гленн Пласкин в своей монографии о В. Горовице утверждает, что жена Иоахима Самойловича была пианисткой. Якобы ее слушал и даже похвалил А. Рубинштейн. Автор, как нам кажется, сознательно не акцентирует на этом внимание и не уточняет этот тезис. Тем не менее, сам факт объясняет активное участия Иоахима в музыкальной жизни города, подтверждением чего является список «Постоянных гостей Киевского отделения ИРМО» в сезоне 1873–1874 гг. В нем — два раза повторяется фамилия Горовиц с разными инициалами: Горовиц Р. А. (№ 27) и Горовиц И. С. (№ 29) [32, 1873–1874, c. 16]. Это Иоахим Самойлович Горовиц и его жена Регина Аароновна. Весьма вероятно, что неоднократное упоминание Владимира Горовица о наличии в нем польской крови, связано именно с бабкой Региной, происходившей, скорее всего, из семьи польских евреев. Вряд ли она была чистокровной полячкой, так как, выходя замуж за иудея, должна была бы принять веру мужа, что сомнительно. Но в истории этой семьи столько загадок и фактов, не укладывающихся в рамки традиций, что и такую версию не следует отвергать. Учитывая уже известную нам версию Г. Пласкина бабушке виртуоза — блистательной пианистке, становится понятным — именно Регина привлекла Иоахима к концертной жизни города, и поэтому-то он и баллотировался в члены Дирекции КО ИРМО в следующем 1874 году. Владимир Горовиц в живых свою бабку по отцу не застал (как уже отмечалось, Регина Самойловна, названная в честь бабки, родилась в 1899 г., а Иоахим Самойлович лишился жены в декабре 1876 г., спустя два месяца после рождения своего сына Александра), но в семье, наверное, много рассказывалось о ней, что и оставило в нем воспоминания бабке — полячке, великолепной пианистке, которые перекочевали в биографическую литературу.

Пытаясь понять сложный и противоречивый характер Владимира Горовица, причины его внезапных «уходов», вероятно, необходимо в первую очередь осознать каким страшным и неизжитым потрясением для него были «революционно — гражданские» годы. На четырнадцатилетнего юного музыканта обрушилась череда семейных трагедий: смерть старшего брата, и скоропалительный брак, и столь же быстрый развод сестры (что довольно позорно для столь высокопоставленной семьи), и бесконечные обыски, и аресты (трижды) отца, и странная самоизоляция матери и, наконец, лишение всего привычного, что окружало его с детства: просторной квартиры, благополучия, покоя, любимой оперы, словом, того быта, который он как будто впитал с молоком матери. Все это как бы разделило его жизнь на до 1917-го и после. А «до» — была богатая уже во втором поколении, известная в городе, уважаемая семья, круг общения которой составляли богатейшие купцы города, высокопоставленные чиновники, врачи, профессура высших учебных заведений. Основа этого благополучия и высокого положения в киевском обществе была заложена дедом пианиста — Иоахимом Горовицем.

Отец величайшего пианиста ХХ столетия — Владимира Горовица, Самоил Иоахимович Горовиц (1871—?) имел четверых детей. Автор биографии Владимира Горовица, американский журналист и редактор музыкального канала Нью-Йорка Гарольд Шонберг, называет их имена, перечисляя их «в той последовательности, как они родились»: Яков, Георг, Регина и Владимир [50, р. 40]. В действительности, оказалось, что Григорий (Георг, Жорж — как его называли в семье) был не старше Регины, а младше, появившись на свет на два года позже сестры. Найденные нами документы — записи в синагогальных книгах, заявления о принятии в музыкальное училище или консерваторию, прошения об отсрочке от призыва в армию, позволили уточнить даты рождения детей: Яков [Якоб] (1895 г. р.)[74], Регина [Геня] (1899 г. р.)[75]Григорий [Жорж] (1901 г.р.)[76], и Владимир [Володя] (1903 г. р.)[77].

До настоящего времени вопрос о судьбах двух братьев крайне запутан. Г. Пласкин в своей монографии о Владимире Горовице пишет, что Яков — старший сын Самоила Горовица — был призван в армию и погиб во время революции, а Григорий Горовиц был «человеком эмоционально неустойчивым, очень нервным, неисправимым игроком и повесился в Ленинграде». Хотя Пласкин не уточняет даты [49, р. 48], из текста понятно, что это произошло до отъезда В. Горовица за границу. Еще один исследователь творческой биографии пианиста Д. Дюбаль повторяет ту же версию, но уточняет, что трагедия произошла в 1922 году [47, р. 42–43]. В тексте Г. Шонберга гибель Якова Горовица происходит «во время революции в начале 20-х годов». Шонберг упоминает о том, что Яков оставил после себя сына[78]. Григорий, по выражению автора, и вовсе «стал бродягой и на некоторое время уехал в Ленинград» [90, р. 55]. Как и в книге Г. Пласкина, у Г. Шонберга, описывающего судьбу Г. С. Горовица, тоже фигурирует Ленинград, куда он, якобы, на некоторое время уезжает. Таким образом, все три автора с большей или меньшей степенью уверенности сообщают о гибели обоих братьев пианиста до его отъезда за границу. Более того, тот же Пласкин, сочувственно добавляет, что Горовиц, как бы «забывая» о смерти своих братьев, «придумывал», что Григорий жив, работает в оркестре и преподает в консерватории. Однако, благодаря обнаружению до сих пор не известных ранее архивных документов, выясняется, что на самом деле это было не так, и один из братьев был жив, по крайней мере, до 1946 года. Изложим эту ситуацию подробнее.

Судьба старшего брата В. Горовица — Якова — загадочна. Яков Самойлович Горовиц (1895—?) в 1909 году, в возрасте четырнадцати лет был зачислен в Киевское музыкальное училище в класс специального фортепиано Константина Михайлова (в списках учеников он значится под № 159) [32, 1909–1910, с. 64]. В Прошении, поданном Самоилом Горовицем в дирекцию училища, указано, что Яков обучался в частной гимназии В. П. Науменко, в 5-м классе [62]. Но уже в следующем году его имя исчезает из списка учеников училища на пять лет; он продолжил образование уже в консерватории только в 1914 г. В апреле 1915 г. (напомним читателю, что в августе 1914 г. началась Первая мировая война и Россия была ее активным участником) он направил директору консерватории Р. М. Глиэру письмо с просьбой выдать удостоверение о том, что Яков Горовиц является учеником Киевской консерватории (для предъявления в «Киевское Городское по воинской повинности Присутствие»). О том, что отсрочка от призыва в армию ему было дана, свидетельствует ответ консерватории: «Канцелярия Киевской Консерватории уведомляет, что свидетельства на № 139 и 193 об отсрочке ученикам консерватории Горовицу Якову и Гинзбургу Михаилу получены» [80] (см.: илл. 12, 13). И все же на следующий год отсрочки уже не действуют (заметим, что Якову в 1915-м исполнился 21 год), и он был призван на действительную военную службу летом[79] 1916 г.[80].

Дальнейшая судьба Якова — загадка. По версии одного из биографов — Гарольда Шонберга: «Яков, старший брат Горовица, умер во время революции в начале 1920-х годов. Он оставил после себя ребёнка, у которого позже появился сын, имевший, в свою очередь, сына (это уже правнук Якова. — Ю. З.), посетившего московский концерт Горовица. Георгий, другой старший брат, умер во время Второй мировой войны» [90, р. 23].

В другой монографии о В. Горовице, принадлежащей перу Гленна Пласкина, Яков исчез еще раньше — во время Первой мировой войны, а Григорий (у Пласкина — Георг или Жорж, собственно, так его и называли в семье) повесился в одной из Ленинградских психиатрических клиник: «Его [Григория] поведение становилось все более и более странным и, в конце концов, семья была вынуждена поместить его в больницу. В Ленинграде Владимир ежедневно навещал брата до тех пор, пока его состояние не ухудшилось настолько, что доктора запретили навещать Георга даже членам семьи. Несмотря на запрет, Владимир приезжал в больницу каждый день, в надежде услышать хорошие новости или может быть, случайно увидеть брата. Однажды Владимир потребовал объяснений. Смотритель рассердился его настойчивости и раздраженно сказал, чтобы тот не надоедал своими приходами, так как Георг повесился на прошлой неделе» [49, р. 51].

Учитывая слова Гарольда Шонберга о том, что во время приезда Владимира Самойловича в Москву в 1986 г., он встречался с внуком Якова, а сына старшего брата Владимира тоже назвали Яковом, можно заключить, что Яков погиб 1916 году, то есть почти сразу же после призыва в действующую армию. На чем основывается такой вывод? Еврейская традиция называть родившегося ребенка по имени умершего[81] довольно устойчива, и в семье Горовицев можно проследить ее живучесть. Вспомним, Якова, родившегося в 1895 г. и названного по имени умершего отца Софьи Горовиц — Якова Бодика. В 1876 г. умерла мать Самоила — Регина Аароновна и родившуюся в 1899 г. девочку назвали Региной. Так же поступил и Александр Горовиц, брат Самоила, назвав свою дочь Региной. Так поступила и семья матери — Бодики: в честь умершего деда был назван брат Софьи — Яков Бодик. Видимо, Яков Горовиц перед уходом на войну был женат (его призвали в июле 1916 г.) и родившийся спустя положенное время сын был назван именем погибшего отца. Еще раз повторимся, что называть ребенка именем живущего отца было не принято в еврейских семьях. Эта версия кажется нам наиболее вероятной. Прийти к такому выводу заставляют и материалы дела С. И. Горовица, арестованного ЧК в марте 1921 г. В протоколе допроса Самоил Иоахимович указал состав семьи, где указано трое детей — Яков отсутствует. Выписка из дела НКВД, в которой указан состав семьи арестованного по состоянию на октябрь 1937 года также не обнаруживает Якова, но зато там присутствует Георг: «Состав семьи: жена — Берта Ефимовна; дочь — Регина Либерман, проживает в Харькове; сын — Григорий, ассистент школы им. профессора П. С. Столярского в г. Одессе выделено мною. — Ю. З.); сын — Владимир, пианист, проживает в г. Париже [60]». Мы не можем усомниться в верности этих сведений, так как Самоил Горовиц понимал, что все, что он скажет на допросах, проверяется. Таким образом, Григорий ко времени своей мнимой гибели (самоубийство) был вполне жив и не без успеха работал в одном из престижных музыкальных учебных заведений. А вот Яков, скорей всего, погиб.

Документальное подтверждение гибели Якова в Ленинграде не обнаружено. На запросы в архивы Санкт-Петербурга и Ленинградской области получены неутешительные ответы. Так работники Объединенного архива Санкт-Петербурга сообщили, что истории болезни в психиатрических клиниках хранятся 50 лет и по истечении срока подлежат списанию, то есть в архивы не поступают, а Центральный государственный архив Санкт-Петербурга (ЦГА СПб), ссылаясь на Перечень типовых управленческих документов, образующихся в деятельности организаций, с указанием сроков хранения, указывает на еще более краткий срок хранения историй болезней — 25 лет (письма от 02.03.2004 № 224 и 09.01.2004 № 1837/т). На запрос в архив ЗАГСа был получен неутешительный ответ:

«ЦЕНТРАЛЬНЫЙДирекция международного

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ АРХИВ Конкурса молодых пианистов

САНКТ-ПЕТЕРБУРГА (ЦГА СПб)памяти В. Горовица

Варфоломеевская ул., д.15,Зильберману Ю. А.

Санкт-Петербург, 192171

Тел.560-68-64

13.09.2004 № 544/т, 1331/т

В неполных документах архивного фонда — коллекции „Акты гражданского состояния г. Ленинграда и Ленинградской губернии“ сведений о регистрации смерти Горовица Якова Самоиловича по Володарскому, Выборгскому, Центральному району (районы, расположения психиатрических больниц) г. Петрограда в 1923 м-1924 годах НЕ ОБНАРУЖЕНО.

Зам. директора архива подпись И. В. Румянцева»

История жизни и смерти братьев Владимира Горовица стала еще более загадочной после получения авторами письма от некоего А. Фрэнка Адамсона, проживающего в городе Фелтон штата Калифорния в США, в котором автор пишет о своем знакомстве с Якобом Горовицем — племянником пианиста Владимира Горовица — во время II-й мировой войны. Впрочем, приведем письмо полностью, так как этот любопытный документ еще больше запутывает официальное горовицеведение и ставит множество вопросов перед исследователями (перевод письма сделан автором):

«Дорогие господа и дамы! Я впечатлен вашим конкурсом Горовица и люблю музыку. Владимир Горовиц — мой любимый пианист.

Я бы хотел связаться с Якобом Горовицем, племянником Владимира, если он еще жив. Я познакомился с ним в Багдаде во время II-й мировой войны, когда он был офицером Британской армии. Так как мне сейчас 81 год, а он, наверное, немного старше, возможно его уже нет в живых, но я надеюсь, что он жив. Тогда он говорил, что его родители были убиты нацистами (выделение мое. — Ю. З.) и он бежал в Англию. Он был специалистом по семитским языкам, и я помню статью, которую он писал для американского журнала после войны. Она называлась: „Жизнь с кочевыми племенами“. Я старался связаться с ним годами, включая поиск по Интернету, но не знаю больше того, что он сын одного из братьев Горовица, Георга или Якоба. Если вы дадите мне любую информацию, я буду вам очень признателен. С уважением, А. Фрэнк Адамсон».

В следующих двух письмах А. Ф. Адамсон уточнил свои воспоминания. Он дополнил, что родители его знакомого Якоба Горовица жили в Будапеште, а сам Якоб учился в университете г. Праги и, когда он вернулся домой после обучения, то узнал, что его родителей убили нацисты; что в Англии, куда Якоб сбежал от преследования нацистов он получил назначение на должность главы Информационной службы в Багдаде, благодаря своим языковым способностям; что Якоб посылал сообщения своему дяде в США и получал от него ответы.

Напомним: Шонберг в своей книге о Горовице упоминает о ребенке Якова, следовательно, можно было бы предположить, что упоминаемый А. Ф. Адамсоном племянник Горовица, Якоб и был сыном старшего брата великого пианиста, однако «родители в Будапеште» не вписываются в известные нам факты.

Наши поиски в архивах Британской армии, к сожалению, тоже не увенчались успехом: заместитель военного атташе Посольства Великобритании майор S. I. Mehers прислал подробное письмо, в котором перечислил все организации, куда был направлен запрос[82] и все ведомства подтвердили отсутствие каких-либо сведений о Якобе Горовице.

В материалах «Дела С. И. Горовица» от марта-апреля 1921 г. в графе «Состав семьи» Самоил Иоахимович указвает только троих своих детей: Регина, Григорий, Владимир. Приходится признать, что наиболее верным было бы считать, что Яков погиб в первые же месяцы после его призыва в армию, то есть в лето — начало осени 1916 года.

Григорий Самоилович Горовиц[83] (24.09.1901 — 30.06.1946) в 1912 году, видимо, пытался поступить в Киевское музыкальное училище. По каким-то причинам — может быть потому, что поздно подали заявление, — ему было отказано. В книге регистрации учеников училища записано: «Горовиц Григорий Самойлович (24 сент. 1901 г.), 1 ноября 1912 г., скрипка — ОТКАЗАНО» [67]. Через два года, в 1914 году, Григорий поступил в консерваторию в класс скрипки М. Г. Эрденко[84]. Он учился в консерватории как минимум до 1920 года, что подтверждается следующим документом: «В Киевскую консерваторию от Григория Самойловича Горовиц. Прошение. В виду того, что я временно выступил из Консерватории вследствие отъезда из Киева моего Профессора Эрденко, в настоящее время прошу вновь об обратном зачислении меня в число учеников Консерватории по классу скрипки Профессора Бертье. Подпись. г. Киев, 6 Марта 1920 г.» [61]. Успехи Григория, видимо, были не столь блестящи как у сестры и младшего брата, и все же 16 декабря 1917 г. в публичном ученическом концерте он исполнил І часть Концерта для скрипки Дж. Б. Виотти — произведение, скорее относящееся к ученическому репертуару студентов нынешнего музыкального училища (кстати, в этом же концерте играл и его младший брат Владимир) (илл. 20).

илл. 20 Программа ученического концерта декабря 1917 г. Фото из личного архива Ю. З.

Видимо Григорий Горовиц, как и его брат Владимир, не окончил консерваторию, т. к. в книге выдачи дипломов его имя не значится. Но в 1923 г. имя Г. С. Горовиц «всплывает» в газете «Пролетарская правда»: «В Киеве организуется Государственная Филармония на кооперативных началах. Учредителями являются Губполитпросвет и инициативная группа в лице народных артистов Л. П. Штейнберга, Н. А. Виленского и Г. С. Горовица (подчеркнуто мною. — Ю. З.). Пайщиками предполагаются исключительно Госучреждения, как-то: Губисполком, Губполитпросвет, Губпрофсовет, Культотделы союзов, Комхоз и др. Государственная филармония ставит своей целью развитие культурно-музыкальной деятельности и представляет широким пролетарским массам возможности ознакомится с высокохудожественными образцами искусства» [54, 17.02.1923]. (Таким образом, в начале 20-х годов Г. С. Горовиц был одним из ведущих организаторов музыкальной жизни Киева?!). В этом же номере газеты помещен анонс двух концертов Владимира Горовица и Натана Мильштейна (25 и 27 марта 1923 года), по-видимому, устроенных не без участия Григория (илл. 21).

илл.21 Фрагмент газеты «Пролетарская правда» за 1923 г. Фото из личного архива Ю. З.

Учреждение, названное «Государственной Филармонией», просуществовало менее года. В декабрьском номере журнала «Музика» помещены две заметки, проливающие свет на ее деятельность: «Осінній сезон у Києві відзначився абсолютною відсутністю серйозних концертів. Значні концертанти обминають чомусь Київ». И в том же номере журнала: «Госфілармонія на чолі з Л. Штейнбергом ліквідувалася з колосальним дефіцитом» [56, 1923, № 9, с. 34]. Далее следы Григория Горовица теряются. Остается только свидетельство его отца Самоила о том, что Григорий на момент его ареста, то есть в 1937 году, работал ассистентом в Одесской школе им. П. Столярского. Но что он делал до 1937 года, почему оказался в Одессе?

Зная нравы того времени, мы запросили ФСБ России: нет ли в архивах КГБ СССР каких-либо сведений о Григории Самоиловиче Горовице? Достаточно быстро пришел ответ, подтверждающий наши предположения:

«ФЕДЕРАЛЬНАЯ СЛУЖБА БЕЗОПАСНОСТИЭкз. № 1

РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

Управление регистрации и

архивных фондовГенеральному директору

международного конкурса

04.06.04 № 10/А-2526молодых пианистов

памяти Владимира Горовица

Заслуженному деятелю

искусств Украины

Зильберману Ю. А.

03062, Украина, г. Киев,

ул. Кулибина, д. 6-а, кв. 12

В связи с Вашим обращением сообщаем биографические сведения о Горовице Г. С., имеющиеся в его архивном следственном деле.

Горовиц Григорий Самойлович, 1899[85] года рождения, уроженец г. Киева, проживал в Москве, на момент ареста безработный. Арестован органами ОГПУ СССР 19 июля 1930 года по обвинению в совершении преступлений, предусмотренных ст. 58–10[86] УК РСФСР.

По постановлению Особого совещания при Коллегии ОГПУ СССР от 16 августа 1930 года осужден к 3 годам лишения свободы (сослан на Соловки). Реабилитирован в 1989 году.

Сведениями о Горовице Якове не располагаем.

Заместитель начальника Управления (подпись) Л. Б. Павленко»

Итак, Григорий Горовиц отсидел три года на печально знаменитых Соловках! Естественным теперь представляется его появление в Одессе — ведь по законам того времени после ареста и «отсидки» он не имел права проживать в столице.

Еще одним свидетельством пребывания Григория в Одессе служат три фотографии из личного архива Владимира Горовица, хранящегося в библиотеке Йельского университета. Одна из них хорошо известна — она опубликована в монографии Г. Шонберга[87]. На фото: отец и двое его детей — Регина и Григорий. Шонберг и видел, наверное, только ее одну и только лицевую часть. А три, да еще с такими выразительными подписями, несут огромную эмоциональную и смысловую энергию. На всех трех снимках[88]: отец, Григорий и Регина. На первом снимке отец — слева. На него очень задумчиво смотрит Григорий. В центре Регина, смотрящая загадочно-призывным взглядом на зрителя. На втором — в центре — улыбающийся отец, обнимает тоже улыбающихся Григория и Регину. На третьем — все трое сосредоточены и задумчивы. На обороте каждой фотографии есть надпись, сделанная рукой Самоила Горовица[89]. На первой: «Одесса ІХ. 33» На второй: «Мы довольны, потому что ты существуешь! Одесса ІХ. 33» И, наконец, на третьей, что опубликована Шонбергом: «Мы мрачны, потому что ты не с нами. Одесса ІХ. 33». Все три фотографии были либо посланы Владимиру Горовицу почтой, либо, что более вероятно, их привез отец, когда через год приехал к сыну в Париж. Эта версия более убедительна, так как почтой, наверное, был бы отослан один снимок, но не все три.

Григорий был осужден 16 августа 1930 года на три года ссылки. Снимки сделаны в сентябре 1933 года. Следовательно, отец и Регина приехали в Одессу к Григорию сразу же после его освобождения и эти фотографии — доказательство их радости того, что они снова вместе, что Григорий свободен, что все плохое уже позади (илл. 22–27).

илл.22. Фото из архива Йельского университета.

илл.23. Фото из архива Йельского университета.

илл.24. Фото из архива Йельского университета.

илл.25. Фото из архива Йельского университета.

илл.26. Фото из архива Йельского университета.

илл.27. Фото из архива Йельского университета.

Поиски в Одессе письменных свидетельств не дали. Но устный рассказ дочки хозяйки дома, где квартировал Григорий Горовиц, пролил некоторый свет на его жизнь в Одессе. Пожилая женщина рассказала, что помнит Григория: он де, когда получал посылки или деньги (она не помнит, что это было, но думает, что один раз в месяц он получал что-то), обязательно угощал ее всякими сладостями. Еще она помнит, что он влюбился в какую-то женщину (вроде бы концертмейстер в школе Столярского) и уехал из Одессы с ней. Архив школы Столярского не сохранился (потерян во время Второй мировой войны), поэтому документы о работе Григория не найдены. Предположив, что его опять могли арестовать (особенно, если учесть, что отец был вновь арестован НКВД в Москве в 1937 г.), мы запросили Службу Безопасности Украины и получили отрицательный ответ. Трудно предположить, что делал Григорий в сороковые годы после отъезда из Одессы, но летом 1944 года он появляется в Таганроге. Упоминание об этом городе как месте работы Григория встречается в монографии Г. Пласкина о Владимире Горовице, но трактовать это как действительный факт было достаточно проблематично. Автор утверждает, что пианист не хотел вспоминать свою «российскую» молодость и, в первую очередь свою семью, поэтому и придумывал для них, уже давно не существующих, какие-то мифические места работы в СССР: «Когда успех и любопытство публики, в конце концов, сделали необходимым обсуждение его происхождения, он иногда выдумывал (подчеркнуто мною. — Ю. З.) иную семью. Он утверждал, что его брат Яков был старше его на 14 лет[90], и они почти не знали друг друга. Георга он описывал поочередно то, как „играющего на скрипке в Московском симфоническом оркестре“ то, как „преподавателя по классу скрипки в Таганрогской консерватории“. Он никогда не упоминал о трагической смерти брата» (имеется ввиду история «смерти» Георга, повесившегося в психиатрической лечебнице г. Ленинграда, изложенная Пласкиным в главе о концертах Горовица и Мильштейна в Ленинграде в 1923 году) [49, р. 64]. Пласкин даже не мог себе представить, что Горовиц знал, видимо, почти все о жизни своих близких и говорил правду.

Подтверждением того, что В. Горовиц был прекрасно осведомлен о судьбе своего брата Григория, служило письмо одного из читателей, присланное в ответ на публикацию в газете «Московские новости» небольшого фрагмента из книги Натана Мильштейна и Соломона Волкова «Из России на Запад».

«Брат Владимира Горовица?

(Воспоминания Соломона Волкова[91] „Бах для диктатуры пролетариата“ получили неожиданное продолжение)

Владимир Куликов

В сентябре этого года в городе Таганроге я разговорился с давней знакомой. И вдруг, совершенно неожиданно для себя, услышал от нее фамилию — Горовиц. То, что прозвучало потом, очень походило на письмо, так и не нашедшее своего адресата. Потом, уже в Москве, листая „Московские новости“, в № 38 наткнулся на публикацию о Владимире Горовице, подготовленную Соломоном Волковым. Ниже — то, что я услышал от моей знакомой.

Знакомая: Мне довелось учиться, правда, совсем недолго, у настоящего музыканта. И знаешь, у кого? У Горовица.

Я: Каким образом?

Знакомая: Горовиц появился в Таганроге в 1943 году (1944 — документы ниже. — Ю. З.). Он запомнился мне вечно голодным, в драной шинели и всегда со скрипкой. У Григория Самойловича Горовица я проучилась в музыкальной школе чуть больше года. Он не скрывал, что он еврей. Часто называл себя неудачником. Говорил, что его брат — известный пианист в Америке, сестра Регина — аккомпаниатор в Москве. Примерно через полгода на моих глазах его арестовали, потом через некоторое время освободили. Он снова был в школе, но недолго. В 1944[92] году Григорий Горовиц умер. Первое время мы с подругой ходили на его могилу. Потом что-то произошло, там все перегородили. Уже не помню, прошло 60 лет» [55, № 38].

Конечно, хотелось получить более надежное подтверждение пребывания Григория в Таганроге и на наш запрос пришло уже документальное подтверждение, исключающее всякие подозрения о том, что Владимир Горовиц говорил неправду, рассказывая о своем брате: «На Ваш запрос в Архив г. Таганрога от 18.10.05 г. № 971 сообщаем: что Григорий Самойлович Горовиц действительно работал в Таганрогской детской музыкальной школе имени П. И. Чайковского преподавателем по классу скрипки с 11 июля 1944 г., заведующим учебной частью с 19 августа 1944 г. Уволен 23 марта 1945 г. Копии приказов прилагаются».

Как видно из архивной справки, знакомая автора письма в «Московские новости» ошибалась во времени примерно на год. Присланные нам приказы по Таганрогской музыкальной школе им. П. И. Чайковского, где трудился Г. Горовиц, уточняют время, когда он приступил к работе, должности (сначала просто преподавателя, затем завуча школы) и, наконец, причину увольнения:

Копии приказов Таганрогской музыкальной школы имени П. И. Чайковского (написаны от руки. — Ю. З.) (илл. 28):

«Приказ № 52 от 12 июля 1944 г.

§ 1. С 11-го июля 1944 г. назначается на должность преподавателя по классу скрипки Григорий Самойлович Горовиц, согласно назначения Главным (исправлено на: Главного) Управлением (исправлено на: Управления. — Ю. З.) по делам Искусств при СНК РССФР (так в тексте. — Ю. З.) от… №… (нет ни даты, ни номера. — Ю. З.).

§ 2. Бухгалтеру музшколы тов. (очень неразборчиво. — Ю. З.) Баребати (или Банбати — Ю. З.) М. П., согласно постановления ЦИК и СНК СССР от 21/ Х1 1931 г. оплатить тов. Горовицу:

— Стоимость билета и плацкарт в жестком вагоне из Назрани (неразборчиво. — Ю. З.) до Таганрога.

— Суточные в размере 1/30 из оклада 900 р. И единовременное пособие в размере 900 р.

— Начислить зарплату за время нахождения в пути и за 6-ть дней для сборов и устройства.

§ 3. Временно за июль и август 1944 г. устанавливается зарплата Г. С. Горовиц в размере девятьсот (900) руб. до начала учебного года

Приказ № 12

От 19 августа 1944 г.

§ 1. С 19 августа с. г. освободитьт. Черенкову Р. Ф. от заведования учебной частью с оставлением ее в качестве педагога по специальности фортепиано.

§ 2. На педагога по классу скрипки т. Горовица возложить обязанности заведующего учебной частью с 19 августа 1944 г.

Основание: Приказ № 161 от 18 августа 1944 г. по Обл. отделу Искусств и докладная записка о сдаче и приеме дел.

Директор Евлевитская

илл.28 Фото из личного архива Ю. З.

Приказ № 28

От 31 марта 1945 г.

§ 1. Педагог музшколы Сушков В. А. освобождается от работы в школе с 7 марта с.г. в связи с мобилизацией его в ряды РККА.

§ 2 Заведующего учебной частью и педагога по кл. скрипки музшколы Горовица Г. С. полагать снятым с работы, в связи арестом НКВД (подчеркнуто мною. — Ю. З.), с 23 марта с. г.

§ 3 Завхоза музшколы Капелист Е.А освободить от занимаемой должности в музшколе с 1 апреля с.г.

Основание: Решение ВТЭК от 30 марта 1945 г. о переводе на инвалидность.

Директор Евлевитская»

илл. 29 Фото из личного архива Ю. З.

Итак, Григорий Самойлович Горовиц вновь как и в 1930 году арестован НКВД! Приказ по музыкальной школе № 28 от 31 марта 1945 года не оставляет в этом сомнений. Формулировка первой половины фразы «полагать снятым с работы, в связи с арестом НКВД» хоть и благозвучнее, и мягче, чем категоричное «считать», не спасает от фатальности ее продолжения.

Но если Григорий был арестован НКВД и умер в тюрьме, то он не мог быть похоронен на гражданском кладбище. Значит, его выпустили из тюрьмы, что крайне редко случалось в те годы. Запрос в Федеральную Службу Безопасности по Ростовской области не дал ничего. Ответ фактически лишь подтвердил истину о «преемственности» кадров этой организации:

«ФЕДЕРАЛЬНАЯ СЛУЖБА БЕЗОПАСНОСТИ

РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

УПРАВЛЕНИЕ

по Ростовской области

17.01.06 г. № 6/9–74

344082, г. Ростов-на-Дону

ул. Б. Садовая, 31

На № 988 от 12.12.2005 г.

Сообщаем, что Управление ФСБ России по Ростовской области и ИЦ при ГУВД Ростовской области сведениями о применении политических репрессий, а также судьбе Горовица Г. С. не располагает.

Начальник отдела подпись В. В. Призов»

И все-таки оказалось, что версия той самой «знакомой» о смерти Григория в Таганроге тоже подтвердилась:

«На Ваш запрос № 971 от 18.10.2005 года городской отдел ЗАГС. Таганрога Ростовской области подтверждает наличие актовой записи о смерти № 149 от 30.06.1946 г. составленную Ленинским ОЗАГС г. Таганрога на Горовица Григория Самойловича, умершего 29 апреля 1946 года в г. Таганроге в возрасте 46 лет

Зам. начальника отдела ЗАГСподпись Н. А. Шпачук

исполнила: подпись».

Видимо, Григория и на этот раз выпустили из тюрьмы, и он умер, находясь на свободе. Трудно сказать, от чего он умер (в выписке из архива указано: «кровоизлияние»), но вполне возможно, что «от тюрьмы».

илл.30 Фото из личного архива Ю. З.

Страницы биографии этой семьи были бы не полными, если не коснуться сложной и больной темы жизни евреев в России.

Киев Владимира Горовица — это один из немногих в огромной Российской империи «музыкальноцентрический» город, бурно развивающийся, привлекательный для инвестиций и, что очень важно, многонациональный. По данным за 1919 год население Киева составляло 544 369 жителей, из которых: 232 149 русских, 136 775 украинцев, 114 524 евреев, 36 828 поляков и 24 369 — других национальностей [13]. Таким образом, евреи составляли одну пятую от общего количества обитателей города, несмотря на множество ограничений, поставленных ранее правительством для проживания в нем. Эти данные, между прочим, свидетельствуют о существенном росте еврейского населения Киева за 10 лет, поскольку известно, что в 1910 году в городе проживало 417 910 жителей, из них евреев — 50 792, то есть — 10,84 % [13].

Конечно, погромы, прокатившиеся по всей стране в первом десятилетии XX в., не могли не оставить след в сознании киевской еврейской интеллигенции, к каковой принадлежала семья Горовицев. Вероятно, они имели определенное отражение и в сознании младшего представителя семьи — Владимира Горовица. Это просматривается в материалах всех упоминавшихся ранее монографий о Горовице, где, рассказывая о своем детстве и юности, пианист непременно подчеркивал определенную «враждебность» своего киевского окружения. Поэтому нам представляется важным проследить общую политику правительства России по отношению к евреям и, в особенности, их положение в Киеве — начиная с их национального и социального «самочувствия» и кончая условиями существования, возможностями получить образование и проч.

В интервью известному американскому журналисту Гарольду Шонбергу Владимир Горовиц, рассказывая о своем детстве, затронул «больную» проблему антисемитизма, характерного, как писал впоследствии в своей книге о великом пианисте, Г. Шонберг особенно для Украины [50, p. 47]. Горовиц вспоминал о гимназии, в которой он учился, отмечая, что в классе было 40–45 учеников, из которых 4–5 — евреев[93]. В этом интервью Горовиц делает странное, на первый взгляд, признание: «Я входил в этот ценз, и учителя меня очень любили. Я скажу Вам почему. Обычно евреи были лучшими учениками. Они получали все награды, и за это каждый испытывал к ним чувство ненависти (!?), но я никогда не был прилежным. Меня интересовала только музыка. Другими словами, я не был хорошим учеником, игнорировал учебу, и все меня любили за это» [50, p. 47][94]. Можно сказать, что тон этого высказывания несколько заискивающий есть одним из проявлений так называемого «вынужденного поведения». Горовиц как будто стесняется своего еврейского происхождения и старается отстраниться, отделить себя от тех «евреев-умников», не выделиться, показаться таким как все. Между тем подобное социальное поведение было довольно характерно для некоторой части российской еврейской интеллигенции, представители которой старательно отгораживались от своих соплеменников, подчеркивая свою «европейскость».

Интересно, что Ванда Горовиц-Тосканини подметила это в характере Самоила Горовица: по свидетельству Г. Шонберга, она считала своего свекра «немного антисемитом» [50, p. 145], а сам Владимир Горовиц, по мысли автора, разделял еврейскую разновидность антисемитизма, то есть «не особенно любил „еврейских евреев“» [50, p. 145]. Это болезненно-острое отношение к своей национальности, принадлежности к особой группе людей, вырабатывалось благодаря прививаемому с детства ощущению враждебности окружающего мира. Более часто такое чувство возникало в тех семьях, которые жили не в окружении своих соотечественников, в каком-нибудь маленьком городке черты оседлости, а вырывались из своей среды, оканчивали высшие учебные заведения и селились в больших городах — но уже не среди своих соотечественников, а скорее по своему профессиональному статусу, в родной по образованию и знаниям, и все же в чем-то чужой для них национальной среде. У этих евреев, которые причисляли себя к «европейской интеллигенции», иногда развивалось даже чувство неприязни к своим соплеменникам, их замкнутому жизненному укладу, суеверию, и, особенно, к их религиозному фанатизму. Такому «еврейскому антисемитизму» способствовала официальная позиция государства, постоянно ущемляющая евреев в правах и благословляя их бесправие перед другими.

Часто одинаково остро критиковались две, казалось бы, диаметрально противоположные тенденции в русском еврействе. Одна из них — естественная для проживающей в чуждой национальной и религиозной среде группе людей — центростремительная. Для этой тенденции характерными были чрезмерная религиозная замкнутость, доходящая порой до полной замены изначальной традиционной религии ее антиподом (так можно трактовать крайнюю степень проявления хасидизма, доходящую до поклонения цадику как Богу)[95]. Противоположная центробежная тенденция чаще встречалась в молодежной среде. Ее характерными особенностями был, во-первых, атеизм, во-вторых, стремление максимально удалиться от характерных национальных, или приписываемых нации черт [64, c. 260–262]. Для первых — средой обитания были местечки и города Киевской, Черниговской, Черкасской губерний. Для вторых — студенчество крупных городов России.

Характерным примером отрицательного отношения к традиционному иудаизму, цадикам, а также хасидизму, широко распространившемуся в малых городах Украины, в основном, в черте оседлости, служат высказывания евреев-писателей, таких как А. Ковнер и Г. Богров[96]. Оба писателя были известными общественными деятелями, посвятившими всю жизнь идеям просвещения евреев. Однако в их статьях, письмах и художественных произведениях часто встречаются нотки глубокого презрения к невежеству патриархального, провинциального еврейского быта. Так у А. Ковнера в письме, датированном 1901 годом к В. В. Розанову встречаем, чуть ли не антисемитское: «Да, признаться, и я, несмотря на семитическое происхождение, тоже их (евреев. — Ю. З.) не люблю (подчеркнуто мной. — Ю. З.), но меня ужасно мучает и терзает их нищета, их борьба за существование, их невыносимое положение в России»[97].

Основоположник еврейской литературы, представитель так называемого «просвещенного русского еврейства» Г. И. Богров, одинаково ненавидящий беспросветную тупость религиозных фанатиков-ортодоксов и модную социалистическую идею у еврейской молодежи, пишет Я. Л. Тейтелю, — первому в России еврею — судебному следователю, общественному деятелю, руководителю Общества поощрения высших знаний среди евреев в 1875 году: «…Никто из евреев теплее меня не относится к своей многострадальной нации, хотя, быть может, никто глубже меня не презирает его идиотски подлое духовенство (подчеркнуто мной. — Ю. З.), с его бессмысленною, теологической курьезною схоластикой, никто более меня не ненавидит наших квазипредставителей, вынырнувших из сивушной бочки» [64, c. 260–261]. Еще более резко Г. Богров высказывается о молодых евреях, увлекшихся идеями социального преобразования мира: «…Еврейская ученая молодежь настоящего времени вообще, а еврейские барышни-стрижки в особенности, внушают мне чувство, граничащее с омерзением», — и далее о тех, кто, по его мнению, играет роль «рубахи-парня»: «… Эта несчастная молодежь, презирающая свою нацию, так подло-комично наряжающаяся в русско-народную поддевку, так подло лакейничающая своей патриотически русскою ролью до того ненавистна мне…» (подчеркнуто мной. — Ю. З.) [64, c. 261].

Владимир Горовиц, по свидетельству Г. Пласкина, гордился своим наполовину польским происхождением [49, p. 6]. Автор несколько раз упоминает в книге о полячке — бабушке пианиста [49, p. 6, 7, 9]. Он же утверждает, что религиозные обряды не соблюдались в семье Горовицев. Не следует забывать о том, что Самоил Горовиц, отец музыканта, окончил Киевский университет — учебное заведение, имевшее славу одного из самых «вольнодумных» в Империи. Одной из основных черт, характеризующих студенчество того времени, являлся воинственный атеизм[98], видимо не обошедший и отца В. Горовица. Самоил Иоахимович всегда подчеркивал свое европейское образование, свои связи с иностранцами, свое знание иностранных языков, свои «европейские» пристрастия[99]. Пласкин замечает, что в свободное время С. Горовиц занимался переводами классиков немецкий литературы на русский язык. Таким образом, можно предположить, что С. Горовиц представлял собой тот тип «российского еврея», который вполне ассимилировался в среде российской интеллигенции, к каковой он, несомненно, принадлежал и по своему социальному статусу и по своему мировоззрению.

Но, по-видимому, процесс ассимиляции начался еще с деда Владимира Горовица — Иоахима Самойловича. Свидетельством этого могут служить многие факты его жизни и деятельности. Он окончил Ришельевскую гимназию Одессы, как известно — одну из лучших гимназий России[100], где обучение велось на русском языке и было светским. Он баллотировался в состав Дирекции КО ИРМО, что подтверждает его достаточно передовую социальную ориентацию. И. Горовиц — постоянный посетитель симфонических собраний КО ИРМО. Наконец, он способствует получению светского образования для своих сыновей (Александр оканчивает Киевское музыкальное училище и Московскую консерваторию, Самоил — Киевский университет и Льежский электротехнический институт).

Семья матери по некоторым признакам пребывала примерно в том же статусе. Подтверждением может служить то, что почти все дети семейства обучались в Киевском музыкальном училище или консерватории, где оплата была довольно высокой (125–150 рублей в год). А самым убедительным доказательством высокого социального статуса семьи Бодиков может служить факт обучения Сергея Бодика в Николаевском кавалерийском училище [57] — одном из самых привилегированных военных учебных заведений царской России.

В 1874 году, когда дед Владимира Горовица Иоахим Самойлович Горовиц баллотировался в члены Дирекции, население Киева составляло 116 774 жителей, из которых 13 803, то есть 11,8 %, составляли евреи [79]. Киев был одним из крупных городов России и не входил в черту оседлости, поэтому получение права жительства в городе было достаточно сложным делом. Ограничения не касались, в основном, богатых людей и тех, кто получил высшее образование. Именно поэтому Самоил Горовиц, подавая прошения на зачисление своих детей в музыкальное училище, подписывал его: «окончивший Университет Св. Владимира С. И. Горовиц»[101]. Но вокруг Киева в 5-ти губерниях Киевского учебного округа (Киевской, Подольской, Волынской, Полтавской и Черниговской) с еврейским населением 1 653 000 [64, c. 125] процент еврейского населения по отношению к коренным жителям иногда достигал 50 %.. В маленьких городках (местечках) и селах евреи жили замкнуто, сгруппированные, чаще всего, по профессиональному признаку. В этой среде, как правило, бедной, царили почти поголовная неграмотность и суеверие. В одном из писем директору Житомирского раввинского училища Владимиру Ковалевскому неизвестный адресат сокрушается по поводу деспотизма цадиков-реббе и невежества хасидов: «Цадики-реббе существуют в губерниях Волынской, Подольской и Киевской. Они между евреями, известными под названием хасидов, то же самое, чем были некоторые папы между католиками… Господство цадиков в здешнем крае не имеет пределов. Слово цадика выше всякого закона, сильнее всякой власти…. Трудно переломить зло, так глубоко укоренившееся и с таким ожесточением поддерживаемое огромным большинством людей, омраченным невежеством и фанатизмом. Одно только просвещение может открыть глаза слепцам на язву, истребляющую их благосостояние и счастье. Но это путь медленный, на котором придется правительству выдержать борьбу самую упорную..» [81, л. 45–47]. В России стремление к ассимиляции еврейского населения в течение ХІХ века, вплоть до 80-х годов просматривается прежде всего в отношении власти к образованию среди евреев. В течение нескольких десятилетий правительство неоднократно пыталось провести реформы в образовании с целью привлечь еврейскую молодежь в учебные заведения. В 80-е годы начинается обратный процесс: власти стремятся к ограничению числа евреев в них. Так, в 1804 и 1835 гг. указами было разрешено допускать евреев во все учебные заведения России. В 1844 году был издан указ о создании казенных (государственных) еврейских училищ. Наконец, в 1860 году были учреждены денежные стипендии для еврейских учеников в школах и средних учебных заведениях[102].

В начале 1880-х годов, когда разразился политический кризис, связанный с убийством Александра ІІ, и тогда, как известно, в поведении властей стали брать верх реакционные тенденции. Правительство разочаровалось (надо полагать, совершенно несправедливо) в возможности ассимиляции евреев и взяло курс на вытеснение их из учебных заведений страны. И действия эти следует квалифицировать как одиозные проявления антисемитизма на государственном уровне. Одной из мер стало введение процентной нормы на прием евреев в учебные заведения. В письме министра народного образования России И. Д. Делянова некоему Ивану Яковлевичу Ростовцеву (должность не указана. — Ю. З.) от 9.12.1888 г. сообщается об установлении процентных норм для еврейской молодежи, поступающей в высшие учебные заведения: «В 1882 г. число студентов из евреев в Военно-Медицинской Академии ограничено 5 %; тот же процент определен в 1883 г. для евреев в Горном институте, и тогда же число их ограничено в Институте инженеров путей сообщения; в 1885 г. для Харьковского технологического института положена евреям норма в 10 %, а в 1886 г. запрещено вовсе принимать их в Харьковский ветеринарный институт; в 1887 г. установлена в Институте гражданских инженеров норма для евреев в размере 3 % общего числа учащихся. Наконец, в июле месяце того же года Министерство народного просвещения, по предоставленному ему праву ввести необходимые меры к ограничению в учебных заведениях числа учеников из детей евреев, признало нужным ограничить число их в других местностях, входящих в черту еврейской оседлости, 10 %, в других местностях, вне этой черты, 5 %, в С.-Петербурге и Москве 3 % всех учеников каждого среднего учебного заведения»[103]. Следует отметить, что такие действия российских властей имели своих защитников и в то время, и даже сейчас. Так, например, А. Солженицын пишет о «чуткости» еврейской молодежи, которая «может быть не вполне осознанно» ощутила общемировой культурный поворот ко всеобщему образованию [41, c. 272]. Огромным наплывом еврейской молодежи в российские учебные заведения, а также боязнью правительства того, что евреи, являясь «элементом более сильным духовно и умственно, чем все еще некультурный и темный русский народ» [41, c. 273], окажут вредное влияние на последний, писатель оправдывает действия властей по введению постыдной процентной нормы, которая просуществовала официально до 1916 года, а неофициально — до падения СССР.

После революции 1905 года и прокатившихся по всей стране еврейских погромов[104] ограничения на поступление евреев в учебные заведения ужесточились. Это видно на примере Киевского музыкального училища, а позднее и консерватории, которые, как и остальные учебные заведения, очевидно, получили предписание, ограничивающее прием евреев, что отчасти подтверждаются двумя документами. Первый написан преподавателем музыкального училища и содержит просьбу о прибавке к жалованию. В письме есть строки, позволяющие сделать вывод об ужесточении правил приема в учебное заведение евреям:

«…Но, ввиду отказа бесправным Евреям, не имеющим права жительства в городе Киеве, учеников осталось у меня всего 6 чел. Так что в настоящее время остаюсь на первоначальном 600 руб. жаловании, а главное, что прожить на 50 руб. в месяц при нынешней дороговизне очень трудно, а потому прошу покорно Ваше Превосходительство не отказать сделать мне прибавку жалования.

Г. Киев, 10 окт. 1912 г. А. Ольшевский» [70].

Второй документ — написан на один год позже, когда музыкальное училище уже было переименовано в консерваторию. Это письмо директора Киевской консерватории В. В. Пухальского в Губернское правление:

«26 сентября 1913 г.

Имею честь просить Губернское Правление ввиду поступления в Консерваторию прошений от лиц, живущих вне Киева, сообщить мне принципиально: в праве ли Консерватория принимать этих лиц иудейского вероисповедания в число учащихся без удостоверения Губернского Правления о праве их поступления в Консерваторию.

Действительный Статский Советник В. Пухальский».

И ответ на него: «…Разрешается, если они ежедневно в места для жительства им дозволенные уезжают» [73]. Это правило не распространялось на столичные консерватории, т. е. на Москву и на Санкт-Петербург. Так Натан Мильштейн, поступивший в Петербургскую консерваторию, получил право жительства в столице вместе со своей матерью: «Как студент консерватории, я имел право жить в столице как исключение из квоты, которую накладывали на евреев. А поскольку я был несовершеннолетним, мама имела право оставаться в Петербурге со мной» [48, p. 17].

Тем не менее, из приведенных выше документов становится понятным, что российским правительством проводилась политика ограничения образовательного ценза еврейской молодежи. Однако, несмотря на довольно жесткую процентную норму, в Киевском музыкальном училище, а затем и консерватории, был необыкновенно высокий процент евреев, превосходящий нормативы во много раз. В тот год, когда 10-летний Владимир Горовиц поступил в Киевское музыкальное училище, в «Сведениях о числе учащихся в Музыкальном Училище КО ИРМО на 1912–1913 гг.», поданных В. В. Пухальским в Главную Дирекцию ИРМО, содержатся данные о том, что пятьдесят процентов контингента составляли евреи: «Всего учеников обоего пола — 895. По вероисповеданиям учащиеся делятся так: православного — 351, иудейского — 445…» [74].

Приведенные факты убедительно свидетельствуют о неординарном положении, которое занимало музыкальное училище среди учебных заведений Киева, особенно, если учесть статистические данные о населении города в это время. По имеющимся сводкам за 1910 год в Киеве проживало 417 910 жителей. Из них, евреев — 50 792, то есть — 10,84 % [79]. Следовательно, почти каждый тысячный киевлянин-еврей был учеником музыкального училища. Подтверждением того, что Киевское музыкальное училище пользовалось привилегиями, возможно, недоступными для других, служит пункт 5 «Правил для поступления в Киевское музыкальное училище», гласящий: «В Училище принимаются лица обоего пола, всех наций, сословий, исповеданий (подчеркнуто мною. — Ю. З.) не моложе 10 лет и умеющие читать и писать по-русски» [15, c. 45]. Этот документ не имеет даты, но, судя по тому, что в «Правилах» указано уже музыкальное училище, а не школа, они были составлены после 11 февраля 1883 года, так как только с этого времени было получено постановление Главной Дирекции ИРМО, в котором «существующее уже Киевское учебное заведение считать, на основании 39 ст. Устава Императорского Русского Музыкального Общества, Музыкальным Училищем соответствующего Отделения» [32, 1882–1883, c. 4–5]. Возможно, такая демократичность была достигнута усилиями дирекции Киевского отделения ИРМО, но не исключается и другое объяснение. В связи с тем, что такие музыкальные учебные заведения как Петербургская и Московская консерватории, Киевское и многие другие музыкальные училища, юридически не относились к государственным, хотя и получали частичное финансирование от Министерства народного образования, жесткие процентные нормы на принятие в них евреев не распространялись на эти учреждения, как на негосударственные. Отчасти это подтверждает А. Солженицын, ссылаясь на Краткую Еврейскую Энциклопедию, и перечисляя большое количество частных учебных заведений России, где процент студентов-евреев значительно превосходил установленные нормы[105].

Однако вернемся к Владимиру Горовицу. То, что он родился и воспитывался в семье европейски образованного преуспевающего инженера, имевшего довольно обширные связи в среде киевской высшей технической интеллигенции, безусловно, не могло не повлиять на характер его отношения к религии. Биографы пианиста отмечают, что его отец Самоил Горовиц был не религиозен. В частности, Г. Пласкин считал, что дом Горовицев был свободен от обряда: «Самоил понимал, что проживание в Киеве, в районе для богатых не гарантирует безопасность. У него были все причины скрывать свое еврейское происхождение. (Религиозный обряд не соблюдался в семье Горовицев)» [49, p. 22]. Следовательно, Владимир рос во вполне ассимилированной семье и свое «еврейство», видимо, начал остро чувствовать лишь в возрасте 12 лет, когда впервые переступил порог 7-й Киевской гимназии (в музыкальном училище и консерватории, как мы уже отмечали половина учеников были евреями), а позднее — острее, когда город пережил 16 смен власти за три года, и еврейские погромы стали чуть ли не нормой для каждой новой власти.

Примерно аналогичное семейное положение было и у его будущего друга — скрипача Натана Мильштейна: «Наша семья была полностью ассимилированной. Дома мы разговаривали на русском, поэтому я никогда не знал идиш, еще меньше иврит…. … Папа не посещал синагогу и мне тоже не разрешал туда ходить… (выделено мною. — Ю. З.) … Мы праздновали православное Рождество: устанавливали и украшали елку» [48, p. 3–4].

На протяжении всей жизни В. Горовиц, видимо, так и не стал «настоящим», то есть религиозным (хотя бы в меру) евреем. Так, описывая предстоящую свадьбу Владимира Горовица и Ванды Тосканини (1933 г.), биографы пианиста отмечают, что официальная церемония проходила вполне по-граждански: «Во время своего пребывания в Исолино Горовиц и Ванда с чувством тревоги обсуждали предстоящую свадьбу, так как знали, что все будет зависеть от согласия отца. Хотя Горовиц был евреем, а Ванда — католичкой, тем не менее, религия не была главным препятствием для свадьбы. Прежде всего, Маэстро не был особенно религиозен, а остальные члены семьи были довольно либеральными в вопросах веры. „Я наполовину была религиозной, наполовину нет“, — говорила Ванда, которая ни коим образом не имела никаких намерений соблюдать традиции (выделено мною. — Ю. З.)» [49, p. 159–160].

Г. Шонберг, описывая этот период жизни пианиста, добавляет, что бракосочетание было сугубо гражданским: «21 декабря 1933 года в Милане состоялась свадьба (В. Горовица и В. Тосканини). На свадьбе присутствовали члены семьи Тосканини и Григорий Пятигорский (Мильштейна не было, он был на гастролях). Возникла проблема с религией. Итальянский священник не мог обвенчать католичку и еврея. Было предложено, чтобы Ванда или Горовиц изменили религию. Ванда только рассмеялась и сказала: „Он оставит своё вероисповедание, а я — своё“. К тому же Ванда не была строгой католичкой и не хотела венчаться в церкви (выделено мною. — Ю. З.). Была назначена гражданская церемония в центральном миланском городском загсе» [50, p. 137].

В интернациональном духе, как отмечают биографы пианиста, была воспитана и дочь Ванды Тосканини и Владимира Горовица Соня: «И её (Соню. — Ю. З.) вырастили, на самом деле, без национальности. Её отец был еврей, мать католичка, её крестили, как католичку, поскольку так решил её дедушка. Ванда не хотела её крестить, но Тосканини сделал, как всегда, всё по-своему. Соня росла в тени двух религий, хотя ни один из родителей не был верующим» [50, p. 232–233].

Особенно сокрушался по поводу отсутствия у В. Горовица хотя бы капли религиозности, его постоянный настройщик в течение последних двадцати пяти лет жизни (и главный настройщик фирмы Steinway) Франц Мор: «Мне грустно осознавать, что, несмотря на то, что у меня были возможности несколько раз поговорить с Горовицем о Господе и спасении, все же, насколько мне известно, в его жизни так и не наступил прорыв, когда с полной уверенностью я мог бы сказать, что он поверил и знал, куда отправится после своей смерти» [29, c. 39]. Ф. Мор однажды рассказал Горовицу о том, как он приобщился к вере. Маэстро внимательно выслушал его и сказал: «Франц, вот это история! Моя жена католичка. Но Ванда, она ни во что не верит. Она не ходит в церковь. Меня считают иудеем, однако я никоим образом не связан с верой…» [29, c. 44].

Таким образом, можно с уверенностью говорить о том, что Владимир Горовиц был воспитан в семье и окружении, где царил европейский интеллектуализм, а религия была понятием абстрактным. Тем не менее, его детство и юность прошли в удушливой атмосфере государственного и бытового антисемитизма, что не могло не наложить определенный отпечаток на формирование его характера. Видимо, след этого унизительного ощущения «виновности» еще долго преследовал его на протяжении долгой жизни, хоть и в национально толерантной Америке. Наверное, именно этим объясняются его обидные и, объективно говоря, несправедливые обвинения в антисемитизме в адрес его бывшего учителя Владимира Вячеславовича Пухальского.

И все-таки Владимир Горовиц — Человек Мира в возрасте 83 лет вернулся в Россию. Наверное, он мог бы подписаться под словами, сказанными Натаном Мильштейном в конце жизни, тем самым «Натанчиком», с которым он начинал и продолжил свое блистательное концертное турне длинною в жизнь: «Поэтому кто я? Еврей из России, гражданин США; мой дом в Лондоне, а я провожу много времени в Швейцарии, в Лозанне. Я восхищаюсь многими русскими, жившими в Швейцарии: Чайковским (сочинившим свой скрипичный концерт в Кларенсе), Рахманиновым, Дягилевым, Стравинским (который написал несколько блестящих произведений тоже в Кларенсе).

В Америке мне удобно, но я не ощущаю там сердечности. Ощущение сердечности я испытывал только в России[106]. На первый взгляд можно сказать, что я несчастен, что нет страны, которую я могу считать в полной мере, определенно моей, но это меня скорее радует» [48, p. 228].

Ныне ни у кого не вызывает сомнения тот поистине уникальный вклад, который внес в развитие мирового исполнительского искусства один из великих пианистов XX века — В. С. Горовиц. Пожалуй, никто из значительных исследователей его творчества не упускал из виду то, что пианист родился в Украине, что в Киеве прошли его детство и юность. Действительно, здесь Горовиц впервые прикоснулся к фортепиано и получил блестящее музыкальное образование; с концертными залами, музеями и театрами этого города связаны его первые художественные впечатления. Вместе с тем, киевский период творческой биографии В. Горовица исследован значительно хуже, чем иные, относящиеся уже к годам эмиграции, хотя известно, что именно в это время, то есть в первой четверти ХХ века, интенсивно шли процессы культурного структурирования и профессионализации региона, которые, в частности, осуществлялись и во всех сферах музыкального искусства. В наибольшей мере это относится к концертной жизни Киева сыгравшей, пожалуй, самую выдающуюся роль в творческом формировании В. Горовица.

илл.31. Вход в «Музыкальный переулок». Здание Музыкального училища, с 1913 г. — Консевратории. Фото из личного архива Ю. З.

Не останавливаясь здесь подробно на общей характеристике киевских концертных сезонов начала XX ст.[107], все же укажем, что к этому времени и в данной сфере Киев выдвинулся в первый ряд крупнейших центров (наряду с Петербургом и Москвой). Даже список имен выдающихся исполнителей, выступавших на киевских концертных площадках в первые два десятилетия XX века (в сезонах от 1902/1903 до 1920/1921 гг.), выглядит впечатляюще — здесь гастролировали очень многие западноевропейские и российские исполнители-виртуозы, дирижеры, композиторы и многие прославленные музыкальные ансамбли[108]: пианисты А. Аренский, Ф. Блуменфельд, Е. Бекман-Щербина, Л. Годовский, И. Гофман, А. Гольденвейзер, А. Горовиц, А. Есипова, А. Зилоти, В. Ландовска, В. Лютш, И. Миклашевская, Г. Нейгауз, С. Прокофьев, С. Рахманинов, Артур Рубинштейн, В. Сафонов, А. Скрябин, В. Скрябина, Э. Чернецкая-Гешелин; скрипачи Л. Ауэр, Т. Билявский, Я. Коциан, Ф. Крейслер, Ж. Манен, П. Сарасате, А. Серато, М. Сикар, Я. Хейфец; виолончелисты Х. Беккер, Е. Белоусов, А. Вержбилович, Ж. Гекинг-Денанси, А. Глен, Ж. Жерарди, П. Казальс; дирижеры А. Боданцки, Э. Вендель, А. Гречанинов, М. Ипполитов-Иванов, А. Коутс, С. Кусевицкий, И. Лассаль, Н. Малько, В. Сафонов, Г. Фительберг, О. Фрид; вокалисты Маттиа Баттистини, А. Нежданова, Титта Руффо, Л. Собинов, Ф. Шаляпин, инструментальные ансамбли Парижского общества старинных инструментов, Берлинское филармоническое трио, Брюсселский квартет, Квартет герцога Мекленбургского, Пражский квартет, «Sevcik-quartett» из Варшавы.

Помимо гастролеров из других стран и городов, в концертах часто встречаются имена киевлян — пианистов Г. Беклемишева, М. Домбровского, К. Михайлова, В. Пухальского, С. Тарновского, Г. Ходоровского, А. Штосс-Петровой, скрипачей А. Колаковского, Ю. Пуликовского и М. Эрденко; виолончелиста Ф. фон Мулерта; дирижеров Ф. Блуменфельда, А. Виноградского, Р. Глиэра, И. Палицына, Л. Штейнберга. Квартет Киевского Отделения Императорского Русского Музыкального Общества (КО ИРМО) практически еженедельно выступал с новыми программами[109].

Свидетельства присутствия юного Владимира Горовица на концертах по вполне понятным причинам крайне ограничены. Однако можно с достаточной долей уверенности утверждать, что именно в Киеве он впервые услышал игру А. Скрябина, С. Рахманинова, Ф. Крейслера И. Гофмана и Г. Нейгауза; кроме того, в ряде случаев следует считать вполне доказуемыми и факты его посещения концертов выдающихся музыкантов — киевлян: Р. Глиэра, В. Пухальского, С. Тарновского, М. Эрденко и др.

Известно, что в день одного из киевских концертов Скрябина в зале Купеческого собрания, знаменитый композитор прослушал игру юного В. Горовица и даже дал ей оценку[110]. Однако дату концерта и, соответственно, этого прослушивания Горовиц нигде не называет. Сложность здесь состоит в том, что Скрябин гастролировал в Киеве трижды: впервые — 23 ноября 1913 г.[111], а затем два раза в 1915-м (3 и 9 марта, незадолго до смерти)[112]. В первом приближении предпочтительной представляется дата 23 ноября 1913 г., так как сам В. Горовиц говорил: «Я играл Скрябину за год до его смерти (курсив автора. — Ю. З.)»[113]. Исходя из этого, событие, казалось бы, с меньшей вероятностью может быть отнесено к началу марта 1915 г. (за месяц до смерти А. Н. Скрябина 14 апреля 1915 г.), и со значительно большей вероятностью — к концу ноября 1913 г. (менее чем за полтора года до кончины композитора). Вероятнее всего, подобным путем в датировке события шли и все зарубежные биографы Горовица. Правда, они не знали дат киевских концертов Скрябина, и поэтому относили событие к 1914 году (этот вывод кажется вполне логичным: действительно, за год до смерти Скрябина) [47, р. 5; 49, р. 11; 50, р. 20]. Однако все они попали в ловушку с этой «инверсией» (т. е., отталкиваясь не от подлинных дат концертов, а от слов Горовица, и делая на этом основании ретроспективную развертку: дата смерти Скрябина — прослушивание Горовица) — ведь в 1914 г. Скрябин вовсе не приезжал в Киев! Мы же можем опровергнуть не только выводы биографов-предшественников по поводу 1914-го года, но и собственное предположение относительно 1913-го, сделанное выше. Прямым доказательством служит сравнение тех сочинений, которые, по словам Горовица, он играл Скрябину (наиболее точно они названы в книге Г. Шонберга[114]: Вальс Шопена[115], «Мелодию» Падеревского и «Au couvent» Бородина [50, p. 20]), с программой его выступления на Девятом ученическом вечере, состоявшемся в зале Консерватории 7 марта 1915 г.[116] (илл.31)

илл.31 Фото из архива Йельского университета.

и зафиксированной в Отчете КО ИРМО, где значатся ровно те же сочинения: «№ 6. а) „Au Сouvent“ Бородина. б) Mélodie Падеревского. в) Вальс As-dur Шопена. Исп. уч-к Горовиц (низш. курса), кл. проф. Пухальского» [32, 1914–1915, с. 37][117] Это, между прочим, свидетельствует о прекрасной профессиональной памяти Горовица[118] на действительно важные для него события и, следовательно, о возможности высокой степени доверия к его высказываниям: ведь разговор с Шонбергом, о котором здесь идет речь, состоялся в 1987 г., то есть спустя 72 года после знаменательной встречи! Вообще же Горовиц об этой встрече говорил неоднократно, а однажды подобное его воспоминание было зафиксировано и видеозаписью[119]. Несомненно, что вечером того же запомнившегося Горовицу дня в марте 1915 г. он слушал игру А. Скрябина, — как, впрочем, и то, что он присутствовал на всех трех скрябинских концертах. Как известно, имя Скрябина было в доме Горовицев едва ли не священным: в его классе учился брат отца, Александр Иоахимович Горовиц, — безусловно, незаурядный пианист.

Чрезвычайно интересны программы киевских гастролей Скрябина. Так, в мартовских концертах 1915 г. были исполнены ранние прелюдии, экспромты, этюды и мазурки, Третья, Седьмая и Девятая сонаты, «Листок из альбома», «Мрачное пламя»[120], одна из прелюдий ор. 74, поэмы: «К пламени», «Маска», «Странность», «Сатанинская поэма»[121]. Показательно, что прелюдии, этюды и сонаты Скрябина всегда составляли основу концертного репертуара Горовица, а Этюд ре-диез минор он с огромным успехом исполнял всю жизнь и играл на московском концерте 1986 г.

Известно также, что скрябинские сочинения составляли значительную часть репертуара Александра Иоахимовича Горовица, которому Владимир доводился племянником. А. Горовиц играл их и в киевских концертах; трудно предположить, что В. Горовиц (как, впрочем, и некоторые другие члены семьи) по каким-то причинам их не посетили. Так, например, 16 февраля 1916 г., в лекции-концерте, посвященной памяти композитора[122], А. Горовиц сыграл 12 прелюдий ор. 11, 16 и 35; 2 мазурки ор. 25 и 40; этюд ор. 2, № 1; сонату-фантазию ор. 19 (соль-диез минор); 2 поэмы ор. 32 (Фа-диез мажор и Ре мажор) [32, 1915–1916, с. 3]. Обращает на себя внимание, что некоторые из исполненных в тот день произведений Скрябина позднее записаны на пластинки уже Владимиром Горовицем. Если сопоставить вышеприведенный список сочинений с дискографией В. Горовица[123], выяснятся следующие совпадения: Поэма ор. 32 (Фа-диез мажор), прелюдии ор. 11 и 16, этюд ор. 2, № 1. В знаменитом московском «концерте-возвращении» 1986 г. В. Горовиц тоже играл А. Скрябина, и это были все тот же этюд до-диез минор ор. 2, № 1 и ре-диез минор ор. 8, № 12. Г. Шонберг, описывая этот концерт, особенно отмечает исполнение этюда: «Когда Горовиц начал играть этюд Скрябина до-диез минор, эту квинтэссенцию Матушки России (здесь мы фиксируем некоторую американскую неуклюжесть в формулировке русского образа. — Ю. З.), люди плакали» [50, р. 31]. Трудно сказать, чего больше в этом постоянном возвращении к Скрябину — воспоминаний о юности или влияния более зрелого исполнительского опыта. Но в любом случае роль первого впечатления от «живого» скрябинского исполнения, равно как и значение хорошего знакомства с интерпретациями ученика Скрябина — А. С. Горовица, никак нельзя сбрасывать со счетов.

Монография Г. Пласкина начинается почти детективной историей о посещении маленьким киевлянином В. Горовицем концерта еще одного великого музыканта — пианиста И. Гофмана. Пласкин, конечно, фантазирует, рисуя совершенно невозможную для того времени картину: девятилетний Володя Горовиц проникает на концерт Гофмана под полой длинного пальто кого-то из слушателей[124]. Не комментируя далее это заблуждение биографа, отметим, что Горовиц, скорей всего, все же был на данном концерте, состоявшемся 12 декабря 1912 г.,[125] — но только, вероятно, в сопровождении кого-то из старших. Свидетельство вновь слышим из уст самого Горовица. Разговаривая с Д. Дюбалем в 1986 г., пианист вспоминал: «Он (И. Гофман. — Ю. З.) был первым человеком, который произвел на меня впечатление, когда я был мальчиком» [47, р. 7]. О том же концерте Горовиц рассказывал и другому своему биографу — Г. Шонбергу — в 1987 г.[126] Небезынтересно привести здесь целиком программу, сыгранную в тот вечер Гофманом, которую публиковала газета «Киевлянин»: 32 вариации (до минор), «Bagatelle» (Ми-бемоль мажор) и Соната № 17 (ре минор) Л. Бетховена, Скерцо (Ми мажор), Ноктюрн ор. 9 (Си мажор) и Мазурки (Си мажор и фа минор) Ф. Шопена, две прелюдии С. Рахманинова (ре минор и ля минор), «Колыбельная» и парафраз на мотивы из оперы «Евгений Онегин» П. Чайковского — Е. Пабста [52, 1912, № 345]. Вообще же приезд в Киев пианиста с мировой славой, незадолго до этого сыгравшего в цикле из двадцати одного концерта 255 произведений, конечно, не мог пройти незамеченным для такой музыкальной семьи, как Горовицы.

С серьезными основаниями следует предполагать и то, что Горовиц еще в Киеве слушал игру С. В. Рахманинова — это особенно важно в связи с тем поистине колоссальным влиянием, которое оказал на него Рахманинов — композитор и пианист. Трудно сказать, когда Горовиц мог впервые увидеть Рахманинова на концертной эстраде[127]. Например, это могло произойти в оперном театре 2 ноября 1911 г., когда состоялась киевская премьера Третьего фортепианного концерта[128] [52, 1911, № 305]. (Следующий, сольный концерт, С. Рахманинов играл 23 ноября[129] того же года в Купеческом собрании [52, 1911, № 324], и вероятность того, что Горовицы присутствовали на нем, также велика). Известно, что мать В. Горовица — Софья Яковлевна — в один из приездов Рахманинова в Киев договаривалась с композитором о том, чтобы он прослушал сына. Много позже Горовиц, упоминая об этом случае, говорил, что Рахманинов тогда играл свой 3-й концерт [50, р. 111][130]. Но известно, что Третий концерт в авторском исполнении звучал в Киеве и позднее — 8 марта 1915 г.[131] Поэтому возникает вопрос, в каком году Рахманинов назначил эту встречу?

Мы не знаем, чем восьмилетний Горовиц мог удивить Рахманинова в 1911 г. (первое документальное свидетельство о его ученическом репертуаре относится к 1913 году — см. выше). Однако нам хорошо известна программа, с которой он выступил на ученическом вечере консерватории 7 марта 1915 г.[132] Именно на этом вечере присутствовал Рахманинов[133] — не только в качестве гостя, но и в должности Инспектора Главной дирекции ИРМО. Обратим внимание на то, что он в те дни находился в Киеве одновременно со Скрябиным, и хлопоты родителей Володи Горовица о прослушиваниях у двух знаменитых композиторов-пианистов, вероятно, совпали по времени. Тут же возникает еще один вопрос: зачем Софье Горовиц понадобилось представлять сына Рахманинову, если последний уже и так слушал его выступление 7 марта? Несколько проясняет ситуацию информация газеты «Киевлянин», в которой, в частности, говорится: «Находящийся в настоящее время в Киеве пианист-композитор С. В. Рахманинов посетил 7-го марта ученический вечер в Консерватории… Прослушав несколько номеров, С. В. Рахманинов покинул зал, выразив профессорам консерватории свое удовольствие» [52, 1915, № 68]. Поскольку Горовиц играл шестым (из двадцати солистов ученического вечера), следует полагать, что в число «нескольких номеров», прослушанных Рахманиновым, он не вошел; но если это так, то композитор покинул зал совсем незадолго до его выхода на эстраду — ведь Горовиц играл ближе к началу концерта! Поэтому особенно понятны усилия, предпринятые его родителями для организации «приватной» аудиенции. Хотя нельзя исключить и другую версию: встреча была назначена «в подкрепление» позитивного впечатления Рахманинова от игры Горовица, которую последний действительно слушал ранее, на концерте. Правда, в этом случае либо Горовиц, либо Рахманинов должны бы были в своих последующих высказываниях как-нибудь упомянуть об этом факте (во всяком случае, из слов Рахманинова, которые приведены ниже, такой вывод не следует).

илл.32. Фотография С. В. Рахманинова, подаренная им В. В. Пухальскому. Фото из личнного архива Ю. З.

Однако намеченному матерью Горовица не суждено было исполниться — Рахманинов уехал за час до назначенного времени. Впоследствии, когда Горовиц и Рахманинов часто общались в Западной Европе, Сергей Васильевич признал, что сознательно избежал этой встречи, объяснив свой давний скрытый отказ нежеланием слушать вундеркинда: «Меня так воспитали — никогда не лгать. Я боялся, что мальчик окажется бесталанным, а сказать правду неловко — можно обидеть материнские чувства. Поэтому я и уехал» [47, р. 175].

Об игре великого скрипача Фрица Крейслера, гастролировавшего в Киеве в 1911 г[134], В. Горовиц в беседе с Г. Шонбергом сказал: «Фантастика! После этого события я не спал ночами — я хотел добиться такого же звучания рояля» [50, р. 49]. Обратим внимание на то, что концерты Ф. Крейслера и С. Рахманинова, о которых шла речь, состоялись в Киеве в 1911 г., а И. Гофман играл здесь годом позже. В. Горовицу еще не было десяти лет, но он уже в определенной мере готов был услышать и запомнить на всю жизнь эти великие интерпретации, и его ранний слушательский опыт был обогащен музыкальными событиями первостепенной важности.

О других впечатлениях юного Горовица от встреч с искусством великих гастролеров можно говорить лишь на уровне гипотезы, на основании косвенных данных. Если же взять приведенный нами список имен целиком, то не останется сомнений лишь в том, что Горовиц — и в силу раннего музыкального развития, большой творческой любознательности, и в связи с повышенным «музыкальным тонусом» его семьи — обязательно присутствовал как минимум на ряде концертов некоторых из поименованных музыкантов. Так, в 1913 году в Киев приезжали гениальные инструменталисты Пабло Казальс и Яша Хейфец[135]. Оба впоследствии будут общаться с Горовицем и даже участвовать в совместных концертах. Маловероятно, чтобы родители и другие близкие родственники обошли вниманием это событие и не взяли с собой десятилетнего Володю (тем более что наши предыдущие — более точные — данные свидетельствуют о том, что совместное с ним посещение концертов уже входило в привычки этой семьи). То же можно сказать и о киевских гастролях молодого в те годы пианиста Артура Рубинштейна (удалось установить даты только двух его концертов в Киеве: 8 февраля 1911 г. и 11 ноября 1913 г. [52, 1913, № 313]). Тем более, что в беседе с Д. Дюбалем Горовиц уже в конце жизни упоминал о том, что знает Артура Рубинштейна с юных лет.

Правда, утверждать, что он слушал этого выдающегося пианиста именно в данном концерте, было бы некорректно. Очень может быть, что это произошло и позднее, ведь Артур Рубинштейн еще не один раз до своего отъезда за границу мог быть в Киеве. Есть множество свидетельств того, что позднее, в эмиграции, Горовиц был с ним в дружеских отношениях[136] Через много лет В. Горовиц на рояле в кабинете Маэстро будет стоять фотография Артура Рубинштейна с дарственной надписью. (илл. 33).

илл. 33. Фото из архива Йельского университета.

Примерно с той же степенью достоверности и вероятности, что и о гастролерах, можно судить о знакомстве Горовица с концертной практикой киевлян. Как известно, с 1 сентября 1913 г. В. Горовиц числился студентом Киевской консерватории. Поэтому вполне естественно предположить, что торжества в честь 50-летия Киевского отделения ИРМО и открытия консерватории 3–5 ноября 1913 г. не обошлись без его присутствия. Праздничная программа была весьма насыщенной. В основном звучала музыка, сочиненная педагогами консерватории[137]. Исполнителями тоже были педагоги и частично студенты. В следующем, 1914–1915 учебном году В. Горовиц предположительно мог быть в нескольких концертах. Так, 6 декабря 1914 г. только что приступивший к работе в консерватории профессор К. Н. Беклемишев исполнял 1-й фортепианный концерт П. И. Чайковского (студенческим оркестром дирижировал Р. М. Глиэр). Вероятность того, что Горовиц был на этом концерте, достаточно высока.

15 декабря 1914 г. М. Эрденко исполнил «Испанскую симфонию» Э. Лало. В этом случае можно утверждать с относительной уверенностью, что семья Горовицев была на концерте. Дело в том, что брат В. С. Горовица — Григорий — 1 сентября поступил в консерваторию в класс Эрденко [32, 1914–1915, с. 86] — скрипача, пользовавшегося в Киеве огромным авторитетом. Трудно представить себе, чтобы старшие Горовицы не захотели услышать игру учителя их сына, а Владимир не заинтересовался бы концертом, где выступал педагог его брата.

22 декабря 1914 г. в четвертом собрании КО ИРМО прозвучал концерт ре минор для фортепиано с оркестром В. Пухальского в исполнении автора, дирижировал Р. Глиэр. Аналогично предыдущему, в концерт должна была пойти вся семья: ведь играл Пухальский — учитель Софьи Яковлевны и двоих ее детей, Регины и Владимира.

В 1919–1920 учебном году в жизнь В. Горовица вошли сразу два гениальных музыканта: Ф. М. Блуменфельд[138] и Г. Г. Нейгауз. О том, что оба были приняты в доме Горовицев, сообщает Н. Мильштейн [48, р. 40], который с 1921 по 1924 гг. фактически жил в семье пианиста[139]. Ф. Блуменфельд ко времени приезда в Киев уже не мог выступать в качестве солиста — сказались последствия инсульта. Но все-таки пытался дирижировать; об одном его достаточно экзотическом опыте в этой области см. ниже. В июне 1922 г. Блуменфельд дирижировал фортепианные концерты Л. Бетховена Ми-бемоль мажор (солист — Г. Нейгауз) и Ф. Листа Ми-бемоль мажор, в котором солировал его ученик В. Горовиц[140] [54, 1922, 22.06, 29.06].

Как уже отмечалось, в 1922–1925 гг. Г. Нейгауз часто бывал в доме Горовицев [19, с. 17; 49, р. 40]. Отсюда следует, что В. Горовиц был самым активным слушателем (а иногда и участником — см. вечер 6.08.1922) его киевских концертов. А играл Нейгауз в Киеве довольно часто. Так, только за период 1921–1922 гг. киевские газеты анонсировали и рецензировали следующие концерты с его участием:

22 сентября 1921 г. (12-я соната и Рондо ля минор В. Моцарта);

28 сентября 1921 г. (Вечер, посвященный 600-летию со дня смерти Данте, исполнялся хорал И. С. Баха);

19 декабря 1921 г. (программа не сообщается);

19 января 1922 г. (Траурный марш из Сонаты си-бемоль минор Ф. Шопена; затем в составе трио: Г. Нейгауз, Д. Бертье, К. Вильконский — Трио «Памяти великого артиста» П. И. Чайковского);

24 июня 1922 г. Концерт № 5 для фортепиано с оркестром Л. Бетховена (дирижировал Ф. Блуменфельд);

6 октября 1922 г. Концерт в зале консерватории (программа не указана);

19 февраля 1922 г. Первый вечер-концерт исторического цикла, посвященный Гайдну и Моцарту: Г. Нейгауз — фортепиано, Д. Бертье — скрипка, Петрушанский М. Б. — виолончель, С. Баш — пение;

6 августа 1922 г. Вечер памяти А. А. Блока; принимали участие Г. Нейгауз и В. Горовиц (программа не сообщается)[141].

Известно, что В. Горовиц с определенной долей снисходительности говорил почти обо всех пианистах-современниках. Исключение составляли С. Рахманинов, Ф. Блуменфельд и Г. Нейгауз. И незадолго до смерти (в 1987 г.) он отзывался о Г. Нейгаузе с большим уважением: «Он был очень музыкален. Он был артистом. Техническая сторона никогда не впечатляла меня в исполнителях. Я еще никогда за всю свою жизнь не слышал пианиста, который понравился мне только из-за техники. В момент, когда они начинают играть слишком быстро, мне хочется встать и уйти домой. Нейгауз был очень музыкален, поэтому он заинтересовал меня. Мы больше играли в четыре руки или музыку для двух фортепиано. Он был чудесным музыкантом и познакомил меня с музыкой, какую я не слышал до тех пор. Он великолепно исполнял несколько поздних сонат Скрябина, которые были новы для меня. Он учился у Леопольда Годовского в Берлине. Я был провинциальным мальчиком и зачаровано слушал его рассказы о том, как играют Ферруччо Бузони, Леопольд Годовский, Мориц Розенталь, Игнацы Фридман, как звучит тот или иной исполнитель. Больше всего ему нравился Альфред Корто» [50, р. 52]. В данном высказывании (в словах: «я был провинциальным мальчиком…» и далее), кстати, находится еще одно подтверждение того, что Горовиц часто общался с Нейгаузом в Киеве.

Следует заметить, что за годы революции и гражданской войны (1917–1920) культурный ландшафт Киева кардинально изменяется. После устойчивой, неторопливой и предсказуемой жизни в дореволюционное время, с ее вполне счастливой последовательностью посещений Оперы, симфонических собраний и ученических концертов, город словно переродился, впал в лихорадочное состояние, сначала пережив три года бесконечных смен власти, а потом, в начале двадцатых, с трудом привыкая к беспардонному большевистскому правлению — с реквизициями, нехватками всего необходимого, жилищными «уплотнениями», ЧК, большевистским «новоязом», с удушением свободы мысли и слова. Однако, как это ни парадоксально, период 1920–1925 гг. — то есть время, когда молодой Владимир Горовиц оканчивал консерваторию и делал первые шаги в карьере исполнителя, — оказался все же чрезвычайно продуктивным для культуры города. Трудно сказать, чем это было — «предсмертной горячкой» Серебряного века, или быстро (через несколько лет) пресеченной властями эйфорией от новизны жизненных обстоятельств, или и тем, и другим вместе[142]. Но факт остается фактом: возникают десятки новых театров и художественных коллективов[143]. Чуть ли не каждый день можно увидеть новый спектакль, услышать множество концертов[144]. С фантастической скоростью множится число оркестров и ансамблей. Предпринимаются меры для возрождения украинской национальной культуры[145] и культур других народов Украины (правда, не следует забывать, что все это делается в условиях тоталитарного режима, а все тоталитарные «возрождения» рано или поздно плохо оканчиваются). Открываются новые музыкальные, театральные и художественные учебные заведения. Гастролируют десятки музыкантов-инструменталистов, певцов, дирижеров, актеров. Устраиваются литературные вечера, на которые съезжаются известные всей стране поэты. Открываются все новые художественные галереи. Даже в газетных рецензиях ощущается какой-то подъем, нередко напоминающий то ли пафос горьковских Данко, Буревестника и Сокола, то ли известные революционные высказывания А. Луначарского о Скрябине[146]. Замыслы и проекты — смелые, дерзновенные, даже с некоторой долей гигантомании — как хронологически, так и физически, по массе звучания. Приведем лишь два примера. На космические масштабы по объему музыкально-художественных задач и по хронологическому охвату материала претендует идея Г. Беклемишева: сыграть историческую серию, в которой будут представлены все мировые музыкальные шедевры (это в чем-то похоже на осуществлявшийся почти синхронно замысел «Всемирной литературы» М. Горького). А газета «Пролетарская правда» летом 1922 г. анонсирует поистине грандиозный и необычный по составу участников концерт, в котором, сразу же отметим, принимают участие первоклассные музыканты: «В ближайшее время в Пролетарском саду предстоит любопытный концерт, в исполнении которого примут участие примерно 200 оркестрантов. Дирижировать будут попеременно 8 дирижеров — Блуменфельд, Штейнберг, Палицин, Штейман, Бертье, Брон, Бакалейников и Скоморовский» [54, 16.06.22].

Из вышеизложенного можно сделать вывод о том, что В. Горовиц провел детство и юношеские годы в городе, который по развитости и многообразию культурной и, в частности, музыкальной жизни мало в чем уступал крупнейшим европейским центрам музыкальной культуры. Следует признать, что это был главный вектор изменений в культурном регионе, центром которого являлся Киев, в то время, когда именно в этом месте складывался характер, воспитывались ум и чувства, формировался музыкальный талант замечательного пианиста.

Подводя итог суждениям о том, как культурный ландшафт Киева повлиял на формирование личности выдающегося музыканта, и почему повлиял в столь значительной мере, заметим, что, помимо экономических, социальных, статистических и проч. обоснований этой связи художника и среды, может существовать и культурологическая аргументация вполне романтического свойства — вроде, например, той, которую приводит К. Паустовский, рассматривая проблему шире, соотнося ее со всем кругом киевских талантов, сформированных «Серебряным веком»: «Причины этого явления так многочисленны и трудноуловимы, что мы, по лености своей, не хотим в них углубляться, и предпочитаем думать, что все произошло по счастливой случайности. …Мы забываем об учителях, которые внушили нам любовь к культуре, о великолепных киевских театрах, о повальном нашем увлечением философией и поэзией, о том, что во времена нашей юности были еще живы Чехов, Толстой, Серов, Левитан, Скрябин и Комиссаржевская… Мы забываем о знаменитой библиотеке Идзиковского на Крещатике, о симфонических концертах, о киевских садах, о сияющей и хрустящей от листвы киевской осени, о том, что торжественная и благородная латынь сопутствовала нам на всем протяжении гимназических лет. Забываем о Днепре, мягких туманных зимах, богатой и ласковой Украине, окружавшей город кольцом своих гречишных полей, соломенных крыш и пасек. Трудно уловить влияние этих вещей, разнообразных, подчас далеких друг от друга, на наше юношеское сознание. Но оно было. Оно давало особый поэтический строй нашим мыслям и ощущениям» [33, с. 177–178]. Вполне закономерным теперь представляется факт, что только такой культурный ландшафт и мог сформировать великого пианиста Владимира Горовица — «исполинa романтического пианизма XX века»[147]. илл. 34, 35

Владимир Горовиц. Январь 1913 илл.34. Фото из архива Йельского университета.

илл.35 Ведомость экзамена за 1913 г. Фото из личнного архива Ю. З.

Ко времени отъезда Владимира Горовица за границу в 1925 году он был уже известен и востребован как один из крупнейших пианистов — виртуозов в СССР. Причем поражает поистине колоссальный объем творческих задач, которые Горовиц решал в свои неполные двадцать два года — например, в знаменитой серии из 20-ти «ленинградских концертов» (сезон 1924/1925 гг.). Концерты в Ленинграде продолжались с 15 октября 1924 г. по 18 января 1925 г. Интервалы между ними были очень небольшие, порой всего 1–2 дня. Так, в октябре расписание концертов было следующим: 15, 17, 19, 22, 24, 26 числа. В ноябре — 2, 6, 7, 8, 9 числа, в декабре Горовиц сыграл только один концерт, зато в январе — 2, 6, 9, 10, 11, 13, 16, 18 числа. Во всех двадцати концертах программы почти не повторялись; всего было исполнено более 155 произведений! Трудно представить себе пианиста в 21 год, который был бы в состоянии охватить такой гигантский репертуар.

Вот далеко не полный перечень произведений, исполненных тогда Горовицем в Ленинграде:

Лист: «Испанская рапсодия». «Погребальное шествие», «Мефисто-вальс», «Долина Обермана», «Женевские колокола», «У Валенштадского озера», «Сонет Петрарки», Соната си минор, Концерт ми-бемоль мажор, Тарантелла, Этюды; Шопен: Баллады соль-минор и фа-минор, Прелюдии, Полонез Ля-бемоль мажор, Ноктюрны фа-диез минор и Фа мажор, Мазурки, Этюды, Скерцо до-диез минор и си минор, Вальс Фа мажор, Баркарола, Концерт фа минор, Сонаты до минор и ми-бемоль минор; Шуман: Фантазия До мажор, «Симфонические этюды», «Карнавал», 2 Новелетты, «Арабески», Романс; Равель: Сонатина, «Еврейская мелодия», «Китайские пагоды», «Альборадо»; Метнер: Соната-сказка, Соната соль минор, 2 Сказки, «Лирический фрагмент», Этюд соль-диез минор, 3 Картины настроений, «Траурный марш»; Рахманинов: Концерт № 3, Этюды-картины, Прелюдии; Скрябин: 4 Прелюдии, 2 Этюда; Бах-Бузони: Токката и фуга ре минор, Токката и фуга До мажор, Чаккона, Органный хорал фа минор, Органная прелюдия и фуга Ре мажор; Бах-Сен-Санс: Гавот; Моцарт-Лист: «Дон Жуан»; Моцарт-Лист-Бузони: «Свадьба Фигаро»; Сен-Санс-Лист: «Пляска смерти»; Вагнер-Лист: «Смерть Изольды», «Прялка»; Шуберт-Лист: Вальсы Ми мажор, Ре мажор и Ля мажор, «Утренняя серенада», «Жалоба девушки», Вальс-каприс, «Лесной царь»; Шуберт-Таузиг: «Военный марш»; Рамо-Годовский: Ригодон, Тамбурин; Вивальди-Горовиц: Органный концерт ре минор[148]. Учитывая относительно короткий срок обучения В. Горовица в стенах Киевского музыкального училища (илл. 35, 36), а затем Киевской консерватории — всего 7 лет, можно с уверенностью говорить о необыкновенно стремительном «восхождении» юного пианиста.

4 мая 1913 г., всего через три месяца после поступления в училище, на экзамене он демонстрирует серьезные успехи. В. Горовиц был единственным учеником В. Пухальского «низшего курса», экзаменовавшимся в этот день. Он играл вместе с учениками высшего курса, и члены комиссии в составе Г. Ходоровского, А. Штосс-Петровой и С. Короткевича, прослушав 1-ую часть Сонаты В. А. Моцарта Соль мажор, единодушно поставили ему «пятерки» (каждый экзаменатор ставил свою оценку на отдельном листе) [72]. Интересно, что в последующие годы Горовиц практически не играл Моцарта. Исключение составила транскрипция Ф. Листа на темы моцартовского «Дон Жуана». Однако уже в зрелом возрасте он записывает сочинения Моцарта на студиях «Deutsche Grammophon» и «RCA»: Адажио си минор К. 540, Рондо Ре мажор К. 485, сонаты Си-бемоль мажор К. 281, Ля мажор К. 331, Фа мажор К. 332, Си-бемоль мажор К. 333 и Концерт № 23 Ля мажор К. 488 [47, p. 300–301]. Первая из этих записей датируется 1947 г. Горовицу — 44 года. И незадолго до смерти, в Москве (1986 г.) он играл Сонату Моцарта До мажор К. 330 — круг, начатый на заре творческой биографии, замкнулся.

Некоторые найденные нами экзаменационные ведомости позволяют составить представление о произведениях, исполненных В. Горовицем в годы учебы (материалы ведомостей впервые опубликованы в монографии автора — см.: [15, с. 357–372]). Так, на экзамене в мае 1913 года он исполнил Прелюдию ми минор И. С. Баха, «Pastorale-variee» В. А. Моцарта[149] и Вальс Ля мажор М. Мошковского (илл. 35). В 4-м ученическом вечере 29 ноября 1914 г. одиннадцатилетний пианист играл концерт Л. Бетховена № 3 до минор [32, 1914–1915, с. 23–24] (илл. 36).

илл.36. Фото из архива Йельского университета.

В следующем году — этюд Ф. Шопена до-диез минор и Вариации Ж.-Ф. Рамо. В 1915–1916 учебном году Владимир и Регина Горовицы не учились в консерватории. 4 февраля 1917 года в открытом концерте (на так называемом «ученическом вечере») В. Горовиц играл I часть фортепианного концерта А. Аренского (илл. 37).

илл.37. Фото из архива Йельского университета.

15 ноября 1917 года в ученическом концерте в его исполнении прозвучали Скерцо Д’Альбера и «Думка» Чайковского (илл. 38).

илл.38. Фото из архива Йельского университета.

16 декабря 1917 года в шестом ученическом вечере Горовиц и ученик Дайн[150] исполняли Сонату Соль мажор для скрипки и фортепиано Л. Бетховена[151] (илл. 39).

тлл. 39. Фото из архива Йельского университета.

В июне 1918 года на экзамене В. Горовиц играл Вариации И. И. Раффа. Следующий 1918–1919 учебный год был сложным для семьи Горовицев. Не останавливаясь на окружавшем их кошмаре смены властей в городе[152], следует учесть и скоропалительное замужество Регины Горовиц, и аресты отца деникинцами, затем большевиками, и, наконец, главное — отсутствие учителя (С. Тарновский, у которого номинально числился Владимир уехал летом 1918 г. на гастроли в Крым, в дороге заболел тифом и вернулся только спустя несолько месяцев[153]), почти невероятным кажется, что юный пианист все-таки принимает участие в открытых концертах и играет довольно серьезную программу: Прелюдию С. Рахманинова и Этюд в форме вальса К. Сен-Санса. Ил… 40

илл.40. Фото из архива Йельского университета.

В 1919–1920 учебном году В. Горовиц оканчивает консерваторию. О программе его выпускного экзамена нет единого мнения. Почти все, кто писал о Горовице, приводят разные сведения. Обратим внимание на то, что на подобном экзамене выпускник играл сначала соло, а затем выступал с инструментальным концертом. При этом, как правило, ему аккомпанировал на втором рояле педагог[154]. В данных о программе сольного выступления Горовица — несовпадения: Г. Пласкин сообщает, что он играл Токкату, адажио и фугу Баха-Бузони, сонату Л. Бетховена ор. 110, фантазию фа минор Ф. Шопена транскрипцию Ф. Листа [49, р. 47]. Г. Шонберг приводит несколько другую программу: Токката, адажио и фуга Баха-Бузони, Жига до минор В. Моцарта, «Аппассионата» Л. Бетховена, «Симфонические этюды» Р. Шумана, соната си-бемоль минор С. Рахманинова, «Дон Жуан» Моцарта-Листа [50, р. 55]. Как видим, в этих сведениях о программе совпадают лишь два сочинения (Токката, адажио и фуга Баха-Бузони и транскрипция Ф. Листа «Воспоминания о „Дон Жуане“ В. А. Моцарта»). При этом оба ссылаются на воспоминания самого Горовица; и все же есть определенные сомнения в правильности их версий. Требования к программе выпускного экзамена по специальному классу в консерваториях России были достаточно высокими. Так, например, пианистам, оканчивающим Санкт-Петербургскую консерваторию (требования 1912 г.), необходимо было сыграть:

— фугу И. С. Баха;

— 2 сонаты (Л. Бетховена и Р. Шумана или Ф. Шопена)[155];

— одну пьесу И. Гайдна или В. А. Моцарта;

— сочинение Р. Шумана[156];

— одну крупную или две мелкие пьесы Ф. Шопена;

— пьесу Ф. Листа («технически-виртуозного характера»[157]);

— сочинение русского композитора;

— одну часть концерта (следует список концертов);

— исполнение ансамбля [16, с. 155–156].

Учитывая относительную молодость Киевской консерватории, можно предположить, что с незначительными изменениями аналогичные требования предъявлялись и выпускникам-пианистам в Киеве. Из этого следует, что оба упомянутых автора, доверяясь словам В. Горовица, несколько «сократили» программу выпускного экзамена музыканта[158].

Что же касается второй части экзамена, то есть исполнения фортепианного концерта, то и здесь мнения биографов разделились. Так, Г. Пласкин ссылается на письмо Ф. Блуменфельда к С. Рахманинову, в котором он описывает своего талантливого ученика, с огромным успехом сыгравшего на выпускном экзамене 3-й рахманиновский концерт [49, р. 46]. Но письмо в книге Г. Пласкина датировано августом 1918 года! Ф. Блуменфельд только приехал в Киев и еще не преподавал в консерватории, и до выпускного экзамена Горовица оставалось еще целых два года. Г. Шонберг также называет 3-й концерт С. Рахманинова, не уточняя источник [50, р. 55]. С. Лифарь в своих воспоминаниях упоминает 5-й концерт Л. Бетховена [25, с. 98]. Все три биографа (Г. Шонберг, Г. Пласкин и Д. Дюбаль) пишут о первом концерте вне консерватории (надо полагать, что это было в Купеческом собрании) и называют дату — 30 мая 1920 г.

Единственным современником, оставившим письменное свидетельство о выпускном экзамене пианиста, был С. Лифарь[159]: «Товарищи мои кончали консерваторию, и среди них самый блестящий — Горовиц. Я был на выпускном концерте, и этот — без меня — всколыхнул и разбередил меня: если бы не рука моя, и я был бы среди молодых пианистов, а сейчас что я?.. Хорошо запомнилось мне выступление Горовица и испуг-волнение за него: он исполнял с Ф. Блуменфельдом на двух роялях концерт Бетховена и вовремя не начал играть; Блуменфельд встал, подошел к Горовицу, указал ему на ноты и снова начал концерт; Горовиц на этот раз вступил вовремя и так сыграл весь концерт, как я никогда и после не слышал его» [25, с. 98].

Так или иначе, между программами, которые исполнялись В. Горовицем в 1917–1918 гг. и 1920 году, лежит настоящая «техническая пропасть». А ведь известно, что, как правило, студент играет на экзамене произведения, которые в данный момент являются почти пределом его технических достижений. В этом случае мы должны признать, что два года между 1918-м и 1920-м студент В. Горовиц двигался в формировании технического аппарата пианиста семимильными шагами. От фортепианного концерта А. Аренского в 1917 году и Вариаций И. И. Раффа в 1918 году — до 3-го концерта С. Рахманинова (или, возможно, 5-го концерта Л. Бетховена), «Симфонических этюдов» Р. Шумана, Сонаты си-бемоль минор С. Рахманинова и «Дон Жуана» Моцарта-Листа в 1920-м[160]! А уже через год, то есть в 1921 г. пианист играет в большом зале Петроградской филармонии (дирижирует А. К. Глазунов) Концерт Ф. Листа Es-dur и 3-й концерт С. В. Рахманинова d-moll (илл. 43, 44), а в декабре того же года — в Бетховенском зале Большого театра дает сольный концерт со следующей программой:

Бах-Бузони Прелюдия и фуга D-dur

Р. Шуман Вариации f-moll

Ф. Шопен Этюды a-moll и F-dur;

Мазурки fis-moll и a-moll;

Скерцо gis-moll

Н. К. Метнер Соната g-moll

Лирический фрагмент f-moll

Этюд gis-moll

С. В. Рахманинов Этюды-картины h-moll, D-dur

Музыкальный момент h-moll

Прелюдии d-moll, g-moll, B-dur, G-dur (илл. 45).

Можно только удивляться стремительности освоения такого большого объема музыкального материала в столь короткое время!

Переходя теперь непосредственно к формированию пианизма Горовица, отметим, что ко времени его появления в Киевском музыкальном училище и в Киевской консерватории здесь процветали классы замечательных пианистов: В. В. Пухальского, Г. К. Ходоровского, К. Н. Михайлова, А. Н. Штосс-Петровой, Б. А. Камчатова, О. А. Тринитатской, Г. Н. Беклемишева, А. К. Добкевича, С. О. Короткевича [32, 1914–1915, с. 64–70]. В 1919 г. в консерваторию пришли такие выдающиеся музыканты, как Ф. М. Блуменфельд и его прославленный племянник Г. Г. Нейгауз[161]. Их ученики впоследствии стали воспитателями прославленных пианистов (а иногда и композиторов, музыковедов) следующего поколения. Так, в классе ученицы В. Пухальского — А. Артоболевской — учились А. Наседкин, А. Любимов, Л. Тимофеева, В. Руденко. Еще один ученик В. Пухальского — К. Михайлов — вырастил таких замечательных педагогов-пианистов, как Л. Вайнтрауб, Л. Шур, З. Лихтман, Э. Гуревич. У Б. Яворского учились В. Цукерман, С. Протопопов, а у Л. Николаева — Владимир Софроницкий, Дмитрий Шостакович, Мария Юдина, Павел Серебряков, Натан Перельман.[162] Три поколения выдающихся музыкантов, подготовленных в стенах Киевского музыкального училища и консерватории, достаточно убедительно свидетельствуют о том, что в Киеве к началу ХХ века сформировалась одна из значительных в Европе фортепианных школ[163]. Конечно, в задачу настоящей главы не входит характеристика ее истоков, методов преподавания, педагогических принципов и других параметров, присущих исполнительской школе вообще. Однако необходимо остановиться, во-первых, на тех основополагающих чертах пианизма и исполнительского стиля Горовица, которые были выработаны уже на раннем этапе его творческой биографии, под прямым воздействием киевской фортепианной школы, а во-вторых — исследовать в этом аспекте влияние, которое оказали на него педагоги: В. В. Пухальский, С. В. Тарновский, Ф. М. Блуменфельд[164] (илл. 41, 42, 43).

илл.41 Владимир Вячеславович Пухальский. Фото из личного архива Ю. З.

илл.42 Сергей Владимирович Тарновский. Фото из личного архива Ю. З.

илл.43 Феликс Михайлович Блуменфельд. Фото из личного архива Ю. З.

Прежде всего, следует констатировать безусловную принадлежность Горовица к романтическому направлению в фортепианном искусстве. Склонность к романтическому репертуару (в особенности, начиная с самого юного возраста, — к творчеству Ф. Шопена) и формирующийся в этой среде уже в ранние годы романтический стиль пианизма Горовица, безусловно, были сообщены ему уже киевскими учителями — В. Пухальским, С. Тарновским и Ф. Блуменфельдом[165] (примечательно, что выдающийся пианист А. Браиловский — ученик В. Пухальского — был известен как один из лучших интерпретаторов Шопена). Этот тезис вполне подтверждается в фундаментальном исследовании Д. Рабиновича: «Горовиц, вне всяких сомнений, романтик. Мало того, возможно, он — последний великий представитель романтического виртуозного пианизма» [36, с. 223]. Не случайно один из лучших документальных фильмов последних десятилетий, посвященных Горовицу, назван «Последний романтик»[166]. Следует уточнить: В. Горовиц принадлежал скорее к «рубинштейновской», чем к «листовской» линии романтического пианизма. Генезис этого вектора развития Горовица-пианиста следует искать в том числе и в творческих приоритетах его учителей; в особенности — Ф. Блуменфельда, как наиболее последовательного продолжателя пианистической традиции А. Г. Рубинштейна. Д. Рабинович писал о Горовице, что «романтик он не листовского „корня“, а рубинштейновского» [36, с. 223]. Да и сам Горовиц прекрасно это осознавал, сообщая интервьюеру: «Однажды один критик в Америке сказал, что моя игра и мой стиль — в традициях Антона Рубинштейна. Я думаю, он был прав» [49, р. 34][167]. В этой связи Горовица нередко — и целиком справедливо — ставят в один ряд с С. В. Рахманиновым [37, с. 139]. Вообще же романтизм Горовица нередко проявляет себя как романтизм русской фортепианной школы. В этой связи сошлемся на вывод, который делает Д. Рабинович, анализируя исполнительский стиль Рахманинова: «Преемственность от Рахманинова определяется у Горовица в первую очередь общим сплетением в его игре колоссальности масштаба с глубоко личной, моментами почти интимной, до конца искренней лиричностью, душевной взволнованностью, а если вернуться к прекрасному асафьевскому образу, с „пафосом встревоженного сердца“. Конечно, и воля у Горовица своя, вовсе не та, что у Рахманинова, и ритмическая пульсация не столь напряженна и упруга, и звук в кантилене мягче, теплее. Рахманинов в своих прочтениях намного субъективнее, личность его — властительнее, самоутверждение — непреклоннее. И, тем не менее, в основе музыкального ощущения, музыкального переживания каждого из них и их обоих лежат те же давнишние специфические особенности русского пианизма (курсив мой. — Ю. З.), …которые в предшествующую эпоху нашли концентрированное выражение в исполнительстве Рубинштейна» [37, с. 278–279]. В только что приведенном высказывании — особенно в словах о «колоссальностимасштаба» — содержится и указание на другую фундаментальную черту пианизма Горовица. Речь идет о масштабности, оркестральности его мышления на инструменте. Даже небольшие реплики знатоков его исполнительской манеры не дают забыть об этом качестве: «Горовиц был мастером игры в больших залах»; «механизм его рояля был громадный» [47, р. 285–286]. Такое «партитурное» видение и слышание текста произрастает из его романтических устремлений и выработано под прямым влиянием киевских педагогов — в особенности, последовательного продолжателя дела А. Рубинштейна, Ф. Блуменфельда (что не удивительно, так как оба были выдающимися дирижерами). И это свойство также роднит горовицевский пианизм с рахманиновским[168]. Д. Рабинович, в частности, отмечал: «Сфера прямых и опосредованных воздействий Рахманинова простирается сегодня от Клайберна — с наибольшей очевидностью — до Горовица (скажем, в его по-рахманиновски грандиозной, скульптурно-рельефной, остро индивидуализированной передаче „Картинок с выставки“ Мусоргского)…» [37, с. 75]. Что касается Блуменфельда, то известно, что ему было присуще «оркестрально-партитурное слышание фортепанной фактуры» [27, с. 170], и сам он говорил в связи с этим: «Не думайте, что только плохие пианисты играют так, что все элементы музыкальной ткани у них слипаются и образуют безликую, бескрасочную и аморфную звуковую массу. И у скверных дирижеров, которые не слышат отдельных голосов, красок, динамики и равнодушно „отмахивают“ такты, оркестранты играют „скучным звуком“, и изложенное в партитуре произведение превращается в бесформенное серое пятно» [3, с. 90]. Между прочим, не является ли всем заметное пристрастие Горовица к фортепианным транскрипциям оркестровой музыки (равно как и оперной, естественно, сопровождаемой оркестром) следствием «партитурной» манеры игры, сложившейся еще в юности? (См. «Кармен» Бизе — Горовица, либо его редакцию «Картинок с выставки» Мусоргского, выполненную, по собственным словам, под непосредственным влиянием оркестровой транскрипции Равеля).

Как романтические черты пианизма Горовица, следует рассматривать и органически присущие его игре темпераментность и страстность[169], даже «демонизм» его интерпретаций[170]. Яков Зак описывает эти качества музыкального мышления и стиля Горовица в восторженных тонах: «Я не побоялся бы сравнить его с гипнотизером. А темперамент, экспрессия, экстатическая увлеченность исполняемым… От его кульминаций било током высочайшего напряжения; его динамические нагнетания, accelerando, доводили публику, случалось, чуть ли не до исступления… Бывало, кое в чем с ним не соглашались. Но — лишь после того, как он вставал из-за рояля. Когда он кончал играть» [12, с. 93][171].

С отмеченными выше чертами стиля Горовица непосредственно связано такое важное и всегда заметное свойство его интерпретаций, как вокальность, стремление к пению на инструменте, в первую очередь сформированное в классах В. В. Пухальского и С. В. Тарновского. Однако генетически это могло быть связано и с хорошо известным увлечением юного пианиста оперным пением и оперой вообще. Судя по воспоминаниям Горовица, еще с детства он стремился перенести свои оперные впечатления на фортепиано: «Я интересовался Баттистини и Карузо, и с тех пор я пытался изображать певцов на фортепиано… И сейчас для меня самой главной вещью при игре остается окраска и певучесть… Если у вас нет оттенков, то у вас нет ничего. Как я узнал позже, Антон Рубинштейн учил своих учеников тому же: „Попытайтесь передать звук человеческого голоса“, — не переставал повторять он» [50, р. 43]. Интересно, что Пухальский учил Горовица тому же, даже преодолевая некоторые анатомические особенности его игрового аппарата. Г. Пласкин отмечает по этому поводу: «Он (Пухальский. — Ю. З.) объяснял, что пианисты с толстыми, мясистыми пальцами, как у Антона Рубинштейна, обычно извлекают нежный, бархатный звук, тогда как те, у кого длинные, тонкие пальцы, такие, как у Листа, создают лирический, слегка металлический звук… Володя, судя по всему, попадал во вторую категорию, и его уроки проводились с учетом этого обстоятельства. Пухальский объяснял Володе, что ему при игре предпочтительней полностью погружать клавишу клавиатуры, а не играть по верхушкам. Однако на всем протяжении обучения Володи главной целью Пухальского было научить его извлекать красивый певучий звук, создавать напевные мелодии, которые бы четко и рельефно выделялись на фоне басов, а также создавать тембры, приближающиеся по своей окраске к человеческому голосу» [49, р. 27].

И, наконец, нельзя забывать о том, что Горовиц владел даром совершенно уникального прикосновения к инструменту, из чего, в свою очередь, проистекали тембровое богатство и особая утонченность, разнообразие приемов звукоизвлечения. В этом случае следует отметить особое влияние педагогических установок С. Тарновского и В. Пухальского. Известный пианист В. Фельцман делился впечатлениями от игры Горовица в 1986 г.: «Мне потребовалось пол минуты, чтобы привыкнуть. Звучание было очень, очень мягким, очень тихим, очень красивым. Я могу сказать, что я никогда не слышал в этом зале, где выступало много известных артистов, такого звучания. Хрупкое, парящее, очень печальное. Это было неописуемо. Некоторые из нас, музыкантов, имеют хорошую технику, некоторые очень музыкальны, но очень немногие обладают магическим прикосновением, когда звук парит. А он обладал, как, возможно, никто другой. Даже физически ощущалась сверхъестественная красота, когда он играл прелюдию соль-диез минор Рахманинова. В последней части, где мелодия ведется левой рукой, он взял ре-диез, и звук парил приблизительно пол часа. Это было настоящее чудо» [Цит. по: 50, р. 28]). Об особой манере горовицевского звукоизвлечения говорит и Ф. Мор, главный настройщик фирмы Steinway, работавший с пианистом 25 лет: «Я считаю, что гений Горовица заключался в его общении с клавиатурой. Когда он прикасался к клавишам, инструмент звучал со свойственным только ему тембром» [29, с. 31]. Чуткость к тембральной окраске звука всегда восхищала слушателей Горовица; в частности, на это качество обращал внимание выдающийся американский пианист Р. Серкин [49, р. 70–71].

Вообще же большую определенность в вопросе об особенностях фортепианного стиля Горовица в рамках романтического пианизма приносит сравнение его как исполнителя с Артуром Рубинштейном. В. Горовиц и Артур Рубинштейн были двумя колоссами пианизма ХХ столетия. Двумя великими романтиками. И при этом — двумя антиподами в жизни. Что вполне подтверждает приведенное ниже сравнение, принадлежащее Дэвиду Дюбалю, хорошо знакомому с обоими:

Рубинштейн был полным жизни экстравертом, как и его игра. Ему было комфортно в мире, а горовицу мир казался опасным и неприветливым. Рубинштейн, с неиссякаемой жизнеспособностью, шел по жизни, раздавая радость и наслаждение, — его приветствовали, ему аплодировали. Горовиц же сидел дома и страдал от смен настроения из-за малейших пустяков. Рубинштейн, который жил «мгновением», ставил Горовица в тупик, ведь вся его жизнь была посвящена фортепиано — он был, как бы привязан к своему инструменту. Во внешнем мире без своего фортепиано Горовиц был бы в отчаянии. Рубинштейн-пианист, мыслил масштабно и никогда особенно не понимал одержимость Горовица нюансами исполнения. Рубинштейна раздражало, когда Горовиц подбегал к инструменту и кричал: «Послушай! Я сделал нечто новое в „Вариациях Кармен“!» …Рубинштейн глубоко завидовал техническому мастерству Горовица. Хотя у Рубинштейна была превосходная техника, но он не мог вынести, что Горовиц мог делать такие вещи на фортепиано, которые ни один пианист, возможно, во всей истории игры на фортепиано не был способен выполнить… Горовиц был способен наэлектризовать публику до предела, и забыть это было невозможно. Рубинштейн тоже мог поднять свою аудиторию до высокого пика возбуждения, но он слишком долго полагался на «губительную» беспечность, которая помогала ему не замечать упущений в его искусстве. Он был на вершине, пока не услышал Горовица, который был семнадцатью годами моложе. После этого Рубинштейн стал более дисциплинированным и стал больше упражняться [47, p. 160–161].

Подводя итог, можно со значительной степенью вероятности утверждать, что основы фортепианного стиля В. С. Горовица, заложенные еще киевскими педагогами, универсальность, художественное совершенство, образно-стилевая осмысленность и техническая безупречность его пианизма, сформированные в классах Киевского музыкального училища и Консерватории, дают все основания судить о киевских годах великого пианиста, как о важнейшем, фундаментальном факторе его творческой биографии.